Рябчики на завтрак

ТРЕТЬЕ ДИВО

К Рухловым зашла почтальонка Наташа, порылась в сумке озябшими пальцами, вынула бланк:

— Вот, тетка Анна. Вчера хотела отдать, да как-то вылетело из головы.

Телеграмма была от дочери. «Завтра субботу Климентия день рождения ждем».

Анна, гладя пальцами бланк, на котором, как ни старалась, ничего больше прочесть не могла, заходила по кухне, заулыбалась. Но вспомнила вдруг с запоздалой досадой, что надо ехать сейчас за сеном, значит, у доченьки не бывать.

— Вчера-то чего не могла принести?

Наташа поправила верх платка, убрав под него желтую прядку.

— Позабыла, тетка Анна. Что хочешь делай.

Сказала Наташа скорей виновато, но Анна, охваченная обидой, услышала в девичьем голосе скрытый вызов. Сбив половик, пронеслась в горницу-боковушку, прошумела там — и назад. Следом вышел заспанный Дмитрий. Сел на лавку, зевнул и услышал, как баба его обрушилась на почтальонку.

— Ну, Натаха! Ну, девка! Из-за тебя теперь в городу не бывать! Кто отпустит? Бригадир еще с вечера приказал сено с Пустоши доставить. Попробуй теперь с ним сговорись! Не каменной человек, а поди…

— Да ладно тебе, тетка Анна! — снисходительно улыбнулась Наташа. — Не съездила в этот раз — в другой угадаешь! Я ведь думала…

— Надо думать-то не вчерашним днем! Куда теперь с твоей грамоткой? На вот ее, забери! — и Анна бросила телеграмму.

Наташа слегка побледнела, хотела было уйти, как вдруг надумала зло и больно обидеть Анну. Однако — какими словами? Не было слов у нее таких. Наташа поправила сумку, отстегнула зачем-то пряжку и рассеянно, словно ища поддержки, посмотрела на алый от грамот простенок, на заборку в фуфайках и зевавшего возле горшка с геранью большелобого мужа Анны.

Дмитрий, заметив ее поглядку, промолвил с ленцой:

— Брось, старуха, ругаться. Ни к чему…

Сказал бы он это с сердцем, и Анна, ни секунды не медля, перекинула бы гнев на него, но слова его прозвучали вяло и равнодушно.

— Как это ни к чему? — в голосе Анны слышалось примирение. — Неуж тебе дочерь неохота наведать?

— И наведаем. Чего тут такого? Вот пойду сейчас к Олексану — и дело в шляпе. Уж кого-нибудь не отпустит, но не меня.

Анна стелющимся шажком подошла к почтальонке. На лицо ее легла тень совестливого покаяния: накричала на девушку, а зачем?

— Ума-то у меня тоже — ой! Не густо насыпано! Ты уж, Натаха, не обессудь…

— Нет, тетка Анна… Нет, я ничего…

— Ну а раз ничего, — повеселела немного Анна, — так на вот тебе! — И она подошла к шкафу, достала оттуда яблоко. — Кушай, андели! — И, подав его девушке, улыбнулась, как улыбается ласковая хозяйка, когда провожает приятных гостей. — Дай бог тебе жениха пригожего. Голова чтоб с поклоном, каблук с подворотом.

— Ой! — засмеялась Наташа. — На что мне-ка его? Ой, тетка Анна! Глупости-то какие!

Едва Наташа захлопнула за собой тяжелую дверь, Дмитрий глянул на Анну.

— Даром что ростиком долговата, а ить золото девка. Сколько ей уже? Двадцать четыре, поди, годка. Эдак примерно. А женишка подходявого все нет и нет. Да и где их найдешь? Пустовата деревня этим товаром.

Дмитрий сидел, уронив меж колен узловатые руки. Он, как и всякий благожелательный человек, любящий подумать над тем, чего не было, но что когда-нибудь будет, размышлял теперь о себе и о тех, кто жил с ним рядом. Ему всегда становилось стыдно своей в общем-то справной жизни, если он замечал, что другие живут чем-то хуже.

Анна сбегала за дровами, принесла беремя, бросила к печке. Дмитрий, вдыхая запах холодных поленьев, облек свою мысль в слова:

— А ить хочет замуж-то. Больно хочет. Да и котора девка не хочет? Да, прияточки, неважнецка для вас перспектива. А ить славницы-то какие! Кровь с молоком. Бери любую да сади на парадное крыльцо в город. Там парней-то, что листьев в лесе. Живо бы разобрали.

— Вот и свез бы ты их туда, — заметила Анна.

— А не худо бы. Не худо бы эдаких кудреватых.

— Дак чего? Соберись! — ласково подсказала Анна и, взглянув на лоб мужа, уходивший к затылку, где торчал одинокий кустик волос, улыбнулась. — Може, и у тебя вырастут после етого.

— Чего вырастут?

— Да волноватые-то кудерьки!

Дмитрий встал, потягиваясь, подошел к дощатой заборке, на которой висели фуфайки. Сняв, которая хуже, услышал:

— Ты чего ето? Не ворон ить пугать.

— А как знать, — улыбнулся Дмитрий.

С крыльца открывалась деревня. Вправо — покрытые снегом поля, перелески и пустыри. Влево — два ряда низких изб. Вдоль заснеженных крыш суетливо скакали дымы. Дул промозглый и острый ветер. Дмитрий шел, приставляя к лицу суконную рукавицу. Гулко скрипнула дверь. Потом и вторая, и третья. Послышался длинный и звонкий хруст, чей-то настойчивый голос.

— Ива-а-ан! Обед-от с собой будем брать?

— Ну его к лешим! Всяко к двум-то часам вернемся.

— А ежели не?

— Не да ме! Чего ты ко мне прилепилсе? Не вернемся, дак так нам и надо. Усёк?

— Усек! — успокоился голос.

Лаяла где-то собачка. Откуда-то из-под крыши градом посы́палась стайка птиц. «Воробышки!» — улыбнулся Рухлов. На востоке медленно тлело — казалось, кто-то большой и озябший раздувал потухавший костер. Кричала сорока. В одном из подворий хрипло спорили мужики. Заваленное снегами утро входило в деревню неуверенно и стыдливо.

Из-за сельповского склада вынырнул бригадир. Был Романовский высок и тонок, в рыжем с кудрявым воротником полушубке, пушистой огромной шапке и меховых рукавицах. «Ну и ладно, — сказал себе Дмитрий, — не надо хоть в избу к нему заходить».

Бригадир Александр Романовский слушал Дмитрия с нетерпением, так как было ему досадно, что его сейчас отвлекают.

— Много вас тут желающих кататься по городам. А кто работу будет вести? Я, что ли, один?

В подмороженном голосе бригадира Дмитрий учуял пренебрежение. Так разговаривают, когда желают от тебя поскорее отвязаться. Под подошвами валенок уркнул снег. Дмитрий преданно улыбнулся.

— На тебя одного надежа.

— Отчего к председателю не пошел? — спросил Александр.

«Из-за эдакой пустяковины?» — хотел было ответить Рухлов, но сказал другое:

— А ты чем хужее его?

Александр улыбнулся, и лицо его стало другим, незнакомым, будто вышел из-за его спины белозубый веселый мужик и, заняв бригадирово место, с удовольствием согласился: конечно, не хуже.

— Значит, хочешь в город податься? К зятю, стало быть, на рожденный день?..

— К зятю, Олексан Дормидоныч. К нему да и к доче, примерно. Зовут, дак ить как?

Бригадир снял рукавицы, засунул руки в карманы, пропихнул их, подымая полы рыжего полушубка.

— Отпустить тебя, что ли? Хотя в общем-то и нельзя. Сам понимаешь, с Леденгской Пустоши только теперь по заимку сено-то и возьмешь. Направить бы трактор туда, да болото не пустит. Так-то, Дмитрий. Конями, только конями его и возить.

— Дело бывалое, — согласился покладисто Дмитрий, — завтра, буде, и съездим. Анну с собой прихвачу. Баба матерая. Разов пять обернемся, все большое и увезем. Подводить тебя нет расчету.

Бригадир потер ладонь о ладонь. Потер не просто так — с утайливым смыслом.

— Ишь, ты, — сказал, — меня не хочешь, говоришь, подводить. А кого тогда хочешь? — Александр помолчал, словно оценивая обстановку, от которой зависит быть ему откровенным или не быть. Решив, видимо, быть, добавил: — Председателя, может, а-а?

Дмитрий быстро взглянул на багровое от мороза лицо бригадира, по которому шла и вдруг замерла баловливо-сдержанная улыбка. «Что он, с ребячьим умом, глупости-то такие спрашивает!» — удивился Рухлов, а вслух сказал:

— И Степана бы Никанорыча не подвел. Он печется о нас, как о маленьких пареньках. Надо сердце иметь с горошину, чтоб его подводить.

Бригадир достал из-под мышки свои рукавицы, надел их и, поглядев на Дмитрия с неприязнью, сказал:

— Отпущу я тебя, Митя, в город. Слову своему я хозяин. Только сперва достань с Пустоши сено…

Баловал зимарь, бросая в окна снежные клочья. С востока, где смирно качался на елках малиновый горизонт, надувало запахом сена. Где-то хлопнули друг о друга хромовые перчатки. Затем проскрипели шаги. Из-за ближней поленницы дров, пуская ртом белые парашюты, вышла с сумкой через плечо, в валенках и платке, завязанном на подбородке, длинноногая почтальонка. Застучало сердце у Александра.

— Здравствуйте, Наташа! — сказал голосом, каким никогда, казалось, не говорил.

Покраснела Наташа, вздохнула: «Здрасте!» — и пошла, ослепив бригадира стыдящимся взглядом. Этим взглядом сказано было, что любит она Александра, и поэтому лучше бы он на ее пути никогда не встречался, потому что ей надо его забыть, а как это сделать, она не знает.

Александр брел устало и тихо, как человек, которого мучает память. Он помнил ее пугливые губы, от которых пахло лесной поляникой. И волосы ее помнил, непокорные, желтые, спадавшие все время на глаза. В волосах этих он прятал свое лицо, и было в такие минуты так хорошо ему, что он забывал обо всем.

Александр вздохнул, набирая в грудь запах носимого ветром дыма. «На городскую позарился. Ну да я! Думал, девка красивая да из города, дак взглянуть на меня, на деревню, будет ей низко. Оказалось — не так. Ушлая девушка. Даром что на шесть годов меня старше, а на третьей неделе знакомства подсказала дорожку в загс. А что получилось? Имал ласточку, поймал ворону…»

В окнах изб от топившихся печек колебались алые вспышки. Романовский свернул к высокой избе, в которой жил Ваня Солопов, работник первой руки, но насмешник и забияка.

На крыльцо опустился танцующий снежный столб. В столб ударилась дверь. В подпоясанной флотским ремнем фуфайке вышел Ваня Солопов.

— Ты, Иван? — спросил Романовский.

— Я как будто.

— Трактор завел?

— Да почти что. Вот только дойти до него осталось.

Бригадир доволен ответом, но все же с пригрозкой предупредил:

— Ну-ну, смотри у меня…

Было восемь утра. Александр продолжал подворный обход — от избы к избе, по всем четырем посадам. Нравилось Александру прямо на месте решать, кого послать на какую работу.

Семену Захарову, рябому смирному мужику, за сею жизнь не сказавшему никому поперечного слова, велел:

— Поезжай с Иваном по бревна! Он уже трактор завел.

Соседа Семена, пожилого ленивого Броню с куриным пером в длинных заспанных волосах, сурово спросил:

— Завтракал?

Броня только что встал.

— Не успел…

— Тогда ладно. Можешь не торопиться.

Броня развел руками.

— Экий прах… Что за честь мне такая? Неуж по бревна я не ездок?

— Угадал. Ты сегодня ездок по навоз. Любишь с навозом-то ездить?

Броня растерянно заморгал.

— Олексан Дормидонтыч. Экий прах… Да лучше уж я по бревна.

— Завтракал? — снова спросил Александр.

— Не…

— Вот и весь разговор. Натощак с бревнами я еще никому не велел работать.

Умел Александр управлять бригадой. Уговаривать выйти на ту или иную работу никого уж не надо. А ведь, бывало, каждый в деревне мужик и даже каждая баба обходили его вниманием, словно не он стоял перед ними, не он и задание назначал, а кто-то невидимый, воздушный, кого можно пройти насквозь. А уж так он хотел, так хотел, чтобы люди были ему послушны. Просил, уговаривал, улещал:

— Надо бы двор ремонтировать…

— Не могли бы съездить по семена…

— Вот сделали бы траншею под силос…

Соглашались колхозники и с тем, и с другим, и с третьим. Отправлялись и двор ремонтировать, и возить семена, и ладить силосную траншею. Но всегда соглашались с условием. Одному, чтобы было не тяжело, второму — выгодно и нетрудно… Заветной мечтой Александра была мысль об отъезде из дома. Хоть куда, лишь бы не видеть своих подчиненных. Но уехать было нельзя: держали старая мать, жена. Да потом — кто его из колхоза отпустит? Смирившись, что придется пожить в деревне, Александр стал немного спокойней. Позднее явилась цель: надо что-то сделать с собой. Чтобы шел с поклоном к народу кто другой, но не он. Утешала еще надежда: если он наведет в бригаде порядок — с дисциплиной, надоями, урожаем, — значит, будет замечен в верхах. Дал понять об этом ему сам Иван Николаевич.

Разговор состоялся четыре года назад, когда, закончив партийную школу, Александр зашел в управление сельского хозяйства. Зашел уверенный в том, что ему предложат занять должность ответственную и солидную. Но Иван Николаевич Полозов внятно сказал:

— Поедешь в Данилов Починок. До учебы ты был рядовым колхозником, а теперь — бригадиром.

Александру стало холодно у покрытого алым сукном стола, за которым сидел с поощряюще бодрой улыбкой тот, в кого он так преданно верил.

— Бригадиром? — переспросил.

— Да, бригадиром.

Александр хотел возмутиться и воздуху было набрал, но Полозов мягким кивком головы пресек:

— Так, Александр Дормидонтович, надо. Надо сперва к тебе приглядеться. Как дела пойдут под твоим началом? Хорошо пойдут, значит, быть тебе кем и повыше.

Обещание и дружескую поддержку уловил Александр в этих словах. Но ему показалось этого мало. Захотелось ручательства в том, что его бригадирство будет недолгим. Попытался об этом сказать:

— Я, Иван Николаевич…

Но Иван Николаевич снова не дал продолжить.

— Знаю, — сказал вразумительно и любезно, — вот покажешь себя деловым бригадиром, тут мы тебя и поставим на то самое дело, которому ты соответствуешь…

От города до деревни Данилов Починок семнадцать верст. Александр в тот же вечер приехал домой. Не один приехал — с женой. Полагал, что и мать, и знакомые, и вообще вся деревня будут рады его молодке, потому что она из города, закончила институт, красива лицом и станет заведовать местной школой. Но, к его удивлению, встретили их обоих с подозрительно-зоркой поглядкой, точно были они опасны и могли обидеть других.

Понял тогда Александр: неприязнь у сельчан идет от измены его Наташе. Все в деревне полагали, что лучше жены, чем Наташа, Александру и не сыскать. И вот вместо Наташи — Нина, городская его жена, с которой уже через месяц он стал раздражительным и однажды, вздыхая, сказал:

— Да-а, случилась, кажется, незаладка…

Незаладка случилась и на работе. Председатель колхоза Степан Никанорович Бабкин, человек снисходительный, мягкий, смотревший вначале сквозь пальцы на неумелое руководство бригадой, в конце концов не стерпел. Разговор проходил в его кабинете. Покручивая головой, будто намереваясь вылезть из рубахи, Бабкин строго спросил:

— Ты, Александр Дормидонтович, это что? Ты, это, всю бригаду поразнуздал! Пьянки всякие. Вольности! Ты болеешь растерянностью. Никто, это, не слушает тебя.

Александр, лелея тайную мысль, сказал:

— А вы меня рассчитайте…

Степан Никанорович усмехнулся:

— Вот какая у вас надея! Вот чего добиваетесь? Знайте, уволить я, это, вас не уволю, а с бригадиров сыму. Да еще в управление брякну. Вынужден, это…

Было в те дни в голосе Александра, в жестах, походке и особенно взгляде что-то отчаянно-отрешенное, побуждавшее смотреть на него с любопытством и удивлением. В те дни он впервые поднял голос до крика. В те дни он готов был на самый решительный спор. В те дни он почувствовал в людях уступчивость и покорность. И не было больше уже сомнений, что он подымет бригаду в гору. На высокую гору, которую видно было бы всем.

Александр ступал по мыскам наметенного снега. За крайней избой, перед тем как пойти по тропе, взглянул на дорогу. Дорога, играя поземкой, бежала в поля, за которыми смутно синел дальний ельник. За ельником — снова поля, затем перелесок, карьер, большое село, а там и рукой подать до районного центра. «Дорога, дорога, — подумал невесело бригадир, — приведешь ли меня туда…»

Ветер стих, и теперь было слышно, как потрескивал в сгибах локтей прохудившийся полушубок. Александр размышлял: «Давно ли был парнем? Давно ли мечтал о будущих днях? И вот эти дни. Настиг и живу в них. И даже нажился. Пробираюсь в новые дни. А когда и эти дни догоню, то стану спешить еще дальше. И так без конца буду и буду себе торопиться. А надо ли? Надо ли торопиться? Не такой уж долгий отпущен нам век».

Александр шел и щурко смотрел вперед. Опускавшиеся с небес прозрачные сваи света, сеновал на пологом холме, елка с шишками, потонувшие в переметах прясла — все здесь жило своей постоянной жизнью. И эта тихая постоянность его волновала.

Бригадир подходил к деревенскому кладбищу, где вдоль ярко-зеленой ограды стояли березы. Были они так стары, так печальны, что хотелось их пожалеть. Александр проник вопросительным взглядом между крестами. Сколько тут похоронено всяких людей! А кто о них чего знает? Кто расскажет о том, какая рука вела их по дорогам к кладбищенскому покою? Романовский поднял лицо, увидел обвисшие ветви, и ему стало как-то не по себе. Представил на миг, что это не ветви, а чьи-то усталые думы — полузабытые, тихие, призасыпанные снежком. Висят и висят — как бессмертные…

Александр оглянулся и заспешил.

В проеме ворот недавно построенной фермы мелькнула собачка. Тявкнула в сторону бригадира, но, узнав его, виновато и преданно заскулила. Романовский прошел по холодной застройке. В аппаратной сквозь слабо прикрытую дверь слышался бабий разговор. Бригадир невольно остановился.

— Под таким заслоном, как наш Олексан, жить дивья. Он и на том-то свете знает, что диется.

— Сбежит он от нас. Али не видать? Расшарашился весь. Одной ногой в деревне, другой — в городу.

— А что, девки, таких не скоро и упасешь.

— Своя голова на плечах.

— Уедет, дак заработки как — падут?

— Али денежек нет?

— Есть-то есть, дак куда вот их класть. В карман? Да опять же с дырой…

Александр улыбнулся, смекнув, что ему так и не дослушать разговора. Ватный подбой дверей прополз по тесовому полу, Александр вошел. Доярки мыли доильные аппараты, переставляли фляги в угол, а кто и без дела сидел. Среди них находилась почему-то Мария, которой надо бы быть у себя на дворе и поить там телят обратом. «Эта везде успеет», — отметил он и сказал преувеличенно бодро:

— Ну и как настроение?

— Самое подходявое! — откликнулись бабы да так охотно и дружно, словно готовились к такому ответу.

— А Мария чего? Опять отвлекает последними новостями?

За Марию вступилось несколько баб.

— Не отвлекает, коров-то мы обрядили. Домой собрались.

— А новости как не послушать? На то мы и женщины, чтоб ушки на них наставлять.

— Ну, ежели женщины, — согласился нехотя Александр, — тогда валяй, веселитесь.

— Я тоже мекаю эдак! — заулыбалась Мария. — Веселый человек — душе спасенье, дому благословенье, а людям, стало быть, утешенье…

— Та-ак! — оборвал ее бригадир. — Все поняли. Можно не продолжать. — И посмотрел на доярок с заботой. — Как с сеном? Надолго хватит?

— Дня на два, поди.

— И не дольше?

— Не дольше.

— А потом останемся без кормов?

Рассмеялись доярки.

— С тобой не останемся!

— Отчего ж так? А вдруг?

— Не-е! Тебе, Олексан, только скомандовать…

Александр засунул руки в карманы.

— Ладно, — сказал, — будет моя команда. А после команды будет и сено. И не когда-нибудь, а сегодня! — Его длинноносое молодое лицо стало мечтательно-твердым, словно он представил себя в тех желанных будущих днях, которых всегда ждал и к которым так торопился.

Возвратился Дмитрий домой с растерянно-виноватым видом, будто его только что обобрали.

— Не пускает? — встретила Анна.

— За сеном ехать велит.

Анна коротко махнула рукой, показывая этим, что другого от Александра нечего было и ждать.

— Не с того боку, поди, подступил?

— Кто знает…

— Да как это кто? Ты!

— С какой это стати?

— С такой, что нечего было бахвалиться! Пошел-то, что говорил? «Уж кого-нибудь не отпустит, но не меня!» — при этих словах Анна так посмотрела на мужа, что Дмитрий устало вздохнул. — Не едак просятся-то у добрых людей! — привередливо продолжала она. — Не спряма. Ноне спряма-то что? С крыши на борону, так и голову сломишь. Руководство себе на уме. Хочешь чего добиться — ходи хитр-хитряком.

— Тебя бы на Олексана-то напустить. С тобой хоть кому говорить, дак с душой собирайся.

— А ты как думал, — сказала Анна, маленько гордясь, — не пустоволоска перед тобой!

Дмитрий был согласен и с этим. Он забрался за стол и, широко растопырив под блюдечком пальцы, начал пить чай. Анна тоже пила, приговаривая:

— Налегай, Митрей! Попьешь да поеси, нос-от на работе и не трясется!

Дмитрий слушал жену. В голове плыли думы о замужней дочке Галине, жившей, кажется, без забот, о грамотном зяте, который, верно, обидится, если в гости к нему не прибыть; наконец о вывозке сена. Дмитрий был человеком совести и порядка. Если кто-то надеялся на него, обращаясь с просьбой, то он подводить не умел. Сегодня трое его просили: дочка с зятем — с одной стороны, бригадир Романовский — с другой. Дмитрий сидел, испытывая неловкость, словно кто-то унылый и властный стоял за его спиной, заставляя его быть безропотным и покорным. Тридцать лет проработал Дмитрий в колхозе. Он устал от бесчисленных указаний, рьяной будничной суеты, от железного слова «надо», отдававшего всякий раз принуждением и тревогой. «А ежли я Олексану не покорюсь? — думал рассеянно Дмитрий. — Возьму да махну сейчас в город. Радуйся, дочь!»

Дмитрий встал, посмотрел на Анну из-под бровей, нависших черными ночными кустами.

— Поедем, что ли, — сказал, сам не зная еще куда: то ли в город, то ли на Пустошь.

— Поедем, — вздохнула Анна, и грустный вздох жены решил выбор Дмитрия в бригадирову пользу.

Двойственность, когда надо бы делать и то, и другое, а разорваться надвое нельзя, всегда угнетала Дмитрия. В такие минуты он был горазд и ворчать, и устало морщить лоб, и думать, что кто-то его намеренно обижает. И вот двойственности не стало. Дмитрий, румяный от теплой картошки и трех чашек чая, достал с печного карниза пачку «Примы» и закурил. И вновь в голове его всплыли мысли. «Мужик я зависимый, — думал он, — зависимый от кого? От бригадира, примерно. От тех, кто сидит в конторе. Таков уж порядок жизни, а от порядка никуда не денешься. И прав Олексан, что понужает меня заданьем. Э-э, да что это я? Заданье! Причем тут оно? Дело-то ить в другом. Я до жизни, пожалуй, лишку жаден, вот отчего разнобой. Обо всем охота узнать, все увидеть. А отчего такое бывает? Оттого, примерно, что мне повезло, Не скотиной, не зверем, не мухой — человеком произошел! И женился, кажись, удачно. Эх, бабенка-то у меня! — Дмитрий взглянул на Анну, которая, навалившись грудью на печь, искала там целые рукавицы. — Атаман! Тридцать лет вместе. Скоса не взглядывали. Кому еще так удавалось? Да вот. Больно добро. Жизнь идет как по маслу. А вроде бы будет и перемена: чует сердце. Только какая? Заглянуть бы умом вперед…»

Но заглянуть ему не пришлось. Анна, найдя на печке ватные рукавицы, стала его торопить:

— Чего расселся-то? Е-е, спишь, что ли? Пошли, буде. Пошли, пока Сано не разъярился!

Закрыв дверь на батог, Рухловы спустились с крыльца, оба в серых с галошами валенках, ватных штанах и фуфайках. Дмитрий шел по рыжевшей от солнца дороге, опережая Анну на шаг. Чувствовал он себя таким сильным и молодым, что хотелось немедля кому-нибудь пособить.

— Хорошо! — сказал, улыбаясь.

— Чего уж хорошего? — откликнулась Анна. — К дочери ну-ко не съездим. По-велёному да по-спрошёному что за житье?

— Пускай по-веленому. Зато бояться некого! И вины держать не надо ни перед кем! Это ить не каждому так удается. А, старуха? Кому мы чего должны?..

От деревни до Пустоши два километра по торной дороге, да два — целиной. Звенел под полозьями снег. Лошади шли бодрой рысью. Солнце висело низко. Его рассеянные лучи, сплыв с еловых вершин, мягко стелились к дороге. Блестели темным пером вороны. Они скакали меж конских груд, поджав озябшие ноги. Топот копыт их вспугнул — молча, с сиротской угрюмостью поднялись к еловым ветвям.

Дмитрий сидел в передке саней, то и дело потряхивая плечами. Было очень морозно. Чтобы согреться, он спрыгивал, отставал и, нукнув на лошадь, бежал междуколейной полоской.

Анна, ехавшая за ним, закуталась в полушалок. Она слышала, как к ресницам ее подбирается чуткий дорожный сон, колыбельной легонькой песней уносивший ее в далекое детство. Близко-близко, у самых глаз, почти путаясь в длинных ресницах, проплывали ватага ребят, маховые качели, гармошка и вдруг белый, с крутой, как уго́р, шеей конь.

Конь заржал. Приоткрыла Анна глаза. И так странно: конь далекий, из нежного детства, и теперешний, настоящий, оба были как бы в одном и бежали по мягкому снегу.

Тишина и ясность кругом. Закуржавленные деревья. А вон и просека по болоту. Дальше распадок берез. А за распадком и Пустошь.

Дмитрий с опытностью, с какой исполняют знакомое дело, подвел лошадь к крайнему стогу. Сверкнули острия вил. Три-четыре царапки — и снег, сердито кипя, пополз и рухнул к подножию стога. Запахло широким июльским лугом. Дмитрий скинул фуфайку, показал Анне жестом, чтоб была на приеме и не зевала. В похватке, какой забирал он сено, в том, как нес его, изгибая держак, как на сани клал, норовя навить ровным слоем, ощущались сноровка и страсть мужика, привыкшего всякое дело справлять торопливо и жадно, точно боясь, что работы ему не хватит. Шапка Дмитрия наползла на затылок. На висках — узлы голубеющих жил. Лицо красное. Ну чего бы так буйно стараться? И полегче бы мог. Так нет. Дмитрий будто приказ выполняет: побыстрей, походовей, покруче!

Анне видится в своем мужике что-то властное и большое. Он сейчас как бы вправе и накричать на нее. И она ничем не ответит, не обидится даже. Таково его преимущество как верховода, который в пору крутого задора волен всех себе подчинить, приказать делать то, что считает наперво важным.

Передышку Дмитрий устроил лишь после того, как весь стог был навит на те и другие сани. Он курил с наслаждением, слыша треск сигаретки и ревниво следя, как зрачок огонька приближается к пальцам.

Дмитрий взглянул на часы:

— Эво! Десять уже! Дай бог ноги! Но, христовые! — крикнул на лошадей.

Лошади трудно, как сквозь воду, заподымали ноги в снегу. Встрепенулись возы.

На вершине угора лошади встали. С дрожащих шелковых губ упала на снег горячая пена. Анна и Дмитрий вскарабкались на возы. В макушках деревьев с ветки на ветку широко пронесся настуженный гул. Дорога стелилась половиком. Она задыхалась от нависших над ней хвойных лап. Послышался шум. Всё громче и громче. Трактор. А в нем, разумеется, Ваня Солопов.

Солопов — мужик неожиданный, хитрый, его никто никогда не поймет, где он серьезен, а где баловлив. При встрече с ним надо быть готовым ко всякому обороту.

Дмитрий сейчас ни к чему не был готов. Он сидел, крутоплечий, широкий, спустив с воза ноги в загнутых валенках, на которых сверкали галоши, и беспечно смотрел вперед. В середине кабины он видел скуластую, крупную голову в косо надетой шапке. Трактор ближе и ближе. Скрипнула дверца, и Солопов, высунувшись по пояс, голосом быстрым, каким ругают нерасторопных, закричал:

— Пропадите вы пропадом! Али мне дорогу вам уступать?

Дмитрий вынужден был покориться. Напел лошадь на комья и кустики вдоль дороги. Заехав на них, наблюдал за Анной: как-то справится? Ничего. Заехала вроде неплохо, только лошадь застряла в кустах.

Солопов вел трактор тихо и осторожно, боясь до поры напугать лошадей. Рухловы повеселели: «Ай да Ваня! Ай да молодчик! Так бы всегда!» — говорили их взгляды. Глаз у молодчика заиграл, засветился проказливым блеском. Трактор вдруг угрожающе заревел, лошадь у Дмитрия — на дыбы. Он намертво в вожжи вцепился.

— Стой! Стой!

Анна тоже вцепилась в вожжи. Они забились в ее рукавицах, словно длинные змеи. Ускользнули куда-то вперед. Анна вдруг ощутила спиной и плечами, как ее кидает назад.

— Со-то-на-а! — закричала, падая с воза. — Будь ты проклят! Лешой тебя понеси! — продолжала ругаться, но уже из сумета, схоронившего ее с головой. А для грузчиков на санях — забава: захохотали так, как, наверно, ни разу в жизни не смеялись.

Дмитрий бросился к Анне, с обидой ворча: «Умей шутить, умей и перестать. Ить не каждая забаушка смешком, иная слезой…», но увидел, что жена жива-здорова и даже топает ногой.

— Чего топаешь?

— А надо! Ишь, бессовестны рожи! Что я, куколка им с возу-то падать?

— Эдак, примерно, — промолвил Дмитрий и оглядел накренившийся над дорогой воз. Если сбоку его не поддержать, обязательно упадет. С тоской в глазах Дмитрий окинул взглядом дорогу, словно ища на ней мужика, который мог бы подсобить, встав рядом с ним под нависшее сено. «У одного силешки не хватит!» — подумал он с сожалением.

Нагнувшись, Рухлов увидел, что сани наехали на пенек. «Вот отчего». Он встал, упираясь руками в веревки, и на лице его, вдруг напрягшемся, в серых кривых морщинах обозначилось злое упрямство. И когда жена подошла и тоже уперлась руками в сено, он хмуро сказал:

— Поди отселя, поди. Возьми лучше вожжи.

Едва лошадь пошла — воз колыхнулся, и громадная тяжесть подмяла Дмитрия под себя. У него треснуло что-то в спине. Закачавшись, он как-то боком, по ходу саней сделал два страшных шага, но колени размякли, и Дмитрий плашмя ударился о дорогу. Проклиная свою неловкость, проморгался, поднял лицо и, увидев удачно сошедший воз, улыбнулся. Улыбка погасла, едва он попробовал встать. Вдоль спины прокатилась горячая боль. Из-за воза мелькнула Анна.

— Андели! Не зашибся?

— Пустое, — сказал неуверенно Дмитрий, — с пупа, кажись, сорвал.

— А я уж думала, спину тебе сломало.

Оглянувшись по сторонам — не видит ли кто — Дмитрий скинул фуфайку, постелил ее на дорогу и, припав к ней животом, попросил:

— Давай, сошшипни. Болеть когда нам теперь?

Загнув на белой спине мужика пиджак, рубаху и майку, Анна стала щипать. Занятие было привычно простое. Сколько раз доводилось между делами заниматься таким лечением! Пальцы бегали вдоль спины. До тех пор они гладили и щипали, пока кожа не покраснела и Дмитрий, теряя терпение, не подал кашлем сигнал, намекавший, что лечиться ему уже не под силу. Анна шлепнула по спине:

— Хватит. Не барин валяться-то! Здоров будешь!

Дмитрий снова сидел на возу. Сидел неподвижно, боясь шевельнуть тосковавшей спиной. Впереди, мерцая гладкими колеями, бежала кривая дорога. С поля дул ветер. Стонала сухая сосна.

В скотный прогон около фермы, весь избитый следами копыт, лошади въехали с бодрым храпом. С закуржавелых морд мелким стеклом посыпался лед. Ворота коровника заскрипели. В распущенной шапке и полушубке вышел из них бригадир. Лицо недовольное. Видно, давал сейчас указание, да кто-то не согласился. Придирчивый взгляд Александра вмещал в себя привезенное сено, Анну с Дмитрием, лошадей, а за ними пустырь и околицу зимней деревни, ища какого-нибудь беспорядка. К возам бригадир подошел, уже зная, к чему придраться.

— Долго ездите! — упрекнул.

— Так уж вышло, — ответил Дмитрий, развязывая веревки.

Александр пнул ногой по обвисшему сену. Пнул не просто так — с особенным смыслом.

— Да и нагрузили не лишка!

Дмитрий нехотя — не любил когда под руку говорили — перекинул веревки, начал было сваливать воз, но отдумал и закурил.

«В город, видишь, не отпустил, — смекнул Александр, — вот теперь на работе и вымещает свое недовольство…»

— Покурить-то мог бы и позже, — сказал бригадир, — не великое дело сделал. Прокатился четыре версты. Что? Не слышишь?

Дмитрию стало неловко за бригадира. Он сердито выплюнул окурок. Глаза назрели усталой печалью.

— Можно и кончить. Нам что… — сказал, схватив трехзубые вилы, размахнулся и с кривым поворотом всадил в качнувшийся воз. Сено поплыло вниз взлохмаченной гривой. Спину, скованную надсадой, Дмитрий старался не шевелить, переложив всю тяжесть работы на руки.

Александр глядел на Дмитрия с потаенной завистью, как глядят малоопытные работники на талантливых мастеров, желая высмотреть тайну успеха. «Ну и ломит! Да, кажется, вполсилы. Отчего же не в полную? Может, устал? Нет, не похоже. А может, чует мою подглядку? Ишь, хитрец! Пожалуй, ведь чует», — подумал с усмешкою Александр, не зная, что Дмитрий в эту минуту скрывает тупую тягучую боль.

Бригадир взглянул и на Анну. Та сгружала неловко, раскрасневшись и пыхтя. Романовский невольно плюнул. В душе поднялось раздражение. «Работнички!» — буркнул он. Подошел, протянул руку к вилам, которые Анна с радостью отдала. Бригадир повторял движения Дмитрия, стараясь работать кистями рук. Но хватило его ненадолго. В голове родилась обидная мысль: «Я ломлю, а баба стоит. Да что это? Обязан я, что ли…» Александр распрямился и увидел бабьи глаза. В их легкой радостной синеве разглядел стыд, растерянность и хвалу. «То-то ли!» — сказал мысленно бабе и с улыбкой начальника, показавшего, как надо работать, протянул Анне вилы.

Дмитрий стоял столб-столбом. В пальцах опять папироска. Бригадир недобро усмехнулся: «Настырный!» Но, увидев порожние сани, он удивился и даже вдруг захотел сказать что-то приятное, однако спросил о другом:

— Зять-то у тебя где работает?

— В райкоме.

— В райкоме партии? — удивленно переспросил Александр.

«Да не партии, а райкоме союзов, при управлении», — хотел было поправить Рухлов, но, решив, что это не важно, промолчал.

«Что же ты раньше-то не сказал?» — подумал бригадир, а вслух сказал:

— Ничего не пойму. Вроде каждого знаю. А давно он там?

— Недавно.

— Инструктором, что ли?

— Не-е, каким-то начальником.

— Завотделом?

— Может, и зав. Мне не больно-то докладывают.

— Та-ак, значит, та-ак… — Александр не заметил, как пальцы его застегнули пуговки полушубка. «А ведь могут, нажаловаться! — подумал он. По озабоченному лицу прошла тень досады. — Нажалуются, а на мне отразится. Четыре года как проклятый бьюсь в этой дыре. И еще столько же буду…» Увидев, что Анна сгружает воз, Александр протестующе крикнул:

— Не, не, я уж сам!

Снимая пласты перевитого сена, он гадал: «Что ж делать-то, а? Вот незаладка…» Работа больше на ум не шла. Воткнул вилы в сено. Спросил:

— Сколько стукнуло? — но тут же поправился, посчитав, что спрашивать надо как-то иначе. — Лет-то сколько исполнилось?

Дмитрий понял, что спрашивают про зятя. Сказал:

— Тридцать.

— Немного. А Гальке? То есть вашей Галине-то Дмитриевне?

Дмитрий зевнул. Вопросы были какие-то бабьи. Он усмешливо глянул на Анну: дескать, ты говори.

— Галинке-то? — охотно откликнулась Анна. — Да она годков на шесть его моложе.

— И Полозов будет там?

Никакого Полозова Анна не знала, но по тону вопроса, прозвучавшему с искательной ноткой, сообразила: бригадир станет к ним добрей, если она скажет, что какой-то Полозов будет. А может, и в самом деле он будет.

— А как же! — улыбнулась Анна. — Любит тоже винцо-то!

— Вы что, знакомы?

— Было дело, — сказала уклончиво Анна и вдруг испугалась, но Романовский ничего не заметил.

— Вы вот что, ребята, — бригадир взял супругов за локти, — передайте ему, что дела в бригаде поправились…

— Чего? Не в город ли отпускаешь? — спросил с недоверием Дмитрий.

— Почему бы и нет?

Александр поспешил к воротам.

— Шурка! — крикнул. — Коней уведешь на конюшню! Да сено тут приберешь. Понял, Шурка?

— По-о-нял! — раздался гулкий далекий голос.

Бригадир ошалел от желания тут же устроить супругам отъезд. Он повел их было к конюшне, но вдруг передумал, оставил стоять и пошел на конюшню один.

— Е-е? — крикнула Анна.

Бригадир обернулся.

— Дак куда мы теперь?

— Домой! Переодевайтесь! То, сё… Лошадь подана будет к крыльцу! На машине бы лучше, конечно, да вчера чего-то она изломалась. На жеребчике! А-а? Мигом доставит!

Анна, ныряя лицом в чемоданы, искала пропавшую кофту. Дмитрий исследовал полати и печь, где должна бы быть красивая кроличья шапка. Наконец и то и другое нашлось.

По ступенькам крыльца прошагал кто-то грузный. Дверь открылась — и в кухню вошла Мария. Дмитрий и Анна переглянулись, словно спрашивая друг у друга, к добру это или нет.

— Здорово, Митрей! Здорово, Анна! Куда это вы собрались? Не на свадьбу ли?

Не дожидаясь, пока предложат, Мария уселась. Откинула платок, навострила уши. Супруги снова переглянулись.

— Не на свадьбу, — сказала Анна.

Мария рада предположить:

— Значит, на день рождения?

— Угадала.

— На чей? — допытывалась Мария. — Поди-ко, на дочерин?

— А тебе-то какая разница? — подняла было голос Анна, так как ей не хотелось, чтобы это событие стало известно всему сельсовету. Мария загадочно на нее посмотрела. Уж кого-кого, а бабу вызвать на откровенность ей не стоило ничего.

— А и забыла, — сказала она, — Галинку-то, кажись, об эту пору ты принесла…

— Ври больше! — засердилась Анна. — При чем тут Галинка? Не у нее, а у зятя рожденный то день!

— Воно-ка что! У зятя? У Клима? Как его? Трофимыча, будто?

— Валентиныча.

— Ну как же! Как же! Помню! — заумилялась Мария. — Он все еще там, по профсоюзной линии?

— По линии! — ответила Анна, чувствуя, как в душе у нее народилась и стала расти тихая гордость.

— Пойду, — сказала Мария, не трогаясь с места, — пойду обряжать теленков своих. Не приведи бог Санка еще по дороге встретить.

Посидев еще с четверть часа, Мария, наконец, поднялась.

— К вам-то я от Лобановых забежала. Слышали? Седни ночью Петро опять Парасковью из дому выгнал. Ревет баба, как под ножом. Еле успокоила.

— Зря это он, — сказал покладисто Дмитрий, — перепил, поди-ко, опять. Так-то ить он мужик не худой. Не бил хоть?

— Мало, — сказала Мария и сделала шаг к дверям, неуверенный шаг, неохотный. — А у Филиповых сын Ерман приехал. Из Мурманска. Два чемодана привез. Пробовала один приподнять. Где там? Ровно камень накладен.

— В люди выбился, — заметила Анна.

Мария вежливо улыбнулась. Дошла с этой улыбкой до двери, возле нее обернулась:

— В лавке, в Давыдихе, слышали? Дак вот — мужчинские полушубки будут выкидывать. Вчера в сумерцах еще завезли. Не зевайте.

Глаза у Дмитрия вспыхнули. Заиметь полушубок! На жаркой овчине, с кудреватым воротником! Мечтал ли об этом когда-нибудь он, неприхотливый мужик, всю жизнь проходивший в ватной фуфайке? Дмитрий вспомнил вдруг Александра и его полушубок, заметно потертый на обшлагах. Он, Рухлов Дмитрий Петрович, выходит, будет наряднее бригадира! Неужели такое возможно? Ему сделалось совестно.

— Уж и не знаю, — сказал и виновато взглянул на Анну.

— Молчи-ко давай, — ответила та, — кровь-то ить не молоденькая. Не все работой ее согревать.

На душе у Дмитрия посветлело. Он хотел сказать нечто доброе и Анне своей, и Марии, но в этот момент за окном проскрипел под полозьями снег. Мария — первой к окну:

— Ой, караул! Гоните меня! Сам, ну-ко, Сано!

Бригадир не дошел до дверей: навстречу — один в новом ватнике, другая в плюшевом черном жакете — принаряженные супруги. Александр снисходительно улыбнулся и тоном добряка, которому ничего на свете не жалко, провозгласил:

— Гордого вам привел! Катайтесь!

В душе у Рухловых — радостная сумятица. Когда еще так относилось к ним руководство? Сани новые, легонькие на ход, на дне внавалку отборное сено.

— Но-о, мило-о-ой!

Тонконогий темный красавец, высоко подымая копыта, побежал благородной рысцой. Побежал, играя хвостом и гривой, точно всем, кто смотрел ему вслед, предлагал хорошенько себя запомнить. За санями сквозь поднятый снежный вихрь летел бригадиров наказ:

— Полозову передайте!..

Анна встревожилась, повернулась к мужу:

— А кто етот Полозов будет?

— Ты что, не знаешь? — ответил Дмитрий. — Начальник производственного управления будет. Главный в районе по сельскому хозяйству.

Над головой неслись быстрые облака. В прогалах холодно голубело небо.

— А как да он не придет, Полозов-то? Что тогда?

Дмитрий сузил глаза, скользнул ими за ближнее поле, за опушку осин, за речку, словно всматриваясь в пространство, за которым где-то таился непонятный завтрашний день. У Дмитрия было такое чувство, словно должен он что-то уладить. Так уладить, чтобы не было плохо ни Анне, ни Александру и вообще никому.

— Там видно будет, — сказал и свистнул кнутом возле конского крупа. От копыт взметнулась метель. Под дугой запозванивал медный гаркунчик. Дмитрий слушал и где-то в глуби перезвона нет-нет да и разбирал чей-то тихий зовущий голос. Голос того, кого он ни разу не видел, хотя чуял его и всегда по нему тосковал. «Разговаривает душа, — понял Дмитрий, — моя душа. С чьей душой? Вот бы это узнать. Вот бы важно…»

Дмитрий озяб держать вожжи. Хотел ненадолго отдать их Анне, как вдруг расслышал тракторный лязг. Снова Солопов! «И чего ему тихо-мирно не живется?» — сердито подумал Рухлов, натягивая вожжи. Конь перешел на шаг.

Трактор надвигался быстро. В кабине сквозь наледь стекла Анна с Дмитрием насчитали пять мужицких голов. Одна — в косо надетой шапке — грозно высунулась из дверцы. Готовясь уступить дорогу, Дмитрий встал на колени и направил коня в сумет. Анна вдруг приказала:

— Ежжай прямо!

В голосе Анны было что-то рисковое и решенное до конца, «Ну уж нет! — про себя возмутился Дмитрий. — Тебя послушай, дак опять комедия выйдет». И сказал:

— Ить нахлещут!

— Не нахлещут, — ответила Анна. — Ну-ко, припороши меня сеном. Я лягу. Скажи, что больная.

— Полно! Кто поверит?

— Я буду стонать…

Дмитрий припорошил, затем встал, принагнулся над передком и помахал Солопову рукавицей:

— Ну чего? — прогремел тракторист.

Дмитрий вежливым голосом:

— Пропустите, пожалуйста! Вот, примерно, в больницу повез!

Дмитрий вдруг осознал, что он врет, причем врет опасно. Но, увидев, что ему поверили, осмелел и добавил:

— Едва ли не при смерти!

— Ды ты что? Давно ли была здорова?

— Дак ить с возу упала! Кажись, сотрясение головы.

В подтверждение этих слов — из-под сена тонко и жалобно: «О-ой!»

Жирная от солярки пятерня тракториста потянулась к кожаной шапке, нахлобучила ее на глаза. Трактор с бурным рычанием продавил наддорожный сугроб и, пройдя по ольховым кустам, протащил груженые сани.

Путь свободен! Конь, потряхивая удилами, прошагал рядом с тракторным возом. Анна тут же зашевелилась, развалила руками сено и, чихнув от избытка здоровья, поднялась в полный рост:

— Христос воскресе! Вото-ка я!

Из кабины уже не одна — пять высунулось голов.

— Спасибо, товарищи! — кричала Анна. — И покедова! Желаю всего хорошего вам!

Дверцы яростно распахнулись. Мужики один за другим попрыгали в снег. Впереди — в короткой фуфайке, с рассвирепевшим лицом большеплечий Солопов, руки сделал ухватом.

— Гони! — крикнула Дмитрию Анна. — Да витешок дай сюда!

Бежал Солопов скачками, как сорвавшийся с цепи бык, который вот-вот заскочит на сани и задавит всех.

— В чужие саночки не садись! Пословица есть! — крикнула Анна и размашисто, с провизгом разрубила воздух кнутом.

Иван стал, поднимая руки, точно сдаваясь кому-то в плен. В его уши вместе с храпом коня и убегающим визгом полозьев проникал насмешливый крик:

— Ето об чем говорит? Об том: бегать за бабами поопасись!

Показалась Давыдиха, центр сельсовета. Завернули к сельповскому магазину. Зашли. За прилавком продавщица лет пятидесяти, в халате поверх фуфайки, лузгала семечки. На вошедших взглянула тускло, будто сквозь прошлогодний сон.

— Ну-ко, деушка! — подлетела к ней Анна. — Отпусти нам мужчинский-то полушубок!

— Нету! — сплюнула продавщица скорлупку.

Анна, несколько ошалев, грозно глянула в рот продавщице:

— Как ето нету?

Хозяйка прилавка, прихлопнув ладонью звучный зевок, прошлась по Анне опытным взглядом, каким оценивают людей. Оценила, видимо, низко.

— А так. Спохватились поздно… — И снова принялась за семечки, как бы давая понять, что беспокоить ее может не всякий.

Дмитрий сказал:

— Ну ладно. Что уж делать? Живем и без шубы.

— Да ты что, мужик, с печи свалился! — повысила голос Анна и, поправив на подбородке платок, подошла вплотную к прилавку:

— А ты хватит, буде! Ишь, расплевалась! Выкладай, говорю, полушубок!

Продавщица оторопела, но тут же пришла в себя и холодно усмехнулась.

— Ну! Нам недосуг! — прикрикнула Анна.

Хозяйке прилавка стало обидно.

— Орать? На меня? Да я вас обоих на пятнадцать суток! Будете знать, как матюкаться в общественно месте!

— Сади! Но только сперва полушубок подай! — Анна розовым кулаком постукала по прилавку. — Туто он! Ту-то! Небось вижу! Так что вымай! Мерять будем!

Продавщица вздохнула, поморщилась и сказала не много помягче:

— Вы не из нашей деревни. Вам не положено. Да и нету.

— Ты сама придумала? — блеснула Анна глазами. — Али чье указанье? А ну как я схожу в сельсовет да проверю для антересу?

Продавщица махнула рукой.

— Свяжешься с такими — жизни будешь не рада.

— Верно, деушка, — согласилась Анна, — связываются-то с нами одне дурачки, а ты, сразу видать, не из ихней компаньи.

Продавщица достала из-под прилавка свернутый полушубок. Анна бережно развернула:

— Ну-ко, Митя, давай!

Ухмыляясь, пыхтя и робея, Дмитрий стал надевать полушубок прямо на стеганую фуфайку.

— Милушко, — подсказала Анна, — едак-то, поди, не налезет. На пенжак накладай. Вот так! Ишь, как тя изменило. Ровно служащий.

— Верно, верно, — сказала и продавщица, подобрев маленько лицом, — представительный стал. Порфельчик в руку — и сошел бы за сельповское руководство.

Дмитрий пошагал взад-вперед, поодергивал полы, карманы опробовал и сказал приглушенно:

— Ну-ко, эдакой новенькой да и мне? Даже как-то неловко.

— Привыкнешь, — сказала продавщица. Шапочку бы еще другую. Хотя бы вот эту, с хромовым верхом. На-ко, примерь! А то что у тебя за шапка? Ровно корова лизала.

— Сиди! — вступилась за шапку Анна. — В первый раз надел — и корова? Сама ты корова!

— Кто? Я? Да я за такие…

Вспыхнул бабий необязательный спор. Дмитрий, чтоб не мешать, потихоньку вышел за дверь. А Анна долго еще швырялась горячими, как угли, словами. Наконец, напугав продавщицу и сама напугавшись, вспомнили, что пора бы и в город.

Дмитрий удобно сидел в санях. Снова в фуфайке. Анна спросила его сгоряча:

— Ты чего ето шубу-то снял?

— Поберегу. Наодеваюсь еще.

Анна одобрительно улыбнулась.

Вскоре въехали в город. Конь бежал по краю дороги, сторонясь монтеров с цепями на животе и стаи откормленных псов, готовых лопнуть от лая.

Перед кирпичным высоким домом Гордый круто взмахнул хвостом. Дмитрий, правя коня в ворота, сказал с тихой улыбкой:

— Вот и приехали. Принимайте, хозяева.

— Ну да ладно! — заворчала Анна, ступая за мужем и недовольно оглядываясь.

Дмитрий махнул рукавицей на дом:

— Да откуда им знать? Ить, не слышно. Стены-то эво какие! Не наши с тобой. И потом о хозяевах судят не по приезду.

Дверь открыла Галина. — белоскулая, полная, в васильково-веселом платье и туфлях на тоненьких каблуках. Она радостно вскрикнула. И родители заулыбались, почувствовав, как на них повеяло полузабытым дочерним детством.

Дмитрий и Анна вошли. Навстречу — в черном костюме, под которым белела рубаха, а на рубахе галстук с крупным узлом, — длиннолицый любезный Клим.

— Как мы рады! Как рады! — воскликнул зять, так и дыша бодростью и заботой.

Дмитрий, сам не зная зачем, протянул ему полушубок. Клим признательно улыбнулся, перегнул полушубок напополам и унес его в спальню.

— Мы сейчас! — сказала Галина и тоже ушла за ним.

— Ты чего, мужик? — ущипнула Дмитрия Анна. — Пошто отдал-то? Догони! Не тебе, скажи, куплено!

— Да не отдал, — Дмитрий кивнул на вешалку с верхней одеждой, — тут, мотри, все занято, некуда вешать. А тамо хоть никому не мешает…

— Вона, — смутилась Анна, — а я уж подумала…

Рухловы разделись. Возвратился тем временем Клим. Сделал жест, приглашающий в комнату, откуда сквозь плотно закрытую дверь доносился застольный гомон.

— Давайте! Давайте! — сказал.

Супруги вошли и стали, глядя с отчаянной робостью на застолье. Голубые волокна дыма, румяные лица, чей-то легонький смех — все здесь было проникнуто тем душевно домашним уютом, какой бывает за столом у давно знакомых людей, которые, выпив, становятся друг другу приятны. Но уют, показалось Рухловым, предназначен был не для них, а для тех, кто еще не пришел, но кто может прийти как равный к равным. Им подумалось даже, что явились они сюда по какой-то нелепой ошибке и исправить ее уже нельзя. «Куда же девался Клим? С ним бы все посмелей», — подумали оба: Клим словно сквозь пол провалился. И они поздоровались.

Все с удивлением обернулись. Крайний к Дмитрию стул сочно скрипнул, с него встал с поощряющей бодрой улыбкой круглолицый плотный мужчина.

Полозов! Дмитрий растерянно улыбнулся, сообщив растерянность Анне, и та простодушно открыла рот.

Полозов плавно повел рукой, собирая в одно стол, гостей, телевизор и зеркало, как бы советуя этим движением никого не стесняться, быть со всеми тут запросто и не скучать. Подошел к смущенным супругам, протянул им ладонь.

Всем сделалось сразу приятно, что Анна и Дмитрий приехали из деревни, что такие они простые и улыбаются славно. По лицам гостей можно было понять, что в общем-то все они не такие уж чужие деревне, даже близкие ей кое в чем, хорошо умеют ощутить и ее нутряное дыхание, и походку, какой она шла и идет, догоняя город. Большинство из гостей родилось в деревне, но порвало с ней связи и при встречах с такими, как Дмитрий и Анна, возвращалось душой в былое. Рухловых тотчас же в несколько рук усадили за стол, угостили пивом и водкой.

В глазах у Анны стелился туман, сквозь который все виделось в преувеличенно-радостном свете. Почему-то взгляд ее в первую очередь схватывал тех, кто был нарядно одет, разговаривал и улыбался.

— Кто ето? Во-он тот маломожненькой? — спросила про стройного, с родинкой между бровями мужчину, над которым слева и справа нависли дамы. Мужчина рассказывал что-то смешное, а сам был серьезен и строг. «Анекдотики бает!» — подумала Анна и подтолкнула дочку плечом. — Кто?

Галина пальчиком погрозила.

— Тише, мамка, — и, оглянувшись по сторонам, сказала матери в самое ухо: — Это Тапин. Директор нашего Дома культуры. Юморной такой.

— Ишь ты… Директор… А много ли он получает?

— Не знаю, — пожала дочка плечами, — наверно, рублей сто двадцать.

— А вон тот? Кто такой? — кивнула Анна на рослого, в белой рубахе парня, волосы которого так торчали, что от них на лицо ему падала тень.

Галина с испугом:

— Мамка, хватит тебе. Ведь могут услышать!

— Ну и пущай! Кто?

Галина шепотом объяснила:

— Жилин. Он в газете работает. Страсть какой образованный. Он стихи еще пишет. А поет!..

— Женатый?

— Нет. Ему жениться нельзя: стихи будут худо получаться.

Взгляд Анны поймал показавшийся из-за Дмитрии округлый профиль лица.

— Начальника-то вашего как величают?

— Иван Николаевич…

— Пришел-то, ну-ко! — сказала Анна. — А я-то боялась, как да не придет.

— Что ты, мамка! — шепнула Галина. — Иван Николаевич у нас часто бывает. Иной целый вечер с Климом за шахматами просидят. Мой-от лучше играет, а ни разу еще не выигрывал. Хитренький!

Анну переполняло бойкое бабье любопытство. Ее так и подмывало узнать про каждого: как зовут, где и ладно ли служит, велика ли получка?

— Эвон, спряма-то нас, белозубенькой… — начала было новый вопрос, но на дочку в этот момент посмотрел именинник. Посмотрел в упор, внимательно, кивнув куда-то на коридор. Улыбнулась Галина:

— Потом, мамка, после. — И легко поднялась, порхнув к двери.

Дмитрий зевнул, прикрывая ладонью неприлично распахнутый рот. Чувствовал он себя стесненно, потому что несколько недобрал. Ему бы еще граммов сто, и тогда бы он был со всеми на равных. Он сидел рядом с Полозовым, блестя своим замечательным лбом. Лоб его завершался белой вершиной и, казалось, вынашивал трудную мысль.

— Еще бы по приборчику, — сказал нечаянно вслух.

Полозов поощрительно улыбнулся. Ему понравилось слово, которым Дмитрий назвал стограммовый стакан. Кругом стоял легкий застольный шум. Звенели вилки, булькал напиток, и, как горох по широкому блюду, рассыпался женский смешок. Полозов чуть прижмурил глаза и плавно повел головой. Стало немного тише.

— Я думаю, — сказал он уверенным тоном, — именинник на нас не обидится, если мы выпьем… — Он торжественно посмотрел на Дмитрия и на Анну, вероятно, желая назвать их по именам, да, похоже, сообразил, что имен не запомнил, сделал паузу, но не смутился и досказал: — Выпьем за наше трудовое крестьянство, представители которого находятся сейчас рядом с нами.

— За тех, кто нас кормит! — добавил тоненьким голосом Тапин, и все на него посмотрели, как на смелого шалуна, умеющего выбирать время для шуток. Пробежал длинный звон стаканчиков, стопок и рюмок.

— Кушайте! Вот салат! Вот грибки собственного соленья! Вот колбаска! — летел приветливый голос Клима, обращавшийся сразу ко всем и, казалось, гладивший по головкам. Клим умел угощать, умел создавать атмосферу уюта, и еще он умел обращать на себя внимание. Полувежливо, полунебрежно поднял вверх указательный палец и намеренно строго сказал:

— Я настаиваю, чтобы наш Алексей Васильевич Жилин немедленно встал…

Большая квадратная голова Жилина, покрытая гривой волос, упрямо торчавших над лбом, колыхнулась, пошла к потолку. Клим тем временем продолжал:

— …и прочел стихотворение, которое бы нам обязательно полюбилось!

Левая рука Жилина захватила брючный ремень, а правая, звякнув запонками рубахи, повисла над краем стола. Жилин читал про березы, про дождь, про ветер. Голос его был просторный — таким хорошо говорить на большой пароходной реке. Неожиданно он запнулся, потому что расслышал сознательный длинный зевок. Зевал маленький Тапин, сияя глянцевой кожей лица и розовой родинкой меж бровями.

Жилин хотел оскорбленно умолкнуть, как вдруг увидел Рухлова, который смотрел на него с интересом. Жилин задумчиво улыбнулся и дочитал до конца: «…Люблю грозовое качанье березовых плеч под дождем. Люблю пробираться ночами из темного лесу на гром».

Клим, собравшийся было хлопать, неожиданно побледнел, с запоздалой досадой соображая: «Не понравился стих! Ну да я! Ничего себе! Преподнес сюрпризец…»

Взгляды скрестились в центре стола — все ждали, как среагирует Полозов.

Иван Николаевич провел ладонью по лбу. Реагировать он не хотел, потому что стихи считал несерьезной забавой, отвлекающей от дел. Сказать прямо об этом он, понятно, не мог: ни за что бы обидел поэта. Но что-то сказать было надо. И он сказал:

— По-моему здесь, Алеша, кроме тебя, литераторов нет. И ты на нас особо-то не сердись, что мы не способны твой стих по достоинству оценить. А за то, что ты его нам прочитал, большое тебе спасибо! — Иван Николаевич умилился, довольный своими словами, и все одобрительно зашумели, заулыбались. Один лишь Жилин не улыбнулся. Он что-то буркнул и, видимо, злое, так как Тапин, сидевший через стул от него, покраснел и громко сказал:

— Я попросил бы не забываться!

Кроме Тапина, никто не расслышал, что именно буркнул Жилин, но всем сделалось как-то неловко. Клим хотел было вызвать Жилина в кухню и там без свидетелей объяснить, что нельзя и что можно делать в его квартире. Но в этот момент раздался приветливый голос:

— Не горячитесь, Юрий Васильевич!

Это Полозов говорил, обращаясь к директору Дома культуры. Как говорил! Мягко, ласково, будто прикладывал слово к слову, стараясь уложить их поудобней.

— Зачем горячиться? Каждый человек своим мнением интересен, если, конечно, оно есть у него… Как вы думаете на этот счет? — с вопросительной умной улыбкой на круглом лице Полозов смотрел на Дмитрия. Смотрел в упор, настойчиво предлагая поддержать его или поспорить.

— Да ить как, Иван Николаевич! С какой стороны это все разглядеть! — откликнулся Дмитрий, захотевший вдруг говорить много, умно и интересно. — Применить хотя бы к нашему бригадиру. Гордый, криковатый, кой-кто не любит его. А почему не любит? Потому что мненье у него! Чего задумал, уж не своротишь, слова назад не возьмет. Он ух как строг! А отчего? Оттого, что думает: дай нашему брату волю, и мы, примерно, собьемся с пути, не туда пойдем, куда надо, и колхозу не в пользу, и нам не в добро. Вот какое у нашего Сана-то Романовского на всех нас мненье.

— Постой-ка, постой, Дмитрий Рухлов, — в глазах у Полозова мелькнуло пытливое любопытство, — про какого ты Романовского говоришь? Как его отчество?

— Дормидоныч, — ответил Дмитрий.

Не снимая ладони со лба, в раздумье сгибал Полозов пальцы. Согнулось четыре — значит, четыре года назад…

Вспомнил Полозов долговязого выпускника совпартшколы, с молодым, но каким-то жестким лицом, которого он хотел перевести на другую работу, если дела у него пойдут хорошо. «Почему бы не взять его в управление, — прикинул в уме, — вместо, скажем, Дерягина? Дерягин стар, боязлив, да его надо так и так на пенсию провожать…» — Полозов улыбнулся и толкнул легонько Рухлова в плечо:

— Как дела-то в бригаде идут? Как у вас там бригадир?

— На моем веку одиннадцать бригадиров сменилось. А такого еще не бывало. Проворно работает.

«А может, в этом его призвание? И стоит ли с места то шевелить? Вдруг он у нас еще не потянет? Точно, может не потянуть. Управление — не деревня», — подумал Иван Николаевич и быстро переспросил:

— Проворно работает, говоришь?

— Больно проворно!

— Значит, на месте человек. И пусть работает так, чтоб о двенадцатом бригадире никто в деревне и не мечтал, чтобы гремела бригада! Верно я говорю, Дмитрий Рухлов?

— Еще бы не верно, — ответил Дмитрий.

Разговор плыл весело и легко. Иван Николаевич и Дмитрий, уйдя в него с головой, позабыли, что кроме них сидят за столом другие. Впрочем эти другие тоже вели свои разговоры: Анна — с дочкой Галиной, Тапин — с дамами, Жилин — с серьезным товарищем из Госстраха. Один Клим разговаривал сразу со всеми. И улыбался он сразу всем. И всем казался приятным. Клим смотрел на гостей с изучающей милой улыбкой, как бы прикидывая в уме, кому бы поднять настроение, кого удобнее похвалить, с кем перемолвиться теплым словом. И вдруг он увидел, как по белой салфетке стола, уронив хрустальную рюмку, пробиралась рука. Широкие пальцы добрались до бутылки, обхватив ее и, неуверенно наклонив, направили горлышком в стопку. Клим стиснул зубы и через стол посмотрел на жену, сообщая ей взглядом: проследи за отцом!

Растерялась Галина, как теряются женщины, когда им велят делать то, чего они не умеют и что все-таки делать придется. Она робко взглянула на мужа, но тот взгляда ее не принял. Галина толкнула ногой валенок матери:

— Папка-та у нас не напьется?

— А пущай! — успокоила мать. — Не кажжий день такие пиры.

Тревожно-настойчивый взгляд терпеливо ждущего мужа словно прилип к Галине.

— Мамка, ты бы ему сказала…

— Ну-ко! Буду я мужику настроенье ломать!

— Но, мам!..

— Сиди! — посуровела Анна.

Галина вздохнула и поднялась.

Дмитрий в эту минуту, запрокинув лысую голову, опрастывал стопку. Выпив, взял с тарелки грибок, пожевал его, улыбнулся. И тут с ним что-то случилось, будто он провалился в глубокую древность, из которой все, что стояло перед глазами, стало казаться ненастоящим, точно кто-то это придумал, как сказку. Он обмяк и, клоня подбородок, откинулся к спинке стула.

Клим взглянул на жену с холодным упреком. Затем обежал глазами гостей, безмолвно каждого умоляя, не обращать на это внимание. Но Тапин, должно быть, его не понял. С баловливой улыбкой анекдотиста, которому все и всегда сходит с рук, подмигнул и сказал:

— Представитель нашего крестьянства не выдержал застольного испытания.

Тапин приготовился слушать смех. Но никто не смеялся и даже не улыбался. Тапин ерзал на стуле. Оказаться неинтересным — это было для него так нежданно, что он оглянулся по сторонам. Задержал взгляд на Анне, деревенской бабе, в такой смешной пестрой кофте и с таким наивным лицом. И тут его потянуло блеснуть той замечательной шуткой, которая могла бы ему вернуть репутацию первого острослова.

— Небось, трудно жить с таким муженьком? — спросил подстраиваясь под тон, каким, полагал, должны говорить деревенские люди.

С недоумением глянула Анна на Тапина, потом — на всех остальных. Но ответа ни в ком не нашла и поэтому промолчала.

Но Тапин тем же поддельным голосом продолжал:

— Пьет, говорю, мужик-то твой? Пьет, поди-ко, как сивый мерин?

Снова Анна глянула. Тяжело глянула, тревожно; И вдруг вспыхнула вся:

— И ты не с брызгу горох! Не первая в кузову ягода! Мой выпьет, дак спит молчком! А ты и этого не умеешь!

Тапин видел, что все на него обратили внимание. Но как обратили? Будто он всю жизнь был таким нераженьким балагуром, после шуток которого всем становится неудобно. Он попробовал объясниться:

— Вы не подумайте… Я не хотел… Я не думал обидеть…

Анна пренебрежительно, словно был перед ней парнишка:

— Маломожненькой! Да чтоб забидеть меня?!

Гости, будто по сговору, длинно вздохнули. Больше всех был подавлен Клим. Голос тещи, казалось ему, оскорбил всех гостей — и сегодняшних, и вчерашних, и тех, которые будут потом. Длинное, мягкое, без углов лицо его принахмурилось, постарело. Клим страдал за гостей. Он желал (как желал!) возвратить им недавнюю бодрость. «Тапин тоже хорош, — думал он, — сидел бы себе, молчал в кулачок. А то все надо отличиться, юмор свой показать. Показал!»

Клим тревожно заозирался, потеряв способность быть обаятельным, и почувствовал: гости вот-вот уйдут, унеся с собой нехорошее мнение об именинах.

Но Клим волновался, кажется, зря. Гости утомились от вина, от шуток, от разговоров, и нужно было в эту минуту нечто такое, чтобы их всех объединило, заставило позабыть перепалки, колкости и насмешки.

И тут встал Жилин. Встал так резко и торопливо, словно кто-то его позвал. Подошел к стене, снял гитару. Во взоре его появилось что-то блуждающее. Пальцы правой руки скользнули по струнам.

Голова Дмитрия шевельнулась и медленно-медленно поднялась. Он чувствовал, как где-то рядом текло красивое продолжение то ли жизни, то ли забытого сна. Все заветные песни, какие он только знал, сейчас собрались в одной и кружили его полупьяную голову звуками нежной печали. Песня, казалось ему, жила в нем самом, наполняя его высотой удавшегося полета. Дмитрий заулыбался. Он любил теперь всех людей — и худых, и хороших — и желал им такого же чувства, какое испытывал сам.

Затуманенный грустью голос плыл легко и далеко, являя сюда, в эту комнату, власть глубокой странной души, что витала сейчас над всеми и упорно звала за собой в какую-то добрую неизвестность.

Жилин замолк. Лицо его стало изнеможенным, точно прожил он за эти минуты целый год неспокойной жизни. В комнате устоялась какая-то добрая тишина. Не только Дмитрий — все ощущали в себе светлую-светлую грусть…

Расходились гости в приподнятом настроении, чему был очень доволен Клим. Последними одевались Рухловы. Клим помог найти Анне ее плюшевый черный жакет, а Дмитрию — новенький ватник. Галина спросила с надеждой:

— Может, останетесь ночевать?

— Да, да, — спохватился и Клим, — в самом деле, стоит ли на ночь-то глядя?

— Нельзя, завтра нам на работу.

Дмитрий почувствовал острый щипок. Покосился на Анну и вспомнил про полушубок.

— Не тебе, скажи, куплено, — строго шепнула Анна.

Дмитрий кисло поморщился и спросил:

— Полушубок-от как?

Клим признательно улыбнулся:

— Хорош, хорош! Я уж мерял его! Как это вы догадались? Так кстати. В командировках-то знаете…

— Эдак, примерно, — пробормотал рассеянно Дмитрий, — носи тогда. Носи на здоровье.

— Ну, растяпа! Ну, простофиля! — ругала Дмитрия Анна, выходя с ним на увитый потемками двор.

Дмитрий нехотя защищался:

— Да ладно тебе. Заведем и другой…

Он еще чего-то хотел сказать, но почувствовал, замирая, как тело пронзило свербящей болью и снова, как днем, спина его стала чужой. «Неужто завтра я не работник? — подумал Дмитрий, снимая с коня тепляк. — Да нет. Всяко к утрию заживет. Всяко, примерно…»

В свете желтеньких фонарей, горя золотом окон, улица летела в угор, подсиненный мраком сугробов. Летела глухо и низко между черных домов в неподвижно-седое пространство, где плыла в окружении снежных полей огромная зимняя ночь. Конь, тоскуя по теплой конюшне, вез Рухловых со всем старанием.

Домой приехали в полночь. Анна сразу на печь.

Дмитрий сел покурить. Боль в спине поутихла, терпеть можно было. Посмотрел за окно. Где-то в небе огненной каплей промчалась звезда. Вздрогнул Дмитрий. Показалось, что звезда рванулась навстречу. «Ишь ты, — подумал, — ровно живая душа», — и улыбнулся заснеженной мгле, под громадным крылом которой, объятые сном, отдыхали ночные деревни.

За спиной отворилась дверь. Дмитрий нехотя обернулся — Мария!

— Где-ка он? Показывай, Митрей! — Мария спрашивала о покупке.

— Нету, — сказал.

— Али не купили? — удивилась Мария, освобождая уши от полушалка.

Отвечать Дмитрий смерть как не хотел. Вздохнул, как вздыхают, когда разговор превращается в наказание.

— Уж не зятю ли подарил? — спросила Мария.

— А чего тут такого? Чего особенного? Мне мал оказался. А ему в самой раз. Он ездить в нем будет. В командировки…

Улыбнулась Мария и тут же стала серьезной. Самое большее для нее удовольствие — получить занятную новость. И вот — получила.

— Добрые-то какие, — сказала она с надеждой разговорить мужика и узнать от него все подробно. — Вот бы не подумала. Вот бы никак. Да вы что, рожоные, опупели?! Али он мене вас получает? Да он за вас за обоих…

Дмитрий шагнул к ней.

— Ну вот что… Об этом ты в другом месте расскажешь!

Мария икнула, растерялась, полушалок забыла поправить — так с простой головой и выскочила на холод.

Дмитрий двинулся следом — запереть крылечную дверь. Но услышал: кто-то идет. По быстрому командирскому шагу, по сердитому матерку смекнул: идет бригадир и, кажется, недовольный.

Александр ступил на порог.

— Приехали субчики! — сказал мерзлым басом. — Приехали, черт возьми!

— Али приезжать-то не надо было?

Бригадир вызывающе усмехнулся:

— Так, так! У зятя, значит, гостили! А зять работает где? Где угодно, но не в райкоме! Я проверял! Нету там никакого нового зава. Да за такое мошенство я вас обоих…

— Как знаешь, — промолвил Рухлов.

— Про Полозова наврали! — шумел Александр, — Придет на ваши он именины! Многого захотели!

Дмитрий сказал:

— А ить был. Говорил еще об тебе…

Романовский остолбенел.

— Вот черт! — сказал с растерянным удивлением. — Чего же сразу-то, а? Сразу-то чего не сказал?

Улыбнулся Дмитрий, но как-то странно, словно предназначал улыбку свою кому-то третьему, кто, казалось, стоял за спиной бригадира.

— Сразу-то с тобой не кажжий умеет.

Александр оценил его смелый ответ.

— Он еще меня спрашивал про твое бригадирство: как-де справляешься.

— Так, так. А ты что?

— Я счетом сказал.

— Каким таким счетом?

— Да вот, говорю, одиннадцатый ты у нас бригадир и такого еще не бывало.

— А он чего?

— А Иван Николаевич довольнехонек стал. Говорит, пущай-де работает так и дале.

Романовский почувствовал легкий озноб где-то над поясницей:

— Так и сказал?

— Из словечка в словечко. А еще пожелал, чтобы люди в деревне никогда не мечтали о двенадцатом бригадире.

Александр прошелся по кухне.

— Значит, он полагает, что кроме бригадирства ничто мне больше светить не должно?

— Об этом не было разговору.

Романовский уселся на лавку, задумался хмуро: «Для кого я целых четыре года старался? Для колхозников. Все для них. Да еще для Полозова. Вывел бригаду в гору. А меня и забыли. Снова, может, пойти в управление? Убедить там, что я трачу энергию не на то. Должны войти в мое положение…» Александр закурил. Затяжки были так глубоки, что посыпались искры, от которых, казалось, вспыхнет кухонный половик. Сказал ядовито, обращаясь к хозяину дома:

— Забыли… Надо же… Вот бы чего не подумал… А может, ты этому рад?

Раздражение, обиду и ревность услышал Дмитрий в словах бригадира. И еще отзвук той непреклонной властной силы, от которой всегда становилось ему неуютно.

— Рад? — повторил Романовский, которому надо было на ком-то сорвать досаду.

Дмитрий глянул на бригадира, на его неширокие плечи, на растерянные глаза, на свисавший к бровям клок волос и увидел в нем страшно уставшего мужика. Дмитрий сказал:

— Я рад другому.

— Чему же?

— Я рад, что ты у нас гордоватый.

— Дак хорошо это или худо?

— А то и другое вместе, — ответил Рухлов. — Худо, потому как пользы от этого никакой. А хорошо — хоть шапку ни перед кем не надо тебе сымать.

Задумался Александр и не заметил, как пришло к нему более или менее сносное настроение. Сказал поспокойней:

— Не много, не много мне, по-твоему, дано…

— А человеку много дано только в последний день.

«А что? — задумался Александр. — Пожалуй! Человеку в последний день надо проститься с тем, чего он всю жизнь добивался. Чего я, например, добивался? В общем-то, жизни, в которой бы мне было хорошо. И чего я добился? А ничего. Выходит, что я пока не живу, а только еще готовлюсь. Не слишком ли долго готовлюсь? Четыре года… Целых четыре… А как, интересно, другие? А-а? Дмитрий хотя бы? Он тоже, быть может, живет не той жизнью, какую когда-то себе придумал? Да и нужна ли другая жизнь? Кто знает, какая она?..»

— У тебя, Дмитрий, есть какая-нибудь мечта?

Рухлов погладил ладонями лавку, голову приподнял. Из слегка опечаленных глаз его глядела на Александра всемужичья огромная жалость, жалость к тем, кто живет сегодня неустроенно, неприютно.

— А как же. Только вслух ее говорить нельзя.

— Почему?

— Тайное в ней пропадет. А без тайного что за жизнь?

Александр ободрился, сердце в груди застучало ровнее, и вдруг с его губ с каким-то мальчишеским вдохновением слетели слова:

— Черт с ним, с Полозовым! Не хуже других живем. И нам повезло — человеками родились!

— Это первое диво, — подхватил с удовольствием Дмитрий, — потрафило нам, верно.

— А второе какое диво?

— Второе приходится на женитьбу. Каждая невеста для своего жениха вырастает.

Александр с неприязнью вспомнил свою жену.

— Бывают и исключения.

— Дак это когда берешься за локоток не своей невесты.

— Как тут узнаешь? На нем не написано.

— В том и диво, что надо не ошибиться.

Бригадир закурил еще одну папиросу.

— А что? И третье, скажешь, есть диво?

Может, совсем о другом стал бы спрашивать бригадир, если бы в эту минуту он позорче взглянул на Рухлова. А Дмитрий словно усох и лицом и телом, скулы неестественно обострились, в глазах его плавала мгла.

— Третье диво, — сказал он сквозь силу, — самое темное. Про него мы узнаем в последний день.

Бригадир снисходительно улыбнулся:

— Ну-у, так-то не надо. Лучше без темноты.

Он еще чего-то хотел добавить, но, видя, что Дмитрий устал, простился с ним и ушел.

«Как работать-то буду? — думал Дмитрий, мрачно глядя в окно. — Анна худо, видать, сошшипнула. Недостатошно, ох! Ну да как уж-нибудь. К утрию, может, и полегчает».

Он сомкнул набрякшие веки и тотчас же увидел перед собой целую армию мужиков, почему-то похожих одновременно на бригадира, певца на именинах и начальника управления. Они шли под окном его пятистенка, удалые, высокие и, подмигивая ему, приглашали отправиться с ними. «Нам бы вместе ходить, по одной дороге!» — как под песню, подумал Дмитрий, но секунду спустя смекнул: вместе им не ходить — слишком разные они как по складу ума, так и по способу жизни. И душа любого из четверых может слиться с душой другого, вероятно, один только раз. И сегодня это уже случилось. «Счастливый случай», — подумал Дмитрий и быстро открыл глаза.

Он попробовал было встать, чтоб пройти в горенку-боковушку, где стояла кровать, но тело его обожгло морозом, и оно стало крениться вбок. Ладони уперлись в лавку и, разъезжаясь пальцами, задрожали. Дмитрий прислонился затылком к стене. Он всмотрелся в висящий в воздухе золотисто-веселый кружок и разглядел в нем электрические спиральки, которые вдруг превратились в мохнатые лапки. Лапки спускались ему на глаза. Дмитрий вздрогнул: «Вот оно темное диво! Будь оно проклято! Никому его не желаю…»

Дальше он ничего не помнил.

Пришел в себя в незнакомом месте. Огляделся вокруг. Слева и справа кровати. На них под белыми простынями — остроносые мужики. Дмитрий напряг ослабленный мозг: «Где-ка я? В больнице?!»

Открылась высокая дверь, и вошла сухощавая санитарка. Дмитрий спросил:

— Доктор, примерно, скажи: выживу я ай нет?

Санитарка поправила сбившееся одеяло:

— Теперь-то уж выживешь.

— А работать-то как? Смогу?

— Сможешь. Только возы боле такие не подымай.

— Ништо! — улыбнулся больной. — Али нашим спинам бояться тяжела? Вали тово боле, небось, устоят…

Дмитрий лежал, вбирая в грудь пахнущий йодом воздух. В душу входило то старинное, дорогое, что когда-то его волновало, но было забыто им и теперь как бы рождалось вновь. Он почувствовал себя раскованно и беспечно, как бывало лишь в давнем детстве, когда рядом с верным дружком хотелось идти далеко-далеко…

В большое окно палаты вплывал воскресающий зимний день. Голубел каменный угол дома. Перед домом висела ветка, а на ней дружной семейкой сидели озябшие воробьи. На них сыпался редкий снег. Сердце Дмитрия сладко заныло. Таким все вокруг показалось ему домашним, что почувствовал он теплую нежность и к ходившей между кроватями санитарке, и к больным, что жили один на один со своей болезнью, и к Анне, и Александру, привезших его сюда, и к упругой березовой ветке, и к воробьям, и к углу голубого дома, и к низкому серому небу, с которого падали реденькие снежинки. И ему померещилось, будто сейчас он дома. Да он и был, действительно, дома, на своей родимой земле.

1973 г.

СОРОЧЬЕ ПОЛЕ

ЖИВЕМ ТОЛЬКО РАЗ

Женился Венька на Алевтине в один из дней отпускного загула. Он смутно помнил, как расписался с ней, сыграл свадьбу и перебрался из барака в стандартный брусчатый дом, где мастер леса Василий Петрович Антонов объявил его принародно хозяином новой семьи, квартиры и жизни.

Очнувшись уже мужиком, Шилов с тяжелой досадой сообразил, что он позволил себя одурачить. Ведь он жениться не собирался. «Ер-кородер. Совратили меня! И кто-о?» Он лежал на широкой кровати и упорно смотрел в потолок. Так упорно, что вскоре выросли перед ним знакомые лица. И самым веселым средь них, самым пьяным и самым нахальным было лицо Чечулина Шурки. «Не-е, Шурка мастак пошутить, но не эдак». Венька, крепко сдавив руками колено, вспомнил Виссариона, тонконогого, косенького завхоза с круглыми, калачиком, усами. Вот кто пихнул его в эту пьянь. Алевтина сестра завхоза, вот и надумал найти для нее подходящего мужа. И ведь все рассчитал, все учел завхоз: и то, что у Веньки вид здорового доброхота, которому время приспело ложиться в постель на пару с женой; и то, что он в Еловце самый удачливый вальщик, всегда при почете и при деньгах; и что иногда выпивает, а выпив, бывает уступчив как никто.

«Все из-за этой водяры! — досадовал Шилов. — Виссарион захомутал меня, ровно лошадь. Что ни утро, то с новым подкатом. Сегодня к нему — обмывать телевизор. Завтра — к евонну другу на именины. А там — в деревню, где у него, что ни дом, то свояк или брат, и у каждого надо погреться. До того догрелся, аж до сих пор не пойму, как очутился на собственной свадьбе. И жену-то нормально не разглядел…»

Шилов взглянул на часы — пятнадцать седьмого. В это время, кабы не отпуск, он был бы уже на ногах, спешил к автобусу, чтобы поспеть в лес. В просвете занавесок виднелось стекло, а за ним — бьющий в окно манной крупкой ноябрьский снег.

С кухни донесся грохот посуды. Венька поморщился.

— Алевтина!

Раздвинув ситцевый полог, вошла молодая с белым, как чайное блюдце, лицом.

— Чего, чудушко, — оклемался?

Голос ее был настолько обыденным и знакомым, что Шилову показалось — он с ней живет много лет. Венька с яростью вспомнил завхоза и раздраженно спросил:

— Где Виська?

— Дома, поди-ко.

Венька привстал на локоть:

— Это чего? У на-ас?

— Что ты, чудушко, у себя.

— Поди приведи!

— Выпить с ним хочешь?

— Морду набить!

Молодая заволновалась. Взгляд ее перескочил с кровати на полог, потом опять на кровать.

— Полно-ко, Веня. Не дело это. Перебирайсе-ко лучше за стол. Головушка, верно, болит? Так мы живенько ее оправим. — Она подошла к постели и оплела его бычью шею тоненькими руками. — Выпьешь стакашек-другой — мигом и полегчает.

Шилов откинул ногой одеяло, встал, потянулся к одежде:

— Кой день заливаешь мою утробу?

Полагая, что муж балагурит, Алевтина стала сгибать на руке палец за пальцем:

— Началася свадьба в субботу. Севодни пятница. Стал быть, шестой…

Венька прошел на кухню, где от натопленной печки шибало банной жарой. Умывшись, спросил:

— Отпуск не кончился у меня?

— Еще три денечка отдыхай.

Шилов тряхнул головой, и волосы черной копной опустились на лоб.

— Хватит! Наотдыхался! Заснул холостым — проснулся семейным. С чего бы это? — Продолговатые, с желтой искрой глаза его секунду смотрели на Алевтину, потом поглядели на вешалку у дверей.

Алевтина и слова сказать не успела, а Венька уже надел фуфайку и шапку, схватил однорядки и вышел во двор.

На улице было темно. Редкие лампочки на столбах неровно освещали поселок. Дома, прикрытые снегом, были похожи на грустных старух, запахнувшихся в полушалки. Венька шел торопливо. Услышав сигнал автобуса за конторой, застегнул фуфайку и побежал.

Он забрался в автобус одним из последних и, хотя свободных мест не было, сел не глядя, меж чьих-то колен, принуждая подвинуться и стесниться. Он вообще никогда не заботился об удобствах, а получалось так, что всюду их находил. И сейчас, провалившись в сиденье, как в подушку, он учуял запах оттаявших валенок и галош, увидел знакомые, в ватных подшлемниках лица, и стало ему по-приятельски хорошо, как человеку, который после большой отлучки попал к стародавним своим дружкам. И уже кто-то спрашивал у него: «Каково ночевал с молодой?», кто-то хлопал весело по плечу, кто-то протягивал закурить, кто-то, эхнув на весь автобус, метал ему на колено одну за другой шесть атласных потрепанных карт.

Бежать автобусу тридцать пять километров. Дорога накатана, без ухабов. По сторонам — редины, вырубки, сосняки. Снег то падал, то унимался. Венька вздыхал. На душе его было неспокойно. Он привык, чтобы в жизни было все просто. А тут получалась какая-то кутерьма. Словно жизнь затолкала его в глухой буреломник. Мысли были тяжелыми и барахтались неуклюже, возвращая его назад, в те бредовые дни, от которых сейчас он хотел уехать. В голове звучали частушки, выкрики, песни и тосты — будто в ней до сих пор куролесила свадьба. Тасуя карты, Шилов мысленно похвалил себя за отъезд из поселка. «Отдохну хоть от этой водяры. И от жены отдохну…» Венька вздрогнул, карты посыпались из рук. Подбирая их, он попытался сообразить: «От жены? Это как нас понять? Долго ли с нею жил? Всего несколько дней. Но ведь несколько лет предстоит. А быть может, десятилетий? Как потом-то мне отдыхать?»

Раздавая карты, Шилов резко вздохнул, и проглянуло в лице его что-то злое. «Кабы жениться-то по любви, — неуверенно помечтал, — тут бы взлетел я сердечком, будто птичка. У любви есть крылья, в песнях поют. А у нас с Алевтиной? Хы! Тоже крылья… Где взлетел, тут и сел…»

На задних сиденьях автобуса кто-то громко захохотал. Шилов прислушался: Шурка Чечулин обсказывал, как ездил на днях в райбольницу выдергивать заболевший зуб.

— Сижу в кресле, как сват министру! — разливался Шурка на весь автобус. — Докторша выстала надо мной: «А ну, молодой человек, шире ротик». Я рот открыл. Она — стук штипцами меня по здоровому зубу: «Этот болит?» Я рассмеялся: «Не угадала!» Стук тогда по больному. «Этот! Этот!» — киваю ей. А докторша вроде бы как не слышит. Опять стукнула по больному. Я как раненый: «О-ой!» Ну, а ей, видно, этова мало. Снова стук да постук. Никакова терпенья не стало. Лажу крикнуть: «Бабоньки, больно!» А выходит «ба-ба» да «бо-бо», как у зайца во время свадьбы. Докторше это не по́любу. Верно, думает, я притворяюсь. Качнула головой и говорит: «Ничего подобного, зуб здоровый». Я на дыбки: «Не может и быть!» «Нет, — спорует докторша. — Может!» «Едри твою сорок восемь! — ору по-лесному. — Зубы ведь мои, и я лучше, поди-ко, знаю, которой болит, а которой нет!» Она губки крашеные поджала: «Ты, молодой человек, симулируешь. Прошу выйти из кабинета». У меня аж волосики поднялись. Думаю: коли зуба не выдерну — справки не получу. А без справки — дело худое. Без справки я в прогульщики попаду. А это чистый разор. Прощевай тогда прогрессивка. И премиальные прощевай. «Дергайте!» — говорю. Докторша губки разжала. «Который?» — спрашивает меня. А мне уж все равно. «Который-нибудь», — отвечаю Ну, она штипчики в рот, поднажилилась и рванула. Был зуб, да нету его. Как пробка из бутылки выскочил.

Лесорубы ухмылялись, кто-то хлопнул ладонями по коленям, а Венька Шилов, имевший привычку везде и все узнавать до краю, обернулся к Чечулину и спросил:

— Какой рванула-то? Всяко больной?

— Не, здоровый.

— Хы! — подивился Венька. — А как же больной?

— Больной цельнехонек до сих пор.

— Неужто по новой поедешь в больницу?

Чечулин вздохнул:

— Придется.

Кто-то подал ехидный совет:

— Лучше, Шурка, не езди, а то останессе без зубов.

Но Шурка нашелся:

— Я к новой докторше запишусь.

— Да там всего-то одна.

— Ну и что! — расхрабрился Чечулин. — Она староватая. Скоро на пенсию отойдет. Можно, буде, и подождать…

Слушать Чечулина можно три дня и три ночи без перерыва. Подкидывай только ему вопросы. А он найдет, что сказать. Правда, не понять, где он по правде обскажет, где соврет. Да это и не важно. Важно, что Шурка не даст заскучать. А это всегда ценилось у лесорубов.

Чечулин умолк неожиданно, будто вышел, и в автобусе стало тихо. Лесорубы задумались кто о чем. И Венька задумался вместе со всеми. «Как жить дальше?» — мучался он вопросом. Он перестал играть в карты, пихнул их соседу и скучно уставился в окно, проникая взглядом куда-то за елки, словно там, за грядой холодных лесов, мог открыться ему ответ. Венька снял с головы шапку, погладил лысеющий мех и вдруг ощутил в груди у себя что-то острое, тонкое, похожее на иголку — встало напротив сердца, готовое уколоть. «Дело ясное, — думал он, охваченный мрачной решимостью, — только надо не сплоховать. Обстряпать чин чинарем. А для этого что заделать? Во-первых, семейный скандал. Во-вторых, развод с Алевтиной. В третьих, прощальную вечерину…» Идея Шилову задалась. Он хотел обмыслить ее подробно, но взвизгнули тормоза, автобус остановился, и лесорубы двинулись к выходу.

Встречал их низкорослый мастер Антонов, пожилой человек с металлическими зубами. Он приехал пораньше на лесовозе и теперь стоял у костра, прикрывая от жара перчатками-крагами свой выдававшийся под полушубком живот. Мастер был по-мальчишечьи голосист и любил покомандовать. С ним считались, принимая его замечания, окрики и придирки.

— Сучкорубов нема? — обратился Антонов к приехавшим.

— Нема, — отвечали ему.

— Замечательно! — улыбался Антонов. — Сегодня с кронами повезем! Самодуров, готов?

— Готов! — кивал головой черный, как жук, тракторист в брезентовой куртке, которому предстояло грузить на площадке хлысты.

— Ты, Сажин, пошли двоих волока готовить! — говорил мастер полнолицему бригадиру, тащившему охапку стальных чокеров.

Сажин встряхивал чокерами:

— Сделаем! — И шел дальше — несокрушимо внушительный и широкий, за толстые плечи, прямую походку и гулкий голос прозванный Генералом.

— Ну, а ты, Чечулин, лишние деньги, видать, получаешь?

Чечулин, мужик занозистый и ершистый, кого-кого, а себя уж в обиду не даст. Повернулся к костру:

— В моих карманах чирикают воробьи! — И провел рукавицами по штанинам. — А в чем дело, Василий Петрович?

— Пеньки высокие оставляешь!

— Дак ведь снегом засыплет!

На лице у Антонова строгое выражение, голос жесткий и недовольный, каким и должен у мастера быть, когда настала минута кого-нибудь пропесочить:

— Штрафану разок — иную песенку запоешь! — закричал, но так не зло, не придирчиво закричал, что Чечулин заулыбался:

— Василий Петрович! Стону и рыдаю! Так мне, ухарику, видно, и надо!

Антонов махнул на Чечулина кожаной крагой и тут же забыл о нем, увидев прикорнувшего на полозьях столовой мосласто-крупного мужика с уныло опущенной головой.

— Не Шилов ли объявился?

Венька поднялся, как по костям, прошел по осиновым сучьям до костра.

— Ведь ты же в отпуску?

— А! Надоело!

— Вышел на работу? Мило дело! — похвалил Василий Петрович, и его тонкое, мелкое, как у подростка, лицо собрало возле глаз хитрые складки. Антонов выше всего ценил в человеке способность к какому-нибудь мастерству. В Веньку Шилова, этого злого и сильного мужика, он был влюблен: видел в нем вальщика от природы. Был конец ноября, план висел под угрозой, и такие орлы, как Венька, могли не только участок, а весь лесопункт, даже весь леспромхоз вытащить из прорыва.

Антонов похлопал Шилова по плечу:

— Лес валить будешь?

— Мне все равно.

Антонов засуетился. Побежал на коротеньких ножках к будке-обогревалке, вынес оттуда валочный шлем, подал его мужику и кивнул на шагавшего по ольховой редине Шурку:

— Бензопила вон у этого баламута. Возьмешь! Ну его к бесу! Весь лес перепортит. Пускай за помощника у тебя.

— Можно и эдак, — Венька надел на шапку новенький шлем, но тот не налез, и он взял его в руку.

Мороз был слабый, градусов под пятнадцать, и после душной езды дышалось жадно, в полную грудь. Показалась луна, высветляя каток грузового троса, хвойный подрост, семенную сосну и следы на снегу, разбегавшиеся по вырубке к пасекам. По створам пасек белели затески — здесь побывал вездесущий Антонов, наметив для вальщиков коридоры, в которых сегодня и завтра будут падать деревья. Венька, соскучившись по работе, шел быстрым шагом. Послышался сиплый кашель и резкий щелчок, с каким Чечулин завел свою «Дружбу», сразу всадив ее в ствол осины.

Венька видел эту осину, стройную, вполобхвата с зеленовато-серой корой и суками, занявшими всю опушку. Он шел на нее с внимательно-зоркими, как у стрелка, глазами, которые знают норов деревьев, когда те падают под пилой. «Ходить в лесу — видеть смерть на носу», — вспомнил старую приговорку и помахал Чечулину шлемом, чтобы тот не валил осину куда попало. Но Шурка, видимо, прозевал, не успел направить пихало, и осина, звеня суками, повернулась вокруг сердцевины и пошла крениться на Веньку.

— Важно едем! Остерегись!

Шилов с усмешкой рискового лесоруба не сделал в сторону ни шажка. Осина упала почти в полуметре, вздув перемешанный с листьями снег. Венька сплюнул:

— Волок-то там! — и махнул рукавицей в сторону выскорня-пня, громоздившегося над снегом.

Подрасстроился Шурка, почуяв в плевке, взмахе руки и голосе Веньки пренебрежение им, как занюханным лесорубом. Переставив бачок, взглянул выжидающе и упорно:

— Без помощника каково?

— Бери гидроклин.

— Возни с ним.

— Тогда вообще откажись…

Обиделся Шурка.

— Едри твою сорок восемь! Лишка-то тоже не заносись! — запальчиво крикнул. — И ты бы не всякую повалил!

— Как понимать? — Венька бросил к ногам Чечулина шлем, показал на ближние елки. — Может, эту не повалю? Или эту?

Шурка подобрал шлем, напялил его на подшлемник.

— Повалишь, да не на волок. Вона! — кивнул на кондовую в желтых подтеках ель, которую без гидроклина он ни за что бы не взялся валить.

Венька поднял пилу, покачал на весу, проверяя, сколько в ней бензина, завел и двумя подрезами начал в стволе выпиливать клин. Выпилил, выбил его и, зайдя с другой стороны, направил шину к верхней границе подреза.

Чечулин смотрел выжидающе круглыми, как у щуки, глазами на Венькины руки, казалось, слившиеся с рукоятью пилы. «Без меня все одно не спихнешь», — подумал и с улыбочкой поднял пихало, решив упереть вилашками в ствол.

Венька вздурил:

— Поло-о-ожь! — И, дослав пилу до конца, быстро вынул.

Дерево чуть пошатнулось, чиркнуло комлем по пню, оставив на нем лубовую залыску и, будто с порога, сошло на приснеженный дерн. Постояло одну секунду, вздохнуло ливнем хвои и упало, как падают все пораженные смертью деревья, хлестнув макушкой по выскорню-пню.

— Теперь поспевай! — Венька шагнул к бородавчатой, в сизых грибах по стволу березе, в два касания подпилил и, не глядя, как будет падать она, с включенной пилой перешел к соседней сосне.

Он ходил от ствола к стволу, присогнув плечи, ходил и видел перед собой полотно пилы и ее сердито жужжащую цепь. Утопляя шину в древесную мякоть, Венька с каким-то лихим удовольствием ощущал, как дрожь пилы сообщалась ему. «Эх, зарежу!» — шептал про себя. И непонятно было ему, к кому и зачем обращал он это «зарежу», но почему-то от этого делалось легче, кровь по жилам ходила скорей и хотелось работать без остановки.

Трещали деревья, падая с пней на волок. И было в их треске что-то живое, стонущее, как бы прощавшееся с землей, на которой они поднимались. Два человеческих века шумели они своими ветвями и вот лежали теперь между пней, ожидая, когда чокеровщик Серега Манылов, юркий, как ящерка, мужичок обовьет их тросами-удавками, и они под сварливый скрежет лебедки поползут на тракторный щит.

К обеду вальщики уморились, на банно-розовых лицах выступил пот. Уселись на пни, подстелив под себя рукавицы. Чечулин потрогал дыру на фуфайке.

— Что? Стяжком провертел? — улыбнулся Шилов.

Чечулин не принял его улыбки. Он был подавлен и огорчен. Шурка привык работать с людьми способностей самых средних, среди которых он хоть мало-мальски, но выделялся. Теперь же он видел в себе неприметного лесоруба, без кого можно запросто обойтись. Если б его сегодня и не было на делянке, то ничего бы, пожалуй, не изменилось. Шилов бы выдал столько кубов, сколько и с ним. Это-то Шурку и угнетало. «Погоди, — успокаивал он себя, — я еще покажу!» Что он хотел показать, было ему неизвестно, однако чувствовал: надо сделать такое, чего не делал еще никто.

Они сходили в столовую — в длинный, вагонного типа дом на полозьях. За все это время Чечулин слова не проронил. И сейчас с дымящейся папиросой он сидел на березовом пне молчаливо-замкнутый и угрюмый и осторожно, будто горячее яйцо, перекатывал мысль: «Надо сопли ему утереть. Пусть не считает, что лучше его и работника нет…»

Стоял подбеленный снежком зимний день, никуда, казалось бы, не спеша, а меж тем с солнцем, повисшим над бурой сосной, незаметно и медленно угасая. Пахло мерзлой корой осины, которую отодрало со щепой от ствола.

Чечулин поднялся, кряжистый и белобрысый, с заносчивым блеском в круглых глазах.

— Ты хоть деревья валить и мастер, а пила-та моя! — И наклонился за «Дружбой».

— О чем говорить! — Шилов сплюнул окурок и в распахнутой телогрейке, под которой краснела голая грудь, не боявшаяся морозов, прошел к долговязой сушине, ссек ее, окорнал и, набив на конец стальные вилашки, прикинул на глаз: «Метров семь. Да с такой долгомериной можно сдвинуть любую падину».

Мало кто ныне в северных леспромхозах валит деревья с помощью валочной вилки. И Шилов редко ее применял. Чаще использовал гидроклин, а то и одной пилой управлялся, по наклону ствола и напору ветра определяя, куда надо валить дерево. А у Чечулина все по-другому, ибо был он вальщиком слишком беспечным, терял и цепи, и гидроклин, потому подсобнику у него работать приходилось по старинке.

Затарахтела пила, рассевая по снегу опилки. Чечулин корчился и пыхтел, норовя работать проворно — чтоб пила жужжала бесперебойно, чтоб пропил был точен и прям, и чтоб Венька скорее задохся и, вывалив мокрый язык, изморно молил бы о перекуре, а он бы пуще того припускал, пока не услышал бы за спиной: «Не могу. Устал как собака».

Но Венька был из породы двужильных, кого усталость берет потом, когда наступит конец работе. Он шел по сорному мелкоснежью, успевая вскинуть валочный шест, поднажать на его тупие, направив дерево так, чтоб оно не подмяло подрост и упало ловко для чокеровки. Он видел, как суетился Чечулин, норовя показать себя вальщиком номер один. Зря, конечно, он так. Сломается скоро. Работал бы как умеет. Нет. Надо проворнее всех. Не понимает того, что для этого, кроме рвения, нужен еще и природный азарт. Не перенял его у родителей вместе с кровью — не будешь и вальщиком номер один.

Чечулин свалил полтора десятка деревьев, не очень и толстых, а весь перепрел. С раскрасневшимся лбом уселся на комель, руки его дрожали.

— Слабость какая-то. Почему?

Венька сочувственно улыбнулся:

— Работаешь подневольно.

Чечулин обвел мутновато-замученным взглядом глухую стену бесконечного леса, каждым стволом своим, каждой веткой напоминавшего о работе, к которой он уже охладел. Работать ему окончательно надоело. Скорей бы домой. Был бы Шилов сговорчивым человеком, разожгли бы сейчас костерок и безраздумчиво сидели бы возле него. Можно бы даже без костерка, прямо так, как сейчас, припухать, согреваясь от папироски. Лишь бы не двигаться, не ходить, не подныривать под деревья. Но с Венькой лишка не рассидишься. Того и гляди заорет, как глухой на глухого, а то и за шиворот схватит и так направит тебя под елку, что не успеешь и возразить. Чтобы этого не случилось, Чечулин намеренно начал спор.

— Работяга ишачит, чтоб заработать! — объявил он голосом заводилы, который внезапно что-то открыл и хочет этим с тобой поделиться. — Ты ведь тоже работаешь из-за денег?

Венька повел озадаченно головой: «Что он, с цепи сорвался?» и неуверенно возразил:

— Вроде не думаю о деньгах.

— Веня! Да ты говоришь, как рубли отпускаешь!

— Как это я говорю?

— Скупо! Видать, оставляешь в подкладке! Боишься лишнее передать! — Чечулин лез на рожон, задирая Шилова, как парнишку. Но Венька видел это и сам, потому и свел разговор к другому:

— Ты, Шурка, обманываешь себя. Обижайся — не обижайся, но ты не своим занимаешься делом.

Шурку задели слова Шилова, однако артачиться он не стал, потому что ссора могла оборвать разговор, дававший ему возможность побалагурить.

— А ты? — Шурка внимательно посмотрел на огромные валенки Веньки, его хорошие черные брюки, распахнутый ватник, голую грудь и худоскулое, с веточкой хвои на лбу лицо, которое что-то таило.

— Я — своим! — убежденно ответил Шилов.

— Откуда ты это знаешь?

— Я лес валю с удовольствием, если хочешь.

— Это чего такое?

— Ну с радостью, коли так. Дошло?

— Самую малость.

— Работаю как гуляю! Ясно?

— Допустим, ясно. А я? Я как работаю? — спросил Чечулин с язвинкой.

Венька ее уловил. И еще уловил он старание Шурки отвлечь, отманить его от работы. Лицо у Шилова занялось, и он разозлился той строгой рабочей злостью, какой ярятся все мужики, когда их нарочно сбивают с дела.

— Ты походя спишь! Оттого и слабость поехала на тебе, как на ленивой кобыле.

— Занятно! — Шурка заулыбался, точно Шилов высмеивал не его, а кого-то другого, над кем он тоже готов сейчас хохотнуть. — Поехала, говоришь, ну а дальше?

— Дальше… вставай! — намереваясь отвесить хорошую оплеуху, Венька сдернул с руки рукавицу. — Расселся, как в кабинете! Я не докторша со штипцами! Пичкаться долго не буду! Ну-у?!

Шурка мешкать не стал. Вскочил за секунду до оплеухи и потянулся к пиле.

— Ку-уда? — остановил его Шилов и показал на топор и пихало. — Вон твой струмент!

Снова пила заурчала в руках у Веньки, заходила, будто живая, подгрызая стволы. Где-то в прогале пасеки грохотал башмаками трелевочный трактор, поскрипывал трос, и кричал, на секунду вынырнув из сучков, Серега Манылов:

— Стой, Генерал! Еще эту зачокерую! Сё! Готовенько! Волоки!

На душе у Шилова стало мягче, куда-то девалась недавняя злость, точно работа, лес, вся природа старались ему помочь. В чем помочь? Этого он не знал. Лишь затеплившимся краешком сердца как бы угадывал что-то важное, неизвестное никому, отчего так спокойно становится человеку. «Хочу заделать семейный скандал, — думал он. — А может, не надо? Не все ведь женятся по любви. Иные, стойно меня, тоже суют свою голову наобум, не знают, к кому попадет и кто ее грызти будет. И ничего. Живут не хуже людей. Может, и я обживусь со своей Алевтиной? Даром, что старше меня. К тому ж из себя недурна. Тонявенькая маленько. Да это ведь что… Главно характер. Какой у нее характер? Черт его знает. Сразу ведь не раскусишь…» Тут Венька вспомнил, что не она, а он первый к ней клеился на знакомство, когда обмывал у завхоза телевизор. Там и увидел ее. Показалась она ему симпатичной. Шепнул Виське на ухо: «Кто такая?» А тот будто ждал, что спросят его об этом, в усы-калачики улыбнулся: «Моя младшая сестреница. Перевез на днях из колхоза. Будет теперь работать в поселке…» Уходил в тот вечер Шилов от Виськи с масляными глазами: рядышком с ним, привалившись к его плечу, ступала стройная Алевтина. Прижимаясь к ней в сумеречном проулке, не чаял Венька и не гадал, что через несколько дней он будет ее мужем. «Ер-кородер, — ворчал он сейчас, проходя с дребезжащей пилой меж деревьев, — зацепила меня под жаберки, как хорошего окунька. Да и я-то уж прост. С открытым зевалом да на приманку. Ну разве так ныне можно?..»

Ругая себя, Шилов слышал глухой ропоток уморенного Шурки, которому не терпелось закончить работу и поспешить к полыхавшему возле дороги костру. Но Венька, сутуля плечи, клонился к изножию елок, валил их одну за другой, накопляя задел на завтра. Солнце проваливалось сквозь лес, снег посинел, и по хвойным прогалам украдцей, как воры, пошли скользить сумеречные тени. Вечер вставал неожиданно, будто из-под земли, в одну минуту стушевывая окрестность.

Венька хотел бы свалить еще пару-другую деревьев, но Чечулин, весь выжатый, словно мочалка, уже не роптал, а кричал, протестуя против работы. Убирая пилу под елку, Шилов взглянул через вырубку на костер:

— Автобус вроде не подошел.

Лицо у Чечулина исказилось:

— Подошел! Я слышал! Четыре гудка! А то останемся ночевать!

Шилов взмахнул рукавицей: «Черт с тобой!» И Шурка, швырнув топор и пихало, ступил на березовый лежень, прыгнув с него на пружинистый хлыст, а потом — на другой, и пошел выскакивать, будто заяц. «Пропадает талант», — приосклабился Шилов и в ту же секунду забыл о Шурке. Сквозь жесткий лапник выбрел на тракторный волок. Пахнуло дымом костра. Запах такой зазывающий, знакомый, но теперь он Веньку не волновал. Вальщик шел по измолотой колее, впервые в жизни не понимая: нужно ему торопиться или не нужно? Сегодня его дожидались дома. Это было для Шилова непривычно. Правда, и раньше его дожидались. Но то была мать. А всем матерям от природы положено ждать своих ненаглядных, где бы те ни находились. Но тут молодая, как с неба свалившаяся, жена, и он не знал, как надобно относиться к ней. «Другие-то как?» — задумался он и увидел автобус, который лихо вынырнул из-под елок, залив белым светом пустырь ольховой редины, мачты с блоками, два прицепа и мельтешивших возле костра мужиков.

Залезали в автобус с бою, стараясь занять места получше. Венька снова, как утром, забрался последним и, не глядя, уселся на чьи-то колени.

Дорога метнулась под белые всполохи фар. Кто-то снял с головы подшлемник, кто-то вынул колоду карт. Лампочка в потолке освещала небритые лица; глаза, морщины и выступы скул выдавали нервное нетерпение, с каким мужики норовили попасть в жилое. Все они очень устали, и каждый хотел хорошо отдохнуть, нырнув с головой в благодатный покой родимого дома. «И я вот нырну», — думал Венька, чуя тревогу, с какой душа его примерялась свыкнуться с чем-то необходимым.

От меховых полушубков и потных шапок воняло замученным зверем. За окном угрюмо мерцал посеревший снег, чернели деревья, и кое-где между ними желтели искорки звезд. И отовсюду дышало холодом и покоем. Шилов ощущал этот холод и этот покой так, словно все то, что виднелось сейчас за окном, переселилось к нему, подобравшись под самое сердце. Мысленно он начинал примиряться с тем, что произошло с ним. «Другие-то как?» — снова подумалось ему, и глаза его обежали затылки, подшлемники и фуфайки.

«Чья брюковинка вон эта? — увидел торчавшую над фуфайкой желтоволосую кругленькую головку. — Сереги Манылова? Точно. Евонна овощь, не отберешь. Жена у него здорова, — улыбнулся Венька, — одинова ночью Сережку чуть титькой не задавила. А любят друг дружку. Что ж. Ихнее дело. Мое не такое. Мне нужен пример. А Серега для этого не годится…»

Шилов бровями пошевелил, и глаза его поймали Чечулина Шурку, который, играя в карты, чем-то лукавенько умилялся, точь-в-точь бубновый валет, только без усиков и без шляпки. «Тоже ведь был холостым, — с интересом отметил Венька, — пять лет деваху себе выбирал. И выбрал такую, что весь поселок расхохотался. Брови лохматые, ровно усы, а голос — хоть продавай на районном базаре. Но это не главное. Главное другое: его густобровая оказалась с приданым — с парнем двух лет да девулей трех с половиной. Кто бы из нашего брата экую взял? Немного таких отлетов. А Шурка не побоялся. Женился как пошутил. Все думали: ненадолго. Однако четыре года проехано. Кто бы подумал? Живут и не думают расходиться. Да-а, — недовольно поморщился Шилов, — и Шурка мне не пример…»

Тут он увидел перед собой большеплечего бригадира. «Генерал! Вот ведь кого мне надо!» Шилов приободрился. Вася жил с сухопарой Глафирой, у которой, как говорили шутники, при ходьбе громыхают кости.

Бригадир малокомплексной был широк. Он сидел, занимая почти два сиденья. Венька зажегся желанием расспросить: каково живется ему с женой? Прикоснулся пальцем к его горячему толстому уху и, когда бригадир обернулся, спросил:

— Слышь, Генерал, если бы кто подвалил к твоей благоверной, ты бы чего с ней содеял?

Сажин был добродушным человеком, любил все смешное, но Венька его удивил диким вопросом, и он осторожно переспросил:

— К моей Глафире?

— Ага, к твоей.

Бригадир стал медленно наливаться багрянцем, на шее набухла сизая жила.

— Ты что, серьезно?

— Вполне.

— А для чего тебе это?

Шилов сказал:

— В семейной жизни я новичок. Хочу, чтоб ты опытом поделился.

Сажин смутился, найдя в словах мужика что-то до глупости странное и смешное.

— Я?

— Больше некому, — ответил Шилов да так виновато, так робко ответил, что бригадир невольно повеселел:

— Ха! Веня! Прах тебя замети! Али настолько своя надоела, что позарился на мою?

— Брось хохотать, — сказал Венька. — Я к другому сказал. В тебе ведь, поди-ко, сотня кило?

— Сто два, — уточнил бригадир.

— А в Глафире, наверно, пятьдесят?

— Где-то эдак.

— Сто два повалить на пятьдесят, — осторожно заметил Шилов, — так ведь можно и раздавить.

— А зачем обижать костоватых, коль достаточно полноватых!

Надо думать, Сажин сказал все это шутя, но Венька принял ответ на веру. Положив на плечо бригадира руку, он подался к нему:

— Значит, Глафиру не любишь?

Сажин вздрогнул, взглянул на вальщика с изумлением:

— Ну даешь! И чудило ты, Веня! Любишь… Да ты спроси у меня: это чего такое? И я тебе не отвечу, потому как не знал, не знаю и знать не хочу!

Венька откинулся к спинке сиденья. «Спасибо тебе, Генерал, — мысленно усмехнулся, — теперь и я со своей Алевтиной буду жить так…»

В голову Веньки полезли греховные мысли о будущей жизни, в которой его Алевтина займет самый крохотный уголок, а все остальное в ней место захватит другая. Кто она? Этого он покуда не знал.

Шилов щелкнул пальцами. Жест означал: «Дайте мне папиросу». Ему протянули несколько папирос.

В автобусе было привычно: кто в карты играл, кто дремал, кто слушал разговор Антонова с Шуркой. Мастер, сверкая вставными зубами, пытался узнать, зачем Чечулину нужен отгул.

— Никак в город по пиво поедешь?

— Пиво потом.

— По мясо?

— Да ну его.

— Зубы, может, вставлять?

— Да нет, — поморщился Шурка, — к матери надо на день рожденья.

— И сколечко ей?

— Сорок.

— Доброе дело, неужто все сорок?

— Все как один.

— А тебе?

— Мне двадцать восемь.

Антонов язвительно улыбнулся:

— Мати-то как тебя — в детском возрасте принесла?

Чечулин обиделся:

— По-о-чему?

— А ты отыми от сорока двадцать восемь. Сколечко будет? Ровно двенадцать.

— Ухх! Едри твою сорок восемь. Омолодил! Ей, видно, не сорок, а все пятьдесят.

Все посмотрели на Шурку, как на потешного баламута — вечно чего-нибудь переврет. Но с Шурки как с гуся вода: утер рукавицей лицо и снова готов к разговору.

Въехали на угор, откуда открылся поселок. Пронеслись высокие, в сорок рядов штабеля сортиментов, будто древние стены монастыря, неприступно и хмуро стоявшие средь потемок.

Поросшие серым ледком мостки тянулись вдоль главной улицы в оба конца поселка. Венька решил подождать, пока разойдется народ, чтобы побыть одному. Он закурил новую папиросу, оперся плечом о конторский забор. Дома и бараки были освещены, в зареве окон дорога, заборы и пешеходы казались новыми, не такими, к каким привыкли глаза. И темнота казалась иной: словно пугаясь яркого света, она отодвинулась за сараи и терпеливо ждет свой любимый полуночный час, чтобы снова заполнить улицы и подворья.

Шилов направился по мосткам в сторону низких бараков и брусчатых — в два этажа — еловых домов, в одном из которых его поджидала теперь Алевтина. Навстречу, гонимая ветром, катилась снежная стружка. Натащило откуда-то туч, небо стало мутным, лишь на окрайке поселка, где гаражи с мастерскими, оно краснело и голубело.

Звеня стеклом, распахнулось окно барака Гуляла вербованная братва. В окне показался стриженый парень. Увидев Шилова, он закричал:

— Эй, валенок без галоши! Ты мне не нравишься! Понял?

Шилов остановился.

— Ер-кородер, — и сдернул брезентовую рукавицу с руки.

Вербованный вдруг улыбнулся, поворотился к столу, сгреб поллитровку, стакан, ломоть хлеба, перекинул ноги за подоконник и спрыгнул в хрупнувший снег.

— Старик, извиняй! — попросил, подбегая. — Не сразу узнал. Ведь я гулял у тебя на свадьбе. Помнишь?

— Не помню, — нахмурился Шилов.

— В гармошку еще играл!

— Ну и что?

Стриженый вылил водку в стакан.

— Пей, старик!

Пренебрежительным жестом руки Шилов отвел от себя подачку.

— Сам пей.

Стриженый удивился:

— Но я хочу тебя угостить!

Венька спросил:

— Свадьба когда у тебя?

— Не знаю.

— Когда узнаешь — мне сообщи.

— Сообщу, — растерялся парень, — а для чего?

— Ты же меня угостить собирался?

Вербованный хохотнул:

— Старик! Да я женюсь, может, лет через десять!

— Я терпеливый. Могу подождать и десять. Хотя все может содеяться и сегодня.

— Чего содеяться?

— Свадебка у тебя.

— Заливай! — усмехнулся сезонник. — Где у меня невеста?

— У меня тоже не было, да нашлась, — Венька взял у стриженого стакан и вылил водку. — Больше не пей, а то проснешься утром женатым, будешь локоть кусать, да поздно. — Возвращая стакан, Шилов погладил парня по стриженой голове и, оставив его стоять с ломтем хлеба и стаканом, пошел неторопливой походкой к своей Алевтине. Сезонник крикнул ему вдогонку:

— Не сердишься на меня?

— Больно надо, — откликнулся Венька. Он и в самом деле ничуть не сердился, даже напротив, сочувствовал парню. Стриженый был из тех беззаботных ребят, которые ездят по леспромхозам, чтоб заработать побольше денег, — и зарабатывают, конечно, да только проку от этого мало, ибо в один бесшабашный день все до последней копейки снесут в магазин, а наутро с больной головой станут думать: куда бы им тронуться на сезон, чтобы побольше подзаработать?

Венькин взгляд мимолетно коснулся дверей магазина, откуда вышла высокая молодуха в черном жакете. Руки у нее были заняты продуктовой сумкой и ребенком, и дверь молодуха закрыла ногой. Венька узнал в ней разметчицу Зинаиду, красивую рослую разведенку, на которую пялил глаза каждый третий мужик в поселке. «Во бы надо на ком жениться! — подумал Венька. — Да только чего теперь? Опоздал. К тому же вон у нее и довесок. А с довеском брать… Хы… Это уж извините. Мы не таковские. Впрочем! — Венька даже остановился, до того пришлась по нутру эта мысль. — О чем тужу? Зинаидка не без греха. И не я, кажись, первым об этом знаю. Почему бы не подвалить? Безо всякой женитьбы! Мужчина я — ничего! Носище, правда, здоровый. Но это не главно. Возьму, да и попытаюсь. Пускай мне завидует Генерал…»

Венька был человеком нетерпеливым, на потом не откладывал ничего. Суматошно, будто его толкали, обогнал разведенку.

— Здорово, Зин! Далеко ли ходишь?

Зинаида крутнула плечом: мол, чего тебе надобно от меня? Венька же увидел в этом другое и тотчас же решил: «Заигрывает со мной».

— В магазин? — улыбнулся Венька.

Молодуха съязвила:

— В лавку!

«Точно, заигрывает», — утвердился Венька в своей мысли. — И решительно наклонился к ее сумке:

— Давай подмогну!

— Своей подмогай, — ответила Зинаида.

Не ожидавший отпора Венька слегка опешил, но секунду спустя смекнул: «Цену себе набивает». И замедлил шаг, чтоб идти вровень с молодухой.

— Своей-то, может быть, не хочу.

Зинаида склонила лицо над ребенком, гукнувшим что-то сквозь одеяло, приоткрыв гладкую шею, словно дразня Веньку.

— Горлышко не застудишь? — ляпнул Шилов с нелепой улыбкой упорного приставалы.

Она насмешливо глянула на Веньку, и он понял, что ничего тут, пожалуй, не выйдет… Но отступать было поздно, и он прибавил:

— А то давай верхню пуговку застегну.

Зинаида резко свернула с мостков:

— Не комар, а тоненько вьешься! — И пошла по седым волоконцам поземки в свой придавленный плоской крышей семейный барак, где была ее маленькая квартирка.

Венька вспыхнул, как опаленный морозом. С гнетущей досадой он вспомнил, что ему никогда не везло на женщин. Не любили они его. Как не любят, видимо, и теперь. «Не скажи-и! — на память пришла Алевтина. — Она-то ведь любит. Чего еще? Чего еще надо семейному человеку?..»

Проходя во двор, весь заваленный чурбаками, Шилов открыл неожиданно для себя, что он не из тех мужиков, которые женам изменяют. «Не получится, — понял он, — как бы я хвостом ни крутил. На это тоже нужен талант».

На низкое, без перил и крыши крыльцо Шилов ступил, озираясь. На веревке, что протянулась от дома к забору, морозились заколелые майки, трусы и рубахи. Все это было его, и Венька смущенно смотрел на белье. Раньше с этим бельем было столько хлопот: стирал втихаря, чтобы никто его не увидел, зимой — в бане, летом — на речке. Да часто, выстирав, тут же на тело и надевал, терпеливо снося холодок, пока белье на нем подсыхало. И вот заботы с бельем не стало.

Отворял Венька дверь неуверенно, как квартирант у ворчливых хозяев. Вошел и несмело остановился. Веничек у порога, свежевытканный половик, стол под яркой клеенкой, запах молочного и мясного — во всем ощущалась старательность и забота чистоплотной женской руки.

Продробили шажки, и из комнаты в кухню, раздвинув ситцевый полог, вбежала жена. Сколько радости было в ее лице, сиявшем веснушками и улыбкой! Она протянула руки, хотела его обнять. Но он отстранился. Дрогнула Алевтина, однако скрепя сердце сказала:

— Ну-ко цельнехонек день не евши! Эдак недолго и похудеть!

Она приняла у него фуфайку, повесила на гвоздок и, налив в умывальник воды, закружилась, будто веселая пчелка, уставляя стол варевом, жаревом и вином.

— Поправлять головушку будешь? Нет? Ну и ладно. Ешь-ко давай!

Шилов сидел за столом, и было ему беззаботно и просто, как при покоенке маме, которая тоже любила его угощать. Аппетит у Веньки был на троих. Ел и время от времени взглядывал на жену. Была она в белом платье, на груди поблескивал медальончик. «Нарядилась для меня! — отметил не без довольства. — Понравиться хочет… Валяй!» Иногда он ловил ее взгляд и читал в нем не только радость, но и мольбу: «Ну что ты такой понурый? Будь хоть чутышку веселей!» Хмурился Венька. «Как бы не так! Заполучила меня лукавым манером — я же и веселись…»

Поужинав, Венька привалился к стене, закурил. Весь его вид говорил: «Давненько эдак не угощался!»

Убрав со стола, Алевтина уселась напротив со спицами и вязаньем. И опять он вглядывался в нее зеленовато-стальными глазами, упорно желая понять, что за женщина перед ним, насколько добра и сможет ли он с ней прожить целый век.

— Спать! — Венька поднялся, тяжелый и разморенный, прошел за ситцевый полог, где пахло выглаженным бельем и стояла кровать с приоткинутым одеялом.

Утром Шилов проснулся с хорошим чувством покоя, как если бы в нем надолго, на многие годы вперед, устоялась степенность довольного жизнью семейного мужика, которому выпало жить с надежной женой. Голова была свежей, освободившейся от забот о сухой рабочей одежде, от вопроса, чего бы поесть, и насчет всего остального, что волновало его прежде. Все заботы о нем приняла на себя жена.

Шилов не ведал, как много может вынести сердце, если оно полюбило в той запоздалой поре, когда надежды на замужество почти не остается. Алевтине было тридцать два года. В этом возрасте редко справляют свадьбы, однако ей повезло. Но сколько тревог и страхов испытала она, переезжая из деревни в поселок к незнакомым людям. Особенно трудно ей было на шпалорезке. Старшим здесь был Касторий Рожков, падкий до денег мужик. Он и бригаду себе подобрал такую, чтоб все работали в поте лица. На подкате бревен и выгребке ямы стояли три украинца, прибывшие в северный леспромхоз, чтоб отсюда в конце сезона отправить в свой южный колхоз нагруженный лесом вагон. В Алевтине все четверо углядели помеху: будет мешать зарабатывать деньги, — и потому ее встретили с холодком.

Рожков, прочитав записку Виссариона, принесенную Алевтиной, надел защитные очки и взглянул на нее:

— Рабочая кадра?! Тэ-эк! И кажется, женского рода?

Алевтина обиделась:

— Неуж нисколечко не заметно?

— Заметно, — ответил Рожков, — однако мы просили мужского рода.

— Я ведь не знала. Мне так сказали.

— Кто сказал? Виссарион? Тэ-эк! — По впалым щекам Рожкова мелькнула тень чуть приметной усмешки. — По-родственному, выходит? По блату? Ну ладно. Будем глядеть…

По тому, как Рожков посмотрел куда-то мимо нее, как резко и зло закурил папиросу, как подошел к опушенной снежком тележке и что-то буркнул подкатчикам бревен, Алевтина поняла: ей придется нелегко.

Включая рубильник, пильщик махнул рукавицей вдоль стылых рельсов, приказав Алевтине снимать с тележки тесины, а горбыль откидывать прочь.

Работа была простой, но требовала сноровки, а ее надо еще нажить. Алевтина, склонившись к каткам, бегала вдоль ограды, за которой порывисто хлопал длинный ремень. Тесины боркали под рукой, неохотно и тяжело уносясь по каткам до подштабельных слег, на которые их полагалось уложить. Но на это времени не хватало. От косых рычагов, где стоял, мерцая очками, Рожков, надвигалась тележка. Попробуй ее не встреть, не прими тесину в тот самый миг, когда колеса рванутся назад, — пильщик тут же распетушится и прокричит тебе несколько слов, от которых по коже твоей пробегут ледяные мурашки.

Алевтина старалась. Мужики, пропустив сквозь пилу полтора-два десятка еловых бревен, садились курить, она же отшвыривала горбыль, очищала от мусора рельсы и неслась со всех ног подымать на штабель сырые тесины. В платке, опустившемся на глаза, неуклюжем ватнике и огромных спецовочных рукавицах она как бы вся затерялась в одежде, выглядывая из нее в тесный мир забитого бревнами нижнего склада с обреченностью грустной, отставшей от стаи осенней птицы.

— Тэ-эк! — сказал ей однажды Рожков подобревшим голосом. — Махоньки ручки, а эстоль силешки! Где это ты ее накопила?

— На колхозных коровках. Десять лет кланялась перед ними.

Алевтина не чаяла так скоро привыкнуть к работе, приноровиться к характеру мужиков, однако довольно скоро стала во всем успевать и даже выкраивала минуту, чтоб взглянуть в карманное зеркальце.

Как-то к ним заглянул начальник лесопункта Трофимов.

— Почему до сих пор полового тесу не напилили? — недовольно спросил у Рожкова.

Пильщик замялся, снял защитные очки, что-то хотел объяснить, но разразился сухим продолжительным кашлем. Алевтина, желая ему помочь, готовенько подсказала:

— Напилили еще вечор. Сорок семь половых. Я считала. А севодни утречком увезли!

Трофимов насторожился:

— Куда увезли?

— Как куда? На строительство! Э-э, Кастоша! — Алевтина дотронулась до Рожкова. — Ты чего? Неужто забыл? Ведь твой Васечка приезжал! — назвала бригадирова сына.

Лицо у Рожкова окаменело.

— Так куда же? — Трофимов взглянул на пильщика с едкой усмешкой. — На строительство клуба, где я только что был, или — личных хором, где не был, но где побываю?

— Личных хором.

— Понятно! — промолвил Трофимов. — Вечерком заглянешь в контору, — и направился споро в поселок.

Поняла Алевтина, какую мину подвела под Рожкова. Она ведь этого не хотела. Откуда ей было знать, что половые тесины Рожков повезет для себя? Она покраснела, точно была в сговоре с бригадиром, с этим пронырливым мужиком, кого по нынешним временам порядочным не назовешь, однако и вором назвать едва ли посмеешь.

На другое утро на шпалорезку вместо Рожкова пришел дядя Юра Оборин, лысенький добрый человек, который со всеми поддерживал хорошие отношения. На Алевтину Оборин поглядывал так, словно она могла его выслать куда-нибудь из поселка. Он даже начал заискивать перед ней, хвалить по делу и не по делу, а безупречно работавшим украинцам ставить ее ежедневно в пример. Алевтине было неловко от сладких похвал, и однажды, не удержавшись, она поймала Оборина за рукав:

— Али я гора какая, что могу на тебя упасть?

— Не гора, — согласился Оборин.

— Тогда с каких-таких мух меня эдак боиссе?

— А вдруг донесешь руководству и на меня?

— Дурак ты, — беззлобно сказала Алевтина.

После разговора дядя Юра стал глядеть на молодку естественней и проще и относиться к ней, как ко всем. А Алевтине куда спокойнее жить, ежели получаешь столько, сколько заслужишь.

Лишь вечерами она желала себе побольше — побольше внимания от того, без кого ее жизнь надломилась бы, как лучинка. Каждый день она дожидалась с волнением сероватой вечерней поры. И каждый раз возвращаясь после работы домой, гадала: куда бы сначала слетать? В магазин? Столовую? На колодец? Через час-полтора приедет из лесу муж, и надо встретить его. Встретить так, чтобы он оттаял от холода, сбросил с себя всю усталость и, взяв ее руки в свои, сказал: «Вот мы и вместе». Но до такого надо было еще дожить.

— Вот я и дома! — сказал как-то Шилов, перешагивая порог, чем смутил Алевтину необычайно.

Шилов был покладистым человеком, из тех, кто плывет по течению обстоятельств. Был холостым — хорошо. Женатиком стал — тоже ладно. Каждый раз уезжал в лесосеку сытым, выспавшимся, довольным. А домой возвращался, зная, что все здесь будет, как в самолучшей семье. Быстрые руки жены не давали раздеться, торопливо и радостно обнимали, а он стеснялся, понукивал и ворчал, однако рук не отпихивал, не отстранялся. И всегда к приезду его был готов горячий ужин и даже приемник настроен на концерт. Венька спрашивал себя: и когда Алевтина все успевает? Ведь работает целый день, пусть и рядом, на шпалорезке, но за какой-нибудь час суметь сходить за водой, накупить продуктов, печь истопить, изготовить первое и второе — на это, действительно, нужен был дар прирожденной хозяйки, гораздой стараться за четверых.

Над Венькой стали беззлобно подтрунивать:

— Ты, паре, вроде бы как потолстел?

Шилов покладисто соглашался:

— Может, и потолстел.

— С чего бы это?

— Жена бережет.

— Это же, паре, редкость. Где ты экую отхватил?

— Не я, — улыбался Венька, — она меня отхватила.

Вскоре у Алевтины открылся еще один дар — принимать званых и незваных гостей. Уж как-то само собой повелось, что к молодым стали часто похаживать гости. Алевтина старалась от души: покупала водку, пекла пироги, готовила разносолы.

Был полон привета к гостям и хозяин. Ему нравилось быть среди старых знакомых, открывая в них что-то новое, не такое, к чему он привык, каждый день выполняя с ними одну и ту же работу.

Целый вечер в открытую форточку прорывались гармонные трели, постук стаканов, смех. Кто только у Шиловых не бывал! И осанистый Вася Сажин, умевший поддерживать шутки таким смехом, что колыхались оконные занавески; и чокеровщик Серега Манылов, баловень всех дней рождений и именин, куда его приглашали как запевалу; и мастер Антонов, любивший поспорить о жизненно важном; и Шурка Чечулин, весь распираемый от вранья; и многодетный Цивеленков, пожилой, с кабинетной бледностью на лице кассир лесопункта, вечно охваченный грустной мыслью — где бы занять до получки; и косоокий кряжистый брат Алевтины Виссарион. К Виссариону Шилов испытывал сложное чувство, не зная толком: то ли ругать его, то ли благодарить.

Виссарион и сам понимал, что Венька к нему относится как-то особо и, мучаясь этим, искал случая объясниться с ним.

Случай такой подвернулся. Справляли Венькины именины. Хозяин сидел, разомлевший и тихий, уткнувшись в плечо Алевтины литым подбородком — верный признак того, что он в золотом настроении, кроток, как голубь, покладист и добр. Виссарион, ни минуты не мешкая, вызвал его в коридор.

— Как жизнь молодая?

— Да так, — буркнул Венька, плохо соображая, к чему клонит Виссарион.

— Женкой, небось, доволен?

— Не лишка ли хочешь знать?

— Не лишка, — ответил завхоз.

Венька занервничал:

— Для чего-о?

— Ну как… — подзамялся завхоз. — Все-таки интересно.

— Что интересно?

Виссарион намекнул:

— Кто поженил тебя, знаешь?

— Ты постарался!

— А почему? — спросил завхоз и сам же ответил. — Потому что увидел: пара вы друг другу. А коли пара, дак нечего жить поодинке. Вот и решил вас столкнуть голова к голове. Правильно это я? Верно?

Заискивающий тон, с каким завхоз говорил эти слова, вид его лица с коротким носиком и усами, закрученными под калачик, вызвали у Шилова раздражение:

— Правильно! Верно! — передразнил он со злостью. — Тебе-то какое дело? — И повернулся, чтобы уйти, но завхоз забежал вперед, встал затылком к дверям и раскинул руки:

— Не, не.

Шилов вскипел:

— Чего еще? Ну-у?

Виссарион попрекнул:

— Большой, а тупо-ой!

Глаза у Веньки сверкнули зеленым.

— Какой?!

— Теперь я родственник твой! — воскликнул завхоз. — И желаю, чтоб ты и дале жил хорошо с Алевтиной! Правильно я?

Шилов пожал плечами.

— Ты что, много выпил?

— Мало, однако могу и много! — Просыпав ботинками дробь, Виссарион дал полкруга около Веньки, попытался его обнять, но тот был на целую голову выше, и рука лишь скребнула по плечу. — Эх, паре! Хоть ты и злой, а люблю тебя, как братана! Иначе не выбрал бы для сеструхи!

Завхоз не лукавил. Глубокой ночью Шилов проснулся от разговора. Голоса доносились из кухни.

— Как он тебя? Не шибко хоть обижает? — узнал настойчивый голос завхоза.

— Сдурел! — ответила с вызовом Алевтина.

— Сдурел не сдурел, а парень он с норовком. С таким не каждая совладает.

— Полно, Вися, — оспорила Алевтина, — спокойной он. Даже выпьет когда, голосу не подымет.

— Не часто ли выпивает? — придрался завхоз.

— Да как и все: в аванс, получку да праздник.

— Зачастили к вам гости, гляжу.

— Ходят, дак как?

— Хлебосольно встречаете, вот и ходят.

— Хороших людей как не встретить!

— Они-то часто вас принимают?

— В этом ли дело.

— Вот-вот! Скоро, гляжу, вас совсем разорят. Подскажи хоть ему, чтоб помене тратился на бутылки.

— Буду я ему настроеньице портить!

— Ну, сестреница! Ремень бы на вас! Стали б поэкономней.

— Жмотиться-то чего? Раз и живем! А денег нам хватит. Не машину и покупаем. Можем дать и тебе, коль попросишь.

— Ну язва! Как у тебя язык повернулся! А впрочем, чего меня лихо взяло? Живите как знаете. Я не указчик. Только тебе бы…

— Что мне? — встревожилась Алевтина.

— Следить за ним в оба! Чтоб никто не займовал у него. Он, знаешь, какой у тебя?

— Какой?

— Простой. А простым можно деньги не отдавать. Верно я? Правильно?

«Значит, деньги трачу не эдак, — задумался Шилов. — А как, интересно, другие? Вон Вася Сажин? Мастер Антонов? Серега?» Поразмыслив над этим, Шилов открыл для себя, что каждый из них делит деньги на две половины: одну оставляет на нынешний день, а вторую сберегает на отпуск с поездкой к далекой родне или на дорогую покупку.

Венька деньги свои никогда не делил, относился к ним просто. Есть они — тратил, нет — наживал, чтобы снова тратить. Зарабатывал Венька по двести, по триста рублей, но жил без всякого шика, даже скромнее, чем большинство. И все оттого, что охотно давал взаймы или покупал вещи, которые вскоре надоедали, и он без сожаления с ними расставался: кто первым похвалит вещь, тому и дарил.

Не удивительно, что свадьба справлялась на деньги жены, Шилов не внес ни копейки. Оттого его многие дни и точил зуд стыдливого беспокойства. Как-то сказал об этом жене. Алевтина махнула рукой:

— О чем говорить-то удумал? Ой, чудушко! Мои денежки али твои? Разница-то какая? Неуж наша жизнь замешана на деньгах?

— На долгах! — усмехнулся Венька.

— Во! Во! — подхватила жена, не замечая усмешки. — Севодни мы одолжим бедолажке. Завтре он нам с тобой одолжит. Жаль, что эдак умеют не все.

Шилов спросил:

— Я-то, по-твоему, как? Умею?

— Венечка! Не тебе об этом пытать! У тебя душа открытая, ровно поле. А в поле — ни корысти, ни лести. Возьми хоть меня: кабы не ты, жила бы пустоцветом.

И вновь хотел усмехнуться Венька. И губы было ниточкой растянул, однако усмешка не получилась. Дивно стало ему, что его жена, обычная с виду бабенка, так умно разбирается в людях, словно средь них целый век прожила, накопила старушечий опыт и вот способна теперь рассуждать обо всем.

— Вот ты какая…

— Какая?

— Занятная, ер-кородер. Рассказала бы, что ли, как там жила у себя в деревне?

— Да как и все, — ответила на вопрос Алевтина. О прошлом она вспоминала с досадой, как о чем-то однообразном, затянувшемся дольше, чем надо. Ну что она вспомнить могла? Деревушку, замужних подруг да колхозную ферму, где она до сих пор продолжала б доить коров, кабы не брат ее Виссарион.

Перебравшись в поселок, она всю осень жила у брата. Хорошо, что была при деньгах, а то еще неизвестно, как бы ее приняла Евдокия, жена Виссариона, скаредная и брюзгливая баба. Виссарион, помня об этом, поспешил устроить сестру на работу. И со свадьбой поспешил.

Теперь Алевтина жила, не завися ни от кого. Жила, имея свой угол, работу и своего разлюбезного Веню, о котором заботилась по-крестьянски истово и серьезно.

Шилов и сам замечал, что он занимает в семье особое положение. «Не слишком ли это? — выпытывал у себя. — Все для меня. А когда для Альки?» Он долго вынашивал мысль: чего бы ему жене такое хорошее сделать, дабы не считать себя перед ней виноватым? «Куплю дорогую шубку! — надумал. — Как у жены начальника лесопункта. Пусть пофорсит, пока молодая. Денег нет — не беда, заработаю на повале…»

Но заработать в этом году было непросто. Зима выдалась многоснежной, и валка шла с грехом пополам. Приходилось работать не столько пилой, сколько лопатой. Чтобы не было сбоя, мастер Антонов стал привозить подсобных рабочих. Но и они едва успевали. Не потому, что много было работы, а потому, что они ее не любили. Оно и понятно. В подсобники попадали обычно те, кто приезжал в лесопункт на сезон, всякое дело в лесу представлял приблизительно и сумбурно и был заранее убежден, что оно ему будет в тягость.

Глядя, как подсобники экономно, не торопясь, тратят свои силы, оберегая себя от устатку, Шилов нервно покусывал губы: «Следят за здоровьишком. Хы-ы!» Сам же он за здоровьишком не следил. Полагал, что его ему хватит. Хватит на собственный век. А может, еще на чей-то. Потому, не щадя себя, так же жестко спрашивал и с других. Но сезонники были все словно на один характер, одно лицо и одну повадку. Он и ругал их, и оскорблял, а порой, не сдержавшись, тряс пятерней, обещая увесистый подзатыльник, коли не станут работать лучше. Однако ни то, ни другое, ни третье не помогало. Подсобники отбывали смену, как повинность, и менялись у Шилова каждый день.

— Подпилю вам пятки! — пер на них Венька с заведенной пилой, когда сезонники, чуть взопрев, бросали лопаты на снег и садились на них отдохнуть.

— Не жаль, — отвечали они с безразличной улыбкой.

Матюкнувшись, Шилов шел по сугробу, ломая ногами кусты. Добирался до дерева и, оставив пилу, голенищами валенок и лопатой распихивал снег. От мысли, что он выполняет чужое дело, дело людей, которые в это время сидят на лопатах и отдыхают, все в нем кипело. Он возвращался к сидельцам.

— Чего расселися, как в кино?

— В кино-то теплей! — отвечали ему с усмешкой. — А тут холодина и дует со всех сторон.

Шилов яростным жестом руки показывал вдоль повала:

— Шмоляйте отсюдова! Ну-у! Да мастеру передайте, что я протурил вас как седунов!

Такой оборот был работникам не по праву. Отдирая штаны от лопат, они подневольно вставали, вздыхали на всю лесосеку, и вяло, как арестанты, брели к заметенным стволам. Расчищая их, долго и нудно ворчали, кляня Вологодчину вместе с ее сугробами и лесами, в которых только и жить таким древорубам, как Венька Шилов. А вечером, перед отъездом в поселок, каждый из них торопился увидеть Антонова, чтоб заявить:

— Боле к Лютому не пойду!

— К кому? К кому? — переспрашивал мастер.

— К вашему вальщику номер один.

— Что же?

— Да как на каторге у него. С ним надо работать не человеку.

Сезонников в лесопункте сорок пять человек. Почти все бывали с лопатой у Веньки, хорошо познав его голосину, взрывной характер и яростный взгляд. Побывали и были оскорблены не только взглядом, окриком и угрозой, но и всем его вызывающим видом, каким лесоруб давал им понять, как он открыто и искренне их презирает. В конце концов многие стали ходить к начальнику лесопункта и жаловаться, что Шилов совсем обнаглел — одного обозвал козлом, второго — тунеядцем, а третьего даже еще и пнул.

Трофимов не вызвал бы Веньку к себе даже за более тяжкий проступок, кабы не жалоба на него с тридцатью подписями. Перечисляя грубости лесоруба, жалобщики предупреждали: если начальник не примет мер, то обо всем станет известно районному прокурору. Трофимов ценил мастеров больших кубометров, но он же считался и с дисциплиной — привык, что и сверху, и снизу к нему относились, как к деловому начальнику лесопункта, который умеет весь коллектив заставить жить и работать так, как этого требует время.

— Понял, мил человек, почему убираю тебя из бригады? — спросил Михаил Фролович, прочитав жалобу Веньке.

Шилов сидел, со скукой разглядывая этажерку, пальто и серую пирожком шапку из каракуля на вешалке за печкой, окно, глядевшее в палисад, и широкую в гладких филенках дверь, в проеме которой виднелся пожарный крашеный щит с огнетушителем, топором, лопатой и ломом. Им владело то чувство покоя, какое бывает у людей в кабинетах, где ведется разговор о чем-то малопонятном и строгом.

— Бумажкам верите, — буркнул он.

— Не только бумажкам, но и тебе! — Трофимов встал, сунув руки в карманы брюк. — Однако уж так ситуация повернулась. Ты уловил момент в их письме, где говорится о фельдшерской справке? Справку выдали работяге за неспособность к ходьбе. А кто неспособность эту устроил?

— Ну я! Ну и что? Заслужил, потому и устроил.

— Я не против. Устраивай. Но чтоб не было этих справок. И жалоб чтоб не было никаких! Не кому-нибудь — мне расхлебывать за вас…

— И куда я теперь? — перебил его Венька, не любивший моральных увещеваний.

Трофимов прошелся по кабинету, поднял вверх указательный палец, пронеся его, как свечу:

— Пусть считают, что я тебя наказал! На самом же деле, — тут он хитро взглянул на Веньку, — на самом деле, мил человек, я тебя перекину в бригаду Савкова, на тридцать второй!

Шилов пошевелился:

— Есть же там вальщик!

— Сегодня есть, завтра нет, — усмехнулся Трофимов, — для пользы дела на что не пойдешь…

Обеспокоился Шилов. Что-то лукавое, недозволенно-скользкое уловил он в словах начальника лесопункта. Трофимов ему, как любимчику, приготовил заранее лучшее место, которое занято было другим.

— А того куда вальщика? — тихо спросил.

— К Сажину вместо тебя.

Горло у Веньки перехватило:

— А он… вальщик этот… не против?

— Разумеется, против. Однако все в нашей власти.

Шилов выхватил из кармана пачку «Авроры».

— Ежели так, то в бригаду Савкова я не ездок!

Михаил Фролович опешил, не понимая, что это значит, но на своем настаивать не рискнул, так как почувствовал: вальщик будет упорствовать. И тут ему в голову пришла мысль — использовать злое упрямство Шилова с толком. За зимний сезон на делянках остались большие куски недорубов, и надо их было скорей дорубать, иначе лесничество взгреет порядочным штрафом. Трофимов взглянул на Веньку с сочувствием: глупец, сам выпросил себе наказание.

— Будешь работать на недорубах!

— Ер-кородер, — только и сказал Венька, озадаченный таким поворотом дела.

Возвратился Шилов домой обеспокоенным и угрюмым. Поужинав, тяжело и безвольно упал на кровать. Алевтина следила за ним с виноватой улыбкой жены, которая что-то недосмотрела. Она сидела с вязаньем в руках рядом, на краешке стула, слегка напряженная от готовности вот-вот сорваться и побежать, чтоб исполнить любое желание мужа. Но Шилов не требовал ничего, лежал и смотрел в потолок, ощущая себя пожилым, помятым жизнью усталым мужиком, которому стало на все и на всех наплевать. И все же он удивленно моргнул, приметив, что Алевтина держит руки со спицами над животом, словно оберегая его от чего-то. Венька кивнул на живот:

— Чего такой круглый?

— От форточки! — засияла веснушками Алевтина. — Близко сидела к ней, дак надуло!

Шилов смутился, не найдя что ответить жене. Волнуясь, он направился на кухню, где торопливо и радостно закурил. Выходит, он будет отцом! Отцом человечка, который подымется, станет взрослым и повторит чью-то жизнь. «Мою не надо», — нахмурился Шилов. Он считал свою жизнь не только обыденной, но и скучной. Что у него позади? Восьмилетняя школа, курсы при леспромхозе, армия, семь лет одной и той же работы. А что впереди? Да то же самое, что и нынче, — работа и дом. Шилов мотнул головой. А разве этого мало? Ведь он так любит свою работу! А Алевтину? Ну, у кого еще такая жена? Ведь бывал же он и безденежен после получки, и пьян, как мурманский отпускник, а ни разу его не корила и не бранила, не лезла с расспросами в душу, как это делают многие бабы. Алевтина особой души человек. Да, да! И напрасно Венька считал, что жизнь перед ним развернула однообразные скучные дни. Живет он как надо. Чего? Ну чего еще ему не хватает?

Сына.

Ночью Шилову снился сын — синеглазый и толстопятый, которого он, баюкая, нес на руках. «Полдела ему, — думал Венька сквозь сон, — будет жить под отцовским крылом. Без папани худенько. Сам на шкуре своей испытал. Папаня-то мой, как невидимка, аж мать настояще не разглядела, мелькнул в поселке одним деньком, да и был таковой. Может, живой и теперь, а про то, что я у него есть и что скоро внук будет, век свой не знал и век не узнает. Вот сынок мой — другое дело. Всегда уж будет при собственном бате. И я всегда буду при нем…»

Проснулся Венька счастливым человеком: жизнь сегодня ему удалась. И завтра удастся. И послезавтра. И так продолжится до тех пор, пока с ним рядом его Алевтина.

— В декретный отпуск когда уходишь? — спросил у нее.

— Месяца через три.

— Долго. Да ладно. Ты, стало быть, так, — сказал Венька решительным тоном. — На работу боле ходить не смей. Сынка береги. А денег я заработаю, сколько надо.

Откуда было знать Шилову, что с этого дня до позднего лета он будет остро нуждаться в деньгах. Трофимов назначил его на мелкие хламовые леса, островками торчавшие средь делянок. На недорубы обычно никто не шел, потому что на этом деле, как зубоскалили шутники, можно на хлеб без сахара заработать. И Шилов на них не пошел бы, кабы не Трофимов, так ловко подсучивший ему эту работу.

Пластался Шилов один, орудуя попеременно бензопилой, топором и вагой. С работы и на работу ездил на грузовых, в автобусе не хотел: стыдно встречаться с мужиками. Домой возвращался уставшим. Алевтина твердила ему не раз:

— Этот Трофимов тебя нарочно, Венечка, унижает.

— Мне не вверх и ползти, — отвечал он с горькой ухмылкой, — а ниже рабочего я не буду.

Но когда он принес смехотворно маленькую получку и сконфуженно подал ее жене, то почувствовал неуверенность за себя, как за хозяина дома, который в ответе за настоящий и будущий день в семье. Алевтина, видя его расстройство, просительно улыбнулась:

— Давай-ко я снова пойду на работку?

Испугался Венька:

— Брось, брось.

— А ежели съехать отсюда? В другой леспромхоз?

Брови у Веньки сомкнулись углом:

— По кой фрукт туда мы поедем?

— Лучше, Венечка, будет! Эко! Да там тебя с лапочками возьмут!

— Может, и с лапочками, не спорю. Только я не хочу на вербованных походить. Те тоже ищут, где выгоднее и лучше.

— Но как тогда быть! — растерялась жена.

— Да никак. Будем жить, как жили. Перебьемся. Увидишь: за мной, как за миленьким, прибегут…

…Прибежали за Венькой через полгода. В тот день он работал в пяти километрах от Еловца и домой возвращался пешком. Был август. Пахло кислой корой осины, ботвой картофеля и сурепкой. У реки белели платками девки, собиравшие в кустах малину. На окраине дымно-сквозного неба заходило солнце. Из огородов слышались голоса:

— Как дочь-та твоя?

— Ничево!

— И моя ничево!

— Одевается баско?

— Муха не подскользнется.

— И поет?

— Все уши опела!

— А моя и танцует еще! Чисто коза!

Слушая перекликавшихся меж собой баб, Шилов скептически усмехнулся: «Хы-ы. Воспитали прыгучих коз. Женись на таких — мороки не оберешься. Вот у меня. На тряпки не зарится. Ничего-то ей не надо такого. А может, надо, да только не смеет? Может, хочет одеться покрасивее, да думает: я осержусь? А зря. Не осердился бы. Собираюсь вот купить ей шубу, только когда соберусь?»

Оглянувшись, не видит ли кто, Венька сошел с дороги и стал на колени среди ромашек. Сколько их было везде! Они бежали белыми толпами вдоль дороги, маячили в огородах. Казалось, вся земля была в девственно-белых ромашках. Венька нарвал их большую охапку. Для Алевтины. Никогда ничего еще ей не дарил — так хоть ромашек сегодня подарит.

Он ступил за порог и откинул с руки пиджак, под которым таились цветы. Алевтина уткнулась в ромашки лицом, стала их целовать:

— Маленькие мои! Солнечные! До чего хороши! Прямо не хочется расставаться!

— Это с кем? — шутливо приревновал Венька. — С ромашками или со мной?

— И с ромашками, и с тобой!

Скупая стыдная нежность толкнулась в сердце Веньки. Усаживаясь за стол, он взглянул на большой, обтянутый красным халатом живот Алевтины, охапку цветов в руках и очень живое, худенькое лицо с желтоватыми тенями над губами — и понял, что скоро будет отцом.

Шилов читал газету, когда в открытую дверь вошел кассир лесопункта Цивеленков, человек послушный и безотказный, его Трофимов вечно за кем-нибудь посылал.

Венька накинул пиджак и пошел в контору. Трофимов встретил его любезно, привстав над столом и кивком головы показав на желтые стулья.

— Присядь. Вот только с Линевым договорю.

Наискосок от начальника лесопункта сидел Савелий Линев, постнолицый, сгорбленный, с сединой на висках инвалид в оранжевой безрукавке. Линев когда-то работал на тракторе, подвозил к дороге хлысты. Но однажды по ходу машины выглянул из кабины, и его притерло к сосне, измяв все ребра и позвоночник. Из больницы Линев вернулся пенсионером. С тех пор минул год. И теперь, желая подправить здоровье, пришел к начальству с просьбой помочь устроиться в санаторий.

— Где документы? Где медицинская справка? — спрашивал Трофимов.

— Вото-ко, во, — Линев приподнялся и, жалобно улыбаясь, положил на стол бумажный клочок.

Трофимов взял клочок в руки:

— Это, мил человек, чего?

— Справка, — ответил Линев.

— Так она прошлогодняя. Где ты был раньше?

— Как где? Дома. Лежкой лежал. Цельной год. Знатко было об этом всем.

Трофимов вернул инвалиду справку:

— Старая. Не годится.

— Чего тогда делать?

— Ехать за новой.

Пенсионер замигал:

— За справкой?

— За справкой.

— А после?

— А после зайдешь в рабочком леспромхоза. Уж так и быть, я Баборову позвоню.

Постнолицый Линев, сугорбя больную спину, поднялся, как старичок, и поплелся к дверям — озадаченный и смущенный. При виде его беззащитного седенького виска и безвольно опущенной правой руки, в которой была зажата справка, Веньке сделалось стыдно.

Трофимов вздернул плечами. Так сильно вздернул, что темный его пиджак приподнялся, и стал Трофимов в эту минуту похож на ворона перед взлетом.

— Ох уж эти просители, — заговорил Трофимов укоряющим тоном, едва за Линевым захлопнулась дверь. — Путевка им в санаторий нужна. А я тут при чем? Обращайся с такими вопросами в рабочком. Но скажи об этом — мало, что неверно поймут, так еще…

— Михаил Фролович, зачем вызывали? — перебил его Шилов, считая последним делом говорить худое о человеке, который только что вышел за дверь.

Трофимов встал, приласкал подбородок, словно обдумывая ответ.

— Формирую бригаду в тридцать четвертый квартал.

— За сорок-то километров?

— За сорок.

— Не лес ли заготовлять?

— Угадал.

— Но туда не попасть — сплошь болота.

— По земле не попасть, но по воздуху…

— Вертолетом?

— Точно. Поэтому за тобой и послал. Верю в тебя и знаю: ты руководство не подведешь!

Все это Трофимов сказал так доверительно и сердечно, что Шилов насторожился и подозрительно посмотрел на начальника лесопункта. Трофимов ходил по просторному кабинету, правой рукой нервно пощипывая подбородок. Венька смекнул: «Боится, что откажусь, оттого и стелет лисой».

— Вальщиком, что ли, меня хотите?

Трофимов кивнул, и на чуть загоревшем его лице прорезалась жесткость упорного человека, который умеет настаивать на своем.

— Убежден: возражать не будешь. Итак, завтра в двенадцать дня вылет.

— Нет, Михаил Фролович.

— Что же?

— Жена у меня с животом. Скоро родит.

— Мил человек! — рассмеялся Трофимов. — Да разве женщине в этом деле мы в силах помочь? Скорей помешаем!

— А если содеется что? — возмутился Венька. Но как-то расслабленно возмутился, с уступкой, почувствовав с удивлением и досадой, что слишком быстро попал под влияние сильных слов и начинает уже сдаваться.

— В наше-то время? Мил друг! Да как ты смеешь так плохо думать? — Трофимов вскинул указательный палец. — Забудь, что сказал! И помни: мы тоже кое-что значим, и в наших силах тебе помочь. Если родит — то мы за тобой вертолет. Персонально! Пряменько на делянку!

Шилову было совестно и тревожно. Он не привык подводить никого, но и жену не хотел оставлять без присмотра. Он вяло поднялся.

— Ладно. Только сперва потолкую с женой.

Ну разве могла Алевтина не согласиться! Она ж не слепая. По смущенному Венькиному лицу догадалась, что мужу не терпится в лес, где его дожидалось привычное дело.

— Обо мне не тужи, — сказала она ему. — Ко мне Евдокия ладит ходить, — назвала жену Виссариона, а сама задумалась, загрустила, почуяв что-то опасное, роковое, что должна она одолеть ради ребенка, ради Веньки.

— Заработаю денег — шубку куплю, — выдохнул Шилов.

Алевтина уткнулась лицом в Венькину грудь. И опять вспомнилась ей старенькая Ульяна, повивальная бабка, чьи руки десятки раз принимали у матерей новоявленных в свет младенцев. Ульяна неделю назад, осмотрев Алевтину, сказала:

— Не хитро посеять дите, не хитро под сердцем вскормить, но хитро вызволить из утробы.

— Я выносливая, — улыбнулась ей Алевтина, — все вынесу, все стерплю.

— Ты-то стерпишь, девуля, да косточки могут твои не стерпеть. Уж больно оне у тебя тонявы.

— Ты стращаешь меня! — сказала ей Алевтина.

— Не стращаю — предупреждаю, — ответила бабка Ульяна. — Береги нерожоное дитятко, а пуще того береги себя…

Вместе с Шиловым улетали в тридцать четвертый семейные мужики Серега Манылов и Вася Сажин, да еще трое юных холостяков, окончивших нынче среднюю школу.

День был бессолнечный, зябкий, запахнувшийся в серые облака. Вертолет, отрываясь от стадиона, неохотно и трудно брал высоту. Мелькнули заборы, горстка людей, махавших кепками и платками, баня с ведром на трубе, прямоугольнички крыш, горы опилок у шпалорезки, березовый лес за поселком.

Было жарко. Вибрировал пол.

— Летим к чертям на кулички, — сказал Манылов.

— Прах замети, — поддержал его Сажин, — нашего брата, где какая дыра, туда и суют.

— Сейчас бы в лес по грибы! — помечтали холостяки.

— Разбежалися по грибы, а поехали по кубы! — улыбнулся Шилов.

Вертолет летел над зимником. Внизу проплывали островки хвойных грив, еловые гари и засоренные ломом зимние недорубы, в которых, казалось, неистовствовал враг. «Наших рук дело», — посетовал Шилов, и душу его охватило желание оправдаться. В чем оправдаться? В том, что он вырубает елки и сосны? Нет, в этом оправдываться нелепо. Дело его было нужное. Нужное прежде всего государству, в котором растут большие и малые новостройки. И растут гораздо быстрее, чем елки и сосны.

Венька шарил глазами по вырубкам и рединам. Внезапно он увидел высокую вышку с дощатым столиком наверху. По этой вышке он и узнал свою первую в жизни делянку. Здесь он учился валить деревья. С тех пор прошло одиннадцать лет. За это время должен бы был подрасти молоденький лес, но леса не было — дикое плесо травы. И эту траву не возьмешь никакой косой, никакой косилкой, потому что была она средь забытых, не годных уже ни на что, сопревших хлыстов, меж завалов изгнивших лесин, подле пней и истлевших коряжин. Здесь орудовал варвар, которого надо было судить, ибо он погубил все древесное, все лесное, оставив после себя непотребный разор.

Шилов поежился. Получалось, что он тут работал, как разоритель, чьи руки, умея брать, ничего обратно не возвращали. «Родится сын у меня, подрастет, — задумался Шилов, — захочет, как я, работать в лесу или пройтись по нему. А лесу-то и не будет. Ер-кородер… Неужто детям своим мы оставим одно пенье да коренье? Что мы делаем? Для чего? Ведь подсчитано грамотными людьми: при правильной рубке можно на каждом га оставить по две, а то и по три тыщонки стволов. Мы ссекаем подрост, даже если он нам не мешает. Обойти бы, казалось, метровую елочку, сделать лишних пяток шагов. Не! Нам все надо скорей. Обязательно срубим. А трактором сколь передавим! Ему развернуться бы можно, где молодняк не растет. А он развернется в самой его куртинке, втопчет в землю все, что под трак попадет. Не свое. Пропадай. Нисколько не жалко. Не зря говорят: дешев овощ в чужом огороде, в своем же — нет ему и цены. Так бы и к лесу нам относиться, как к овощи в собственном огороде…»

Шилов отвел глаза от земли. Он и раньше ощущал это тягостное чувство вины перед лесом, которым жил и на жизнь которого покушался. «Снова вот буду рубить, — думал Венька, — но теперь в недоступных местах, куда лес убежал, спасаясь от лесоруба. А лесоруб взял, уселся на вертолет и настиг его, ровно зверя».

Вертолет, забивая уши тяжелым шумом, плавно опустился на зимник. Трелевочный трактор, дом на полозьях, обросший багульником автоприцеп и несколько бочек с горючим — это было новое их хозяйство. Разгрузились за десять минут, скинув в траву инструмент, посуду, провизию и мешки. А когда вертолет, взметая вершинки кустов, поднял пузатое брюхо и, накренившись, набрал высоту, все услышали тишину. Была она нестерпимо глухой, нелюдимой, нездешней, принесенной сюда из какой-то чужой стороны. Первым нарушил ее Сажин.

— Вот и прибыли на кулички! — И голос его увяз, настолько недвижим и густ был воздух. Пройдясь по сухой и длинной траве, Сажин остановился, выставил ногу вперед и посмотрел на работников, как глядит заботный отец на детей, когда собирается дать им работу.

— Вы, робя, костер раздувайте! — сказал бригадир молодяжкам, с любопытством озиравшимся вокруг. — Ты, — посмотрел на Серегу, разбиравшего инструмент, — палатки поставь. — Ну а ты, — улыбнулся Веньке, — можешь запасец на завтра сделать, чтоб я на пятки тебе не наступал. Помощника дать?

— Обойдусь.

— Тогда я погляжу волока, — прихватив топор, Сажин двинулся вдоль кустов, по-генеральски внушительный и солидный и в то же время какой-то домашний, давно примелькавшийся, свой.

Среди ранних теней день сутулился и сужался, был по-прежнему тихим. Работать в такую пору легко. Ни комаров, ни жары. Поустал — скинь рубаху, склонись над ложбинкой, облейся холодной водой и, почувствовав свежесть, снова берись за работу. Венька старался, как только может стараться азартный мастер, чьи руки скучают без ремесла. Через пару часов сквозь густой рокоток пилы он услышал:

— Те пособи-ить?

Кричал Серега Манылов.

Шилов качнул жарко вспаренными плечами:

— Не-е!

— Скоро похлебка поспеет! — добавил Серега, на миг мелькнув сквозь лапник желтой, как репинка, головой. — Из белых грибов! Не зева-ай!

Глаза у Веньки повеселели. Его приглашали на ужин. Как дома. Только не мать приглашала и не жена, а товарищи по работе.

Шилов уселся на поваленное дерево, подложив рукавицы. Было приятно смотреть на дородные, белые в срезе еловые пни, вокруг которых алели россыпи крупной брусники. Он курил и рассеянно улыбался. Как славно, что он молодой, что жить предстоит еще множество лет. А рядышком лес, такой притерпевшийся, тихий, как старый приятель, который тебя никогда не предаст.

Шагая к костру, Венька видел луну, опиравшуюся на лес невидимыми лучами. Чем-то огромным, вселенским повеяло на него. На душе было светло, как в праздник. Кругом возвышался сумерчатый лес, в который можно пойти набрать грибов, нащипать костяницы, а то просто упасть на зеленый мох и лежать, подложив под затылок ладони, лежать и не думать ни о чем.

Костер торопливо обгладывал сучья, превращая их в алые ребра странного существа, плевавшегося мелкими угольками. Перед костром темнели мужицкие спины. Рядом желтели палатки. Из той, что поближе к огню, раздавались тихие голоса и смех — отдыхали холостяки.

Манылов, увидев Веньку, поднял кружку над головой:

— От! Заварил на чаге! Третью жестянку дую — все не напьюсь!

Сажин стягивал схожий с трубой-чернодымкой скрипевший сапог.

— Прах замети! Обувать горе, разувать — два! Утре надену тапки… Ну как? — глянул на Веньку. — Сколь навалил?

— Хватит тебе на четыре ездки!

— Ого! Эт ты постарался! Как бы завтре я от тебя не отстал!

— Отстанешь — не заругаюсь.

Шилов сходил до подмошного мелконького ручья, поплескался, вернулся к костру и, начерпав полное блюдо похлебки, уселся за тонкий, из жердок сколоченный стол. Похлебка была — за уши не оттащишь. Венька увлекся ею и не заметил, как Вася с Серегой нырнули в палатку.

Говор ребят оборвался. Улеглись, видно, спать. Затих и шум, с каким забирались в мешки Серега и Вася. На лес навалилась безмолвная темень: ни туч, ни луны — ничего не видать, лишь силуэты вершин деревьев тускло висели среди ночного мрака. Листва колыхнула прохладным и мокрым, словно кто-то ее осторожно потряс. Венька встал, перебрался к костру, где было удобнее и теплее. Покурил. Налил из чайника чаги. Пил долго. Кружку за кружкой. Потом, когда угли в костре стали слепнуть, сходил в дом-вагон на полозьях, нашарил там ватный мешок, расстелил его меж палаток, забрался туда и, закрыв глаза, как наяву, увидел свою Алевтину…

Пробудился он от росы, которая густо, как соль, лежала на стежках мешка и холодила Веньке лицо.

Утро было еще вдали, на подходе к болоту, однако земля, освеженная крупной росой, вздыхала и мякла в ожидании солнца, что вот-вот должно было выпахнуть сквозь деревья.

Венька сходил к опушке. Там столько увидел черники, что возвратился назад, взял чайник и накидал в него ягод. Сегодня он сам приготовит завтрак. Наварит густой пшенной каши с тушенкой и вскипятит на ягодах чай.

Разживив костер, Шилов хозяйничал возле него с удовольствием доброхота, которому хочется сделать приятный сюрприз. Уже побурел, как вино, кислый ягодный чай, уже упрела в ведре горячая пшенная каша, а в палатках мертвый покой, никто не проснулся, и слышится только ровный храп. Венька достал на веточке огонек, чтоб прикурить от него папиросу.

День подступал, спрятав раннюю светлину за лохмотьями туч, что стадами спешили по поднебесью. «Дождик прыснет», — насупился Венька и, дотянувшись до двух топоров, колотнул обушьями друг о дружку.

Лесорубы выбрались из палаток. На заспанных лицах тоскливое выражение обремененных постылой жизнью людей, которых сюда забросили против воли.

— Ну и физии! — встретил их Шилов.

На Венькин смех никто не ответил. Работники были удручены и что ни делали — все подневольно: вяло сходили к ручью, вяло уселись за стол, вяло подняли ложки. Лишь после каши, чаю и курева лица их малость повеселели.

— Вы, робя, ты вон и ты, — сказал Вася Сажин, ткнув толстым пальцем на двух парней, которые были поздоровее, — подьте с Серегой и Венькой на валку. — А ты, — показал на третьего, с тоненькой шеей, — со мной.

Сажин сходил в палатку, вынес оттуда новые тапки, обул и, завидев Шилова, подмигнул:

— Импорт!

Венька спросил:

— Не в тапках ли ладишь работать?

— Ну да! В сапогах-то тесно! А тут хоть ноги не жмет. Благодать! У меня и вторые есть, про запас. Хошь подарю?

— В гробу я их видел, — откликнулся Шилов и, прихватив канистру с бензином, пошел со своим помощником в лес.

Тучи ползли этажами. Свет с неба был тусклый и серый, точно его пропускали сквозь грязное полотенце. Иногда накрапывал дождь. Венька был раздражен: помощник попался ему бестолковый, вот уже десять деревьев свалили, и все кое-как. Парень был чересчур недогадлив — то вырубит куст, который стоит в стороне, нисколько вальщику не мешая, а тот, что мешает, оставит стоять; то не обломит сучки под елкой, и пробираться сквозь них с пилой приходилось, как сквозь чащевник.

Шилов взглянул на помощника, точно желая понять: есть ли надежда его образумить?

— У тебя, Игоряха, тело на пасеке, ум в поселке. Не можешь, гляжу, работать.

— Не могу, — согласился помощник.

— В лесу кубы добывают, зарабатывают на жизнь! — продолжил Шилов нервным голосом работяги, который и рад бы сейчас развернуться, однако ему не дают. — А ты? Наособицу? По кой фрукт сюда и забрался?

Парень смутился.

— Я не хотел, да меня послали.

— А мне что до этова! — Шилов уже сердился, скулы его напряглись, и он рванул за шнур пускача, заглушая треском мотора боркот гусениц за повалом, где Вася Сажин волок чокерами хлысты, подымая их на трактор.

Подолгу Шилов нервничать не умел. Только что был, казалось, сердит, и вот ни злости нет, ни расстройства. И даже сердце раскаяньем точит. Наорал на парня, а вроде и зря. Игоряха на валке впервые — где все сразу уразуметь?

К вечеру Венька почувствовал, что помощник начал мало-мальски смекать. Обработает ствол топором, хоть садись под него на отдых. И канистру подтащит в тот самый момент, когда потребно заправить пилу бензином. И Венька оттаял к помощнику, подобрел, как добреют ко всем неопытным новичкам, которые кое-чему уже научились.

К палаткам они возвращались в сумерках мутного дня, который так и не развиднелся. Повсюду стоял переспелый лес, в тесных его прогалах висела зеленая мгла. Подальше, за ельником, метрах в трехстах начиналось большое болото, откуда остро тянуло вонью закисшей воды. Шилов спросил:

— Ты, Игоряха, как дале-то будешь? Работать в лесу?

Помощник брезгливо цыкнул сквозь зубы:

— На подхвате не интересно.

— А как тебе надо?

— Чтоб все зависело от меня.

— Значит, вальщиком будешь!

— С чего?

— С того, что трелевка, вывозка, раскряжевка — все зависит от нашего брата. От вальщика, то есть. Сообразил?

— Ну, я-то не вальщик.

— Будешь и вальщиком, ер-кородер.

Возле палаток было светло. Полыхал, воркуя, костер, над ним висели чайник, ведро и кастрюля. Манылов был уже тут. Он кашеварил, невесть когда превратив и помощника своего в смышленого поваренка, который с большим удовольствием чистил картошку, бегал по воду и дрова, резал хлеб и вскрывал мясную тушенку. «Этот тоже обвыкся», — отметил Шилов, радуясь за ребят, которым теперь уже будет легче: нашли со взрослыми мужиками и общий язык, и общее дело.

Вскоре от складки хлыстов подвалил, грохоча, трелевочный трактор. К огню подошли перепачканный, мокрый, словно вынутый из болота, Васин помощник и сам бригадир. То, что вид у помощника, как у чертенка, было вполне объяснимо. Все-таки чокеровщик. Но Вася? Манылов и Шилов взглянули на Васины ноги и улыбнулись: Вася стоял босиком.

— Не пойму, — Сажин вытащил тапочки из кармана, отогнул на них стельки, — вроде в них не ходил, а оне вон гляди.

Шилов взял обуток, озадаченно хыкнул, заметив под стелькой вдавленный знак, напоминавший маленький крестик.

— Они как будто не для живых, — промолвил с опаской.

— Брось темнить.

— Говорю тебе: для усопших! — заспорил Шилов.

Вася перепугался:

— Давай не мели.

Венька ткнул пальцем в знак:

— А крестик-то видишь?

— Вижу. Ну дак и что?

— А то, что раненько обул!

Сажин оторопел:

— Это чево-о?

— Для гроба их надобно обувать.

Вася смутился, не понимая, шутит Венька или всерьез. Однако, взглянув еще раз на вдавленный крестик, он вдруг испытал такую брезгливость, что суеверно похолодел и разжал задрожавшие пальцы, опуская тапки в огонь.

— Пропадайте, нечистые духи! Завтра яловики обую! — топнул босой ножищей, взметая золу.

Трепетали тонкие язычки, сливаясь в широкое пламя, которое мощно и весело лезло вверх. От костра на десяток шагов уходили угрюмые тени. Были они неестественно велики, точно стелились не от людей, а от прижившихся здесь неведомых великанов. Великаны сидели кто на валежине, кто на пеньке. Ели. Смолили табак. Пили чагу. Сушили одежду.

В пригреве костра рождались сердечные разговоры. И приходила извечная старая мысль, что людям рабочим надо общаться, надо жить и быть заодно и держаться, как братьям, вместе…

Вечера ложились на землю. Один за другим. Сегодня — под звездами и луной. Завтра — под ветром и листопадом. Вечера, а за ними прохладные ночи с густой темнотой, силуэтами черных вершин, взмахом крыльев невидимой птицы, ропотом веток, травы и листьев. В темноте, как красивые пароходы, приплывали заветные сны. Снилось все — и огни далекого Еловца, и родное в четыре ступеньки крыльцо, и уставшая, неизвестно откуда пришедшая мать с удивительно жалостными глазами. Обрывались сны на рассвете.

— Подъем! — надрывался дежурный, брякая ложками по ведру.

Начиналось еще одно утро. Утро срочной работы, с которой надо было спешить.

Бригадир Вася Сажин умел не только сам торопиться, но и других торопить. Потому и шло все нормально. По плану. Голые пасеки лесосек уходили к болоту и, уткнувшись в него, глядели сквозными прогалами в мир нетронутой тишины, тощих сосен и клюквенных кочек. Тридцать четвертый редел. Пели моторы. Павшие под пилой крупностволые елки перемещались к зимней дороге, вдоль которой одна за другой вырастали пачки хлыстов.

Прилетел вертолет, привезший продукты в мешках и начальника лесопункта. Трофимов остался доволен. Улетая обратно, пожал каждому руку и сказал, что на той неделе к ним прибудет корреспондент. Венька спросил о жене. «Все хорошо», — успокоил Трофимов.

Вертолет улетел в желтые сумерки предвечерья, а ночью Венька увидел сон. Будто он неуклюжей, потрепанной птицей летел над делянками и лесами и вдруг рассмотрел двухэтажный брусчатый дом, в котором оставил свою Алевтину. Хотел опуститься было на крышу, да не послушались крылья. И он пролетел над поселком, над крышей, над Алевтиной. И тут пробудился. «К чему бы это?» — спросил у себя, расстегивая палатку.

Вечером у костра, когда разомлевший от ужина Сажин рядил, где, кому и чего завтра делать, Шилов услышал, как ноет сердце. Точно комар забрался туда, зудит и зудит. «От перемены в природе», — решил было Венька, ибо не только сегодня, но и вчера, и раньше в красных макушках рябин, редком березовом листопаде, крике птиц и завядшей траве видел прощальное, роковое, что надолго уходит с лица земли, заслышав походку сырого ненастья.

Еще два вечера и две ночи нудный комар изнурял тосковавшее Венькино сердце, как вдруг в сумерках третьего дня, когда лесорубы вернулись с работы, поели и, расположившись у костра, пили ягодный чай, хвоя за палатками разомкнулась, и из нее, будто дух во плоти, показался Шурка Чечулин. Был он грязен и мокр, русые волосы разметались, на лице — смущение и неловкость.

— Что с тобой? — потянулся к Чечулину бригадир.

Щучьими кругленькими глазами Шурка взглянул мимо Сажина на березу, под которой удобно пристроился Шилов, не спеша попивая из кружки чай.

— Алевтина родила парня, а сама не убереглась.

— Померла?! — мертвым голосом спросил Венька.

— Третьево дня.

Кружка выскользнула из Венькиных пальцев, и ягодный чай, облив сапоги, побежал ручейком в теплый пепел. Шилов встал, сунул в рот папиросу и мрачно уставился на огонь. «Умерла Алевтина. Да нет! Тут какая-нибудь ошибка!» Венька грозно взглянул на Шурку:

— Почему? Почему померла? Все рожают. Особая, что ли?

— Говорят, рожать ей было нельзя.

— Алевтина, выходит, не знала?

— Знать не знала, — ответил Чечулин, — однако бабка Ульяна ее упреждала, мол, ты, Алевтина, остерегись.

Шилов отвел от Чечулина взгляд, повернулся и сгорбленно пошел к ручью.

Присел на корягу и, глядя на черную воду, вспомнил, как Алевтина за несколько дней до заброски его на вахту сказала ему:

— Страшно как! Мне бы иметь запасное сердечко.

А он еще пошутил:

— Ты и так с запасным! — и склонил ухо к ее животу. — Дай послушать, как оно там, запасное твое, стучится?

А она, зарыв свои руки в его волосатый загривок, тихонечко рассмеялась:

— Как бы хотелось взглянуть на нашего шалунишку! Хотя бы разочек…

Под глазами у Веньки защекотало. Он встал, опираясь рукой о корягу. Вскинул глаза. Лесорубы о чем-то меж собой толковали. «Жалеют меня, — понял Шилов. — Однакоче зря. Жалость еще никого от горя не избавляла».

Венька вернулся к костру.

— Как попал-то сюда? — спросил он у Шурки.

— По зимней пешком. Трофимов хотел достать вертолет, да…

Некогда Веньке выслушивать до конца.

— Ты здесь остаешься? — перебил Шурку.

— Здесь.

— Вон твой помощник, — Венька кивнул на Игоря, — парень что надо. — И вдруг разозлился, махнул рукой. — Хотел на шубку ей заработать! Хы-ы…

Шилов замолк, точно его подстрелили, и все услышали, как зашуршал, скользя по веткам, рябиновый лист.

— Ладно. Я пошел…

Венька не знал, что за странная сила гнала его сейчас по зимней дороге. Может быть, это был запоздавший к нему тот предсмертный, чуть слышимый шепот, каким жена умоляла его к ней прийти. И вот нет ни шепота, ни ее.

Вечер свивался в лохматую мглу. Зрели звезды — отточенно-резкие, с холодком, словно волчьи зрачки из леса. Бледноватый, лодочкой месяц сеял седой, полупризрачный свет. Было тихо и шелестно, и мерещилось, будто вдоль зимника, скрытая пнями и лесом, ступала украдцей безмолвная нежить.

Последние дни стояла сухая погода, и идти по забитому пнями, травой и обломками дерева зимнику можно было спорой походкой. Венька шел, то и дело следя за часами, которые тикали на руке, и он в свете спички, глядя на стрелки, приблизительно знал, сколько верст уже отмахал. Губы жадно хватали воздух. Сначала — вечерний, потом — ночной. Ложилась роса. Порой сквозь усталость и отупелость Шилов явственно слышал обидный укор: «Опоздал!»

— Не надо было вообще улетать в этот тридцать четвертый! — крикнул, не сладив с нервами, лесоруб. — И все Трофимов, крой его жеребец! Уговори-ил!!!

Расшвыряв в лесные потемки клокотавшие в нем слова, Венька почувствовал пустоту, и показалось, будто горюет сейчас не он, а кто-то более невезучий, у кого все дороги к семейной жизни отсечены навсегда, и он идет неизвестно куда с глазами, которые видят одно ночное.

— Что это я? С винтиков схожу?! — разъярился Шилов — Я есть я! Никем меня не подменишь. Что написано на роду, то и приму…

В поселок Венька пришел под утро. Незаметен и тих поселок в ночи, словно вымер. Вдали поздней ягодой костяницей маячил крошечный огонек. «У нас», — понял Венька и, расстегнув пиджак, вытер кепкой вспотевшую грудь.

Перешагивая порог, Шилов услышал, как простонала сосновая половица и стукнул об пол, свалившись откуда-то сверху, порожний спичечный коробок. Запнувшись за половик, Венька раздвинул ситцевый полог.

Алевтина лежала в гробу, обшитом синим сатином. Была она в белых туфлях и белом платье, голова до бровей запелената в саван. Венька взглянул на покойную, как на чужую, и удивился, что не горюет. В изголовий гроба, в углу, над медным подсвечником трепыхал огонек. За свечой золотилась икона. Кто-то поставил, видать, специально. На иконе — юная богоматерь с кротким младенчиком на руках. Икона светилась, и свет от нее отражался и падал как раз на лицо Алевтины. Заметив это, Венька заволновался. Подошел и еще раз вгляделся в лицо жены. Было оно неподвижным и бледным, с озабоченной думой между бровей, точно покойная вот-вот откроет глаза и скажет ему, что он совсем не следит за здоровьем, прошел такую дорогу, не отдохнул, не поел, только топчется тут, хотя это совсем не нужно, потому что она неживая, и ее все равно уже не поднять.

«Как жить-то теперь?» — понурился Венька. Сходив на кухню, он выкурил папиросу, постоял, помял кулаками виски, пнул в бессильной досаде затоптанный половик и, вернувшись, снова взглянул на жену. И к изумлению своему в закрытых ее глазах и застывших в предсмертном шепоте чуть приоткрытых губах опять прочитал: «Раздевайся, Венечка. Вон кровать. Хоть часок, но поспи. А потом, когда все подойдут, проводишь меня…»

Веньку так всего и прошило сквозным морозом, и он вдруг понял, какое отчаянье, ужас и боль испытала его Алевтина перед тем, как навеки заснуть. Он наклонился, поднял ладонь, норовя погладить лицо. Но слишком махоньким было лицо, только прикрыл, как горбатой крышей. И тут он вспомнил: «Цветы! Почему их нет? А-а!» Он сорвался и выскочил на крыльцо, а оттуда — в заогородье, где мерцала роса, колыхался тенетник и, сердясь на всходившее солнце, недовольно поскрипывал коростель. Нарвав охапку ромашек, Венька начал их нюхать. Никакого запаха не услышал. Зато услышал далекий тоненький голосок, который звенел колокольчиком из былого: «Маленькие мои! Солнечные! До чего хороши! Прямо не хочется расставаться!»

В комнату он возвратился со скорбной морщиной на лбу. Обкладывая жену цветами, подумал: «Неужто нет такова лекарства, чтоб хоть на часик ее оживить». Но опомнился, отошел от стола, присел на застеленную кровать и увидел на цветном покрывале клубок серых ниток, две спицы и недовязанный толстый носок. «Старалася для меня. Хотела связать, да времени не хватило». Он взял вязанье, поднес его к гробу и положил к рукам Алевтины:

— И это с собой прихвати.

Осторожно, точно боясь разбудить покойную, прошел возле окон, раздвинул все занавески и, увидев овсяный блещущий свет, затопивший заборы поселка, надумал достать из комода черный костюм, в котором играл с Алевтиной свадьбу.

Переодевшись и сунув в карманы деньги, какие копил супруге на шубку, он на минуту присел на стул и вскоре забылся.

Очнулся в свете ясного дня и увидел в комнате толпу провожатых. Вон Дуся, жена завхоза, грудастая баба с большим, как ведерный чайник, лицом. Ходит туда-сюда, взмахивает ладонью, кому-то что-то внушает. Наверное, за главную тут. Вон постаревший Виссарион, усы обвисли, а по щекам одна тяжелее другой сползают слезы. Вон и низенький мастер Антонов, кивает участливо головой и так горемычно вздыхает, будто на кладбище провожает не Алевтину, а Нюру, собственную жену, с которой жил не в ладах лишь в красные праздники да получки. А там в закутке возле комода Касторий Рожков, впалощекий десятник со строгим пробором на голове. Рядышком — Ваня Чечулин, двоюродный Шуркин брат, Ваня шофер. Значит, он Алевтину и повезет. Тут и бабы в темных платках, ребятишки, белолапый щенок… Плотная седенькая Ульяна пошла с можжевеловым голичком, который она подожгла и, потряхивая дымком, замкнула покойную чадным овалом. Потушив голичок в лохани, Ульяна сказала:

— Можно и выносить.

За вынос гроба взялись Касторий Рожков и Ваня Чечулин. Венька забылся и тоже схватился за синий сатиновый низ, но его аккуратно оттерли:

— Не, не… Те не положено. Что ты…

Шилов смутился и отошел. И тут к нему подоспела завхозова Дуся и, дыша на него необъятным бабьим здоровьем, тихонько спросила:

— На поминки-то как? Кого будем звать? Я думаю: только своих. А то набьется всякова сброду.

Брови у Веньки зашевелились:

— Сброду?

— Ну не сброду, дак разных пьяниц, — поправилась Дуся.

Удивился Шилов и оскорбился: в такой день — и делить людей на угодных и неугодных.

— Всех звать, — сказал он.

— А деньги? — напомнила Дуся.

«Ослина же я! — обругал себя мысленно Венька. — Самое главное и забыл. Без денег какие поминки…» И достав из кармана горсть мятых пятерок, сунул их Дусе и поспешил на крыльцо, за которым поуркивал грузовик.

Ваня только его и ждал. Едва Шилов забрался в кузов, он проскрипел рычагом и утомительно медленно тронул машину. Следом за ней потянулись женщины и старушки, кое-кто из мужчин, стайка малых ребят, средь которых вертелся, оскаля веселую пасть, белолапый щенок.

Был теплый осенний день. Шилов смотрел, как блестели в лучах гробовые ромашки, ногти пальчиков Алевтины и стальные вязальные спицы. На душе его было пусто, как на вырубке возле болота, откуда уже ничего не возьмешь.

Кладбище было внизу по реке, километрах в полутора от поселка. Могилы не прибраны, большая часть без оград, с косыми крестами, словно устроено кладбище ненадолго, на какой-нибудь год или два. Венька поморщился. «Вот она, ер-кородер, судьба. На этом свете живешь как попало. И на том, видно, так». Воздух был тяжек и густ. Шилов им надышался, и стало ему брезгливо. Он закурил.

Могилу вырыли подле леса. Была она супесчаной, глубокой, сухой. Со всех сторон нависала густая листва. Казалось, вся золотая осень склонилась над Алевтиной. И Венька склонился, поцеловал жену в мертвые губы. Поднявшись, стал наблюдать, как Алевтину закрыли крышкой. Как передвинули гроб на шесты. Как подвели под него полотенца и стали бережно опускать.

«Вот она, полная-то свобода! Не ждал ее, а она пришла. Делай, что хошь! — вбилась в голову дикая мысль, которая Шилова напугала, и он ошарашенно оглянулся, точно кто-то за ним следил и мог догадаться, что в эту минуту с ним происходит. — А на кой? — возмутился Шилов. — На кой фрукт мне такая свобода…»

Дрогнул Венька, словно обдало его метелью. Чтоб уйти, убежать от кощунственной мысли, захватил глазами всех провожатых и требующе позвал:

— Поехали до меня!

Забравшись в кузов, Шилов вдруг вспомнил о сыне. Увидев синий в клетку пиджак завхоза, стоявшего у кабины, протиснулся к Виссариону.

— Как парень-то у меня?

— Живой, — ответил Виссарион, — в дом матери и ребенка определили. Дуська это. Она постаралась. А что?

— Да сын ведь!

— Так-то, конешно, так, — согласился Виссарион, — да не знаю…

Венька уставился сверху на низенького завхоза:

— Чего еще там не знаешь?

— Куда тебе экую кроху? — добавил завхоз. — Пущай подрастет. Через год, коль не женишься, заберешь.

— А разве так можно?

— Ноне все можно.

— Тогда я раньше его заберу.

— Правильно это ты, верно. Мы с Дуськой пособим, чай, не чужие. Только особо-то не спеши. Ему надо женское молоко. А где-ка его ты найдешь в поселке?

Шилов согласно кивнул головой, вздохнул и ушел в свои трудные думы. Нет, не все разворочено было в его душе. Где-то в ней сквозь тяжелую скорбь пробивалась робкая благодарность ко всем этим не оставившим его одного в беде людям. Один не смог бы он ничего: ни гроб сколотить, ни похороны устроить, ни о сыне позаботиться. Хорошо, когда люди сходятся вместе и помогают тебе, будто знают: в такой же час и ты к ним придешь и поможешь.

За стол, уставленный водкой, закусками и кутьей, Венька садился, обласканный мягкими словами, какие рождаются к человеку, оказавшемуся в беде. Стучали вилки и ложки, булькал тощеньким ручейком поминальный кагор, кто-то вздыхал, кто-то робко хрустел огурцом.

Вечером Шилов стоял на крыльце. Один. Никого не желая видеть, смотрел, как вдали, за поселком, словно в устье печи на просторной крестьянской лопате, садилось ржаное теплое солнце. А потом смотрел на закат, на далекий малиновый свет, который простерся куда-то за землю, в нездешнее, тайное, нежилое. Смотрел, а намять возвращала его в дневное, где были тропинка среди жасмина, кресты на могилах и Алевтина.

Кто-то пьяненький подошел к Шилову, хлопнул по спине: мол, кончай горевать, все равно не вернешь теперь Алевтину. Венька сказал угрожающим тоном:

— Не путайся под ногами!

Пьяненький удалился.

Запахи ночи несли свежину палых листьев и вскопанных гряд. Где-то резвилась гармошка. «Ничего, — утешал себя Венька, — как-нибудь перемелем. Вот сброшу черный костюм. Дважды он мне послужил — на свадьбе и на поминках. Сброшу — и за работу…»

Венька вернулся в квартиру, такую пустую, такую огромную без жены. Все прибрано, все помыто. Переодевшись, взял ведра, сходил до колодца. Глянул в сруб и увидел на черном, как вар, колодезном дне желтую крохотную звезду, которая, видимо, каждую ночь глядит и глядит с высоты в колодец. Подымая бадью, Венька вздрогнул. Звезда, как рябая рыбка, плескалась в бадье, норовя ускользнуть. И она ускользнула, едва Шилов поднял бадью и поставил ее на дощатую крышицу сруба. «Поймал, да и упустил, — усмехнулся Венька, — так и счастьице наше, вот-вот бы его схватить, а оно хвостом махнет, только его и видел…»

«Ничего, — повторял про себя Шилов, — ступая с ведрами к дому. — И в горелом лесу бывает рассвет. Погожу месяц-два, сына возьму. Вдвоем заживем, как родной с родным. Это разве не счастьице?! Главно — сына теперь уберечь. Алевтину не смог. Но сына… Как его назову… Юркой? Вот Юрку уберегу…»

После смерти жены Веньку круто переменило. Он и раньше был не особенно разговорчив, а теперь совсем замолчал, стал придирчиво-напряженным, словно обдумывал важную мысль, да она никак не давалась.

Начальство ему предложило отпуск. Но Веньке отпуск зачем? Ему хотелось забыться. А забыться он мог в работе. Поэтому снова валил на пасеке лес. И осенью. И зимой.

И опять зарабатывать стал помногу. Но жил по-прежнему как придется — сегодня густо, а завтра пусто. И все оттого, что деньги его уплывали меж пальцев. В дни получек, чуя поживу, кружились возле него любители выпить. Знали к Веньке подход и старушки, к которым он был всегда расположен, ибо видел в них что-то от своей матери. Особенно был он сердечен к безмужним и вдовам, кому от жизни и надо-то всего ничего — мало-мальскую пенсию да крышу над головой. И не их вина, что частенько им пенсии не хватало: надо и дров прикупить, и нанять для ремонта квартиры мастера-древодела. Не отказывал Шилов таким старушкам еще, пожалуй, и потому, что замечал по их лицам, как мало осталось им жить, совсем не столько, сколько ему, и давал им пятерки, десятки и четвертные. И не настаивал, чтоб отдавали. Смогут, — стало быть, отдадут.

Были дни, когда Шилов держался трезвым бобылем, пренебрегая насмешками мужиков. Все началось с того, что однажды среди ночи, когда вернулся домой, просадив с мужиками почти пол-аванса, улегся в кровать и уже засыпал, вдруг услышал с улицы стук, словно кто-то его позвал. Подошел к окну и отпрянул. Перед ним по колено в снегу, в белом платье и белом платочке стояла его Алевтина. Лицо ее было фарфорово-бледным, глаза закрыты. Смотрела она сквозь веки слепым и невидящим взглядом. Смотрела на мужа и улыбалась. «Я тебя подожду», — послышалось Веньке, и в суеверном испуге он в эту же ночь поклялся себе, что если и будет когда выпивать, то только с утра или в светлое время, дабы не казались ему мертвецы.

И вот в эту трезвую пору к его изнуренной душе стало никнуть приятное, детское, родовое, и Венька понял, что надо увидеться с сыном. Трижды он порывался поехать в дом матери и ребенка. Останавливал Виссарион, твердя ему с убежденностью опытного отца: «Рано. Пообожди. А то и себя изведешь, и нам покою не дашь». В четвертый раз он уехал туда, никому не сказавшись. Привез малыша по весеннему дню. Многие приходили взглянуть на его лысолобого Юрку, обвязанного долгим матерчатым кушаком.

Взяв отпуск, Венька почти всю весну потратил на сына. Учился его пеленать, заворачивать в одеяльце, гулял с ним по улицам Еловца, заглядывал в гости к Виссариону, благо очень любил видеть сына прижавшимся к женской груди. А прижаться он мог не к матери. Положить головку на мягкую грудь он мог лишь к родственнице своей, пышнотелой тетушке Дусе, которая всякий раз обнимала Юрку и целовала и, шутя, угрожала Веньке, что такую забаву она у него обязательно отберет.

Но кончился отпуск, и Шилов смутился, сообразив, что надо куда-то пристраивать сына. Не брать же с собой его на работу. Сходил было в детские ясли, на принимали туда только умеющих ходить. Малыш же до этого не дорос. «Чего я голову-то ломаю?!» — пожурил себя Венька, вспомнив Дусю, и направился к дому завхоза. «Возьмет!» — был уверен; Дуся нигде не работала, сидела с детьми, к тому же не раз сама говорила, что от Юрки она без ума, любит пуще своих голопятых, и хорошо бы Венька ей отдал эту забаву, с которой она не рассталась бы никогда.

Заходя в новобрусчатый дом завхоза, Венька увидел хозяйку и свесела подмигнул: мол, глядите, кого я принес!

— Вот! — сказал он, протягивая завернутого в атласное одеяльце сына.

Принимая Юрку, Дуся спросила:

— Это, Веня, чего?

— Нянчиться будешь! — ответил Шилов и удивился, заметив, что Дуся огорчена. «С Виськой поссорились», — предположил он и добавил. — В ясли до году не принимают. Так что дарю на целое лето.

— Вениамин! — Голос у Дуси дрогнул. — С кем думал? У меня и своих вроде двое.

За ответом Венька в карман не полез.

— Будет трое! — сказал.

— Нет уж, спасибочки!

И только тут до Веньки дошло: Дуся сердится на него. Сердится из-за Юрки. Не будет она с ним нянчиться целое лето. Даже несколько дней не будет. Он посмотрел на нее проверяющим взглядом, точно хотел уяснить: кто же это такая? И почему она раньше была другой? Вздыхая, он вытащил пачку «Опала» и, закурив, ощутил, как где-то под кадыком закрутился и встал камешек внезапной обиды.

— Ладно, — сказал он подавленным тоном, — пусть денек побудет у вас. Вечером заберу.

Вечером Шилов ходил по поселку и спрашивал, спрашивал без конца:

— Сына нянчить не возьметесь?

Никому не хотелось брать на себя такую обузу. И плату Венька хорошую обещал, и сулился дровами на зиму обеспечить, но ни молодые домохозяйки, ни старушки-пенсионерки — никто не соблазнился.

На другое утро Венька снова пришел в новобрусчатый дом.

— Еще один день, — попросил, протянув полногрудой хозяйке атласное одеяльце, из которого, как из гнезда, торчала лысая головенка.

Дуся ожгла мужика взглядом вздорной барачной бабы, готовой вот-вот затеять сыр-бор. Виссарион же взглянул на него, как глядит имущий на неимущих и, погладив усы-калачики, упрекнул:

— Я ж тебе говорил: погоди, не бери мальца, а то намаешься сам, да и нас введешь в расстройство. Так нет. Скушно ему. Забрал. Вот теперь и веселись. Только запомни: моя Евдокия больше тебе никакая не нянька. Сегодня уж ладно. Оставь. Но чтоб еще когда раз — ни-ни.

— Сегодня няньку найду, — пообещал неуверенно Венька.

— А ежели нет?

— Тогда и не знаю.

Виссарион, никогда не куривший, взял из Венькиных губ сигарету, сунул в свой рот, походил, поразмыслил и вдруг сказал:

— Езжай-ко сегодня в район! Сдай обратно в дом матери и ребенка! — При этих словах его косенький взгляд охватил одним разом мясистую Дусю и Веньку, как бы ища у обоих поддержки. — Верно я? Правильно?

Дуся, согласная с мужем, угодливо улыбнулась, а Венька, бледнея, возбужденно спросил:

— При живом отце — заделать его сиротой?

Он ушел, как обруганный, и работал весь день с оглушенной душой, не раз останавливая пилу, чтоб прийти маленько в себя. Вот он, клятый житейский узел, в который сплелись кончина жены, заботы о сыне, предательство ближних и вялость сегодняшних дней, однообразно и скучно плывущих куда-то все дальше и дальше, без цели, спокойствия и мечты. И в этот узел затолкана Венькина жизнь. «Ер-кородер, — злился Шилов, — коли я опустил свои крылья, так я же и подыму! Иначе какой я отец!»

Он шел вдоль реки под высокими, в сорок рядов, штабелями пиловочных бревен. Специально сделал огромный крюк. Не хотелось идти в новобрусчатый дом и встречаться с родней, опостылевшей до одрога. Но там дожидался маленький Юрка, Венькина радость и печаль.

Завхозова Дуся, едва он забрал сына на руки, вся зацвела морковной злой желтизной:

— Ревоватый такой. У меня и так голова болит — боле не приноси.

Шилов кивнул.

— Так и договорились, — и закрыл за собой подбитую стеганой ватой дверь. Плотно закрыл, навсегда.

Через час он стоял перед крепкой и седенькой, как осенний груздок, бабкой Ульяной, той самой старушкой, которая обмывала его Алевтину и вообще была мастерицей во всех погребальных делах.

— Завтра утре и приноси! — говорила она шамкающим баском. — Не гляди, что с мертвыми дело имею. Небось, унянчусь. Не оброню. Слава богу, столь еще есть…

Потянулись для Веньки заботные дни. Не было в них ни одной свободной минуты. Утром чуть свет беги разделывать лес, но прежде — укутай младенца, одень его по погоде и занеси на квартиру к Ульяне. Вечером, как ни устал, забирай ревуна обратно, стирай ему распашонки, корми и кашкой, и молоком. А ночью следи, чтобы сын не проснулся, иначе не выспишься сам и уйдешь на работу с гудящей, как колокол, головой. Порой сквозь усталость и сутолоку хлопот к сердцу его пробивалось сладко-греховное, молодое, и на ум являлся вопрос: «Один живешь. А зачем? Вон сколь вокруг молодух. Выбирай любую». Но он уходил от вопроса, как от соблазна. Стыдил самого себя. Считал, что надо ему продержаться хотя бы один этот год, неся в душе своей траур вдовца, как светлую память об Алевтине.

Из старых приятелей чаще всего навещал его Шурка Чечулин, умевший угадывать, как цыган, что творится в душе человека, и, страстно желая ему помочь, тут же, без всяких раздумий выкладывал нужный совет.

— Жениться надо тебе! — орал он Шилову в самое ухо. Орал не однажды, и Венька после его ухода расслабленно улыбался, потел и спрашивал у себя: «На ком?»

Память все чаще, смелее и тверже являла ему Зинаиду, разметчицу нижнего склада. Но ничего у него тогда не вышло. Зинаида отшила его от себя. «Безголовым был, — думал Шилов, — пер напролом. И ради чего? Ради потехи. Сейчас бы я с ней полный серьез. Тем паче оба теперь на равных — у нее ребенок и у меня. Только бы согласилась…»

Зинаида работала на хлыстах, размечая их топором и меркой для раскряжевки. Была она где-то в соседней бригаде, но Венька старался с ней не встречаться. Тот давний стыд, который он испытал, приставая к ней, был ему памятен до сих пор. Всякий раз, когда видел молодку, его подмывало к ней подойти, чтоб остаться один на один. Но он не решался. «А вдруг опять отошьет?» И Венька, волнуясь и каменея, проходил от нее в трех шагах, страдая от ее красоты.

Вошла Зинаида в Венькину душу, и не стало ему покоя. В возбужденной его голове что ни ночь, то строились планы о той недалекой поре, когда она станет хозяйкой, матерью двух сыновей, и будет с ним неразлучна. Алевтина уже не смущала Веньку, она представлялась ему как союзная, где-то в былом обитающая душа, которая будет всегда за него, какие бы планы Шилов ни строил. Не случайно однажды ночью сквозь прерывистый сон он услышал ее голос: «Не ходить же тебе бобыльком! Женись! Не думай, что я пообижусь. Не, не! Мне спокойнее будет…»

Голос покоенки ублажал, отводил от сердца ненужные страхи, и Шилов, как знать, может, насмелился бы столкнуться один на один с Зинаидой, чтобы сказать ей несколько важных слов, да приключилась еще одна незадача. Ульяну, к которой он целое лето таскал по утрам сынишку, срочно вызвали в город к заболевшему брату.

Шилов снова подался в детские ясли. Заведующая, увидев малого на руках, спросила строго:

— Ходит?

— Как будто, — вымолвил Венька.

Заведующая засомневалась.

— Проверим, — и показала на мягкий дворовый лужок, по которому должен был пройти ребенок.

Венька вспотел:

— Экзамен, выходит? А если не выдержит?

— Значит, не примем.

Не зная, что делать, Венька растерянно взглянул малышу в чистые кругленькие глаза, подкинул его для бодрости кверху и робко поставил на ножки.

— К тете поди! Во-он туда, — и легонечко подтолкнул.

До тети десять шагов. Юрка заулыбался, загукал, как грач, и, готовый запнуться за стебелек, пошагал, подымая полные ножки. До тети, конечно, он бы не дошел. Но та подбежала к нему сама, подхватила уже падающего и, вскинув на руки, пожурила Шилова:

— Что ж ты, папаша, ходить-то не научил! Сколько? Годик ему?

— Годик.

— Значит, не очень и хочешь, — добавила она, — чтоб мальчик в ясельки наши попал.

Венька поник.

— Не примете, что ли?

Заведующая секунду помедлила:

— Ладно уж. Так и быть — сделаем исключение.

Мужики в лесопунктах за малышами в ясли не ходят. Однако Веньке пришлось. Было неловко ему — один среди женщин. И каждая склонна поговорить, посочувствовать горю, повыведать: часто ли он выпивает, кто ходит к нему, кто стирает, и не думает ли снова жениться. Дважды на дню, как сквозь строй, проходил он средь них, и некуда ему было деться от разговоров и взглядов.

И не мог он, понятно, не встретиться с Зинаидой, которая тоже водила сюда своего карапуза. Увидев ее как-то вечером после работы, уже переодевшуюся в легкое красивое платье, Венька зажмурился, как от света, и понял: «Рылом не вышел. Не для меня». И он бы вновь прошел в трех шагах от нее, не сказав ни слова, да Зинаида остановила, подняв на него свои глубокие, темные, как ночной омуток, глаза.

— Как, Веня, ребеночка-то назвал?

— Неужто не знаешь?

— Знаю, Веня, однако не от тебя.

Шилов погладил Юрку по голове и посмотрел выжидающе на молодку, на ее посеченный морщинками белый лоб и припаленные солнцем черные брови.

— Что ж ты, Веня, жену-то не ухранил?

Старая грусть пробила Венькино сердце. «И эта о том же! Ну сколько можно душу травить?»

— Худой из меня, видно, ангел-хранитель, — сказал и протиснулся в тесный проходец калитки, чтобы уйти поскорей от глубоких омутных глаз, которые, кто их знает, быть может, над ним насмехались.

Несколько дней он жил со странным ощущением тесноты, словно его затолкали в старый вагончик, где оставлял он на ночь пилу, и приказали терпеть. Дома ему ничего не хотелось делать — ни пол подметать, ни готовить еду. Стояла осень, и надо было впрок запастись сухими дровами, однако и это дело казалось ему каким-то ненужным, и он махал на него рукой. Иногда он испытывал чувство неловкости и боязни, будто сквозь рощу погостных берез, сквозь кустарник жасмина, сквозь щитовые дома поселка прожигал его сострадательный взгляд Алевтины, следившей за тем, чтобы он не извелся в крутой печали. Венька курил папиросу за папиросой. «Наважденье какое-то! Хы! И на том-то свете заботится обо мне…»

Чтобы совсем не свихнуться, искал спасения в сыне. Брал его, радостного, в охапку и начинал с ним возню, крича на всю квартиру:

— Ты мой ангел-спаситель! Я тоже ангел, но только хранитель! Твой, твой хранитель!

Юрка хватал отца за длинный нос, принимая его за игрушку, блестел глазами и порывался что-то сказать на своем непонятном лепечущем языке.

Сегодня Шилов вернулся с нижнего склада рано. Взяв по пути из яселек сына, всю дорогу его обнимал, вскидывал в воздух, сажал на себя, как на лошадь. А явившись во двор, отпустил побродить по несмятой муравке. Сам же сел на крыльцо, наблюдая, как по-утиному ступает его малыш вдоль мостков. Походит, походит и сядет. Взглянет чистыми глазками на отца, мол, давай подымай, покуда не разревелся. Отец подымет — и снова пойдет, кряхтя и сопя, как крохотный старикашка.

Собираясь домой, Венька поймал малыша и прижал к себе нежно. И тут услышал его сердечко. Билось оно задорно и энергично, как стучит клювиком цыпленок, пробиваясь на свободу сквозь яичную скорлупу.

— У людей и похуже бывало в жизни, да ничего! Перебивались и снова жили. И мы с тобой перебьемся! А, Юрка? — сказал Шилов, глядя на сына.

Еще не смеркалось, но день с солнцем склонялся к закату. Синевато мерцала река, над ней в зыбком свете лучей, будто осенние листья, горели прозрачные облака. Было прохладно. Блеяла привязанная коза. По мосткам простучали шаги, и во двор заскочил улыбающийся Чечулин.

— Привезли зарплату! Айда получать!

Шилов в деньгах не нуждался.

— Успею и завтра.

— А я из городу только! — похвастался Шурка. — Поиздержался! Запчасти там получал. Два дня канителил. Вечор подгулял. История даже вышла. Привязались тут пятеро. Пришлось раскидать. Говоря откровенно, еле справился с ними!

Чечулин исчез так же внезапно, как появился. Улыбнулся Шилов его вранью, подул в светлые Юркины волосенки и, видя, что сын засыпает, понес его на кровать.

В квартире было настужено, воздух кислый. «Истоплю-ко печуру», — надумал Шилов и, положив малыша на постель, сходил во двор по дрова, выбрал, которые были посуше, и начал растапливать печь.

Вскоре вернулся Чечулин с оттопыренным пиджаком.

— Давай дерябнем!

— Я не буду.

— Ухх? — удивился Чечулин. — Чего?

— Настроения нету.

— Зря ты, Веня, со мной не пошел! — Шурка понюхал воздух, метнул глазами туда-сюда, определил, где стакан, где закуска, принес все это на кухонный стол, разместился на табуретке и опытно, словно ягоду с кочки, сорвал с бутылки белую пробку. — Цивеленков говорил о тебе такое!

Зная Шуркину склонность к фантазии и вранью, Шилов не очень-то и поверил.

— Чего еще там? — спросил, как бы делая одолжение.

— Сохнет, гыт, по тебе одна молодая особа. Ждет, когда ты к ней сватов пошлешь. Цивеленков с ней об этом беседовал с глазу на глаз. Едри твою сорок восемь! Особочка-то какая! Завидую, Веня, тебе! Сам бы на ней женился, да нельзя при живой жене.

Шилов думал, что речь идет о какой-нибудь пожилой перезрелой вдове, которая спит и видит себя осчастливленной новым мужем.

— Кто такая? — спросил недовольно.

Чечулин сидел за столом, расправляясь с бутылкой. И когда он вылил остаток водки в стакан и сказал пьяным голосом: «Зинаида!», Шилов испуганно улыбнулся.

Уходил Чечулин от Веньки хохочущим и довольным, заверяя, что он на пару с Цивеленковым завтра же явится к Зинаиде.

— Все на себя возьмем! — кричал Чечулин из полых дверей. — Просватаем в один дух!

Шилов сидел на корточках перед печкой, еще не очнувшись от Шуркиных слов. Слишком значительно было то, что услышал он от него. Захлопнув печную дверцу, Венька решился: «Пойду!» И сразу занервничал, заспешил, словно кто-то более ловкий мог его в этот вечер опередить и оставить без Зинаиды. Смочив одеколоном волосы, тщательно причесался, надел тот самый черный костюм, который дважды ему послужил. На минуту засомневался: «Может, нехорошо? Свадьбу играл в нем и хоронил. А я на свиданьице в нем. Ладно ли я?» Однако другого костюма не было у него, и Венька, махнув пятерней, мол, Зинаида без предрассудков, снова сел перед печкой — раздуть потерявшийся в ней огонь.

В коридоре послышался грохот. Дверь распахнулась — Чечулин!

— Оставил голову у тебя! — и, схватив со стола рыжеватую кепку, подался было назад, но вдруг сказал голосом мужика, углядевшего непорядок: — Не дело это сырыми дровами топить!

— Будут, небось, и сухие, — недовольно ответил Венька.

Чечулин придрался:

— Когда еще будут?

Покосился Шилов на Шурку, чья голосина могла испугать его малыша.

— Да хоть бы и завтра, — стал дуть на укрытую дымом желтую гривку затрепетавшего огонька.

— А пошто не сегодня?! — Чечулин сиял, пьяная рожа его выражала готовность теперь же, немедленно и решить за Веньку проблему сухих дров.

— Быстрый какой!

— Или думаешь: не достану?

— Не думаю, а уверен, — буркнул Шилов, снова подув на огонь, выжимавший из мокрых поленьев кипящие капли.

— Едри твою сорок восемь, — взвинтился Чечулин. — Я не достану?! Да сам! Сам тебе напилю! А братан мой Ванюшка подкинет на бортовухе!

Шурка вынесся на крыльцо, весь сгорая от нетерпения тотчас же и сделать все, что сказал.

— Худо знаете вы меня, — бормотал он, торопясь к дому, чтоб заскочить на секунду в свою сарайку за бензопилой.

Было еще не поздно, солнце висело над горизонтом. От теплых хлевов веяло волглостью. С пилой на плече Шурка спешил на окраину поселка, где против ясель, средь потемневших от старости елок торчал огромный скелет сухостойной сосны. Торчал, поскрипывая суками, как деревянный кощей, весь иссохший, весь отданный солнцу и ветру, давно переживший свой век. Метили эту лесину многие уронить, да боялись: вдруг застрянет в деревьях, попробуй тогда ее снять. Трофимов не раз предлагал спилить ее на дрова, чтоб сосна кого ненароком не задавила. Вот Чечулин и вспомнил об этом в квартире у Веньки и, расхрабрившись, несся сейчас боевым петухом к сосне.

Шурка был пьян, оттого и казалось ему, что нету такого дела, которое он не мог бы теперь провернуть. Поскользнувшись на груде консервных банок, он руками, пилой и лицом вспахал муравейник. Сплюнул попавших в рот муравьев, подобрался к стволу, запустил в движение цепь, приставляя ее к сушине. Пила заплясала по дереву с крупным подпрыгом. Он надавил на нее посильней, и шина, прорезав подкорный околок, тупо захлопала по гнилью. Вырезав желтый, похожий на голову сыра, кусок древесины, Шурка сделал подрез с другой стороны и расплылся в счастливой улыбке, когда сушина, свистя суками, стремительно ринулась вниз. Но упасть помешала широкая елка, на которую с маху она налетела, кроша на землю сухие сучки.

Шурка смутился, сообразив, что сделал огромную глупость. Оставлять лесину в таком положении было нельзя. Рядом дорога. Не приведи, чтоб кого невзначай накрыло. Похлопывая рукой по мотору пилы, Шурка крякнул, уселся на пень и, закурив, с досадой зыркнул на завалившуюся сосну. «Как бы оттоля ее ссадить?»

Из-за дороги, где детские ясли, донеслись голоса. Шурка, вытянув шею, насторожился.

— Шурка-та чу, вроде тавось!

— Преставился?

— Да напился!

— Только-то и всево?

— Али тебе мало? Глянь, что он, некошной, деет?! Мало деревьев в лесу перевел, дак в поселке еще переводит!

— Шурка! Где-ка ты, враг? Выходи, покуд крапивой не настегали!

— Воно-ко он! Сидит! Пестерь пестерем!

— Взялся лесину валить, да тавось!

— Мобыть, свалит еще?

— Где ему, жиденькому в коленках!

Шурка метил было по-тихому скрыться домой, да задел бабий смех. Сердце его оскорбленно забилось. Он вскочил и с включенной пилой побежал к густолапой смолевой елке. Повертевшись вокруг нее с четверть часа, услышал надсадный древесный визг, с каким она повалилась, сшиблась накрепко со стволами и мертво увязла средь зыбкой хвои.

«Неужто куча мала?» — задумался Шурка. Но задумался на секунду. В другую секунду он уж знал: «Коль мала, дак еще добавим!» Со взбешенными, в алых прожилках глазами подбежал к седостволой елке. Срезая ее, был уверен, что сейчас-то он снимет завал. Елка прочертила вечерний воздух и так могуче шмякнулась в «кучу малу», что все под ней затряслось, заломалось, заоседало. Куча разбухла, а ствол заваленной елки прогнулся к дороге.

Забеспокоился Шурка. «Дров наломал… Это да-а…»

Оставалась единственная возможность — спилить елку, на которой держался лохматый завал. Но это было опасно: древесная навись в любую секунду могла сорваться, похоронив под собой смельчака. Не всякий вальщик пошел бы на это дело. И Чечулин бы не пошел, но так уж все навыворот обернулось, что Шурка, жутко крикнув: «Живу с костяной на каменну!», нырнул под наклон чешуистых стволов.

Елка была разножиста и дородна. Заламывая голову вверх, Шурка прошелся вокруг ствола, прорезая в нем робкую окольцовку. И только хотел с навесной стороны углубить пильный рез, как услыхал вязкий хруст: Проседали на елке деревья. Бросая пилу, он стреканул от ствола, да чрезмерно поспешно — вынужден был метров пять пробежать, задыхаясь, на четвереньках. Распрямляясь, смекнул, что он поспешил: деревья висели в том же наклоне, лишь ветерок мягко мял в них хвою да сверху, скребя по стволу, свисала надломленная вершина. Надо было вернуться назад, но Шурка не смог. Взмокший, с темными пятнами на лице, он ступил на дорогу и остолбенел: перед ним, занимая проулок, мостки и ясельный двор, теснилась толпа во главе с начальником лесопункта.

Вид у Трофимова был решительный, как у дорожного инспектора, перед которым робеют даже матерые шоферы. Чечулин растерянно сказал:

— Такая падина… Думал, спилю, а она возьми да и завались.

Михаил Фролович засунул руки в карманы.

— Оттого и разбой?

— Оттого.

— А ты знаешь, чем это пахнет?

Шурка понурился:

— Штрафом.

— Не только штрафом, но и судом!

Чечулин взглянул на толпу, ища в ней хоть маленькой поддержки. Однако лица мужиков и баб поддержки не обещали. И Шурка понял, что дело его худое.

— Сразу да и судом, — уныло промямлил.

— Сразу!

— Михаил Фролович! Я больше не буду! Я каюсь! — Голос у Шурки сорвался на тон, каким говорят пошляки и нахалы, стараясь выгородить себя. — Войдите в мое положение. Трое детей у меня. И потом: я старался не для себя!

Трофимов язвительно улыбнулся:

— Для кого же тогда?

Шурка заежился, обегая замученным взглядом толпу, и вдруг рассмотрел долгоносого Веньку.

— Вото-ка! Во! — спасенно крикнул Чечулин и бросился к Шилову. — Вень! Скажи ему! — показал на начальника лесопункта. — Для кого я старался! Не для тебя?!

Шилов стоял, прижимая к груди годовалого Юрку. Был он в белой рубахе и черном костюме, причесанный, выбритый. Собирался пойти к Зинаиде, однако остановил шум у детяслей. И вот торчал средь толпы, а перед ним с перепачканной рожей вертелся Чечулин — щучьи глаза его пьяно метались, а голос неистово умолял:

— Вень, скажи! Для кого я дров хотел наготовить?

Шилов вспыхнул угрюмым румянцем. Попасть в такое дурацкое положение, когда не знаешь: то ли тебе возмущаться, то ли приятеля выручать? Венька взглянул на Чечулина с неприязнью. Чтоб он, самолучший вальщик поселка, просил у этого баламута наготовить ему сухих дров?! Шилову стало противно и стыдно. В то же время он видел в Шурке не только беспечного баламута, но и того беззащитного мужика, за которого некому заступиться.

— Для меня! — сказал он как можно громче.

— Не может такого быть! — возмутился Трофимов. — Не может!

— Может! — отрезал Шилов и отвернулся. Надоела ему эта орава людей с ее ропотом, вздохами и смешками и этот Чечулин, полезший было к нему целоваться, да так упрямо, что Венька цыкнул с угрозой:

— Дуй отсюда, пока не поздно.

Прижимая сына к себе, Шилов направился было домой, но тут за спиной взвился голос:

— Витя! Куда? Воротись! А то елочки упадут!

Венька потерянно обернулся и увидел трехлетнего малыша, который веселым шажком споро выскочил за дорогу и побежал, петляя между кустов, в полутемень прогала, где громоздилась лохматая схлестка лесин.

Потянуло упружистым ветром. Сломался сук, и хвойная навись поехала вниз по скрипнувшей елке. И не было сердца в толпе, которое б не обомлело. Кто-то всплеснул руками, кто-то сказал: «Господи боже!» Женщина, проморгавшая малыша, бросилась резво вперед, поймала его в тот самый миг, когда он ломал ветку с ягодами калины. Поймала и, со страхом оглядываясь на завись, вынесла мальчика на дорогу.

Шилову, как и любому неробкому мужику, на глазах у которого женщина сделала чье-то мужское дело, стало неловко.

Трофимов сновал средь толпы. В его напористом голосе, взмахе руки, тыкавшей в сторону мужиков, ощущалась твердая убежденность в необходимости срочных мер, которые он, как начальник, предпринимал, дабы навести надлежащий порядок. И вот уже кто-то мчался за мастером в гаражи, кто-то катил по дороге столб, кто-то отгонял малышню, кто-то с кепкой в руке спешил к повороту проселка, чтоб задержать бежавший из города мотоцикл.

— Работнички, черт побери! — ругался Трофимов, и тот, кто под взгляд его попадал, поневоле смущался. И Шилов смутился, когда Михаил Фролович взглянул на него, как сказал: «А еще лучший вальщик!»

Этот укоряющий взгляд Трофимова так больно кольнул Венькино сердце, что он загорелся тем бесшабашно-рисковым порывом, когда не рассуждают, а сразу идут напролом. Он разглядел Зинаиду и, подбежав, протянул ей всплакнувшего Юрку.

— Я мигом! Как пуля!

Он был уверен, что если действовать споро, то можно успеть.

Шилов метнулся легкой, с подбегом поступкой вальщика леса, врасплох которого не застанешь. Пила валялась, зарывшись звездочкой в прелые листья. «Лешева в дереве испугался!» — вспомнил Чечулина, поднял пилу. По привычке встряхнул, проверяя, сколько залито в ней бензина, завел и пошел углублять Шуркин рез. Опилки посыпались крупно, как зерна отборной пшеницы, залепляя низки черных брюк. Плеснул, попадая за шиворот, хвойный мусор. Навись зашевелилась, и елку обдало предгибельной дрожью. «Надо смываться! — почувствовал Шилов и вдруг испугался. — А ежели я, как Шурка? Дам стрекача, а деревья так и не рухнут? Какими глазами взгляну на людей?» И Венька послал носочек пилы, добираясь до сердцевины.

Вверху затрещало, да так многоствольно и грозно, как если бы падал на Шилова лес, какой он сумел повалить за все свои годы. Выстрелило щепой, отодрав ее вместе с разорванным корнем. «Успею!» — подумал Венька. И верно, успел бы он, кабы не столб, которым Трофимов велел обозначить опасную зону. Он пришелся Веньке под правую ногу, и вальщик запнулся.

Вставая, он ощутил жестокий щелчок по затылку и снова упал, разрезая цепью пиджак. Поднатужась, выбрался из-под хвои. «Был лес — стала редина, — мелькнуло в ушибленной голове, — еще одна, будь она трижды неладна…»

Подбежали Манылов и Сажин, подняли Веньку, взяли за драные локти, неторопливо и бережно повели. Повели средь толпы, и все расступились, глядя на Веньку с почтительным страхом и любопытством.

Шилов шел в испорченном черном костюме. Голова у него трещала. По виску теплой струйкой сбегала кровь. Слабея, Венька увидел всполошенную Зинаиду с прижавшимся к ней Юркой.

— Вот и я, — сказал, освобождаясь от провожатых. Обессилевшие руки его потянулись за сыном. Но Зинаида Юрку не отдала.

— Больно, Веня, тебе? — спросила.

Шилов попробовал улыбнуться:

— Пройдет, — но в голове закружилось, и Зинаида с прильнувшим к ней, словно к матери, малышом, и толпа посельчан, и тонкая, в белом, юная фельдшерица, бежавшая с саквояжиком по дороге, — все поплыло куда-то к вечернему небу.

Венька не чувствовал ничего. Ничего не видел, не слышал, не понимал. Словно на время, пока перевязывали его, вывалился из жизни.

Открывая глаза, увидел перед собой просторное темное небо. Небо цвело не кострами созвездий, а пылкой горсточкой желтых веснушек. Да и не небо то вовсе было, а улыбавшееся лицо. Лицо Алевтины, летевшей к нему навстречу сквозь ночь, сквозь звезды, сквозь разделявшее тот свет и этот таинственное пространство. И путь, что она одолеть до Шилова не успела, был очень короткий, в расстояние взгляда, который Венька бросил в темноту. По свету фар Шилов сообразил, что едет в машине. Повернув забинтованную голову к сидящему за рулем Ване Чечулину, спросил:

— Куда ты меня везешь?

— В больницу.

— Неуж такой я худой?

— Не худой, а слабый.

— Как думаешь: буду я жить?

— Будешь.

— А почему?

— Такие, как ты, от лесу не помирают, — ответил шофер, снимая с баранки руку, чтоб поддержать ослабевшего лесоруба, чья белоснежная голова тяжело и безвольно упала ему на плечо.

Венька снова вывалился из жизни. Шофер, чувствуя это, включил предельную передачу. Теперь все зависело от него.

1978 г.