Сад чудес и волшебная арфа

Не столь уж и давно, хоть и до того, как была построена Великая железнодорожная магистраль, матушка, одаренная арфистка, известная всему Онтарио, часто устраивала импровизированные концерты, играя в большом саду за нашим домом на Пиннакл-стрит. И так сладкозвучно пела ее арфа, звеня струнами, словно колокольчиками, что песня эта манила к себе жителей городка, летним вечером выходивших на прогулку, и они шли по мощеной дорожке к нам в сад и там застывали среди осиянных фонарями деревьев, зачарованные и дивной музыкой, окутывающей пышные цветочные клумбы, и острыми, пряными ароматами, разносящимися от множества душистых грядок с целебными травами, которые в изобилии выращивал мой отец для своих аптекарских трудов. Наш сад в те ночи служил успокоительным бальзамом. Отец тоже наслаждался этими концертами, расположившись на скамейке у большого замшелого камня. Я устраивалась рядом с ним, и мы оба преисполнялись гордости.

Родителей знали и почитали в нашем Бельвиле, правда, по-иному, нежели, например, Корби, Свитов, Моуди, Нозуорти или Флинтов, а просто за талантливость: мать как даровитую музыкантшу, а отца – как выдающегося аптекаря.

Иногда они словно обменивались некоторыми чертами характера, поскольку обширные познания матери в области лекарственных растений служили неоценимым подспорьем в фармацевтическом бизнесе всей нашей семьи. Отец гордился мамой и всегда отдавал должное ее знаниям и участию. Да и люди нередко называли «аптекарями» обоих моих родителей. Мать подробно записывала всё связанное с лекарственными травами, с разными видами коры, ягод, грибов, семян и даже ползучих лиан, а также рецепты всевозможных мазей, примочек, припарок, отваров и настоек. Имелись в ее блокнотах и средства народной медицины, великодушно переданные одной сведущей местной жительницей, с которой она зналась.

Какое счастье, что мама это записывала, ведь иначе все ее знания о природных лекарствах, и особенно о рецептах их приготовления, оказались бы утеряны, когда в 1842 году пневмония – а вовсе не холера – украла ее у нас.

По сей день сад моей матери, а теперь уже мой, славится превосходными цветами и лекарственными растениями. Со временем из разговоров о некоем «утешительном оазисе на Пиннакл-стрит», словно из семенных коробочек, выросли пышные фантазии: люди утверждают, будто из зеленой беседки за нашим домом ночами до сих пор иногда слышна музыка. Некий потусторонний аспект, свойственный моему саду, теперь служит мне еще и основным источником дохода. Останавливаясь на вокзале у моей тележки с цветами и букетами, люди угощают меня воспоминаниями о том, как волшебно матушка играла на арфе в цветущем саду.

Отец после смерти матери редко заходил в сад, поэтому вся эта растительная роскошь осталась на моем попечении и сделалась для меня и радостью, и пропитанием. Я повесила на ворота табличку: «Частное владение – вход воспрещен». Так рано потеряв мать, да и позже, после несчастья, случившегося в Кобурге, я укрывалась в зеленом святилище сада, словно в шали, сотканной из цветов и мелиссы. И после того как в прошлом году скоропостижно скончался отец, а я оказалась на грани финансового краха, этот цветочный приют снова понадобился мне. Теперь же обстоятельства вынуждают стебель за стеблем рубить священное убежище, превращая его в монеты, дабы оплачивать еду и другие насущные нужды.

По мнению здешних обитателей, я могу вырастить что угодно. «Ах, эта девушка с цветами… да у нее и сухая палка зазеленеет». Как мне бы хотелось, чтобы они ограничились словом «девушка» и заморозили меня во времени. Сейчас мне двадцать восемь, и да, я хорошо разбираюсь в садоводстве. Вот только не знаю, как вырастить еще хоть кусочек жизни.

Я разорена и одинока, если не считать хромого мальчика-сироты, живущего под моей крышей. Которая к тому же еще и протекает.

Я такая легкая, что меня может унести ветром, словно пушистый шарик одуванчика. Состояние, вызванное голодом. Глядя на себя со стороны, как в стереоскоп, что я вижу?

Женщина в траурной юбке, свободно болтающейся на костлявых бедрах, толкает по дороге тележку.