Русские исторические рассказы

Глава I Бегство

Только что выглянувшее солнце осветило крутой берег чудного синего Днепра. Среди зелени густых садов сверкали куполы церквей и виднелись дома. То был прелестнейший город Киев, окруженный высокою белою стеною с большими воротами и башнями, выстроенными в византийском вкусе.

Казалось бы, в такое раннее время город должен был еще спать, а между тем все были на ногах и по дороге из западных ворот тянулись телеги, нагруженные всяким скарбом, на котором сидели женщины и дети. Не только у взрослых, но даже у детей лица были встревоженные.

— Не плачь! — крикнула какая-то старуха на мальчика, — а то отдам злым татарам!

— У, злой татарин! — кричал еще кто-то.

Слово «татары» повторялось на все лады и не мало проклятий сыпалось на их головы.

На той же дороге, у городских ворот, стоял красивый белокурый юноша лет двадцати с чем-нибудь и держал за обе руки прелестную черноглазую девушку, в красном платке на голове. Подле девушки стоял седой старичок, ее дедушка.

— Ну, пора, пора, проститесь, — сказал дед, — вот и солнышко выкатилось.

— Ну, прощай, Фрося, — проговорил Юрий Чебушов, — прогоним татар, приеду за тобой. Жди только меня.

— Вот тебе, клянусь этим солнышком, — сверкая глазами, вскричала девушка: — что буду ждать тебя до седых волос и не только не выйду замуж, но даже и не взгляну ни на кого.

Жених с невестою простились, дедушка благословил своего будущего внука и увел плачущую Фросю.

Юрий посмотрел им вслед, перекрестился и тихо побрел к городским воротам, из которых с воем и причитанием выезжал народ.

Это происходило в 1240 году. За год до этого к Киеву подходил внук Чингис-Хана Мангу, посланный осмотреть Город. Стоя на высоком берегу Днепра, он был очарован Киевом. Но войска с ним было немного и потому он не решился напасть на город, а стал пробовать склонить лестью жителей отдаться в подданство.

Дед его Чингиз-Хан остался после отца своего тринадцатилетним мальчиком, но, несмотря на детский возраст, выказал жестокость вовсе не детскую. Звали его тогда Темучином. И вот подданные взбунтовались против хана ребенка. Темучин же собрал войско, усмирил мятежников и сварил их живьем в семидесяти котлах.

Этот решительный и жестокий мальчик завоевал множество кочующих народов, был прозван Великим Ханом или Чингиз-Ханом и, как ураган, двинулся с своими татарами и монголами из Азии в Россию.

Умирая в 1227 году, он завещал сыну своему окончить после него завоевание всего света и мириться только с побежденными народами.

Сын его послал племянника своего Батыя, с 300.000 воинов, завоевывать русские земли. И тут начались страшные бедствия. Татары задавили своим количеством русских, людей несомненно храбрых, но слабых постоянными ссорами своих князей.

Так вот внук этого Чингиз-Хана был послан Батыем посмотреть, что это за город Киев и узнать, нельзя ли захватить его без боя.

Мангу послал в Киев послов, уверенный, что киевляне, наслышавшись о татарском погроме, непременно примут подданство, но гордые киевляне убили послов и над их кровью дали обет не принимать постыдного мира. Так поступил народ, но князь киевский Михаил Всеволодович, боясь мести татар, бежал вслед за своим сыном в Венгрию. Вместо него покинутый город был тотчас же захвачен Даниилом Галицким, который, в свою очередь, тоже бежал. Начальником или вождем в городе был оставлен умный и храбрый боярин Димитрий.

В описываемое нами время киевляне с ужасом узнали, что к Днепру подходит страшный Батый со своими несметными полчищами.

В одном из красивых домов города, окруженном роскошным фруктовым садом, в комнате, уставленной сундуками, сидел мужчина лет пятидесяти и женщина лет сорока. Они не только были встревожены, но очевидно, что были сильно огорчены.

— Слезами делу не поможешь, — говорил муж. — Господь нам его дал, Господь может его и взять.

— Так-то так! — заливаясь слезами, отвечала жена, — а все же мне больно так, что страх.

— А где он теперь?

— Пошел провожать Афросю.

Это разговаривали супруги Чебушовы, богатые горожане киевские, и говорили они о своем сыне Юрье.

Часа через два в комнату вошел Юрий. Бросив, шапку на лавку, он сел и как-бы вопросительно посмотрел на родителей.

— Ну что-же, — сказал он, наконец, — как, родные, вы решили?

— Нет, Юрушка, — отвечала мать, — мы без тебя не поедем. Добро отец свезет все сегодня же в лес, куда везут свое добро монахи, а сами останемся с тобой. Если ты решишь бежать…

— Матушка, ты не дело говоришь…

— Не дело, Таня, не дело, — возразил сам Чебушов, — зачем было и послов убивать, если мы думали все бежать. Не будь я больной, то ведь и я не остался бы с тобой, а пошел бы защищать город.

— Значит, решено, — продолжал Юрий, — вы останетесь в городе?

— Решено! — отвечали отец и мать.

— Значит, я буду защищать не только город и храмы, но и своих кровных.

— Значит, что так.

Слуги, между тем, выносили сундуки и нагружали возы, которые в тот же день были отправлены в ближайший дремучий лес.

Глава II Осада

Юрий Чебушов был крестником боярина Димитрия и находился постоянно при нем. Боярин очень любил своего крестника и с радостью высватал за него свою племянницу Фросю или Ефросинию Петровну Беляеву.

Юрий нашел крестного у ворот той стороны городской стены, с которой ждали появления татар.

Димитрий распоряжался укреплениями спокойно и хладнокровно. Увидав Юрия, он только спросил:

— Проводил?

— Проводил.

— А отец и мать?

— Остаются. Не хотят.

Со стороны леса беспрестанно подвозили бревна и Димитрий устраивал, в виде второй стены, тын. Работа кипела; кто только мог держать топор в руках, тот работал.

— Ну что? — спросил боярин у прискакавшего юноши.

— Утром сегодня до солнышка стали складывать шатры, — отвечал запыхавшийся гонец.

— А много их?

— Страсть! Страсть сколько! Мы в лесу оставили коней, а сами с Федором поляком пробрались по кустарникам и видели весь их стан.

— Ну, рассказывай все, скорее!

— Сила их несметная, и не только одни татары, но и всякие там народы. У татар палатки из войлоков и в палатках у них жены и дети, а тут же большие телеги, на которые они все нагружают. А дальше, за войском, виднеются такие стада, что нам и травинки не останется. Видно, полчища пришли сюда несметные.

— А чем вооружены?

— Стрелами и изогнутыми саблями и копьями с крюками. Я издали видел и палатки Батыя. Разноцветные и там у него много жен. А народу страсть. Завтра непременно здесь будут.

Весть о том, что азиаты близко от города, мигом разнеслась по Киеву и жители еще поспешнее стали собирать свои пожитки и вывозить в леса, а многие стали тут же в огородах вырывать ямы и сваливать все в них и зарывать в надежде найти свое добро потом.

В былинах поется об этом так:

Через два дня со светом граждане увидали кругом города татар, окруживших его в виде густой тучи. С восходом солнца скрип бесчисленных телег, рев верблюдов и волов, ржание коней и злобные крики татар оглушали, как гром и как ураган, и мешали горожанам слышать друг друга.

Вот как поется об этом в былине:

При виде этой грозной тучи жестоких татар женщины завыли, а трусливые мужчины хотели бежать, хотя бежать теперь уже было некуда.

Но боярин Димитрий страха не знал и, по-видимому, спокойно стоял рядом с Юрием на башне и смотрел на приготовления Батыя к осаде.

К лятским воротам подвезено было стенобитное орудие, которым татары надеялись пробить какие угодно стены.

Когда ворота от ударов этой машины стали колебаться, то их тотчас же подпирали бревнами. День и ночь машина била без устали и хотя с городских стен в татар тучею летели стрелы, но это не помешало татарам выломать ворота и с пронзительным победным криком ворваться в город.

Киевляне встретили врага грудь с грудью и так как в храбрости они не уступали татарам, то бой завязался ужасный, кровопролитный. Стрелы летели, как тучи, копья трещали и ломались. Раненых не оставалось, потому что стоило только упасть, чтобы быть раздавленным на смерть.

Такая страшная битва длилась целый день. К вечеру, когда быстро стало смеркаться, татары улеглись на короткую весеннюю ночь на разрушенных городских стенах.

Боярину же Димитрию и его дружине было не до отдыха. Они ночью же отступили к Десятинной церкви, окруженной тыном, и укрепились за этою второю стеною. Хотя они очень хорошо понимали, что такая слабая защита не могла спасти города, но им и в голову не приходило молить Батыя о пощаде.

— Ляжем костьми! — говорил уже раненый в грудь Димитрий.

^{— Ляжем костьми! — говорил уже раненый в грудь Димитрий.}

Юрий ночью побежал домой. Добро их все было вывезено в лес, а остальное зарыто в огороде.

— Ну, родные мои, — сказал Юрий, — благословите меня, да и простимся. Город держаться больше не может. Лятские ворота разбиты и все татары хлынули в ту сторону. С другой стороны можно еще из города уйти. Идемте скорее, я вас провожу.

Теперь возражать было уже нечего. Старики благословили сына и пошли по темным улицам. Вечер был чудный, теплый и, выйдя за город, они встретились с выходившими из Печерской лавры монахами.

Юрий поручил им своих стариков, а сам пустился бежать обратно на свое место рядом с боярином.

Глава III Взятие Киева

Лишь только стала заниматься заря, как на стенах зашевелились татары и сразу бросились к городу, снова укрепленному тыном.

Ложно себе представить, как дрались русские, защищая могилу св. Владимира. Они знали очень хорошо, что им остается или умереть в славном бою, или же быть позорно изрубленными жестоким врагом, или, еще того хуже, пойти с татарами воевать против своих же братьев русских.

Кроме того, в храмах собрались такие семьи, которые не могли укрыться и не могли бежать. Следовательно, тут всем надо было лечь костьми. Татары очень скоро проломали тын и двинулись к церкви, но все-таки это им не легко далось. За каждым углом, за каждым деревом, за каждым кустом сидели защитники, коловшие татар копьями. Но ведь татар было в десять раз больше и хотя телами своими они устилали путь, но все-таки двигались.

Ворота храма защищала еще небольшая кучка храбрецов, под предводительством раненого и едва державшегося на ногах Димитрия. В воротах ограды росли и яблони и вишни и вот в самую ужасную последнюю минуту Юрий, тоже уже раненый, услыхал слова:

— Барич, а барич! Это я.

Он оглянулся и в кусте увидал засевшую девочку, лет двенадцати. Он узнал внучку своей няни, маленькую девочку. Стеша была худенькая, малорослая, но необыкновенно сметливая девочка.

— Господи, помилуй нас! — проговорил Юрий, — зачем ты, Стеша, здесь?

— Боярыня так плачет, что я обещала узнать, что с тобой.

Стеша, в своем синем сарафанчике, сидела так спрятавшись в кустах под вишнями, что ее действительно нельзя было заметить.

Она видела, как боярин Димитрий и Юрий защищали вход во храм, как их схватили и хотели убить, но какой-то татарин, в парчовом халате и в высокой причудливой шапке, что-то такое крикнул и их обоих оставили лежащими на земле, Стеша мельком видела бледное лицо Юрия.

— Убили! Убили! — шептала она.

Татары, перебив всех защитников, вошли в церковь, где началось страшное дело. Стеша видела только, что у выбегавших детей и женщин татары с размаху срубали головы и кровь лилась ручьями. Вдруг с купола храма полетел крест и упал около самого куста, в котором сидела девочка. Колокола звонили, татары кричали, убивая отчаянно кричавших женщин. Все это было так ужасно, что Стеша выдержать не могла и потеряла сознание.

Когда она очнулась, то была уже чудная звездная ночь, но девочку поразил какой-то странный свет: то из окон храма взвивались огненные языки. Храм горел.

Стеша вскочила и, не слыша более криков, решилась выйти. На том месте, где лежал ее барич Юрий, навалена была уже целая груда тел. В городе в разных местах виднелись татары. Шага через убитых, она пошла по улице, направляясь к воротам, чтобы бежать в лес, где спрятались ее господа. Дорога эта была дальняя, а ноги у нее подкашивались. Стеша порешила пойти, сначала, в господский дом.

Она пробиралась осторожно и, при виде какого-нибудь живого существа, тотчас же пряталась. Ночи она не боялась: слишком страшна была уже действительность.

Наконец, она подошла к дому и отворила калитку, но тотчас же закрыла ее. Весь двор был полон спавшими и храпевшими татарами. Она заметила только, что у забора лежали сплетенные из ивовых прутьев щиты.

Не успела Стеша отойти двух шагов, как калитка распахнулась и через порог перескочил татарин с копьем в руках, на конце которого был крючок. Если бы Стеша не отскочила в сторону, то он непременно зацепил бы ее этим крючком. Татарин как-то особенно крикнул и на крик его послышались ответные крики. Место Стеше было хорошо знакомо и она бросилась бежать, чувствуя за собою страшного татарина с крючком.

Действительно, крюк его уже раз дотронулся до нее, но тут она добежала до рва, в который и днем взрослым неприятно было спускаться. Ров этот шел до городской стены, а так как в него выливались и бросались всякие нечистоты, то он так густо зарос кустами и высокою травою, что Стеша свободно могла в нем спрятаться. Бежать вниз было некогда, она бросилась и катилась, останавливаясь у кустов, отцепляясь и снова катясь вниз. Татарин остановился на верху и Стеша слышала, что он уже не один, а с кем-то говорит.

Отдыхать и ждать было нечего. Она ползком стала пробираться к стене. Раза два она испуганно остановилась. Во рву была она не одна: тут попадались и раненые и убитые и скрывавшиеся горожане.

Какая-то старуха сидела с запасом хлеба и отломила кусочек Стеше. Девочка, не отдыхая, пробиралась к выходу. Ей надо было до свету выбраться за город. Все ворота были уже выбиты, и на стенах в эту ночь спали татары. Часовые, хотя и были расставлены, но тоже спали. В воротах Стеше пришлось перешагнуть через такого часового, спавшего на своем ивовом щите.

Кусты за стеною кое-где были вырублены и на обнаженных местах раскинуты были палатки или кибитки, устроенные из ивовых прутьев, покрытых войлоком или кошмами.

Вот где было страшно! Тут, между кибитками, можно было заблудиться и очутиться в руках у татар.

Начинало уже брезжить и слышались голоса, но голоса все более женские. Не долго думая, Стеша прямо побежала к лесу, шумевшему вдали. Вот и сторожка дяди Ефима, а за сторожкою кусты оказались не тронутыми. Когда солнышко выкатилось, Стеша была уже в лесу.

Теперь она могла сесть отдохнуть. «В городе должно быть не все еще убиты, — думала она, — потому что битва снова завязалась и на этот раз у Печерской лавры». Да, монахи еще не сдались и отстаивали свой монастырь.

Церкви по городу пылали и зверства, по-видимому, снова начались. Стеше надо было пройти еще далеко и, поплакав немного, она пошла по знакомой тропинке.

Верст через пять тропинка пропала и начался густой непроходимый лес. Девочка трубою приложила руки ко рту и крикнула:

— Ку! Ку!

Минуты через две откуда-то с дерева тоже раздалось:

— Ку! Ку!

Она пошла на крик, повторявшийся и дальше. Лес становился все гуще и гуще. Местами приходилось пробираться ползком и девочка храбро ползла. Хотя солнце ярко светило, но в лесу жарко не было. Наконец, она вышла на большую поляну, где паслось стадо коров и баранов и стоял шалаш пастуха, Теперь ей до места оставалось не более трех верст по хорошо протоптанной дороге.

Наконец, тяжелый путь кончился. Подойдя к шалашу своих господ. Стеша почувствовала, что голова у нее закружилась, и она, как сноп, свалилась на землю.

Глава IV В лесу

На постеле, набитой сеном, лежала, раскинувшись, маленькая, страшно худенькая девочка Стеша. Она постоянно кричала разные слова без всякой связи:

— Убили!.. Крюк… крюк… бежит… на дворе… Баба! Баба! Спаси.

А старая баба сидела подле и прикладывала к голове тряпку с холодною водою. Лежала девочка в шалаше, сделанном из липовых и дубовых ветвей. Подле нее на коробе из лыка стоял бурак с молоком.

На горе, обросшей столетними дубами и липами, было устроено много таких шалашей больших и малых. С этой горы города видно не было, но видна была дорога в него, так что внезапного появления татар беглецам бояться было нечего.

Лес тянулся на бесконечное число верст и со стороны города устроены были на деревьях сторожевые посты. Для указания дороги они кричали кукушками, а в случае тревоги им даны были свистки.

В случае, если бы татары к зиме не ушли, то решено было пробираться дальше к Венгрии, так как татары любили охотиться и непременно посетили бы лес, полный самого разнообразного зверья.

Только к Иванову дню очнулась Стеша и с удивлением осмотрелась.

В шалаше стояли и ее бабушка, няня Юрия, и боярыня.

— Узнаешь нас, Стешенька? — спросила боярыня.

— Узнаю: ты — боярыня, а это — баба, — отвечала девочка.

Она опять закрыла глаза и в этот день ничего не говорила и не бредила, а крепко спала.

— Смотри же, няня, — сказала Чебушова, — прежде всего спроси, видела ли она его?

— Ах ты, сударыня, да чего же спрашивать-то, — отвечала старуха: — ведь монахи, что бежали из лавры, сказывали тебе, что ни единого живого ратника не осталось, ну, значит, и наш положил там живот свой.

— Страшно верить этому.

— Страшно, что непогребенный там просто валяется. В честном бою умирать не зазорно.

Чебушова прошла в соседний большой шалаш, убранный даже с некоторою роскошью, потому что в нем стояли сундуки, покрытые коврами, и постели лежали тоже на сундуках. На одной из таких постелей отдыхал больной Чебушов.

Жена тотчас же сообщила ему, что Стеша очнулась и теперь заснула.

— В бреду она говорила, — продолжала Чебушова, — что видела барича…

— Надеяться нам нечего, — отвечал отец, — умер в честном бою, Господь дал, Господь и взял!

— Страшно верить этому. Не могу верить. Кажется, всю жизнь буду надеяться, что когда-нибудь он придет и обнимет нас.

Чебушов был уже настолько болен, что едва передвигал распухшие как бревна ноги. Стан беглецов был раскинут на горе, на склоне, спускавшемся в противоположную сторону от города. Они, очень естественно, боялись расположиться на склоне, где дым их очагов мог быть как-нибудь замечен из города, хотя до города было не менее пятнадцати верст.

На следующее утро сама Чебушова пошла к девочке, уже попросившей молока.

— Видела она Юрия? — спросила Чебушова.

— Видела и говорила с ним перед смертью, — отвечала няня.

— Перед смертью? — прошептала мать.

Стеша стала рассказывать, как, поговорив с нею, барич бросился к дверям храма и, защищая их, упал, как из храма выбегали дети и им срубали головы кривыми саблями, как потом упал крест и она точно забылась до ночи. А потом пошла посмотреть на то место, где упал барич, но там лежала груда тел и она его не видала больше. А упал он рядом с боярином, охватив его руками.

Чебушова горько заплакала, но при этом проговорила:

— А все-таки не могу поверить! Слишком это страшно.

Монахи, бежавшие из лавры, когда она уже была взята, рассказывали, что татары не оставили ни единого храма, не разрушив хотя бы часть его, и поселились в городе, как будто намереваясь остаться в нем на веки. Не мало боярынь, никогда ничего не делавших, мыли им белье. Мужчин они всех перебили. Батый не пощадил и могил Ольги и святого Владимира. Татары топтали ногами вырытые черепа. Инокам, укрывшимся в лесу, удавалось иногда пробираться в город и приносить кое-какие известия.

Так беглецы жили до глубокой осени, но осенью жить близко от города стало опасно, так как татары начали появляться в лесу, охотясь за зверьем.

Чебушову переезжать с этого места не пришлось, он долго тяжко хворал и скончался.

Глава V В плену

Девятого мая 1240 года, в Николин день, взят Батыем Киев.

Батый сидел вечером в своей богатой палатке, окруженный своими женами, и из золотой чаши пил кумыс. Он пировал на радостях, что такой славный, самый лучший русский город взят им.

Низко спустившееся солнце освещало окружавшую его роскошную местность.

Батый угощал своих храбрых полководцев. Как раз в это время в палатку вошел татарин и доложил, что к хану привели боярина Димитрия.

Батый знаком приказал привести взятого в плен Димитрия.

Димитрий, бледный от раны в груди, едва держался на ногах; не менее бледный, окровавленный Юрий поддерживал его, хотя сам едва держался.

— Так вот это воевода? — сказал Батый. — А с ним кто?

— Он все время был около него, — отвечал кто-то из приближенных.

Батый долго смотрел на русских и, уважая в человеке более всего храбрость, сказал:

— Дарую тебе жизнь! И этому тоже.

Боярина и Юрия повели в конец стана и сдали на руки безобразной и грязной старухе.

Знахарка перевязала им раны и положила их рядом с ранеными татарами. Впрочем, теперь уже им было до всего все равно. Сами они были в плену, а родной город их погиб!

Жар стоял нестерпимый и лежавшие в городе тела начали быстро разлагаться, так что дышать было нечем.

Юрий, в бреду, не раз видел около себя какую-то татарку, очень молоденькую, а когда он начал приходить в себя, то очень удивился, что татарка называла его царевичем.

— Она принимает тебя за княжеского сына, и очень усердно за тобой ходила, — объяснил ему лежавший подле боярин Димитрий.

— Кто она такая?

— Говорят, что дочь Батыя. Верно, хочет пойти за тебя замуж. Татарки девчонками выходят замуж.

— Нехристь! — проговорил только Юрий и тем разговор кончился.

Во время болезни Юрий с необыкновенною понятливостью выучился говорить по татарски и учился он с таким усердием не без задней мысли.

Он помнил очень хорошо, что упал около храма при Стеше; следовательно, если только она успела убежать, то сообщила его отцу и матери о его смерти. Надежды свои он шепотом передавал боярину Димитрию.

— Не надейся, что тебе представится возможность бежать, — говорил ему боярин.

— А ты думаешь, что не убегу?

— Тебя так стережет эта Батыева дочь Алла, как никакая стража не устережет.

— Я не побегу, потому что боюсь, чтобы ты головой не ответил за меня.

— А я, — сказал Димитрий, — не побегу, потому что не хочу, чтобы бедный народ ответил за меня. Ты, Юрий, этой татарки берегись. У нее в щелках глаза так и сверкают.

— Только бы она мне помогла дать весточку родным, а потом я ей скажу, что у меня в Венгрии есть невеста.

Батый понемногу отходил от Киева и выздоровевший Димитрий постоянно находился при нем. Хан полюбил его и хотя держался того правила, что верить покоренному врагу нельзя, но все-таки приблизил боярина к себе.

В стан татарский часто приводили русских, которых грабили и тут же убивали.

Юрий, встречаясь с Аллою, становился молчаливым и принимал вид не только огорченного, но убитого человека.

— О чем скучаешь? Разве тебе худо? — спрашивала она.

— Скучаю о своих.

— Хочешь, я попрошу отца, чтобы их привели сюда?

— Нет, не хочу.

— Чем же я моту утешить тебя? Могу ли утешить? Говори!

— Можешь.

— Чем?

— Спаси кого-нибудь из русских и приведи ко мне. Можешь это сделать?

— Трудно.

Юрий закрыл лицо руками и ничего не стал более говорить.

— Я сделаю, — проговорила девушка.

В лагере, между тем, закипела деятельность. Батый готовился к новому походу. В Киеве он оставлял отряды для обороны города, а близ Киева поселил желавших вести оседлую жизнь татар и местечко это назвал Хановым; Димитрия и Юрия Батый брал с собою.

Перед выступлением в темную августовскую ночь, в кибитку русских тихо пробралась Алла и, взяв за руку Юрия, молча вывела его из кибитки.

— Я обещала и сделала, — сказала она, — хотя могу за это ответить. Вот беглый русский.

Впотьмах Юрий рассмотрел стоявшего перед ним инока.

— Откуда ты?

— Я из далека, пробираюсь на родину в Киев, в лавру.

— Разве не слыхал, что Киев взят?

— Слыхал. Но все-таки хотел хотя на родные места взглянуть.

— Тебя здесь не тронут и эта девушка тебя выведет из стана, а ты можешь ли исполнит мое поручение?

— Как же не исполнить, если из-за этого я цел остался.

— Слыхал в Киеве о Чебушовых?

— Знаю и дом их знаю.

— Так вот, найди ты их. Иноки печерские наверно знают, где они. Найди и отдай им этот образок. Мать сейчас его узнает. И скажи, что сын их жив и в плену, но чтобы ни случилось, всегда останется верен своей вере и никогда их не забудет.

Инок обещал все исполнить, в благодарность за то, что ему дарована жизнь.

Татарке не трудно было исполнить просьбу Юрия, так как Батый не любил убивать никого из духовенства, не желая вооружать его против себя.

Алла сама проводила инока за стан. Но ее ночное похождение не осталось незамеченным и рассерженный Батый распорядился ее судьбою, не спросив у нее.

Глава VI Поход в Венгрию

Юрий хотя и снова лег спать, но от волнения заснуть не мог. Он слышал, как еще до свету стали нагружаться телеги и навьючиваться отгулявшиеся верблюды.

Боярину Димитрию и Юрию велено было явиться в палатку к Батыю.

Друзья наши не могли не заметить, что Батый чем-то недоволен.

— Неужели Батый узнал, что я послал домой весточку? — с тревогою думал Юрий.

— Быть беде! — говорил Димитрий.

— Не вышло бы что из-за инока, — шептал Юрий.

Батый же долго смотрел на него и затем пальцем подманил к себе поближе.

— Тебя зовет Юрием?

— Юрием.

— Зачем же ты именуешь себя царевичем? — спросил Батый.

— Никогда себя царевичем не именовал.

— А когда задумал жениться на моей дочери?

— Никогда не хотел на ней жениться. У меня есть невеста в Венгрии, — твердо сказал Юрий.

Батый поверил ему и ушел в кибитку к старшей жене.

С этого времени Юрий никогда не видал больше Аллы, которая была выдана замуж за кого-то из важных ханов.

И вот, в этот же день двинулась грозная туча татар, в Галицкую и Владимирскую области.

Как появившийся в степи огонь пожирает все, до чего дотрагивается, так и татары жгли и убивали все, что попадалось им по пути. Князья южной России побросали свои города и бежали большей частью в Венгрию, а те города, которые не тотчас же сдавались, брались хитростью или обманными обещаниями. И в том и в другом случае все жители убивались, а дома их сжигались.

— Ты видишь, — говорил Димитрию хан Батый, — что против меня никто устоять не может.

— Видно так Господу угодно, — отвечал Димитрий.

— Отчего же ты не хочешь взяться за оружие?

— Против своих-то, хан?.. Помилосердуй! Лучше на себя руки наложить.

— Зачем, зачем? Не надо. Я это только так говорю.

Все чаще и чаще заговаривал Батый таким образом. А у Димитрия вся душа изболела, глядя на поля, усыпанные трупами русских.

— О, Господи! — говорил он, — да что же делает в Венгрии князь Михаил? Ведь он обещал просить короля Белу прислать войско против татар.

— Запировал на свадьбе сына, — отвечал ему Юрий.

Не стало, наконец, мочи Димитрию молча смотреть на истребление своего народа и стал он измышлять, чем бы ему помочь.

— Что это за Венгрия такая? — спросил у него однажды Батый, — зачем все ваши князья убежали туда?

— Убежали они туда за помощью.

— Как за помощью?

— Да. Там царствует гордый король Бела IV. Страна у него богатая, чудесная, города красивые, и теперь он набирает против тебя войско…

— Что? — вскочив, крикнул Батый.

— Да, войско. И наберет несметную силу и двинется на тебя, а с ним двинутся наши князья.

— Ты врешь!..

— Прикажешь молчать, я буду молчать, только я никогда не вру, — отвечал боярин.

С этого дня мысль о Венгрии не давала Батыю покоя и чем боярин больше отмалчивался, тем неотступнее приставал к нему хан со своими расспросами.

— Так скажи же мне, — говорил он боярину, — что по твоему мнению надо делать? Не ждать же мне здесь венгерского войска?

— Нет не ждать, — отвечал Димитрий, — а идти в Венгрию сейчас-же, пока войско еще не собрано. Не медлить ни минуты, и идти сейчас же.

Батый задумался. Все кругом него молчало. А боярин молился в душе. Ему более всего хотелось выжить татар из земли русской.

— Хотя этим-то принести пользу своим, — думал Димитрий, и точно принес пользу.

Долго сидел Батый, насупившись и, наконец, поднял свое смуглое лицо, сверкнув маленькими глазками и сказал:

— Ты прав! — Надо идти на Венгрию и завоевать весь мир, как завещал Чингиз-Хан.

Придя к себе в палатку, Димитрий упал на шею к Юрию и долго не мог говорить.

— Что случилось, крестный? — спрашивал Юрий, не помня себя от тревоги.

Пленники имели полное основание тревожиться от всего. Почувствовав, что боярин весь дрожит от рыданий, Юрий пришел к тому заключению, что опасность грозит ему, Юрию, так как крестный не стал бы плакать, если бы смерть грозила ему самому.

— Перестань, крестный, — твердо сказал он, — неужели ты думаешь, что я боюсь смерти? Да я десятки раз думал, что самая лютая смерть лучше нашей жизни среди татар.

— Не о том, сынок, плачу, — отвечал боярин, — а о том, что я взял на душу тяжкий грех. Батый идет на венгров и на другие народы.

— Так о чем же горевать? Радоваться надо. Значит, наши русские женщины не будут больше видеть, как конями топчут их детей. Помнишь, как билась в Галиче молодая женщина? А помнишь, как девушка, убегая от татар, при нас утопилась? И мы ничего сделать не могли? А помнишь, как люди живьем горели в хатах. Неужели ты хотел-бы, чтобы все это повторялось?

— Все это так, — отвечал боярин, — но я боюсь, что я его втравил в новую войну, в новую резню, а может быть он успокоился бы и ушел бы к себе.

— Никогда-бы этого не было. Почти двадцать лет пьют они русскую кровь и не перестанут ее пить. Пусть же русские вздохнут, а татары попробуют иноземной крови. Если ты натравил Батыя, то честь тебе и слава.

— Меня так потрясло известие, что татары уйдут, что я даже испугался, что взял грех на душу. Конечно, чужую кровь видеть легче, чем свою родную.

— Ведь если татары возьмут и Новгород, то вся Россия сгинет. Слава Богу, что хотя на время избавим родину от напасти и она пока вздохнет.

Воевода успокоился и с удовольствием узнал, что татары не мешкают и готовятся к новому походу.

Глава VII Добрая весть

Спасенный Аллою инок, между тем, с страшными опасностями пробирался к Киеву, куда понемногу стали собираться попрятавшиеся по всем углам и дебрям, жители. Многие скрывались в ближайшем лесу и жили в медвежьих берлогах. Каждый татарин казался страшнее лютого зверя. Русские были преимущественно землепашцами и, несмотря на бедствия, за оружие не брались. Они кормили и содержали ратников, но и только. Это выползание из нор походило на гибель тараканов, посыпанных порошком. Спустя некоторое время оставшиеся в живых тараканы снова начинают показываться и селиться в старых местах.

А Чебушовы осенью, живя в лесу и собираясь переселиться подальше, не могли тронуться с места, вследствие тяжкой болезни отца Юрия, кончившеюся смертью.

После похорон Татьяна Юрьевна Чебушова, хотя и слышала, что татары ушли и что в Киев можно опять вернуться, но от горя не могла тронуться с места.

Любимицею ее сделалась совершенно поправившаяся Стеша и она с утра вместе с нею уходила на могилу мужа и оставалась там до сумерек, наступавших очень рано.

Прислуга, видя, что боярыню их нельзя уговорить вернуться, наняла работников и начала поспешно сколачивать на зиму избушку.

Татьяна Юрьевна чувствовала, что не дело делает, не соглашаясь ехать в город или в какое-нибудь село, но не могла совладать с собою и не могла покинуть милой могилы.

— Ведь кроме этой могилы у меня нет ничего на свете, — говорила она маленькой Стеше.

— Боярыня, сколько раз ты мне говорила, что не веришь в смерть Юрия? — отвечала ей Стеша.

— Это правда, что не верю, а все-таки страшно как-то.

— Да и что зимой делать у могилы, даже и лампадки затеплить нельзя! Дождем заливает.

Разговор этот происходил в шалаше, где сидела Татьяна Юрьевна и Стеша, и несмотря на шубейки, обе дрожали от холода.

— Матушка боярыня, — войдя, сказала няня, — какой-то инок пришел и непременно хочет тебя видеть.

— Зови, няня, зови сюда скорее!

Няня приподняла ковер, которым был завешан вход, и позвала инока. Монах перекрестился на икону и поклонился боярыне.

— Ты ли будешь Татьяна Юрьевна Чебушова? — спросил инок.

— Я самая и есть, — отвечала Чебушова.

— Ну так, матушка, Бог милости прислал! — сказал монах, доставая что-то завернутое в тряпицу.

— Жив? — крикнула мать.

— Жив, — отвечал монах, вынимая образок и показывая его, — знаком тебе этот образок?

— Ну еще бы! Откуда ты его взял?

— Он сам мне его дал и велел снести к вам и все рассказать.

Инок в подробности рассказал все, что видел и все, что Юрий приказал ему передать.

Мать и старая няня плакали от радости. Стеша вся превратилась в слух.

— Так боярин Дмитрий при Батые? — спросила Татьяна Юрьевна.

— Да и в большой у него милости.

— А Юрий?

— А Юрий при боярине. Меня к нему привела дочь Батыя и вывела на дорогу.

— Какая дочь Батыя?

— Молоденькая девушка. Она его привела из палатки и говорила с ним по ихнему, — отвечал инок.

— О, Господи! Так он по ихнему и говорит! — вскричала мать.

— Тебе, сударыня, бояться этого нечего. Он вере своей не изменит. Так он и сказал.

^{— Тебе сударыня бояться нечего. Он вере своей не изменит.}

Наградив инока, Татьяна Юрьевна стала поговаривать, что, пожалуй, лучше ей уехать в город, что там сын скорее найдет ее.

Вместо хаты из бревен была устроена часовня над могилою и в ней повешен образ.

Глава VIII Бегство Юрия

Татары, между тем, двигались со своими кибитками, женами, детьми и стадами за Карпаты, куда и появились раннею весною. Тут князья и короли увидали, что татарское иго не шутка. Первым досталось полякам, потом, обложив их данью, Батый двинулся ж Венгрии.

Храбрые венгерцы даром не сдавались. Татары по-прежнему проходили огненным потоком, совершая такие же жестокости, какие совершали в России.

— А ты прав, — говорил боярин Дмитрий Юрию, — на чужую кровь легче смотреть чем на свою родную.

Разговор этот происходил в стане, раскинутом на берегу реки, через которую предполагалось переправиться на следующее утро, в виду венгерского войска, которое намеревалось не пустить татар далее.

— Послушай, боярин, — отвечал ему Юрий, — и если я не прав в том, что я скажу тебе, то ты прямо говори мне. Ты знаешь пословицу: «с волками жить — по волчьи выть».

— Знаю.

— Ну, как ты думаешь, отпустит нас от себя когда-нибудь Батый?

— Не знаю. Может быть и отпустит.

— Нет, никогда не отпустит. Он тебя будет всегда держать при себе. Ты, боярин, защитник Киева. Он всем будет тебя показывать и будет тобой кичиться. Я думаю, что теперь нам всего лучше бежать.

— Нет, я не побегу.

— А я думаю бежать. Но я убегу так, что ни тебя, ни себя не подведу.

— А как же?

— Теперь сходи к хану и скажи ему, что завтра я готов воевать за него с венграми и завтра же меня или убьют или возьмут в плен.

— А, понимаю.

— А ты погорюй обо мне. Помни, боярин, мое слово, иди по моим следам. Ступай же к хану.

Пошел Димитрий к Батыю и обрадовал его известием, что Юрий готов воевать с венграми.

С раннего утра началась переправа. Много легло тут татар, но количество войска взяло и тут перевес и, после целого дня переправы, татары были на другой стороне, а к вечеру завязался страшный бой.

Батый никогда не принимал участия в битве, а стоя на возвышенном месте, знаками делал распоряжения или же посылал кого-нибудь из бывших при нем всадников с приказанием.

Юрий находился при нем.

— Скачи, Юрий, к хану Байдару и скажи ему, чтобы двинулся правее в обход, — крикнул Юрию Батый.

Сердце у Юрия дрогнуло и он понесся изо всей мочи.

— Теперь всего удобнее, — думал он.

Подскакав к хану, он передал ему приказание Батыя и, повернув, направился назад, но подался в сторону, где была стычка, и вмешался в густую толпу. Сам ли он соскочил с лошади или упал с нее, но только конь его принесся назад один.

— Верно храбрый русский убит! — сказал хан Байдар своим приближенным, — это его конь.

— Да, это его конь.

В сторонке, в кустах, рядом с несколькими трупами лежал Юрий весь в крови. Завидев раненого татарина, едва передвигавшего ноги, он крикнул довольно громко:

— Абдул, а Абдул!

— Кто зовет? Помочь не могу. Сам так ранен, что не знаю, донесет ли Аллах, — тихо отвечал татарин.

— Скажи в стане, что Юрий, русский, убит, — проговорил Юрий.

— Скажу! Туда тебе и дорога, собака. Кабы не рана, то я бы добил тебя, любимчик ханов!

Вскоре стало смеркаться и наступила чудная, тихая лунная ночь. Долина была покрыта трупами и ранеными, которые стонали и приподнимались. Среди трупов стоял Юрий и быстро раздевал венгерца с изрубленным лицом и, надев на себя его одежду, заменил ее своею. Некому было видеть его спешной работы. Он на ходу застегивался и поправлялся и быстро затем углубился в лес, несколько раз осенив себя крестным знамением.

— Боярин, Димитрий, — сказал в этот вечер Батый своему пленнику, — приходится мне огорчить тебя, да что же делать! Ведь сынок-то твой не вернулся.

— Знаю. Конь прискакал один.

— Сейчас привели раненого Абдула и он говорит, что видел русского, — сказал один из присутствующих ханов.

— Ну и что же?

— И тот подозвал Абдула и велел передать, что он умирает.

Боярин сделал вид, что он огорчен. Он действительно был огорчен! Теперь ему не с кем было отвести души.

Всю ночь пировали татары, радуясь победе. Расправлялись они с побежденным народом точно так же, как расправлялись с русскими в России. Жестокости их навели страх на всю Европу.

Это нашествие татар напомнило Европе нашествие Аттилы.

Юрий же в эту ночь прошел так далеко, что сам потом удивился. Шел он по какой-то дороге, куда? Он и сам не знал. Ему необходимо было уйти подальше от Батыя.

Утром он увидал какое-то местечко, не то село, не то город, и смело вошел в него.

В то время в Венгрии было очень много беглецов из России и потому он скоро нашел соотечественников и был ими принят. Но, отдохнув, он отправился дальше в столицу, чтобы найти свою Фросю и чтобы повидать князя Михаила и сообщить ему все, что он знал и видел собственными глазами.

Глава IX Батый

Так боярину Димитрию пришлось одному остаться в плену у Батыя.

Он пришел вместе с ним в Хорватию. Сербию, в Болгарию, на Дунай, в Молдавию и Валахию. Татары, как саранча, проносились по этим благословенным землям и оставляли после себя разорение и смерть.

Батый только и твердил о том, что надо завоевать весь мир. Оно, может быть, и было бы так, если бы судьба не вмешалась в это дело.

Обложив данью все завоеванные народы, Батый остановился на некоторое время, чтобы дать отдохнуть своим ратникам и пополнить свои стада.

— Приехал, гонец! — заговорили все в стане, — привез какие-то вести. Прямо прошел в кибитку к хану.

Димитрий, сильно скучавший за последнее время, немного встрепенулся, услыхав это известие и тотчас же отправился к Батыю, который по прежнему благоволил к нему и не забывал, что пошел он в Европу по совету боярина.

В шатре Батыя все сидели и стояли молча. Хан был чем-то сильно встревожен.

Увидав Димитрия, он тотчас же подозвал его к себе.

— Раз ты мне дал добрый совет, так и теперь мне хотелось бы знать, что ты скажешь, — сказал он.

— Если я не могу служить тебе на войне, то послужить готов советом, — отвечал Димитрий хану, — говори, что надо.

— Вот видишь ли, добрые друзья мои дали мне знать, что великий хан или царь наш Октай скончался. Теперь престол его наследовал его сын Гаюк. Гаюк меня ненавидит.

— Плохо!..

— Да, мне будет плохо. Не только он, но и все теперь меня будут обижать, — продолжал Батый.

— Тебе не трудно теперь самому о себе позаботиться, — сказал боярин.

— Ты и храбрый и мудрый человек и точно читаешь мои мысли. Так надо идти домой и там устраиваться.

— Да и скорее идти, — подтвердил Димитрий, — идти, пока еще никто не знает, что новый хан тебя не любит.

— Верно, верно, друг, мой Димитрий!

Хотя татарам победителям жилось привольно, но все-таки они точно устали проливать кровь и обрадовались приказанию поспешно сниматься с лагеря и идти домой в свои дикие места.

Проходя по завоеванным землям, Батый оставлял после себя уполномоченных сборщиков дани. Сборщики эти уплачивали дань вперед из своего кармана, а потом уже взыскивали уплаченные деньги и взыскивали все более, не стесняясь вымогать всевозможными средствами.

С этого времени Россия стала данницею татар, подпав под их иго, и продолжала признавать власть их более чем в продолжении двух столетий.

Легко себе представить, что это было за несчастное время!

Дойдя до устья Волги, Батый стал выбирать себе местечко, где бы ему утвердиться. Кочевая жизнь, очевидно, ему надоела и он захотел отдохнуть.

В 60 верстах от устья, на берегу реки Ахтубы (рукава Волги), он начал постройку города Сарая. Теперь еще сохранились развалины или остатки этого города. Тут Батый основал свои независимые владения, называвшиеся Золотою Ордою, и объявил себя повелителем всех земель от Урала до Дуная.

Мог ли кто-нибудь с ним спорить? Все государи и князья покорились ему.

Русские князья начали мало-помалу возвращаться на родину; так возвратился и князь Михаил, но не в Киев, а в Чернигов. Батый же играл князьями как пешками, одних миловал так, что дарил им города, а других, недостаточно льстивых, преследовал.

По своему обычаю хан призывал русских князей в Золотую Орду, куда они являлись покорными данниками с богатыми дарами. Все они знали очень хорошо, что в случае отказа ехать в Орду, ответит за это их народ.

Точно также был вызван из Чернигова князь Михаил. Ему пришлось покориться и приняв благословение своего духовника и запасные святые дары, он поехал со своим близким другом Феодором и с внуком Борисом. Прибыв в Орду, он уже хотел вступить в шатер Батыев, но языческие жрецы остановили его.

Хотя у Батыя был свой город и он мог бы жить в доме, но по старой привычке он лето проводил в шатре, где кругом него сидели его жены и домочадцы и приближенная свита, а посреди шатра стояла золотая чаша с кумысом, из которой все пили. Чаша эта никогда не мылась и была так грязна, что к ней противно было подойти. Из этой чаши всех русских князей заставляли пить.

Волхвы или жрецы остановили Михаила, сказав ему, что он должен пройти между двумя пылающими кострами для того, чтобы очиститься от всех злых помыслов, а затем поклониться их идолам.

— Нет, я этого не сделаю, — сказал Михаил, — я могу поклониться вашему царю, потому что Провидение вручило ему судьбу земных государств, но, как христианин, я не стану поклоняться ни огню, ни вашим идолам.

Когда ответ этот был передан Батыю, то он вышел из себя и велел сказать дерзкому князю, что если он не исполнит того, чего от него требуют, то будет убит.

— Да будет так! — отвечал князь и, вынув запасные дары, причастился святых тайн вместе с другом своим Феодором, и громко запел псалмы.

Внук его Борис умолял его покориться, как и умоляли окружающие бояре и боярин Димитрий. Но на все их просьбы он говорил только:

— Не погублю и для вас своей души!

Затем он сбросил с себя княжескую мантию и, подняв руки, прибавил:

— Берите славу мира, а я хочу славы небесной.

В эту минуту татары, как хищные звери, бросились на него, нанесли несколько ударов в сердце и начали топтать его ногами.

Русские стояли при этом и с ужасом молча смотрели на мученическую смерть. Только боярин Феодор не приходил в ужас, а громко пел хвалы мученику.

Наконец какой-то вероотступник Доман сжалился над князем и отсек ему голову, в последний раз прошептавшую: «Христианин есмь!»

Боярин Феодор был убит точно таким же образом.

Христианская церковь признала их обоих святыми.

Бояре вернулись обратно в Россию вместе с Борисом и привезли тела мучеников.

Прошло много лет и хотя Россия находилась под татарским игом, но не все же были в ней несчастливы.

Киев расцвел по-прежнему, хотя в нем не стало церквей и роскошных зданий в византийском вкусе.

Посреди фруктового густого сада стоял небольшой домик, чистенький и богатый. В этом домике жила счастливая семья Чебушовых. Юрий и Фрося жили окруженные детьми и внуками. Татары не трогали Юрия, так как думали, что он был взят в плен венгерцами, и сам Юрий постоянно поддерживал это мнение.

Татьяна Юрьевна едва уже двигалась от старости и верная Стеша ни на минуту не отходила от нее.

Хотя все они были счастливы, но ни на минуту не теряли сознания, что над ними тяготеет татарское иго.