Сальвадор Дали. Божественный и многоликий

Глава первая О том, что было в детстве Дали, а чего не было

Сидел на кухне и ел горячие сырники со сметаной. Сметана была холодной — принес с мороза. Поливал ею горячие сырники и видел висящую на холодильнике репродукцию «Осеннего каннибальства» Сальвадора Дали.

Жена моя, находясь в гостиной, хорошо поставленным голосом — она певица — доставала меня с хищными модуляциями. Она тигр по гороскопу. Стремясь изменить слуховой фон, включил радио. Передавали о нападении Америки на Ирак. Попытался сосредоточиться на сырниках. Холодная сметана лежала на их горячих рыжеватых спинках, и когда я отправлял в рот очередной кусок, ощущал одновременно холодное и теплое. Вспомнился Томас Манн, его «Волшебная гора», где описывается блюдо под названием омлет с сюрпризом — это если под горячей яичницей обнаруживается холодное мороженое.

Глядя на пухленькие, политые сметаной, овальные творожные изделия, вспомнил, что Дали как-то написал портрет своей жены Галы (здесь и далее ударение на втором слоге) с сырыми котлетами на плечах. На вопрос журналистов, почему котлеты сырые, он ответил, что его жена Гала тоже сырая, а не жареная.

Гм, жареная жена — это неплохо. Может, поджарить? Хотя бы язык. Знал ли Дали поговорку, что русские друг друга едят и тем сыты бывают? И не только осенью, думал я, разглядывая «Осеннее каннибальство». Интересно, а что такое пытается подцепить персонаж, тыча ложкой в некое подобие гипертрофированной груди? Это похоже и на сметану, и на плавленый сыр.

Сырники я так и не доел. Причин, сами понимаете, случилось несколько: война в Ираке, увертюра семейного скандала и ассоциативный ряд «Осеннего каннибальства».

Зато внезапно, когда отодвинул тарелку с недоеденными сырниками, переживая сюрреалистическую ситуацию, возникла идея написать книгу о Дали, прекрасном и откровенном, загадочном и непредсказуемом, гениальном живописце и замечательном писателе, героическом муже, короле рогоносцев, великом соглядатае подсознательного, сумасшедшем и разумном, онанисте и Галолюбе… Ну и так далее, я начал впадать в раблезианский стиль…

Я пошел после ужина в кабинет и взял «Тайную жизнь Сальвадора Дали, написанную им самим». Эту книгу я читал и раньше, но как-то не слишком заинтересованно, и в памяти остались лишь какие-то яркие куски, совместимые с моими далекими интимными переживаниями.

Открыл на той странице, где художник свидетельствует, что родился 11 мая 1904 года в городе Фигерасе в 8 часов 45 минут на улице Монтуриоль в доме № 20.

У супругов Дали он был вторым ребенком. Первенец родился в 1901-м и умер в возрасте неполных двух лет от какой-то кишечной инфекции. Однако в «Тайной жизни» художник утверждает, что брат умер семилетним, и не от кишечной инфекции, а от мозговой, менингита. В зрелые годы Дали напишет «Портрет моего умершего брата», где тот изображен уже юношей. Он чувствовал с братом мистическую связь, видел в чертах его детского лица печать гениальности. Первенец был как бы неудачным замыслом, не до конца, с точки зрения Создателя, совершенным для гения, он решил, как сейчас сказали бы, клонировать Дали заново, с поправками.

Сам художник родился через девять месяцев и девять дней после смерти брата. Они были действительно похожи и носили одно и то же имя — Сальвадор, что означает Спаситель. Дали утверждал, что имя такое ему дано не случайно — ему было заповедано Создателем спасти искусство от разрушения. И признавался, что все им созданное по сравнению с Рафаэлем — «крах чистой воды» и ему хотелось бы жить в другое время, возрожденческое, когда преобладали тенденции созидательные, а не разрушительные.

Меня стала одолевать вечерняя дрема, я отложил книгу и подумал: а когда я впервые услышал о Дали, где впервые увидел репродукции его работ? И прорезалось. Это было в начале шестидесятых. Я был тогда семнадцатилетним, заканчивал школу и дружил со студентом восточного факультета Ленинградского университета Анатолием, большим любителем литературы Серебряного века, периода, — тогда мало известного и по многим причинам запретного. Он давал мне трепетной рукой перепечатанные на тонюсенькой полупрозрачной папиросной бумаге стихи символистов и акмеистов с обязательным наставлением — никому не показывать и читать только ночью. Короче, он поил меня «отравой стихов». Это из К. Случевского: «Я хотел бы отравой стихов одурманить несносные мысли». Вот уж воистину: какие мысли, такие и стихи. Однажды он показал мне альбомчик на английском языке о сюрреализме.

— Что это такое? — спросил я.

— Ого, — ответил он, — это люди, класс. Гляди. Только в обморок не упади.

Я открыл книгу и словно заглянул в замочную скважину собственного подсознания, как сказал бы Фрейд, с творениями которого я тогда был уже знаком. С упоением страстного путешественника, давно мечтавшего посетить желанную страну Фантазию, я погрузился в таинственный мир странных и причудливых, чужих, но — не чуждых — образов.

Макс Эрнст, Рене Маргритт, Ганс Арп, Хоан Миро, Марсель Дюшан, Ман Рей и другие художники обрушили на мою неподготовленную голову грозный, вперемешку с камнями непонимания, смерч своих неутоленных желаний и агрессивного террора…

Но Дали… Там были и репродукции Дали. Он был на голову выше других как по уровню мастерства, так и воображения. Его картины просто захлестнули меня. Они были очень близки мне, желанны, растворяли в юношеских мечтах и представлениях о женской любви и в то же время пугали и настораживали, как в детстве картинки из книжки со страшной сказкой…

Словом, на картинах Дали жили Эрос и Танатос в садомазохистских образах, заполнявших сюрреалистическое пространство растекающимися формами, до такой степени притягательными, что я не мог оторваться от репродукций очень долго.

Я попросил приятеля перевести названия картин. Он с усмешкой стал пересказывать по-русски не менее диковинные названия: «Рождение текучих желаний», «Средний бюрократ с распухшей головой приступает к обязанностям дояра черепной арфы» и так далее.

К нам подошел вислоухий и вислозадый соседский подросток Мишка, заглянул в книгу и сказал:

— Это у Ленина такая жопа?

— Вали отсюда, — сказал Анатолий, — никакой это не Ленин.

— А похож.

— Мало ли кто на кого похож.

Он взял у меня книгу, захлопнул и с досадой сказал:

— Ну вот, теперь весь поселок будет знать, что у меня есть книга, где вождь мирового пролетариата изображен с гипертрофированным задом. Надо было не тут смотреть.

Мы сидели на скамейке под тополем, вечерело, и в сирени начали щелкать соловьи…

Вот сейчас я думаю: в какое страшное время мы жили. Этот просмотр альбома с репродукциями работ сюрреалистов мог нам с Анатолием стоить дорого: в сексотах недостатка не было, да и без них нужная информация попадала точно «туда, куда надо». К нашему счастью, в нашем поселке на окраине питерского пригорода Мишка слыл треплом и балалайкой, поэтому его болтовню всерьез никто не принимал.

Но вернемся к нашей теме. После смерти первенца убитую горем жену отец художника отвез на озеро Рекесенс, известное своей целебной водой, неподалеку от Фигераса. Это красивое место в предгорьях Пиренеев так понравилось матери художника Фелипе Доменеч, что она даже расплакалась. Это горное озеро Сальвадор Дали изобразил в виде выбросившегося на берег кита в своей работе «Пляж с телефоном», выполненной в 1938 году. Здесь, судя по всему, и началась внутриутробная жизнь художника. В своей книге «Тайная жизнь» Дали уверяет, что помнит свое пребывание в утробе матери. По его мнению, жизнь до рождения — это подлинный рай, который «цветом схож с адом: он — огненно-алый, мерцающий, оранжево-золотой, вспыхивающий синими языками, текучий и теплый, липкий и в то же время недвижный, крепкий, симметрично выверенный». Как точно просматриваются здесь колористические приоритеты мастера; более подробно он пишет о своей палитре в другой книге — «50 магических секретов мастерства», необходимой, на мой взгляд, в библиотеке всякого художника, — так много там умозрительных и практических советов, весьма ценных с точки зрения и техники живописи.

В том же внутриутробном раю он созерцал и «яичницу из двух яиц без всякой сковороды», которая «то нависала, то отплывала куда-то в сторону, вверх или вниз, и застывала перламутровыми шарами — а то и драгоценными жемчужинами! — а после пропадала во тьме — постепенно, как луны, клонящиеся к ущербу».

Некоторые исследователи полагают, что это вариации на тему известной в то время книги Отто Ранка «Родовые травмы», однако сам автор называет другие истоки: «Психоанализ связывает внутриутробное бытие с жизнью в раю, а рождение, драму рождения, — с одним из главных мигов нашей жизни — мигом о потерянном рае».

В детстве, пишет художник, он умел возвращаться в этот утерянный рай. Для этого надо было встать на четвереньки и трясти головой из стороны в сторону до тех пор, пока не возникнет во тьме полуобморочного состояния та самая яичница без сковороды, и тогда — «все мое существо ликовало, торжествуя победу текучей мягкой материи. Если б я мог, я остановил бы это мгновение».

И далее: «Механизм изначально был моим вечным врагом, а что до часов, то они были обречены растечься или вовсе не существовать».

Да, вечность текуча и благодаря этому свойству проникает во все поры Вселенной, заполняя собой все. Она — кровь, молоко и мед всего вещественного, осязаемого, материального, без нее, этой текучей субстанции, ничто в мире не существует. Движение объектов во Вселенной сопряжено не со временем, а скоростью, то есть передвижением в некоей текучей неизмеряемой субстанции; поэтому естественно, что Дали не любит измеренной вечности, которая условно называется временем…

На эту тему написана одна из самых известных и гениальных работ Дали — «Постоянство памяти». Чтобы понять замысел картины и ее сокровенную суть, следует обратиться к главным умозрительным теориям XX века — Бергсона о двойном времени, объективном и субъективном, и Фрейда — о бессознательном. По Бергсону, субъективное время практически безразмерно, в памяти человека оно не имеет ни начала, ни конца, оно как бы погружено в бездонное болото памяти многих и многих поколений (Юнг называл это «архетипом»), а другое, объективное, живет в твердых реалиях рассудка и измеряется бегущей по циферблату стрелкой. У Фрейда же в его теории о бессознательном реальность внешнего времени имеет вторичное значение, как, скажем, во сне, где нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего.

Одна из четырех пар часов на этой картине не мягкая, а твердая, на приоткрытой чуть крышке — муравьи, а из-под крышки виднеется нечто жидкое. Это как бы не до конца побежденный муравьями, символами движения и перемен, рассудок — антипод времени — гибкому, безмерному, символом которого и являются мягкие часы.

Символом же непреходящей вечности, основы бытия, таинственного и постоянного в своем обличье, предстают на картине скалы Порт-Льигата, родного места художника, его гнезда. «Сумеречный, прозрачный меланхоличный свет Порт-Льигата» дополняет иррациональную картину текучего в бессознательном времени и в то же время служит контрастом в своей косной тяжелой форме геологического постоянства. Дали называл скалы мыса Креус, самой восточной точки Испании, «геологическим бредом и источником желания». Она, эта форма, призвана взывать и взывает к вечности, незыблемой основе и родительнице быстротекущего, ветреного и непостоянного времени, единственным достоверным свойством которого является способность вынашивать перемены.

О взаимоотношениях времени и вечности лучше вообще не задумываться, ибо они — святая тайна. Во всяком случае, с помощью здравого смысла и ортодоксальной логики ответов на все эти вопросы получить нельзя, зато с помощью теоретических установок иррационального, заложенных как Бергсоном, так и Фрейдом, намеки найти можно. Из этого текучего наукообразного теста Дали впоследствии испек и свой «спонтанный метод иррационального познания, основывающийся на критической интерпретации цепочек безумных видений», названный им «параноидно-критическим». Он вполне объясняет как истоки творчества нашего героя, так и его реальный процесс и результат.

Мы к этому будем возвращаться еще не раз, а пока лишь высвечиваем горизонты дальнейшего повествования, да мы и отвлеклись от заданной в этой главе темы — о том, что было в детстве Дали, а чего не было.

20 мая 1904 года младенец был крещен в церкви Святого Петра под именем Сальвадор Фелипе Хасинто. До 1912 года он жил в том же доме, где и родился, — на улице Монтуриоль, 20, а затем на той же улице, но уже в другом, новом и комфортабельном доме, куда перебралась семья преуспевающего нотариуса. Дом, где прошло детство художника, сохранился до сих пор. С его галереи мальчик постоянно видел Ампурданскую долину, где в разное время жили финикийцы, греки и римляне, а также живописный горный хребет Сант-Пере де Роде. Мать Сальвадора любила цветы и птиц, поэтому вся галерея была заставлена цветочными горшками и клетками с канарейками и голубями. К цветам, особенно к нардам, которые выращивала мать, Дали сохранил любовь на всю жизнь, — их сладковатый запах возбуждал его, а сок, что тек, если размять цветок в пальцах, напоминал ему сперму; перед тем, как идти в туалет, он всегда закладывал за ухо цветок нарда.

Город Фигерас, где прошли детство и юность Дали, к концу XIX столетия стал активно развиваться: строились новые дома в стиле модерн, между ним и столицей Каталонии Барселоной пролегла железная дорога, появился театр, место для проведения корриды, в 1896 году зажглись в домах и первые электрические лампочки.

Здесь смотрели на Мадрид искоса, короля не любили, каталонский сепаратизм и республиканские идеи цвели махровым цветом. Это и неудивительно — рядом змеилась граница с Францией, через которую легко перелетали идеи свободы и равенства, да и культура Каталонии всегда была под сильным французским влиянием.

Франкофилом был и первый учитель маленького Сальвадора — длиннобородый Эстебан Трайта, что с каталанского переводится как яичница, омлет. Кстати: провинция называется Каталония, а язык — каталанским. Голубоглазый сеньор, в лице которого «было что-то толстовское с примесью Леонардо», одевался кое-как, зато его голову украшал цилиндр, «единственный цилиндр на всю округу», при этом его постоянно не покидало дурное настроение. Он слыл в Фигерасе умным человеком, и, вероятно, именно это подвигло отца художника, дона Сальвадора Куси, отдать четырехлетнего сына в муниципальную школу, где преподавал Трайта, а не в частную, где обучались дети состоятельных родителей. Да, фигерасский нотариус был человеком не бедным, но, будучи вольнодумцем и атеистом, предпочел в наставники своему сыну также безбожника, утверждавшего, что религия — это занятие для женщин, и внушавшего ученикам, что Бога не существует.

Учитель Трайта, пишет Дали в своих воспоминаниях о том, чего не было, ничем с учениками не занимался, приходил на уроки, чтобы спать, в результате чего мальчик разучился даже писать собственное имя, чему его обучили еще до школы родители.

В школе сын фигерасского нотариуса был, разумеется, белой вороной. Он ходил на занятия в матроске и в шапочке с помпоном, а в руках была бамбуковая тросточка с серебряным набалдашником в виде собачьей головы. Он, маменькин сынок, просто не знал, куда себя деть в этой бешено орущей ораве сверстников, с которыми у него не было и не могло быть ничего общего. Они олицетворяли собой действие, он же — мечтательную сосредоточенность. Они умели забивать гвозди, мастерить бумажных птичек и многое другое, он же не мог самостоятельно даже раздеться — один раз попробовал снять с себя матроску и чуть не задохнулся.

В этой школе он проучился около двух лет. (Дали пишет, что год, но что касается цифр и дат, доверяться ему нельзя, да и во многом другом его поздние воспоминания о детстве зачастую служили откровенной саморекламе.) И чем же он занимался там, если педагог Трайта на уроках спал и ничем с детьми не занимался? По его признанию, он «с отчаянной страстью предавался воспоминаниям о том, чего не было», то есть мифоманствовал, и граница между тем, что было и чего не было, постепенно стерлась и исчезла. И мир воображения стал на равных существовать с реальным в жизни юного Сальвадора.

Из детства же он вынес свои первые впечатления о России, где ему так и не удалось побывать, зато умозрительные познания пришли к нему именно в кабинете сеньора Трайты, куда юный отрок, влекомый любопытством, захаживал, чтобы поглазеть на разные диковинки. Дело в том, что учитель с бородой цвета слоновой кости был большой любитель собирать всякий хлам, имеющий в той или иной степени художественный интерес, — это могли быть и церковные статуи или фрагменты рельефов, да и многое другое, что сеньор учитель просто выкрадывал из окрестных часовен. Все это хранилось в построенной за городом какой-то фантастической башне.

В кабинете же учителя, борода которого была «с отливом в желтизну, как ноготь заядлого курильщика или клавиша старого рояля», также было много всяких любопытных разностей, и среди них самое яркое пятно в памяти Сальвадора оставил стереоскоп — «большая квадратная коробка, театрик оптических иллюзий, который и выправил мне зрение…»

На одной из картинок, что показывал малышу сеньор Трайта, он увидел, как русскую девочку, укутанную в белый мех, куда-то уносила тройка — «почти чудом моя девочка спасалась от стаи свирепых волков с горящими глазами». Этот образ так глубоко запал в душу Дали, что впоследствии он не сомневался, что девочка из мчащейся тройки — это его будущая жена Гала, в девичестве Елена Дмитриевна Дьяконова. И он бессознательно полюбил Россию по картинкам из магического театрика своего школьного учителя. По странному совпадению в тот день в Фигерасе шел снег — редкое в Испании явление.

Я уверен, что читатель, заинтересовавшийся жизнью этого удивительного художника и человека и взявший в руки эту книгу, обязательно доберется, если раньше не добрался, до книг самого Дали, в частности до «Тайной жизни», которую мы сейчас обильно цитируем. Все книги Дали проиллюстрированы им самим, — и какое счастье видеть на страницах потрясающую графику маэстро в сочетании с великолепным текстом. Он был непревзойденным рисовальщиком, и для меня, художника, доставляет просто наслаждение рассматривать виртуозные рисунки мастера. Поражает и образная точность, удивительная для иностранного художника, никогда не бывавшего в России. Гала, конечно же, рассказывала ему о своей родине, да и сам он наверняка хорошо был знаком с русским изобразительным искусством, однако как легко и точно ассоциируется этот крохотный рисунок с гоголевской птицей-тройкой…

В 1910 году отец Дали записал своего сына в открывшийся в Фигерасе католический коллеж Христианских братьев, где преподавали на французском языке. Именно это обстоятельство побудило дона Сальвадора Дали Куси, большого поклонника Великой французской революции, поступиться своими атеистическими принципами, — он очень хотел, чтобы его малыш овладел французским языком. В результате произошло вот что. Дома, да и повсюду в Фигерасе, говорили на родном каталанском языке (и первые свои в жизни слова малыш Сальвадор произнес по-каталански), в начальной школе у сеньора Трайты его учили на испанском языке, а затем прибавился и французский. Поэтому Дали хорошо изъяснялся на всех трех, правда, с сильным каталанским акцентом, зато с грамматикой у него всегда были проблемы, и писал он хоть и красивым каллиграфическим почерком, но с ошибками.

И в этой школе он также не слишком утруждал себя учебой, — погруженный в мир своих фантазий и воображения, он как бы отсутствовал в классе. Для него важнее уроков было созерцание кипарисов в окне или пятен сырости на сводчатом потолке, что бессознательно рождали в его мозгу бесконечные образы, точно очерченные и словно выписанные чьей-то умелой мастерской рукой. Вспомним здесь, что и Леонардо да Винчи советовал своим ученикам рассматривать сырые разводы на стенах или облака и развивать таким образом воо…