С болью и радостью. Стихотворения. Баллады. Поэмы

Нас привёл, как поводырь,

дождь от площади вокзальной

в белостенный монастырь

Троицы Живоначальной.

Подле храма, красоты

редкостной, народ ютится.

Неказистые зонты.

Неулыбчивые лица.

Провожает плач дождя

нас до самого собора.

И стихает, перейдя

за дверями в пенье хора.

Дождь остался у крыльца,

а холодные потёки

я в тепле отёр с лица.

Отчего же мокры щёки?

Миновав свечной киоск,

замедляем ход неспешный…

На ладони каплет воск.

Больно! Значит, жив я, грешный.

Знать, и Русь жива, пока

к раке Сергия людская

молчаливая река

все течёт, не иссякая.

На пути от пелёнок до тех полотенец,

на которых в могилу опустится гроб,

мы не ведаем, что ощущает младенец —

страх явленья на свет или просто озноб?

Мы не знаем, о чём помышляет умерший —

не покойная плоть, а живая душа,

что уходит из тела, как рыба из верши,

на свободу (иль в новую клетку?) спеша.

Вызывающим души усопших не верьте:

только нежить откликнется ведьме в ответ.

А воскресшие после клинической смерти

лишь припомнят колодец, ведущий на свет.

Но из тысяч достигнувших края колодца

хоть один человек возвратился назад?

Пусть расскажет – куда же идти нам придётся,

и хорош ли тот край, и похож ли на сад.

Оттого мы испуганно медлим у гроба,

что за ним обрывается видимый след…

А ведь что этот мир, как не та же утроба,

из которой выходят на истинный свет?!

Из гортани бессловесной

кто однажды смог извлечь

вещь природы бестелесной —

человеческую речь?

Кто вдохнул в меня сознанье

и моим назвал его,

отделив незримой гранью

от сознанья твоего?

Кто сближает чувства наши —

восхищение и боль,

как вино и воду в чаше,

как в ладони хлеб и соль?

Для кого совсем не тайна

наши страхи и мечты,

ведь и в мыслях не случайно

совпадаем я и ты?

Кто вселяет в нас надежду,

что возник не сам собой

разум, мечущийся между

своевольем и судьбой?

Радуйся в поле огню.

Радуйся блику во мгле.

Радуйся каждому дню,

прожитому не во зле.

Пусть покорённых высот

больше у братьев твоих —

если тебе не везёт,

радуйся радости их.

Радуйся ноше своей,

сколь ни была б нелегка,

радуйся просьбам детей,

радуйся боли, пока

где-нибудь в звёздном Ковше

ангел не скажет: «Пора»,

радуясь доброй душе,

чистой, как звон серебра…

У прилизанных морем скал

близ обители соловецкой

я окатыш на память взял

по старинной привычке детской.

Был невзрачен морской голыш,

мал и сер, будто мышь-полёвка,

ну а мне приглянулся… Ишь

как в ладони улёгся ловко!

Днём косматились на ветру

тучи хмурого Беломорья.

Но прояснело ввечеру.

(Или просто глаза протёр я?)

И осколок прибрежных скал

в золотистых лучах заката

сотней звёздочек засверкал!

Чудесами земля богата.

Удивления не тая,

видел каждый, кто был при этом:

озарилась душа моя

на мгновенье небесным светом.

Кабы немощью жаловал бес,

открестился б от хвори: «Исчезни!» —

и недуг моментально б исчез…

Нет, Господь посылает болезни.

Чтобы в боли почувствовал ты,

каково бесприютным и нищим.

Чтоб заткнулся от их немоты

над чадящим ещё пепелищем.

Заплати за взросленье души

цену малую страждущей плоти.

А потом и паши, и пиши —

догорай на сподручной работе…

«Божий раб» – до чего же боятся

так назваться подручные тьмы!

Говорят нам с ухмылкой паяца:

«Вы холопы. Свободные – мы».

В темноте, из которой бесстыдно

лезут гномы, не тратясь на грим,

тут, со света, не всякому видно,

что за ниточки тянутся к ним.

Дергунки, буратины, петрушки,

с лексиконом в полтысячи слов,

нам толкуют, теснясь у кормушки,

смыслы русских корней и основ.

Им, кого распаляют до пота

лишь бордель да эфирный содом,

несуетная наша работа

представляется рабским трудом…

Кто бы ни был ты: воинский сотник

или скотник, пасущий телят, —

ты сначала Господень работник,

а потом уж пастух и солдат.

Это в сказке троится дорога —

въявь у жребия две стороны:

стать надёжным сотрудником Бога

иль продажным слугой сатаны.

Ценой каких потерь даётся благодать?

Зачем ученикам советовал Спаситель

оставить дом, жену, детей, отца и мать,

чтоб следовать за Ним в небесную обитель?

Не мы покинем мip, так мир покинет нас…

Безбожник-педагог с натурою упрямой,

уверовал отец, почуя смертный час,

что встретится в раю с моей покойной мамой.

Не страх увёл его с дороги, ведшей в ад:

смешно фронтовика пугать огнём и серой! —

как прежде у ворот, любовь ждала у врат.

Избранницу его не зря крестили Верой.

Забытый напрочь с давешнего лета

смартфонный снимок… Облачная высь.

В закатном небе с воинами света

исчадья мрака биться собрались.

И солнце призывать на помощь поздно,

и прячется луна в земной тени,

и тучи не сулят удачи звёздной.

Но в чьих-то окнах теплятся огни…

Когда провал, предательство, увечье

смыкают круг из холода и тьмы,

спасает нас участье человечье

как знак чего-то большего, чем мы.

С церковных стен смотрели образа,

уподобляя храм родному дому.

Османский ратник выколол глаза

Христу и воинству его святому.

Врагу хватило четверти часа:

орудовать копьём сподручно в храме.

Зачем глумился, ведь пророк Иса

издревле почитается в исламе?

История умалчивает. Всех,

кого обуревает злоба волчья,

кто на душу берёт кощунный грех,

история имён лишает. Молча.

«Бог поругаем не бывает», – так

сподвижников учил апостол Павел.

Незримый щит от варварских атак

Спаситель у Небесных врат поставил.

Бесчестье, что претерпит лик святой,

прообраза святого не коснётся,

как сор в ковше с колодезной водой

не обесценит чистоты колодца.

Но чем ответит на угрозу тот,

кто может отравиться ядом скверны,

которою в оклад или киот

плеснёт иконоборец суеверный?

«Всякое дыхание да хвалит

Господа», – учил пророк Давид…

Если наводненьем город залит,

всё живое выплыть норовит!

Слышите? Взывая о пощаде

на невнятном людям языке,

запертые тонут в зоосаде

птицы в клетке, звери в закутке.

Город, человеческий виварий,

где себя же сами потрошим,

кару заслужил, но малых тварей

надо ли казнить в укор большим?

Господа, ситуация – швах?

И счастливый не выпадет жребий?

…Так сияют кресты на церквах,

что почти растворяются в небе!

Этот блеск – достоянье моё:

и резные рельефы на фризах,

и оклады икон, и шитьё

на парчовых покровах и ризах.

Я люблю облаченья владык,

позолоту алтарных наверший

и звучащий с амвона язык,

не знакомый с понятьем «умерший».

В нём покойный «усопшим» слывёт:

в Судный день он восстанет из гроба.

В нём славянское слово «живот» —

это жизнь, а не чья-то утроба.

Господа, я ответствую вам

непочтительным уличным жестом,

если вы объявляете храм

заурядным присутственным местом.

День походит на прочие. Совесть чиста.

Только мнимая это похожесть.

Потому что сегодня бичуют Христа.

Озираюсь, от ужаса ёжась.

Я смотрю из московских болотистых мест

на пустыню, где сухо и глухо,

где Спаситель не бросит вовеки свой крест

за посулы лукавого духа.

Я менял на гроши и талант, и талан,

то впадая в хандру, то куражась.

Горстка медных монет оттянула карман,

и на сердце осталась их тяжесть.

Этот день… Он пополнит пристойные дни.

Ведь в толпе, не поверившей чуду,

я не стану кричать, как другие, «распни».

Я отважно безмолвствовать буду.

Мужней ласки знать

не случилось Деве.

Божья благодать:

плод в пречистом чреве.

Спит под сердцем Сын.

Ей не в тягость бремя.

В день Его родин

обновится время!..

Ясли для скота

в светлую обитель

обратила Та,

Кем рождён Спаситель.

Вся земля грешна.

В мире, полном свинства,

праведна одна

радость материнства.

Ангел Гавриил

зорькою весенней

Ей не говорил

о цене Спасенья…

На чьи слова откликнется молва?

Народ один – и на торгу, и в храме…

Рождественской звезде лишь три волхва

доверились и вслед пошли с дарами.

Далёк до Вифлеема путь… Но вот

промеж домов, заборов и поленниц

открылся чужеземцам скальный грот —

вертеп, где по ночам ютился скот.

Там в яслях, на соломе, спал Младенец.

Увидели волхвы, что шли не зря,

что золотом, и ладаном, и смирной

они почтут Небесного Царя

в пещере, ставшей светлой и обширной…

В ком образ Божий, не теряй лица!

В миру, где путаются зад и перед,

найдутся три упёртых мудреца,

которые в твою звезду поверят.

Как на Ладоге волнам

надоест о берег биться,

так и примет Валаам

судно, ладное, как птица.

Белокрылый «Метеор»

нас умчит по водной глади

к скалам, чтимым с давних пор,

как Метеоры[1] в Элладе.

На гранитном островке

посреди озёрной чаши,

будто меч на оселке,

души выправятся наши.

На исходе Фоминой седмицы,

еле различимая сперва,

в скверах будто взорвалась листва,

и в тепле затенькали синицы.

После вьюги, жёстче власяницы,

и грозы, валившей дерева,

в зелень облекается Москва,

чередуя лён, шелка и ситцы.

Солнышко садится, озарив

улицу: с неё зелёный взрыв

смёл остатки траурного крепа.

Смерти нет: в горах Святой Земли

жёны-мироносицы ушли

с полным сердцем из пустого склепа.

Святили пасхальную снедь допоздна.

Был день вечереющий всё ещё светел.

Сосуд водосвятный, исчерпав до дна,

наполнили вновь. И никто не заметил,

что некто нездешний, сутулясь, вошёл

во храм, посвящённый блаженной Матроне,

что голову гостя венчал ореол,

похожий на нимбы святых на иконе.

С тоской, как любой, кто дожил до седин,

с надеждой, как должно причастному к тайнам,

всё это лишь после увидел один

фотограф-любитель на снимке случайном…

Худы дромадеры, а бегают шустро;

пора покормить бы, но время не ждёт,

ведь Тот, на Кого уповал Заратустра,

в загоне воловьем родится вот-вот.

Святому семейству последний из гротов

держатель ночлежки отвёл на постой.

Спешите, верблюды: судьба звездочётов,

а значит, и ваша – поспеть за Звездой.

Она заблестит над пещерою нищей,

дарами украсится глиняный пол…

И спящий Младенец увидит, как пищей

с верблюдами делятся ослик и вол.

Жена вышивает икону.

На рамке – льняная канва.

И бисер подобран по тону,

как в песенной книге слова.

Писал Богоматерь и Сына

апостол-иконник Лука.

Склонилась над образом Нина

в заботе, которой века.

Невидимы наши вериги:

у вас, у меня, у неё…

Быть может, весомее книги

стеклянное это шитьё.

Что за крест уготован России

за великие наши грехи?

К Богородице Деве Марии

обращаю мирские стихи.

Походатайствуй, Матушка Божья,

перед Сыном Своим за того,

кто прощения ждёт у подножья

золотого престола Его.

Мы зовёмся народом единым,

но идём в одиночку на Суд.

Виноватых ищи по сединам.

Молодые пускай подрастут…

Над туманом по утрам и вечерам,

освещаемый пологими лучами,

золочёными крестами блещет храм,

будто жаркими молельными свечами.

Тот (не к ночи будь помянут), кто готов

блеск небесный заслонить от православных,

отлетает от сияющих крестов,

как хвороба от огня свечей заздравных.

Есть на стыке тьмы и света та черта,

та граница между явью и обманом,

где душе необходима высота,

позволяющая видеть над туманом.

Новомученики, исповедники —

всех имён по Сибири не счесть.

Их духовные дети, наследники,

эту церковь назвали в их честь.

На высоком яру Енисея

прихожане, чьё скудно житьё,

зову сердца перечить не смея,

двадцать лет возводили её.

Поспешайте, клиенты мамоны,

чьи кумирни растут как грибы,

подставляйте, косясь на иконы,

для елеопомазанья лбы…

Чтил народ порою достославной

правило, похвальное весьма:

выше церкви – как постройки главной —

в городе не ставились дома.

Были различимы отовсюду

в небе золотые купола…

Нынче – громоздятся, сбившись в груду,

башни из бетона и стекла.

Храма за высотками не видно —

изредка меж них проглянет он.

Горестно становится и стыдно,

словно ты застраивал район…

Путного сделать не может никто в одиночку.

Ежели в том сомневаешься, лично попробуй

сына без пары на свет произвесть или дочку.

Мы изначально приязнью сильны, а не злобой.

Выследив зверя и выкрикнув первое слово,

став пастухом, землепашцем, жнецом, дровосеком,

лишь перед явленным ликом Отца Всеблагого

умный двуногий себя осознал Человеком.

Космосу кажется жизнь микрокосма мгновенной.

Звёзд не видать, коль своим ослеплён молодечеством.

Только лишь перед лицом необъятной Вселенной

люди Земли осознают себя Человечеством.

Погостили снежинки на облаке —

и спешат на последний ночлег…

Фонари, будто мёрзлые яблоки,

проступают сквозь вьющийся снег.

Слишком рано зимою смеркается.

Слишком трудно печаль побороть.

Иссыхает душа, как смоковница —

та, которую проклял Господь.

Если день световой не заладится,

потерпи до вечерней зари:

неприметная взору лампадница

на аллее зажжёт фонари.

А покуда снежинки-кораблики

ищут берег в небесном пруду.

И остывшие лампы – как яблоки

в обезлюдевшем райском саду…

Из Центра не видно глубинки – и к ней

высокая власть нисходить не готова.

Но что близорукость! Намного вредней

столичный синдром недержания слова.

Трубит мегаполис о росте зарплат,

а сельский народ – за чертой обнищанья.

От замков Замкадья до главных палат —

кругом обещанья, одни обещанья.

Молюсь у иконы владыки Петра

за всех, кто, помочь обещая, лукавил.

– Святитель Московский! Хвороба стара.

А как врачевать? Ни рецептов, ни правил…

Один огонь в Великую субботу

к молящимся нисходит в тесный круг.

Его берёт в ладони люд без счёту,

и он не обжигает чутких рук.

Другой огонь, презрев мольбы и слёзы,

сжирает дом, паром и самолёт,

и что тому виной – теракты, грозы,

бывает, человек и не поймёт…

Работая и празднуя, не надо,

не должно забывать о том, что нас

везде подстерегает пламя ада,

в любую пору, каждый день и час.

Разумеется, Данте велик

и Вергилий, его проводник,

именит, но едва ль достоверно

описание Ада – Инферно,

чьи подземные гроты они

обошли в стародавние дни.

Там искусны мучения плоти:

там гневливые тонут в болоте,

а убийцы – в кипящей крови,

там Иуда и Брут – визави

с пожирающим их сатаною.

Ад питается плотью земною?