С микрофоном за мячом

Вадима Святославовича Синявского — пионера спортивного радиорепортажа можно по праву считать живой историей советского спорта.

Не одно поколение болельщиков, да и просто слушателей воспитывалось на его репортажах, не одно поколение спортивных комментаторов идет по его стопам.

С 1929 года голос Вадима Синявского звучит по Всесоюзному радио — тридцать восемь лет беспокойной, кочевой жизни радиожурналиста.

Нет, не зря во всех беседах и интервью с Вадимом Синявским ставится стереотипный вопрос:

— Когда, наконец, будет написана книга, когда устные рассказы и отдельные отрывки, разбросанные по различным изданиям, приобретут законченную литературную форму?

Но этот человек — искусный рассказчик — к своему литературному таланту относится с большой иронией. «Для того, чтобы передать на бумаге мысль, брошенную в эфир,— отшучивается он,— надо потерять раз в десять больше времени, да и потом приглаживать ее. Одним словом…».

Но, видно, натиск желающих увидеть эти воспоминания подстать темпераменту самого Вадима Синявского — он сдался. Правда, наполовину: книга еще не готова, но отдельные главы уже написаны. Редакция предлагает первые из них: «Туманы Англии» и «Долгие 90 минут».

На старте следующие…

ТУМАНЫ АНГЛИИ

Пожалуй, первые репортажи для меня были очень трудными: не у кого было спросить, не у кого было поучиться. Я шел как в потемках, а все репортажи — прямо в эфир.

Есть такое выражение: «Слово не воробей». Да, действительно, слово, которое вылетело, не поймаешь. И поэтому, когда ведешь репортаж, нужно думать немножко вперед, контролировать свои мысли…

Я хочу рассказать об одном, самом трудном в моей жизни футбольном репортаже.

...Это был ноябрь 1945 года. Уже после войны московская команда «Динамо» отправилась на Британские острова. Мы улетает, когда в Москве было 18 градусов мороза, а прилетели в Лондон в теплую осень, и были страшно удивлены, что нас встречает мало народа. Так, примерно, человек полтораста — двести. Оказалось, что это только работники посольства и в основном корреспонденты радио и газет. Я спросил одного из наших работников: «Почему нас так скромно встречают?» «Ты что, с ума сошел! — ответил он мне.— Здесь корреспонденты всех газет, вас принимают по высшему разряду!».

Первые беседы начались уже в аэропорту. Правда, прадлагая нам традиционный крепкий чай с молоком, англичане посматривали на нас с улыбкой, стараясь ее скрыть. Дело в том, что все мы были одеты одинаково — в темные пальто и шляпы одного фасона. Это, как мне кажется, не произвело хорошего впечатления…

Поехали в город. Александр Малявкин, весельчак и блестящий полузащитник, вдруг закричал: «Куда он едет? Он же по левой стороне гонит машину!». Мы совершенно забыли, что в Англии левостороннее движение…

Потом долго сидели в посольстве, разговаривали с нашими работниками, которые так соскучились по землякам, и тем более никогда не видели советских футболистов в Лондоне. Долго мы сидели еще и потому, что нас негде было разместить в одной гостинице. У нас была большая делегация: два состава команд, разные наблюдатели, специалисты по спортинвентарю и прочие сопровождающие футбол лица. В том числе и радиокомментатор.

По-настоящему почувствовал себя в Англии, когда меня разыскал комментатор Би-Би-Си. Он спросил что, где и сколько я хочу вещать. Это уже была деловая обстановка.

План всех наших игр был заранее предусмотрен, были уточнены часы, места встреч — все это я сообщил в Москву.

Не буду рассказывать о первых двух матчах. О них потом. Сначала о самом трудном. Это был третий — на стадионе «Тоттенхэм» с командой «Арсенал».

Утром, глянув в окно, я не увидел противоположного дома. А улочка была не больше двадцати метров шириной.

Туман… Настоящий лондонский, чертовски густой. Мы думали, что игра будет отложена, но после долгих телефонных разговоров нам пришлось все-таки сесть в автобус. Три полицейские машины включили сирены, и точно по времени — нам открывали «зеленую улицу» — мы приехали па стадион. Со своим рабочим местом я был уже знаком. Это большая ложа прессы, в которой мое место было в двадцати-тридцати метрах от линии поля. Никаких беговых дорожек на стадионе нет. Все трибуны вплотную подходят к полю. Но даже это преимущество западных стадионов мне не помогло — зрителей на противоположных трибунах я не видел. Я понимал, что они есть: там чиркали зажигалки, слышался гул переполненного стадиона, отдельные выкрики.

Мы предложили игру перенести на завтра. Но хозяева смеялись: «Деньги в кармане! Все билеты проданы!».

И вот начался матч. Так, откровенно говоря, я до половины поля видел все хорошо, и, пожалуй, ближайшие штанги и вратарей. Но как только игроки уходили к противоположной трибуне, на глазах у меня они превращались в огромные силуэты. Я должен был ориентироваться по фигурам игроков. Это было трудно. Но если со своими еще можно было справиться, то с англичанами приходилось обращаться доводы вольно.

Первый тайм мы проигрывали 2:3. Мне было жарко. Безуспешно стараясь уследить за всеми перипетиями игры, я вконец измучился и, не выдержав, обратился к технику, который меня обслуживал, с просьбой — нельзя ли дать мне длинный шланг к микрофону, чтобы я мог выйти на боковую линию поля. Все-таки метров тридцать я выигрывал.

Милый англичанин меня понял, улыбнулся… и перестарался. Я получил шланг с таким запасом, что при большом желании мог бы взять короткое интервью у полисмена на улице, прилегающей к стадиону «Тоттенхэм». Теперь у меня прибавилось забот — надо было следить не только за игрой, но и за шлангом, в котором я мог запутаться…

В конце второго тайма, когда счет стал 4 : 3 в нашу пользу, новая волна тумана, похожего на сгущенное молоко, навалилась на поле так, что я видел уже не игроков, а неясные тени.

…Проглядывают правые ворота. Защищает их Алексей Хомич. По фигуре понимаю, что это он. Вижу, идет атака на наши ворота… Удар! И сразу взрыв аплодисментов после того, как метнулся А. Хомич. А что произошло — не знаю. То ли А. Хомич пропустил гол, то ли взял мяч? Чему аплодируют?

Тут пришлось прибегнуть к маленькой уловке: я убирал свой микрофон за спину и, пользуясь тем, что за шумом стадионе не был слышен мой голос, кричал центру защиты М. Семичастному, нашему капитану:

— Миша! Что???

Он отвечал: «Хома взял!». После чего я эти два слова: «Хома взял!» расшифровывал примерно в такую фразу: «В блестящем броске из правого верхнего угла Алексей Хомич забирает мяч. Отличный бросок, ему аплодирует Лондон!».

…А что мне оставалось делать? Важно, что мяч не попал в ворота, а какой это был угол, мне уже было все равно.

Когда закончился этот матч, — а мы его выиграли, — то, поздравляя друг друга, ребята спрашивали меня: «Что ты видел?». Тогда я в свою очередь спрашивал наших нападающих: «А вы что видели?».

Оказалось, что наши нападающие не видели ни одного гола, которые были забиты в наши ворота. А наши защитники ни одного гола, который забили мы.

Конечно, это ненормальные условия для игры, но так иногда приходилось выходить из положения. Это был очень тяжелый матч, и не только для футболистов, но и для моих друзей-комментаторов.

После матча мы с комментатором Би-Би-Си Раймондом Кленденингом уехали в аппаратную, чтобы прослушать контрольные пленки. Дело в том, что мой коллега Раймонд Кленденинг не знал русского языка, а я не знал английского. Тогда мы нашли выход: включили две пленки синхронно. Когда у меня возникал какой-нибудь вопрос, я нажимал кнопку — обе пленки останавливались, и я получал подстрочный перевод нужного мне момента в репортаже. Он в свою очередь таким же способом пользовался комментариями моего репортажа. Это оказалось очень полезным новшеством. Во-первых, мы оба здорово посмеялись, оба получили удовольствие от того, что всех игроков мы назвали правильно, и даже замены, которые были произведены на поле, тоже были отмечены безупречно. Правда, тут помогла не только наша смекалка — просто мы слышали объявление по стадиону, а сообщали об этом несколько позже, так оказать, вводили нового игрока уже с атаки, с темпераментом.

Я думаю, что этот рабочий прием найдет себе применение, даже если два комментатора ведут репортаж на русском языке. Никогда не помешает прослушать контрольную пленку в спокойной обстановке — сравнить что там «да», а что там «нет».

…Однако вернемся к нашему рассказу. Игра московской команды «Динамо» с «Арсеналом» окончательно утвердила ее положение. Замечу как маленькую деталь — значок «Динамо» расценивался в 20 английских значков…

Жители Лондона — обычно спокойные люди, но на улицах они осаждали нашу команду. Два переводчика не успевали переводить все, что они нам говорили. Тогда они просто хлопали нас по плечу, а по выражению лиц было видно, что они говорят что-то очень хорошее.

Футбол — это же великая вещь! Это спорт, который обостряет отношения только среди очень ярых и несправедливых болельщиков. Но потом он и их заставляет по достоинству оценить игроков одной и другой команды.

Да, в футболе бывает невезение, бывают случайности. Но все же я думаю, что оценка квалифицированного зрителя — очень полезная вещь. Она справедлива.

ДОЛГИЕ 90 МИНУТ

Москва, стадион «Динамо». Играют две популярнейшие футбольные команды — ЦДКА и «Динамо» (Москва). Положение динамовцев в турнирной таблице прочное. Им достаточно ничьей — и они чемпионы страны. Игра идет отличная. Но счет 2 : 1 в пользу армейцев. Потом армеец Кочетков срезает мяч в свои ворота. Счет становтся 2 : 2.

Прозвучал гонг: до конца матча остается пять минут. И вот тогда-то произошло совершенно невероятное: армейцы бросились в атаку. Они понимают — нужен выигрыш. И тут замечательная армейская пятерка нападения врывается в штрафную площадку динамовцев, и Бобров забивает третий гол. 3:2 в пользу ЦДКА.

Мне трудно было вести репортаж. Матч был хорошим, красивым, но очень напряженным. Я забывал даже отхлебнуть глоток воды,— игра была захватывающая. Помню, именно в этот момент я сказал, что у Боброва золотые ноги. Ну, что же, на другой день мне предстоял неприятный разговор. Со мной долго и внушительно разговаривали, спрашивая, откуда взялось выражение — «золотые ноги». Я долго и терпеливо молчал. Перед тем, как отметить пропуск, я спросил только: «А «золотые руки» можно сказать?». Все как-то смутились, отметили мне пропуск и больше меня не беспокоили.

Ну, право же, как не назвать золотыми ноги, забившие гол в такой ответственный для команды момент! Вообще, как вы знаете, Всеволод Бобров — спортсмен золотой, отличный хоккеист, превосходный футболист. Если хотите, он может сыграть на биллиарде с вами, в шахматы хоть с самим Тиграном Петросяном. Он тренировал хоккеистов «Спартака», и делал это удачно: команда под его руководством стала чемпионом Советского Союза и явно выросла.

Ну, и одна деталь: уже во время тренерской работы Бобров выезжал со своей командой в Италию. Противники оказались не очень сильные. И тут Бобров позволил себе сыграть вместе со своими питомцами в двух матчах. Должен сказать, что в обоих Сева, или как его теперь называют — Всеволод Михайлович, забросил, кажется, шесть шайб.

***

И снова стадион «Динамо». Матч для меня нетрудный, но неожиданно в самый разгар, во втором тайме, когда я веду репортаж в эфир, мяч попадает с колоссальной силой в штангу.

О! Тогда так били! Штанга ломается и падает. Верхняя штанга. Это страшно. Это — ЧП. Хозяевам поля дается лишь двадцать минут, чтобы исправить повреждение, чтобы восстановить ворота. Смогут лн они сделать это?

Мое положение вы поймете, если вспомните, что в те годы не было никакого «Маяка», я не мог отдать станции на музыку и в нужное время спросить их обратно. Я продолжал вести репортаж. Вот тут я вспомнил справедливые слова английского комментатора Раймонда Кленденинга. Он как-то сказал мне:

— О, мистер Синявский, ведь когда на поле что-то происходит, можно просто говорить: направо, налево, удар! А вот, когда на поле не происходит ничего, относящегося к футболу, вот здесь-то и надо быть комментатором. Ты должен выйти из положения и говорить.

Он мне рассказал любопытную историю, как в одном синхронном репортаже, который мы с ним вели, он в своем рассказе оттолкнулся от жены знаменитого футболиста, а я, простите,— я был тогда очень молод,— все построил на стенографии полета мяча.

Однако вернемся на «Динамо». Что делать? У меня были, естественно, какие-то заготовки к этому матчу, разговор вокруг чемпионата, и я кое-как выходил из положения, но ведь одновременно работал второй микрофон — шумовой. Временами болельщики кричали: «Эй, ухнем!..» или просто дружно ржали. Да, именно ржали.

Надо было что-то говорить, надо было пояснять что происходит. А происходило следующее. Команда ушла на отдых, а вся администрация во главе с заместителем директора заслуженным мастером спорта, блестящим борцом, судьей всесоюзной категории, ныне отменно здравствующим Иваном Ивановичем Хайдиным, бросилась спасать честь стадиона. Все знают, что если за двадцать минут штанга не будет поставлена, хозяевам засчитывают поражение. А я уже говорил, что они вели в матче, и поражение им было абсолютно ни к чему.

Нужно было что-то предпринимать. С топорами, с молотками бросились на новую территорию, разломали там новые ворота и дружно, на плечах, потащили штангу на место происшествия. Это была смешная картина: в юго-восточные ворота торжественно внесли штангу. Впереди шествовал сам Хайдин, сзади — бывший чемпион Москвы по настольному теннису Абрам Захарович Маневич.

Штангу принесли, начали устанавливать, а я должен был что-то в это время рассказывать. Станции-то у меня!

И вот старую штангу отбрасывают, как негодую, как оскорбившую честь стадиона. Водружают новую. Гвозди, молотки... Я смотрю на часы. Прошло четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать минут. Наконец, команды вызываются на поле. За восемнадцать минут штанга была сделана. Представьте мою радость. Эти восемнадцать минут я должен был вести репортаж не о футбольном матче, а вокруг него, причем обязан был как-то пояснять те звуки, которые раздавались в шумовом микрофоне.

Откровенно говоря, тогда еще не было у нас пленки для прослушивания. Бедные мученицы-стенографистки просто записывали мой репортаж. После того как стенограмма расшифровывалась, я ее просматривал. Дело в том, что во время матча я очень быстро говорю, и стенографистки многое пропускали. Потом, правда, они уже привыкли — знали составы команд, а некоторые из них побывали на футболе, полюбили его и уже легче писали. Но вот эти восемнадцать минут были записаны отлично. Именно тогда я понял, что нужно быть готовым к репортажу в случае любого происшествия, которое может возникнуть на стадионе.

***

И еще: не знаю, нужно ли говорить о том, что зрители всего мира иногда бывают необъективными, а подчас и излишне горячо отстаивают свое мнение. Помню, играла на стадионе «Динамо» команда московского «Торпедо». Торпедовские болельщики разбушевались. Восточная трибуна просто свирепствовала. Зрители были недовольны ленинградским судьей Петром Беловым. Петр и сам понял, что совершил какую-то грубую ошибку. Правда, зрители выдержали до конца матча, но когда игра кончилась поражением «Торпедо», болельщики решили «поговорить» с судьей по южно-амернканскому способу — поближе. Они бросились на поле.

Обычно на стадионе «Динамо» команды и судьи сходят в туннель у северо-восточных ворот. Но тут болельщики застали Белова, его помощников и команды, которые на всякий случай окружили судью, в центре поля. Пришлось спортсменам идти прямо к северной трибуне, чтобы избежать разговора с болельщиками. Две-три сотни особо ярых болельщиков прорвались в раздевалку. Положение было очень тяжелое.

Я спускался из своей ложи, закончив репортаж, и хотел, как всегда, зайти в судейскую комнату. На меня удивленно смотрели и сказали: «Куда ты лезешь, куда?».

Я все-таки через ложу «Динамо» прошел в раздевалку. Да, там было очень шумно. Какая-то группа болельщиков объяснялась с М. М. Яншиным. Талантливый артист пытался защитить судью, но уже через минуту понял, что лучше взять другую сторону. Мне впервые пришлось видеть у нас настолько разбушевавшуюся толпу. Меня схватили у самой двери и буквально приперли к стенке: «Правильно или неправильно?».

Я ответил: «Ребята, конечно, судья не прав». Все закричали почему-то «Ура!» и спросили, кому жаловаться. Я посоветовал написать письмо об этом необычайном происшествии в федерацию футбола, в судейскую коллегию, указав, что я на их стороне.

В это время ко мне вышла совершенно бледная Зоя Михаиловна Буланова. Она ведала всяким инвентарем, хозяйством стадиона. Я попросил ее: «Зоя, дайте нам сюда чернила, стол и стул. Мы будем писать письмо».

Толпа приутихла. В это время меня вызвали к телефону. Оказалось, что срочно было принято решение об отмене результата матча и о назначении переигровки. Получив эти сведения, я во всеоружии вышел к разгневанным болельщикам, выбрал самого ретивого и сказал: «Назначаю вас председателем, но только чтобы все было демократично, на голосовании».

— Как так?

— А вот так. Голосуем первую фразу,— сказал я, встав на стул. «Дорогой товарищ председатель!..».

— Кто за слово «дорогой»?

Сбоку буркнули: «Многоуважаемый».

— Кто за слово «дорогой»?

Руки поднялись вверх.

— Многоуважаемый?

— Нет.

Прошло «дорогой».

Я обратился к назначенному мной председателю и сказал: «Вот так дальше каждую фразу ставьте на голосование…». И они голосовали, писали, а в это время Белов и его помощники уже успокоились, пришли в себя. Понемножку из раздевалок небольшими группами начали удалять болельщиков, и дело кончилось миром.

Последний акт был таков: самые рьяные болельщики вручили письмо Зое Михайловне, сказали ей, что Синявский отвечает за него головой, и смирно удалились.

Вот так бывает иногда во время репортажа. Это, конечно, совершенно необычайное происшествие. Со мной такое случилось только однажды за все годы моей работы. Но рассказываю я об этом потому, что комментатор должен быть готов ко всему и даже к такого рода личной встрече с болельщиками, к беседе с ними и соавторству в написании апелляций в вышестоящие организации.

ЖАРКОЕ ЛЕТО В АПРЕЛЕ

Европа — Южная Америка. Мы летом в Бразилию, Уругвай, Чили. Впервые будем играть на настоящем заколдованном поле, на знаменитейшем стадионе «Марокама».

В самолете происшествий никаких не было. Правда, после небольшого ужина две милые стюардессы начали показывать нам, что такое спасательный пояс. Он лежал под каждым креслом. Девушки уверяли, что фирма «САС» гарантирует пребывание на воде с этим поясом 24 часа. Выслушали задумчиво… Потом, после небольшого молчания, наши юмористы, а в этой поездке, кроме доктора Ю. Зельдовича, в этом качестве выступали вратари Лев Яшин и Владимир Беляев, спросили: «А как в смысле акул?»

«Если вы встретитесь с акулочкой, — ответили им, — то будете разбираться с ней один на один. Предоставьте, что вам бьют 11-метровый штрафной удар».

Ну, посмеялись, конечно. Никто не хотел спать ни по-новому, ни по-европейскому времени, а спать было необходимо.

Наконец, солнышко. Рио-де-Жанейро встречает советских футболистов.

Да, мне много приходилось видывать встреч, но тут я был поражен. На нас бросилась толпа, нас обнимали, целовали, дарили значки. Ох, эти значки! Вы знаете, люди хотели просто дотронуться до нас, подарить что-то.

Жаркая встреча… Прохладное здание аэропорта… Таможня… Интересуются нашими сигаретами, но, пожалуй, больше всего папиросами «Казбек».

Автобус везет нас в горы, в небольшую двухэтажную деревянную гостиницу, где царит тишина, куда почему-то еще не добрались корреспонденты. Здесь можно было снять пиджак и галстук, который просто не давал дышать. Здесь было прохладно и уютно.

Хозяин гостиницы — чех. У него небольшой штат работников — он сам, его супруга, сын с женой и одна уборщица. Это на два этажа, но все всегда на месте, всегда все есть.

Перед нашей гостиницей маленькая площадка, где мы можем погонять мяч или просто поговорить, потому что чужих никого в гостинице не было.

Красота неописуемая, — обычно говорят так, но я все-таки попробую ее описать. Мы могли, например, с балкона протянуть руку и сорвать свежий бананчик, апельсины так и просились в рот, но ребята почему-то предпочитали подходить к стойке, где из этих апельсинов на ваших глазах выдавливали сок.

Советских футболистов в Бразилии принимал клуб «Васко да Гама», чем мы были несколько смущены. Дело в том, что клуб «Васко да Гама» гребной, и поэтому на вымпеле, который нам подарили, так и написано: «Васко да Гама, Регата-Бразил». Ну, регата — регатой, гребля — греблей, а в футбол они играют отлично.

Теперь о тех случайностях, которые подстерегают гостей в незнакомой стране. О них не всегда расскажешь по радио.

Первый вечер окончился общим отбоем. Все отправились по своим комнатам. Все приготовились спать. Вместо одеяла на кровати простыня, подушки набиты какой-то особой морской травой, потому что очень влажно. Наступила первая субтропическая ночь…

Неожиданно крик: «Змеи!!!»

Мы вскочили. Бежит хозяин гостиницы, его опережают сын с супругой. «Не бойтесь: это ваши друзья! Это ваши друзья! Они маленькие, они не ядовитые и холодненькие. Не бросайте их!»

Ну, посмеялись и снова легли спать. Когда я потянул простыню, у меня на подушке, свернувшись колечком, лежала змея…

Вы знаете, я со змеями никогда не спал. Я могу спать рядом с собакой, с кошкой, приходилось ночевать в конюшне, но со змеями!.. Я осмотрелся, приоткрыл дверь на балкон еще шире, взял змейку двумя пальцами и осторожненько через банановое дерево выбросил на улицу. Пусть я проведу эту ночь в одиночестве.

Утром ребята шли к завтраку, как после разминки, веселые, чисто побритые. Мне навстречу попались Лев Яшин и Володя Беляев. Они были в белых шелковых маечках, с короткими рукавами, но под майками что-то чернело.

Я спросил: «Что у вас там?» Они говорят: «Это наши друзья». И вынимают из-за пазухи змеек. Одну мз них, может быть, ту самую, которую я вчера выбросил, засунули мне за пазуху. Ну, что же, скажу сейчас, это было не так плохо. Змейки все время бегали, они были холодные, и это было так приятно, особенно, когда на улице 30 с лишним градусов жары…

Я думаю, что красоты Рио описывать не следует.

Вы помните, что Остап Бендер мечтал о городе, где все ходят в белых штанах. Оказалось, это неверно. Остап был плохо информирован. Там одеваются по-разному.

Город расположен на берегу океана. Сплошные многоэтажные гостиницы, шоссе и пляж «Копакабана», который тянется километров на сорок и приводит прямо к морю. Здесь есть своя охранная служба: около побережья ходят все время два катера, поднимаются сигналы на вышках, когда сильное волнение или самое страшное — когда в залив зашли акулы. Встречи с ними не рекомендовались.

Из гостиницы вы можете выйти на пляж в нормальном купальном костюме. Правда, там, как и в Италии, существует правило: женщина должна быть одета в закрытый купальный костюм. Помню, как однажды какая-то девушка появилась в бикили. Полицейский показал на вывеску-предупреждение: нужен сплошной костюм, по-португальски это звучит — «один кусок». Девушка очаровательно улыбнулась и спросила: «Какой кусок мне с себя снять?»

Но если вы идете в город — а он расположен здесь же, но только по другую сторону шоссе, — вы обязаны быть в пиджаке и при галстуке. Если вы одеты в пеструю американскую рубашку, вам могут бросить в лицо монету как нищему. А мелкие разменные монеты в Бразилии очень тяжелые. Получить такой «подарок» — малоприятная вещь.

Мы любовались городом, горами. На одной из них, — я даже удивляюсь, как туда все это доставили — была воздвигнута огромного размера статуя — распятие Христа. Этот крест виден верующим отовсюду. Но, кроме того, он преследует чисто рекламные цели.

Мы охотно поехали туда. Дорога отличная, потому что наверху ресторан. Христос, который вечером освещен цветными прожекторами, в общем-то ни при чем. Он просто привлекает в ресторан.

Говоря о Рио, нельзя не говорить о пляже. Это действительно потрясающий, отличный пляж: песок, напоминающий муку высшего качества, и футбол. Здесь мальчишки гоняют мяч по всем направлениям. Я видел ребят пяти-шестилетнего возраста, они играли в футбол, восемь-десять лет — тоже футбол. Это национальная «зараза». Футбол здесь любят безумно. Ничего нет удивительного, что именно в Рио самый большой в мире стадион. Он вмещает 210 тысяч.то стадион «Марокана». Мне пришлось с ним познакомиться немного раньше, чем я осмотрел город, потому что мне надо было привыкать к своему рабочему месту, к своей радиоложе. Сразу хочется сказать, что о комментаторах и журналистах там очень заботятся. Все комментаторские кабины — аих там множество — сделаны на уровне 35-36-го ряда. Это очень удобно. Сверху сделан «козырек». Он защищает от палящего солнца, хотя все футбольные игры проходят вечером, чтобы не мешать работе.

Перед игрой мне нужно было договориться о предоставлении мне микрофона. Радиокомпаний много. Для переговоров представители четырех из них встретились со мной, и мы вели очень милый разговор. Оказывается, все можно сделать, хотя из Южной Америки это будет первый репортаж для Советского Союза. Но кто будет платить?

Я не знаю, помог ли мне юмор или это уже была деловая черточка, но я ответил: «Сеньоры! Вы приедете к нам — вам будет предоставлено нужное количество микрофонов». «Все в порядке» — ответили мои коллеги, и микрофон я получил. Я поинтересовался количеством проданных билетов на предстоящий матч. На меня с удивлением посмотрели: «Ведь матч завтра!».

Тогда я спросил: «Но 200 тысяч билетов нужно продать заранее».

«О, сеньор! Это невозможно. Если мы продадим билеты сегодня, то завтра столько же будет фальшивых. У нас хорошие типографии. Поэтому лишь за несколько часов до начала матча начнется продажа билетов».

Потом я проследил, как это делается. Ну, во-первых продажа блестяще организована, примерно как у нас в театральных кассах, киосках, в общем, все могут купить без очереди билет и попасть на стадион.

Кстати, мне в эту поездку здорово повезло. Чтобы рассказать, как это, получилось раскрою немножко техническую сторону репортажа. Перед тем как сказать: «Внимание, говорит...», нужно дать пробу. Нужно установить уровень своего микрофона и микрофона шумового. Нужно из Москвы получить ответ, что все хорошо, что-то убавить, что-то прибавить. Московские девушки с ДГТС, с которыми я так давно знаком — теперь они стали бабушками,— попросили меня читать пробу. Я начал: 123, 124, 125… Помню Олечка Беляева отвечает: «Читайте, читайте, мы устанавливаем уровень».

И тут мне пришла в голову мысль.

— Ведь говорить можно, что угодно? — Да, конечно,—отвечают мне.— Тогда соедините меня с домом. Я буду разговаривать и одновременно давать пробу.

Вы представляете, какие изумленные лица были у моих домашних, когда они услышали мой голос. И было совершенно непонятно, как я мог говорить из вчерашнего дня в завтрашний, европейский. Моя дочь очень долго не могла постигнуть, как это получается. Как я мог говорить из вчерашнего дня?

Кончилась проба, началась игра. Об игре я говорить не буду. Мы выграли 2:1. Да, бразильские зрители понимают футбол, очень хорош понимают. Они оценивают мастерство игрока независимо от цвета его кожи, независимо от того, гость он или хозяин. Если он забивает гол, ему аплодируют, тем более, если это сделано красиво. Да, нам аплодировали, нас очень тепло принимали. Но в матче случилась одна неприятность. Алексей Мамыкин вышел на штрафную площадку. И во время удара по воротам схлестнулся с чужой ногой. Может быть, мне это показалось, но меня уверяли все игроки, что треск был слышен. Алеше сломали ногу.

Вот тут наш доктор Ю. Зельдозич проявил свои колоссальные не только медицинские, но и спортивные качества. Не забудьте, в свое время он был чемпионом страны во фигурному катанию, заслуженный мастер спорта. Помощь была оказана мгновенно. Принесли фанеру, положили под ногу, и А. Мамыкин был увезен в госпиталь. Наш доктор сам следил за всем, что делалось в госпитале. Вернее, он делал все сам — даже рентген, старался поставить кости так, чтобы Леша мог в будущем играть. Но все-таки А. Мамыкина пришлось оставить в госпитале. И лишь на обратном пути, а путь наш далек — в Уругвай и Чили, мы его забрали с собой.

Но вы не думайте, что он остался в Бразилии одиноким. Нет! В Рио очень много русских людей. Это или эмигранты, или их дети и внуки; все они, за малым исключением, относятся к нам очень доброжелательно. Это они дарили нам цветы, это они приглашали к себе домой и после нашего отъезда навещали Алешу. Он всегда чувствовал их заботу. Я не буду говорить обо всех, кто приходил к нему. Я расскажу лишь об одной семье Васильевых: Михаил Васильевич, Галина Александровна и их дочь Таня. Тане было тогда 19 лет. Она была очень складная, симпатичная, отлично говорила по-русски. Вообще, это была семья полиглотов. В доме говорили не только по-русски, но и по-ислански, по-португальски, по-английски. Знали французский, немецкий, итальянский и еще какие-то языки. Короче, они могли объясняться с кем угодно. Эта семья каждый день приезжала к Алеше. У него всегда были свежие цветы, а главное, он всегда был окружен человеческим вниманием, которое так необходимо больному. Он получал русские книги, газеты, журналы. Вначале это нас удивляло, но потом мы познакомились с бароном фон Таубе. Ему 70 чет. Он откуда-то из Прибалтики, член Общества советско-бразильской дружбы. Вот уже сорок лет держит книжный магазин. Именно из этой маленькой, на первый взгляд, лавочки Алеше Мамыкину доставляли теплые-теплые капельки внимания.

Я хочу закончить рассказ о Рио. Да, мы ездили по городу, все посмотрели. Мы даже ели манго в сыром виде. Вкусно? Это очень приятная вещь. Напоминает зеленый перец. Вы его очищаете, и там, внутри, почти сливочное масло.

Вы знаете, что после каждого матча бывает прием. Клуб «Васко да Гама» устроил его нам на своей водной станции. Все было очень просто: длинные столы, покрытые бумажными скатертями, кислое вино, которое очень хорошо помогает от жары, и хорошая беседа. Футболисты сидели друг против друга. Были переводчики.

Что нам предлагали? То, что мы хотели. И, конечно, нам пели песни — это не было заказано. Просто, закончив свою работу в барах, ресторанах, приходили артисты, чтобы спеть для нас хотя бы одну песенку. Я помню, в зал вошли три человека. Они были с гитарами. Заняли малюсенькую эстраду и, попросив разрешения, спели нам такие песни, от которых и сейчас слезы набегают на глаза. Но, пожалуй, самым потрясающим в этом вечере, — вернее, это была уже ночь, — было появление Анжелики Анжелио-Марио. Это крошечная девушка, темненькая. Она приезжала к нам в Москву, на фестиваль. В Бразилии она признанная народная певица. Первое, что она сделала, подняла бокал и выпила за здоровье наших Футболистов, затем с легкостью гимнастки вскочила на стол. Ей бросили гитару, и она пошла по столам, расставленным буквой «П». Она пела песни под аккомпанемент гитары, не разбив ни одной рюмки, не тронув ни одной ложки, вилки. Ее мучили долго. Она была очень растрогана этим приемом и все спрашивала у меня: “Действительно ли ваши ребята так хорошо ко мне относятся? Они меня благодарят и просят петь. Я готова для вас делать это всегда». Я ей ответил: «Ваши песни мы очень любим».

В этот момент к нам подошел Лев Яшин и попросил меня: «Святославович, переведите, пожалуйста где можно купить пластинки этих песен?»

Я перевел. Впрочем, тут переводчиков набежало много. Она ответила: «Вы не беспокойтесь о пластинках, если они вам понравились. Я приеду к вам завтра утром завтракать. Можно?» Действительно, на другой день неожиданно приезжает наша Марио. Она расцеловала всех ребят, и меня в том числе, и нашего доктора. Сейчас я просто не могу передать то чувство, которое вызвали у меня ее песни. Это было очарование. Наш завтрак настолько затянулся, что превратился в хороший ужин-концерт.

На вопрос Л. Яшина, где можно купить пластинки, ответ был очень простым и лаконичным: «Они у вас в номерах. Но я боюсь, — сказала она, — что они вам не понравятся». Да, эти пластинки она нам подарила. Чудесные песни! Я уже давно переписал их на магнитофонную пленку и поэтому могу слушать в любое время. И всегда бразильская народная песенка берет за душу, и мы всегда с благодарностью вспоминаем «Малютку», как ее называют в Бразилии, за ее прекрасный подарок.

...Мы летим в Уругвай. Буэнос-Айрес. Аргентина! Мы должны были там играть, но нам отказали в визах. Скоро выборы, и советский футбол, тем более динамовцы, могут повлиять на умы избирателей. В Буэнос-Айресе нас вежливо встречали только работники нашего посольства и из здания аэропорта никуда не выпускали.

Затем коротенький перелет, и мы в Уругвае. Что товорить, Монтевидео — красивый город. Если некоторые думают, что он стоит на берегу океана, то это относительно, потому что сам город расположен в устье Ла Платы. Тем не менее и пляж, и гостиница не уступали бразильским. Гостиница была даже оригинальнее. Из окон наших номеров на 10—12-м этажах мы смотрели на колледж. Это был колледж благородных девиц, где в определенный час раздавался звук колокола, и одетые в белые халаты с капюшонами девушки шли на завтрак. Правда, оказалось, что в определенное время воспитанницы выходили на пляж.

Тогда они забывали о религии и очень весело беседовали с нашими ребятами на самых различных языках. Вы знаете, когда девушке 16—17, а парню чуть больше, то язык общий они всегда найдут.

Я не буду рассказывать о нашем матче, он описан в газетах. Я вел репортаж о нем из Монтевидео.

Интересен другой матч, который нам пришлось посмотреть потом. Дело заключалось в следующем: мы сидели три дня и ждали чилийские визы. Делать было нечего, а тут вдруг неожиданно открылось, что состоится центральный матч двух ведущих национальных команд «Национала» и «Пеньяроль». Конечно, нас пригласили, и мы поехали на стадион, который вмещает не так много зрителей — всего около полутораста тысяч. Мы получили удовольствие от совершенно неожиданной для нас театральной постановки. Поле стадиона отличное, мы на нем играли. Оно окружено колючей проволокой, а затем могучим рвом с водой. Поэтому попасть на поле можно только через тоннель. Дирижером этого матча стал судья. Дело в том, что на стадионе работает тотализатор. Вы можете поставить на что угодно: на первый гол, на правые или левые ворота, на первый угловой удар, на игрока, забившего мяч. Поэтому страсти на стадионе кипят. И когда вы входите на стадион, вас очень быстренько обыскивают: нет ли у вас огнестрельного оружия, на всякий случай, чтобы вы не стреляли, хотя хлопушки, как у нас называют «шутихи», дают треску все равно много.

И вот судья начал матч. «Национала» ведет 1 : 0. Кто-то где-то бешено кричит на трибуне одного квадратика. Очевидно, именно там поставили на эту команду, а может быть, и на эту минуту. Остальные бушуют. Счет делается 1:1. Опять очередное волнение, и начинаются некоторые объяснения зрителей между собой. Отдаю должное администрации: они продавали билеты по квадратикам болельщикам разных команд. Ведь если один человек попадет в толпу противника, то это будет конец. Поэтому драку могли начать лишь квадрат на квадрат, тысяча на тысячу. Сзади квадратов стояли рослые, красивые полицейские в касках с резиновыми дубинками в руках. Как только квадрат начинал бросаться на квадрат, то они моментально успокаивали разбушевавшихся. Они были гуманны: били дубинками по спине. Я не видел, чтобы кого-нибудь ударили по голове. Но от такого удара по спине человек, по-моему, делался спокойным, по крайней мере в семейной жизни, на год вперед.

Итак, 1 : 1. Второй гол забивает «Пеньяроль». Опять суматоха. Нет, этого мало — 3:1. Шум на стадионе достигает предела, как композиторы пишут, «фортиссимо». Тут было трижды фортиссимо. В воздух взлетали петарды; треск, шум. Все-таки кто-то стрелял из пистолета, но только ракетами. Было занятно.

Но дальше игра нам не понравилась. Счет делается 3:2, 3:3. Истекает последняя минута матча. На штрафную площадку «Пеньяроля» выходит центр нападения противника. Он обводит вратаря и, остановившись перед пустыми воротами — ему остается только толкнуть легонько мяч в пустые ворота, — вдруг бьет резко налево, за пределы поля. Зрители поняли, что команды договорились. Матч должен был закончиться 3 : 3.

Если бы нападающий забил четвертый гол, то, наверное, не только он, а вся команда потеряла бы очень много. Вот тут зрители взбесились Да, я не боюсь этого слова, потому что оно наиболее точно воссоздает происшедшее. Они бросились на на поле. Вы спрашивате, как бросились, ведь там же ров, там же колючая проволока? Но болельщики изобретательны. Двое брали третьего, раскачивали его и перебрасывали через ров и колючую проволоку. Однако это еще полдела. Во-первых, если «делегат» не поломал ноги или руки, ему предстояла еще схватка с полицией, которая поджидала внутри. Но все-таки в этом матче на поле пробрались 300 человек.

Я в жизни не видел такого массового бокса. Сначала было даже трудно разобрать, кто кого бьет. Охотились за судьей. Прозвучала сирена. Словно из-под земли выскочила маленькая бронированная полицейская автомашина с настоящими автоматчиками. Судья прыгнул туда и был немедленно увезен.

Пыл немножко спал, но драка продолжалась. Выручили, конечно, не полицейские, а пожарники. Когда была включена вода, то сражавшиеся легли. Кто хочет умирать, пробитый насквозь из брандспойта?

Нам сказали, что спектакль будет продолжаться у дома судьи. Там мы застали толпу примерно в две-три тысячи человек. Они выворачивали камни и бомбили симпатичный коттедж на другой стороне улицы. Это был дом судьи. Обманутые болельщики отводили душу.

Чтобы вы представили себе бросок камня в такой уругвайский домик, я вам скажу: поставьте картонку и попробуйте бросить в нее кирпичом. Это одно и то же. В Бразилии нет зимы, стенки домов очень тонкие, и каждый бросок достигал цели. Дом был похож на решето. Как выяснилось потом, судья, его жена и дочь сидели в подвале. Полиция ничего не могла сделать. Судью требовали для объяснений.

После приезда пожарных все встало на свои места. Вернее, легло, толпа пала ниц. Судья с семьей немедленно сел в машину и покинул свой дом. Толпа разошлась по своим делам.

Да, тяжело быть судьей, когда идет нечестная игра.

К утру домик судьи все-таки спалили. Сожгли дотла! Журналисты были довольны, они брали интервью у судьи. И знаете, как он прореагировал?

«А что, собственно, произошло? Бывает и хуже. Вы не забудьте, что я бывший чемпион Бразилии по боксу. Четверым я ответил, и ни одного удара не пропустил.

Вы говорите о домике? Да, это, конечно, неприятно. Но ведь он требовал ремонта и был застрахован, так что мне построят другой».

Наконец, чилийские визы получены. Футбольное турне по Южной Америке продолжается. Мы летим через Кордильеры…

ЗОЛОТЫЕ ОЛИМПИЙЦЫ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

Все приемы, парады окончены. Получены последние цветы. Мы погрузились на теплоход «Грузия». Нас восемьсот душ. Кроме нас, едут чехословацкие спортсмены, несколько венгров. Основные силы венгерской делегации уехали на гастроли в Южную Америку.

Все пришло в состояние покоя, в общем, плавучий дом отдыха. Подъем во столько-то, потому что именно в это время дают пресную воду, чтобы можно было помыться и побриться, потом завтрак. У тебя постоянное место за столиком, и поэтому всегда одна и та же компания, и можно поговорить, пошутить. Но перед отъездом было как-то грустно. Безумно хотелось домой. Считали путевые дни, выяснилось, что мы приезжаем во Владивосток лишь 31 декабря. 31-го, под Новый год! Наши девчонки уже начали мечтать о новогоднем столе, о поросенке с кашей, о заливной рыбе, хотя очевидным для всех нас было одно — в Москву к Новому году мы не попадем. Это печалило. А впрочем, двадцать дней отдыха на чистом морском, вернее океанском, воздухе — это отлично.

Мы обогнули Австралию и пошли на север, по направлению к экватору. Надо было чем-то заниматься, что-то придумать, чтобы спортсмены не скучали. Начали шахматные, шашечные турниры, разыгрывали даже матчи в настольный теннис. Правда, когда теплоход сильно качало, мяч не очень точно шел, но смотреть на такую игру было одно удовольствие. Девяносто процентов пассажиров было уже с утра на палубе. Лишь некоторые, одни по состоянию здоровья, другие по личному желанию, отсиживались, вернее отлеживались в каютах.

С первого же дня я начал выпуск «Последних известий». Это были теплоходные «Последние известия». Что можно было туда поместить, о чем рассказать?

Ну, к примеру, ежедневно кто-то был именинником, кому-то сколько-то лет исполнилось. Об этом сообщалось по судовому радио, а виновник торжества получал торт. Сообщал я и о результатах наших турниров.

И обязательно в выпуске должна была быть шутка. Шуток хватало. Наш капитан Елизбар Шабанович Гогекидзе, с которым мы сразу нашли контакт, нас выручал, помогал нам и был представителем советской власти. Самое памятное, что он сделал — это зарегистрировал брак. Пара наших прыгунов — она в воду, а он в высоту — решили скрепить свои олимпийские успехи супружескими узами.

Погода нас баловала. Было тепло, на небе ни облачка. И мы ходили по теплоходу, как говорится, при часахи трусах. Время от времени в кают-компаниях возникали импровизированные концерты. Но уверяю вас — репертуара — количества знакомых песен — хватило на три дня, дальше пошло повторение, и это было уже нудно.

Мы подходили к тропикам. Вот-вот должны пересечь тропик Рака. К этому времени наша редколлегия, где особенно активно помогал мне ленинградский судья Саша Ишурин, уже испытывала определенный недостаток в веселых шутках.

И вот в этой скуке, по-моему, лишь одни чехословацкие спортсменки нашли себе занятие. Они вязали, у них были с собой клубочки шерсти, и по команде они начинали вязать, скажем, сегодня шапочку. Когда заканчивалась эта процедура, они распускали вещь и вязали перчатки. Или что-нибудь другое. В общем, как говорится, были при деле. Спортсмены-мужчины Чехословакии тоже были «заняты». Они ходили в бар пить пиво.

Итак, мы вошли в зону экватора. Все начали готовиться к обязательному крещению, а мы с Сашей все мучительно думали, чем сегодня повеселить наших пассажиров. Улыбка пришла неожиданно. Помог Василий Киселев, страшно симпатичный оператор кинохроники. А надо вам сказать, что я основательно выручил его в Мельбурне. Дело в том, что профессиональные съемки на Олимпийских играх были запрещены, так как были уже проданы одной фирме. Фотоаппаратом или любительским киноаппаратом с трибуны, — пожалуйста. На отличном месте центрального стадиона, как раз против линии финиша, мне было предоставлено три места для техника, переводчика и вашего покорного слуги. Но так как В. Киселев был очень «негабаритный», впрочем так же, как и я, то мы вчетвером вполне умещались на трех местах.

Василий Киселев тихо вынимал из торбочки свой киноаппарат, и, положив его мне на плечо, работал. Работал с упоением, зная, что каждую секунду может быть схвачен за шиворот и подвергнут штрафу. Штраф (это еще не страшно!) заплатит руководство. А вот конфискация пленки и аппаратуры — это, конечно, неприятная вещь. Но, в общем, все обошлось благополучно, и, пожалуй, самые лучшие кадры по легкой атлетике, которые вошли в кинофильм об Олимпийских играх, были сняты именно В. Киселевым с моего плеча. Ну, что же, пусть всегда комментаторское плечо помогает коллегам по беспокойной профессии.

Итак, мы стояли вдвоем и мучительно думали, чем развеселить сегодня наших попутчиков.

Василий Киселев перебирал в руках шарики, разноцветные, маленькие, стеклянные. Я не помню сейчас, где мы их получали в виде сдачи, то ли в Рангуне, то ли в Дели, когда летели в Мельбурн, но, в общем, это были маленькие шарики, очень симпатичные. И вдруг на нас набегает стайка наших спортсменок. Они изнывали от жары и любопытства.

— Василий Николаевич, что это у вас такое?

Он крякнул и ответил:

— Шарики!

— Какие шарики?

Тут я вступил в разговор:

— А вы разве не получали такие шарики?

Вы знаете, конечно, какое действие на женщин производит слово «получали». Раз «получать», значит, что-то где-то дают бесплатно. Я сказал, что об этом будет сообщение в наших теплоходных «Последних известиях».

Да, я люблю «Последние известия», уже не один десяток лет работаю в них, ну, и здесь, на теплоходе, я старался по мере сил и возможностей сделать выпуски интересными.

И вот вечером, после разных сообщении о турнирах, матчах, после радиограмм, которые мы получали из нашей страны, об этом конечно, сообщения давались ежедневно, было краткое извещение: «Спортивное управление делегации сообщает, что все, кто не получал шарики, предохраняющие одежду от порчи в тропиках, могут получить их в каюте номер 7». В этой каюте жил один из руководителей олимпийской команды — В. Векшин.

Ко мне хорошо относились, и поэтому я не боялся, что меня будут бить за розыгрыш, но все-таки мне стало не по себе когда я увидел, что не один десяток людей стоят в очереди в каюту номер 7. А я забыл предупредить уважаемого В. Векшина о шутке, и по моей милости он попал в затруднительное положение.

Стучат в каюту. Он спрашивает:

— Девочки, вы зачем?

Они отвечают:

— За шариками.

— За какими шариками?

— Да сейчас Синявский по радио объявил, что шарики получать у вас.

В. Векшин вышел из положения с блеском. Он ответил, что в индивидуальном порядке с каждым заниматься шариками не будет, пусть приходят начальники команд, и он с ними поговорит.

После этого я рискнул зайти в каюту номер 7. Мы распили по стаканчику холодного кислого вина (которого положено в тропиках каждому по бутылке на человека), долго обсуждали, как выйти из создавшегося положения.

В. Векшин страшно смеялся, а потом вдруг говорит: «А ну, глянем, придут ли наши маститые, лысые, уважаемые начальники команд и старшие тренеры?»

Мы вышли из каюты. Стояла семерка — шесть мужчин и одна женщина — все очень заслуженные люди. Я не хочу сейчас перечислять их имена. Когда они сказали, что пришли за шариками, то В. Векшин приставил указательный палец к виску, выразительно повертел им и спросил: «А своих не хватает?!».

На этом шутка закончилась, впрочем, не без последствий. Семерка со мной не только не разговаривала, но на следующий день, боясь шуток своих подопечных, все они объявили себя больными. Завтраки, обеды и прочие яства подавались им в каюты.

Я приношу извинения за шутку, но право же, это был очень веселый вечер. Потом в ответ на любой промах у нас просили сходить «за шариками». В общем, это выражение было принято на вооружение.

…Праздник Нептуна, крещение в воде. Это великолепный, красочный международный обычай. Каждый, кто пересекает экватор, обязан искупаться в океанской воде.

Фанфары, марши известили о начале праздника. Наш уважаемый капитан в полной парадной форме, во всем белом, с золотыми нашивками, с депутатским значком и при орденах, с самым серьезным видом доложил руководителю делегации — Нептуну — о том, что мы сейчас пересечем экватор и он отдает власть в его руки.

Нептуном был руководитель нашей делегации Константин Александрович Андрианов. Его даже гримировать особенно не пришлось. Габариты у него были великолепные. Приклеили усы, бороденку, надели корону, дали в руки трезубец — Нептун готов. Свита стояла вокруг, по-чудному раскрашенная, готовая выполнить каждое его указание.

Скажу по секрету, что все было заранее расписано. Мы не хотели суматохи, и поэтому я вел репортаж и вызывал с помощью микрофона «младенцев» для крещения.

И вот, представляете, выходит олимпийский чемпион, его подхватывают борцы, они же ассистенты (о, мои милые ребята, как вы мне помогали!). Чемпион взлетает в воздух и летит в бассейн, выскакивает оттуда, поднимается по лесенке. Ему девушка подносит стопочку вина. И тут же Нептун поздравляет его и выдает свидетельство. Оно гласит, что такой-то, или такая-то, пересек экватор такого-то числа, такого-то года, в такое-то время, на такой-то долготе. Это было занятно и очень весело. Некоторые, не дожидаясь моей команды, сами прыгали в бассейн и уже стояли за бесплатными стопочками.

Супруги Муратовы — знаменитые гимнасты, решили не мучать себя поодиночке. Обнялись, сделали очень красивый прыжок, но где-то в воде ударились лбами и выскочили в разные стороны.

Крещение шло в двух бассейнах. Кончилось оно тем, что наши борцы перестарались. Нужно было крестить одного из наших операторов. «Старик» приготовился к съемкам. Он снимал, вдруг его схватили и вместе с аппаратурой кинули в воду. Это уже была авария. Дело в том, что Иосилевич не умел плавать, и об этом энали только лишь его коллеги-кинооператоры. Бассейн, правда, был не глубокий, но и не «лягушатник».

Тогда оператор Юра Леонгардт, который сидел выше на пару этажей и снимал оттуда (он, кстати, запечатлел и этот драматический момент), передал свой аппарат сидящему рядом и бросился на спасение. Пожалуй, это лучшие кадры, которые сняла кинохроника в ходе крещения.

Действительно, было очень трогательно, когда «очкарик» Ю. Леонгардт вытащил своего собрата по оружию на берег.

Ужин был отличный. Засиделись за полночь. Отпраздновали переход в родное полушарие. Но и взгрустнулось — не попадем к Новому году в Москву. Где же новогодний поросенок, где заливное, где рюмка«Столичной», бокал «Советского шампанского»?

Я уже сказал, что каждый имел свое место за столом. Нас было пятеро: мой коллега Николай Озеров, священнослужитель с матушкой, олимпийский чемпион — гребец и я. История появления батюшки на теплоходе такова.

После многолетнего пребывания в Китае, Японии, в Юго-Восточной Азии он был назначен проповедником христианской веры в Австралию. Очень долго там прожил. Дети и внуки его в Москве. И вот кончился срок его командировки, и он месте с матушкой возвращался на Родину. Это был очень остроумный человек высокого роста, черноволосый, небольшая проседь. Несмотря на то, что ему было уже под 80, очень крепкий и веселый.

Матушка не переносила качки, так же как и мой коллега по репортажам. Правда, Н. Озеров к обеду регулярно появлялся и после этого уже шел в каюту переживать качку. А матушка совсем не приходила. Поэтому наш стол преобразовался из квинтета в квартет. Как-то батюшка рассказал, что окончил, помимо Санкт-Петербургского университета и духовной академии, еще и консерваторию. Вот тут-то я и сообразил, что он может помочь мне.

Мы организовали самодеятельность. В тропиках, конечно, не очень танцуется, и без того потеешь достаточно. Окунешься в бассейн, а через десять минут ты такой же мокрый, только от собственного пота. Поэтому мы решили организовать хоровой кружок. У нас были музыканты: наш аккомпаниатор для гимнастики и его чехословацкий коллега, да при желании и я могу подыграть, так что товарищи пели с удовольствием. Но когда организовался хор, то моих «талантов» оказалось недостаточно. На два, три голоса разложить песню, которую к тому же сочинили мы сами, было нам не под силу.

Наши репетиции проходили в ресторане третьего класса, где стоял хороший инструмент. Батюшка подходил всегда к иллюминатору и сочувственно глядел на наши мучения. Ему было жарко, как и всем. Но сан заставлял его быть в тапочках и в белой рясе, с крестом на груди, что, впрочем, никого не смущало.

И вот я попросил батюшку дирижировать хором. Первое, что он мне ответил: «Сын мой, ну, что на вас, креста, что ли, нету?». Я пожаловался, что не могу эти чертовы голоса разложить на три тональности. Он говорит: «В этом я помогу, но мне неудобно в моем облачении руководить и дирижировать хором полуголых спортсменок. Я понимаю, что они олимпийские чемпионы, преклоняюсь перед ними, но сан не позволяет».

Я пошел на уловку: «Батюшка, а вы на время репетиций снимайте рясу и крест и будете совершенно цивильным человеком, я думаю, это не оскорбит православную церковь».

Батюшка не очень долго сопротивлялся, он, видно, давно соскучился по хорошей русской песне и хотел нам помочь, А бас у него был отличнейший. Он дирижировал нашим самодеятельным хором, концерт которого слушал весь теплоход.

Концерт произвел огромное впечатление. В нем участвовали не только спортсмены, но и члены команды теплохода. С большим успехом выступал дядя Миша, наш шеф-повар, и его молодой поваренок. Дядя Миша выходил с огромной доской для резки мяса и с ножами. Его помощник с аккордеоном, и на этих инструментах они разделывали что-то невероятное. Впрочем, тот, кто был на торжественной встрече олимпийцев в Московском Дворце спорта в Лужниках, наверняка запомнил это выступление.

У нас был и свой солист — заслуженный мастер спорта Сергей Кузнецов. Это не только прекрасный тренер по легкой атлетике — это отличный тенор, обаятельнейший в жизни человек.

Мы написали одну песню, впрочем, я сказал не точно, не мы, нам ее подкинули в радиокаюту наши девчата-гимнастки. Они авторы первого варианта. Ну, естественно, мы тоже приложили руку, написали музыку. А песня было задушевная, о том, как хочется домой, на родину, после побед.

Когда Сережа исполнил ее в первый раз, то многие плакали, даже наш капитан, Елизбар Шабанович Гогекидзе, почему-то потер свои чудесные грузинские усики, взял меня под руку и сказал:

— Советская власть приказывает после представления зайти ко мне в каюту.

Я, конечно, не испугался, но подумал, что мы забыли какие-то формальности. Ведь наш Елизбар — верховная власть на теплоходе, он должен был завизировать слова этой песенки, музыку, чтобы мы там какой-нибудь ерунды не натворили.

После окончания концерта, который прошел блестяще, я заглянул в капитанскую каюту. Поблагодарив меня и моего друга Сашу, Елизбар Шабанович попросил выпить с ним бокал грузинского вина. Вино было холодное, отличного качества. А Елизбар произнес такой тост, который говорят только в Грузии.

Все чаще мы думали о том, чтобы скорей подойти к японским берегам. Неожиданно узнали приятный секрет: вместо того, чтобы обходить Японские острова и через Курилы идти Владивостоку, мы нырнем между Японскими островами. Это давало выигрыш в сутки, а вы представляете, что такое для нассутки!

Значит, во Владивостоке мы будет 30 декабря, а 31, в канун Нового года, в Москве, и праздник встретим за столом, среди своих друзей и родных.

Настроение на теплоходе стало лучше.

Последние дни были серьезными: все готовились, чистились, приводили себя в порядок. Приближалась Родина.

Да, действительно, мы приходили во Владивосток 30 декабря.

И вот все, одетые далеко не по-летнему, высыпали на палубу. Что тут творилось! В порту мы услышали симфонию гудков, которую не напишет ни один композитор, будь он даже Дмитрием Шостаковичем, перед которым мы все преклоняемся, или Матвеем Блантером, который написал знаменитый футбольный марш. Гудели все пароходы: большие, маленькие, рыболовецкие, просто катеришки. В городе звякали трамваи, взвывали автомобили, а зрители разместились не только на всех причалах, на всех кранах, они, по-моему, висели в воздухе. Нас встречала родная земля! Спущен трап. Первыми по трапу, как это положено морским кодексом, поднимаются судовые врачи, пограничники и работники таможни. Формальности вылились в поцелуи и поздравлении. Мы попали в объятия встречающих. Потом был митинг… он был горячим, он был хорошим, он был продолжительным, как у нас умеют это делать.

Наконец, нас привезли в гостиницу, где мы могли немножко прийти в себя.

Мы были готовы к отъезду в Москву. Но тут возникло маленькое «но». Журналисты радио, телевидения, газет, осаждали наших чемпионов. Отказаться от выступлений и бесед было, конечно, нельзя.

Я помню, как с группой в 25 человек мне пришлось поездить по городу. В обеденный перерыв мы были на каком-то заводе, затем где-то в институте, потом прибыли на телевидение и в течение полутора часов рассказывали, показывали и даже спели с Сережей нашу песенку.

Дальнейший мой путь, как и моего коллеги Николая Озерова, был трагикомичен. Мы вылетели из Владивостока в Хабаровск. Там нас ждал ненаглядный наш «ТУ-104».

Было 31 декабря, и по московскому времени мы отличнейшим образом попадали в столицу примерно часам к восьми вечера, то есть у нас было время переодеться и сесть за стол. Встречавший нас представитель иностранного отдела спортивной делегации выдал нам суточные. Объявили посадку. На летное поле выехал трактор, чтобы подтянуть самолет, как положено, на старт. Видимо, тракторист уже встретил Новый год, поэтому случайно задел колесо самолета. О аолете речи быть не могло. Правда, всю нашу группу Аэрофлот очень оперативно разместить на трех самолетах «ИЛ-14», на которых мы полетели с посадками в Москву. В результате мы встречали новый год в Красноярске, Омске, но это были встречи по местному времени.

Наконец — Свердловск, следующая посадка — Казань! И вот здесь что-то заело: мы встречали последний раз Новый год, по местному времени, в Казани. Это было хорошо, это было приятно, но дома лучше.

Первого января мы прилетели утречком в Москву и были встречены цветами.