Русский узел. Стихотворения и поэмы

Все сошлось в этой жизни и стихло.

Я по комнате кончил ходить.

Упираясь в морозные стекла,

Стал крикливую кровь холодить.

Я вчера в этом доме смеялся,

Кликнул друга, подругу привез.

И на радостях плакать пытался,

Но судьбы не хватило для слез.

Так стоял в этом смолкнувшем доме.

И на божий протаяли свет

Отпечатки воздетых ладоней

И от губ западающий след.

Я рванусь на восток и на запад,

Буду взглядом подругу искать.

Но останутся пальцы царапать

И останутся губы кричать.

Эту сказку счастливую слышал

Я уже на теперешний лад,

Как Иванушка во поле вышел

И стрелу запустил наугад.

Он пошел в направленье полета

По сребристому следу судьбы.

И попал он к лягушке в болото,

За три моря от отчей избы.

— Пригодится на правое дело! —

Положил он лягушку в платок.

Вскрыл ей белое царское тело

И пустил электрический ток.

В долгих муках она умирала,

В каждой жилке стучали века.

И улыбка познанья играла

На счастливом лице дурака.

Се — последние кони! Я вижу последних коней.

Что увидите вы?

Вороныя! Как мчатся! Сильней и сильней!

Разнесут до Москвы!

Словно мне говорят: ничего! Мы покажем себя,

Разогнать бы печаль.

Божьей дланью срывает мне шапку со лба.

А! Мне шапки не жаль.

Топот, ржанье, окраина… хутор мелькнул.

Дед, я знаю, один.

Вышел он, поглядел и рукою махнул:

— Пропадай, сукин сын!

Завижу ли облако в небе высоком,

Примечу ли дерево в поле широком, —

Одно уплывает, одно засыхает…

А ветер гудит и тоску нагоняет.

Что вечного нету — что чистого нету.

Пошел я шататься по белому свету.

Но русскому сердцу везде одиноко…

И поле широко, и небо высоко.

Среди пыли, в рассохшемся доме

Одинокий хозяин живет.

Раздраженно скрипят половицы,

А одна половица поет.

Гром ударит ли с грозного неба,

Или легкая мышь прошмыгнет, —

Раздраженно скрипят половицы,

А одна половица поет.

Но когда на руках как сиянье

Нес подругу в заветную тьму,

Он прошел по одной половице,

И весь путь она пела ему.

Шел отец, шел отец невредим

Через минное поле.

Превратился в клубящийся дым —

Ни могилы, ни боли.

Мама, мама, война не вернет…

Не гляди на дорогу.

Столб клубящейся пыли идет

Через поле к порогу.

Словно машет из пыли рука,

Светят очи живые.

Шевелятся открытки на дне сундука —

Фронтовые.

Всякий раз, когда мать его ждет, —

Через поле и пашню

Столб крутящейся пыли бредет,

Одинокий и страшный.

Надоело качаться листку

Над бегущей водою.

Полетел и развеял тоску…

Что же будет со мною?

То еще — золотой промелькнет,

То еще — золотая.

И спросил я — Куда вас несет? —

До последнего края.

Бывает у русского в жизни

Такая минута, когда

Раздумье его об отчизне

Сияет в душе, как звезда.

Ну как мне тогда не заплакать

На каждый зеленый листок!

Душа, ты рванешься на запад,

А сердце пойдет на восток.

Родные черты узнавая,

Иду от кремлевской стены

К потемкам ливонского края,

К туманам охотской волны.

Прошу у отчизны не хлеба,

А воли и ясного неба.

Идти мне железным путем

И знать, что случится потом.

Я видел: ворон в небесах

Летел с холмом земли в когтях.

Не дом ли мой блеснул на нем,

Скрываясь в небе голубом?

А с неба сыпалась земля

На ослепленные поля.

И наугад по шуму крыл

Я тень высокую ловил.

Со дна морского камень всплыл,

Привязанный к ногам

Того, кто душу погубил

По мировым углам.

Прямой дороге предпочел

Бегущую волну.

В пути опоры не нашел

И канул в глубину.

Твои слова, родная мать,

Нашли его на дне:

«Когда я буду умирать,

Ты вспомни обо мне».

В морской пустыне он стоял

На камне гробовом.

И долго руки простирал

За синий окоем.

Сажусь на коня вороного —

Проносится тысяча лет.

Копыт не догонят подковы,

Луна не настигнет рассвет.

Сокрыты святые обеты

Земным и небесным холмом.

Но рваное знамя победы

Я вынес на теле моем.

Я вынес пути и печали,

Чтоб поздние дети могли

Латать им великие дали

И дыры российской земли.

— Отдайте Гамлета славянам! —

Кричал прохожий человек.

Глухое эхо за туманом

Переходило в дождь и снег.

Но я невольно обернулся

На прозвучавшие слова,

Как будто Гамлет шевельнулся

В душе, не помнящей родства.

И приглушенные рыданья

Дошли, как кровь, из-под земли:

— Зачем вам старые преданья,

Когда вы бездну перешли?!

Повернувшись на запад спиной,

К заходящему солнцу славянства,

Ты стоял на стене крепостной,

И гигантская тень пред тобой

Убегала в иные пространства.

Обнимая незримую высь,

Через камни и щели Востока

Пролегла твоя русская мысль.

Не жалей, что она одинока!

Свои слезы оставь на потом,

Ты сегодня поверил глубоко,

Что завяжутся русским узлом

Эти кручи и бездны Востока.

Может быть, этот час недалек!

Ты стоишь перед самым ответом.

И уже возвращает Восток

Тень твою вместе с утренним светом.

Что говорю? О чем толкую?

К какому имени приник?

Хочу окликнуть мать родную,

Но позабыл родной язык.

Упала молния раздумья,

Не различая никого.

И смех безумья, смех безумья

Взорлил из сердца моего.

Какая даль, какие муки,

Какая русская судьба,

Что не слова, а только звуки

Могу исторгнуть из себя!..

Буйную голову клонит ко сну.

Что там шумит, нагоняя волну?

Во поле выйду — глубокий покой,

Густо колосья стоят под горой.

Мир не шелохнется. Пусто — и что ж!

Поле задумалось. Клонится рожь.

Тихо прохлада волной обдала.

Без дуновения рожь полегла.

Это она мчится по ржи! Это она!

Всюду шумит. Ничего не слыхать.

Над головою небесная рать

Клонит земные хоругви свои,

Клонит во имя добра и любви.

А под ногами темней и темней

Клонится, клонится царство теней.

Клонятся грешные предки мои,

Клонится иго добра и любви.

Это она мчится по ржи! Это она!

Клонится, падает с неба звезда,

Клонит бродягу туда и сюда,

Клонит над книгой невинных детей,

Клонит убийцу над жертвой своей,

Клонит влюбленных на ложе любви,

Клонятся, клонятся годы мои.

Что-то случилось. Привычка прошла.

Без дуновения даль полегла.

Это она мчится по ржи! Это она!

Что там шумит? Это клонится хмель,

Клонится пуля, летящая в цель,

Клонится мать над дитятей родным,

Клонится слава, и время, и дым,

Клонится, клонится свод голубой

Над непокрытой моей головой.

Клонится древо познанья в раю.

Падает яблоко в руку мою.

Это она мчится по ржи! Это она!

Пир на весь мир! Наш обычай таков.

Славно мы прожили сорок веков.

Что там шумит за небесной горой?

Это проснулся великий покой.

Что же нам делать?.. Великий покой

Я разгоняю, как тучу, рукой.

Буйную голову клонит ко сну.

Снова шумит, нагоняя волну…

Это она мчится по ржи! Это она!

Тихий край. Невысокое солнце.

За околицей небо и даль.

Столько лет простоял у колодца

В деревянном раздумье журавль.

А живые — над ним пролетали

И прощально кричали вдали.

Он смотрел в журавлиные дали

И ведро волочил до земли.

Но когда почерневшую воду

Тронул лист на немытой заре,

Он рванулся и скрылся из виду

И… зацвел на далекой земле.

Ослепленный алмазною пылью,

Он ветвями на север растет.

Ему рубят широкие крылья

И швыряют в дорожный костер.

А когда журавлиная стая

На родимую землю летит,

Он холодные листья роняет

И колодезным скрипом скрипит.

Ты придешь, не застанешь меня

И заплачешь, заплачешь.

В подстаканнике чай,

Как звезда, догорая, чадит.

Стул в моем пиджаке

Тебя сзади обнимет за плечи.

А когда ты устанешь,

Он рядом всю ночь просидит.

Этот чай догорит.

На заре ты уйдешь потихоньку.

Станешь ждать, что приду,

Соловьем загремлю у ворот.

Позвонишь.

Стул в моем пиджаке

Подойдет к телефону,

Скажет: — Вышел. Весь вышел.

Не знаю, когда и придет.

Звякнет лодка оборванной цепью,

Вспыхнет яблоко в тихом саду,

Вздрогнет сон мой, как старая цапля

В нелюдимо застывшем пруду.

Сколько можно молчать! Может, хватит?

Я хотел бы туда повернуть,

Где стоит твое белое платье,

Как вода по высокую грудь.

Я хвачусь среди замершей ночи

Старой дружбы, сознанья и сил

И любви, раздувающей ноздри,

У которой бессмертья просил.

С ненавидящей, тяжкой любовью

Я гляжу, обернувшись назад.

Защищаешься слабой ладонью.

— Не целуй. Мои губы болят.

Что ж, прощай! Мы в толпе затерялись.

Снилось мне, только сны не сбылись.

Телефоны мои надорвались,

Почтальоны вчистую спились.

Я вчера пил весь день за здоровье,

За румяные щеки любви.

На кого опустились в дороге

Перелетные руки твои?

Что за жизнь — не пойму и не знаю.

И гадаю, что будет потом.

Где ты, господи… Я погибаю

Над ее пожелтевшим письмом.

Я любил ее чисто и строго.

Перед сном и превратной судьбой

Старый меч благородства и страха

Клал на ложе меж ней и собой.

Как остался один, я не знаю…

И пристала цыганка, шепча:

— Дай, красавчик, тебе погадаю,

Как рука у тебя горяча!

Налгала про дорогу и чувства.

Как вода, эти годы сошли.

И вражда, и тоска, и искусство,

И подруги меня не сожгли.

Но люблю до сих пор — бескорыстно,

Беззаветно и тихо, как брат.

И протяжно кричат мои письма,

И на низкое солнце летят.

Ниоткуда, как шорох мышиный,

Я заскребся в родимом краю.

Я счастливый, как пыль за машиной,

И небритый, как русский в раю.

— Где ты был? — она тихо подсядет,

Осторожную руку склоня.

Но рука перед тем, как погладить,

Задрожит, не узнает меня.

Руки по швам! Руки по швам!

Дождь моросит, дождь моросит.

Писем и женщин не будет вам.

Дождь моросит, дождь моросит.

Три дня и три ночи во сне не спишь.

Лицо моросит, а глаза глядят.

Руки по швам! Перед кем стоишь?

Сухие пайки моросят, лейтенант!

Сухие пайки с четырех сторон.

Стой! Кто идет?.. Дождь моросит.

Меняю письмо на сухой патрон!

Эй, лейтенант!.. Лейтенант убит.

Давным-давно под суеверный ропот

У питекантропа родился робот.

Взглянул на мир и усмехнулся криво.

Воздвиг в уме, преданье говорит,

Воздушный замок атомного взрыва,

Где Агасфер в подсвечнике горит.

Глядел в кривое зеркало Вселенной

И наблюдал за нашей жизнью бренной,

Где шла ко мне из бездны бытия

Единственная женщина моя.

Навстречу шла. Она была прекрасна,

Как образ, предназначенный судьбой.

Но робот стронул на волос пространство:

Она прошла — я встретился с другой.

Так забавлялся робот… Вдруг зерцало

Незримо, но упорно замерцало.

И он увидел девушку. Так ясно

Ее душа сияла сквозь покров!

Стал разнимать пространство, но напрасно:

Все время выпадала ей любовь.

В ее лице стоял нездешний пламень,

За воздух задевали рукава.

Ни птиц не слышно, ни людей. Едва

Слетит звезда, во мраке вздрогнет камень,

Безмолвие, шаги крадет трава.

Он встал, минуя выси и глубины,

Перед лицом, похожим на зарю.

— Так это ты, мой умный и любимый?

— Да, умный, но не твой и не люблю. —

Она сияла на земной равнине,

Как в зимний полдень летняя звезда.

И он сказал: «Теперь иль никогда!» —

Вот древнее проклятие гордыни!

Он подошел со сжатыми губами,

Замкнул ее в холодное кольцо.

Но поцелуй и неземное пламя

Расплавили железное лицо.

Его гордыня обернулась бездной.

Ослепший, он не знал куда ступить.

Но тень осталась на груди железной

От той, которой выпало любить.

Какая мысль, скажи, тебя ломает?

В одном часу двоятся ночь и день.

Метался призрак: — Что меня сжимает? —

Объятия мои, — сказала тень.

Сдирая тень, он по земле бежал

И землю длинной смертью заражал.

И обгорел по контуру той тени,

И рухнул перед миром на колени.

В глухой тоске по юности прекрасной

Я вижу мысль, конец ее ужасный:

Земля мерцает, кое-где дымится

Обломком крика скудное жилье.

Чтоб не сгореть, на тень садится птица,

Но лапы отсыхают у нее.

Край обратился в жгучую пустыню.

И пересек ее один из всех, —

Кто обмотал пяту девичьей тенью.

Но было его имя —

Ахиллес.

Ночь.

Гроза белым углем обводит контуры мира

И тут же стирает.

Мрак.

Каждую ночь

Соседскую девочку провожает некто с зонтом

и в калошах.

Каждую ночь!

Гроза белым углем обводит ее фигуру

И тень от зонта

И тут же стирает их.

Каждую ночь

После…