Сашка

1

Жителей городка кормили подземные шахты и несколько фабрик. Впрочем, и тайга – её видно было из окон некоторых построек, дарила жителям яства – ягоду, грибы, орехи. Текли довоенные годы. В шахтах преобладал труд ручной. Внедрился «стахановский» труд. Рекорды отражались в разных журналах, газетах, фотографии передовиков вешали на Доску Почёта. Порой какой-нибудь бригаде создавали условия для рекордных показателей, чтоб подогнать под них план добычи.

Без выходных трудился городской центральный рынок. Сельчане в город привозили доморощенные продукты – растительные, мясные и молочные. Однажды утром седовласая, но довольно энергичная женщина проталкивалась сквозь толпу базара.

– Васёк! – позвала, сюда подойди!

Сплюнув скорлупу от ореха, к ней подошёл парень:

– Мама, копеек дай, конфеток сёстрам куплю.

– Отец не дал?

– Нет.

– Жадный… – Баба потянула сына за рукав рубахи. – Обойдутся сёстры. Жмыху куплю.

Подойдя к телеге, на которой лежало несколько мешков, баба купила у мужичка жмых. Парень кинул на плечо мешок.

– Погодь, Вася! – его остановил беловолосый коренастый молодой человек. – Твоя сестра вчера в школу не пришла. Не заболела?

– Так она тебя прождала, сидела у окошка. Чего не зашёл? – улыбнулся Васька.

– Не буду заходить, бросит школу?

– Смешно…

Плюнув на землю, Васька догнал мать.

– Мама, Ерёмин о Ксюше расспрашивал. Видел бы, как ты поленом её…

Васька мешок кинул на крыльцо. Стукнуло ведро: это баба села доить бурёнку. В горнице отмытый пол играл с лучами солнца. В кухне девочка передвинула чугун на печке. Очень возмутилась:

– Чего мешок грязный на крыльцо положил?

– В школу опоздаешь. – Отмахнулся от девочки брат.

Она ткнула тетради и книгу под мышку и выбежала на крыльцо.

– Пойду, мам! – пропищала.

Услышала:

– Иди, дочка.

2

Солнца шар коснулся черты горизонта. Парни и девушки в парке грудились близ танцплощадки. Ветер раскачивал ветки берёз, почти в такт музыки. В стороне стоял блондин.

– Здорово, Витёк! А что один? – спросил его паренёк, мимо проходя с рыжей девушкой под ручку.

– Так он Ксюшку ждёт, – усмехнулась рыжая, – но мамаша её не выпустит погулять.

«Не выпустит, точно…» – подумал Ерёмин. Выйдя из парка, он спешно закурил. И подался туда, где прячут его радость; вошёл в калитку. Всё знакомо ему тут – лавка под окном, камень для засолки огурцов, валяющийся у бочки. «Погожу, а вдруг она выглянет. Пожениться бы, школу оставлю, работать пойду – и так куском попрекают» – подумал.

А дома у него в это время витал аромат горячего супа, заправленного опятами. Тускло светила лампочка в тесной кухне, где, на стене, подвешены были вязанки лука; их щупал с табурета отец парня, Ефим Ерёмин. У духовки грелась его супруга, Еремеиха. Седые пряди волос свисали у неё к шее, брови наплыли на веки.

– Пора ужинать, – она обратилась к мужу.

– Мани и Витьки нет…

– Маню я послала бражкой, да вон пришла…

– От Рязанчихи? – спросил Ефим дочь, сойдя с табурета.

– От неё, – писклявый голос. Носик её сморщился, чуя запах грибов.

– Расскажи, что у них? – обратилась к ней мать, глянув на банку. – Дома сам?

– Дяди Семёна нет. А Ксюшка ревёт.

– Ревёт? – переспросил Ефим.

– Погулять не выпустили, – ответила Манька.

– Из-за Витьки мать дочь постоянно гложет, – сказала Еремеиха.

– И никого тётя Агата не гложет, а стирается, – засмеялась Манька.

– Пора есть, хватит чесать языки! – призвал Ефим.

Манька поставила миски с супом на деревянный стол. Ефим подтянул миску поближе к себе:

– Вкусно! А Витёк горячего супчика не похлебает, где носит…

– Известно где, – высказала Еремеиха. – Рубаху нацепил вон новую.

– А пара ничего! – Ефим высказался. – И тебе нравится соседка молодая; может, поженим. Сама о том думаешь…

– Не знаю… Наш гол, как сокол, голу возьмет, с голоду и подохнут.

– Болтай… – психанул Ефим. – Витька не калека.

Запахло картошкой, тушёной с говядиной.

– Старая, браги плесни! – встрепенулся Ефим.

– Заболталась… Мань, разлей по стаканам, а я огурцов малосольных подложу.

3

Виктор околачивался во дворе чужого дома. А в дому бабка, та, что жмых взяла на базаре – соседки за рассудительность обращались к ней по имени-отчеству – дочку младшую отправила в ограду развесить бельё. Старшая дочка возмутилась.

– Я могла бы повесить, – ломая пальчики, сказала она, войдя в кухню.

– К белобрысому намылилась? Не пущу!

– Мам, я не дитё. Перестань поперёк дороги вставать.

– Школу закончи, шалава! Куда рвёшься?

Она выхватила полено из поленницы. Ксения выбежала из избы. Он увидел её.

– Ксения!

– Пошли отсюда…

Парень подхватил её на руки и направился со двора. Она его обняла. Почувствовав её тело, он задрожал.

– Пусти… – поняла она дрожь парня.

– Из-за меня поругались?

– Из-за тебя…

– Ксюша, успокойся. Пошли на сеновал? Стихи почитаю. Не бойся, пальцем не коснусь… Глянув насмешливо на парня, она подалась вслед за ним. Пахнуло ароматом сена. Они поднялись по лестнице. Пройдя вглубь чердака, пара села на топчан.

– Много насочинял? – спросила она.

– Сейчас прочту… Найду тетрадку и керосинку…

– Огонь увидят, ты наизусть, – шепнула она…

– Милая, милая… – выдохнул он.

– Это стихи?

– Нет…

И, почувствовав её губы, окунулся в сладкое.

4

– Еремеиха пьянь, – сказала тётя Соня пожилой соседке. – У неё где стакан, там и второй.

– Попивает… – поддержала соседка соседку. – Да и Ефим, видать, надрался ещё с вечера: время к обеду, а он не стукнул по колодкам пока, не слышала.

– Пошил, может, всё…

Скрипнула дверь, выплыла на крыльцо, морщась, Еремеиха.

– Здорово, бабы! – увидела соседок… – Думали в церковь пойти утречком, да мой дрыхнет.

– Поднеси бражки – проснётся, – съехидничала тётя Соня.

– Вчерась выжрали, – вздохнула Еремеиха. – Надо поставить двухведерный бачок…

– Поставь, соседка, поставь. Двухведерного на неделю хватит, – ехидно сказала тётя Соня.

– Пойду, – простонала Василиса, – печь затоплю.

Покачиваясь, она удалилась; дома её вбок качнуло.

– Старик, – разбудила она мужа, – сходи на базар, купи шерсти и чекушку, опохмелиться бы надо…

– Браги нет? – спросил Ефим.

– Может, нацедишь.

В кухне Ефим слил в стакан муть.

– Чекушку на чё брать? – буркнул, вытерев рот рукавом.

– Сапоги пошил, продай.

– Ладно… Сумка где моя?

– На сеновале. Витю разбужу, поди, ещё дрыхнет. – Она засеменила к лестнице; влезла наверх. А там увидела парочку, в обнимку спящую. Скатившись вниз, она стукнула по лестнице и громко закричала:

– Кинь, вить, сумку! Хватит дрыхнуть!

Витька, проснувшись, нащупал сумку и кинул её. Василиса шваркнула сумку мужу и понеслась к соседке. Окликнула:

– Выйди, Агаша, спросить что-то тебя хочу…

Не причёсанная, выплыла на крыльцо Агафья Кирилловна:

– Чего рано, дело есть?

– Спросить хочу, где ночью краля твоя была? – въедлив голос у Василисы.

– К Полине убралась… а тебе что?

– Хм, к Полине… Глянь, где голубки были. Но не расскажи никому… – сказала она, раззявив рот в улыбке: от сарая, держась за руки, шла парочка.

Агафья Кирилловна процедила:

– Запорю суку!

– Лучше глянь, какая пара, – сказала, продолжив улыбаться, Еремеиха.

– Где была? – спросила у дочери Агафья Кирилловна.

– Задачи решали… – ответила Ксения. Василиса хмыкнула.

– Мы поженимся…– взором ясным Виктор озарил матерей.

– Батюшки, поженятся, – всхлипнула Агафья Кирилловна. – Тебе восемнадцати нет, как же жить будете?

– Как все, – заупрямился Виктор.

– Бесовы дети… – проговорила, смахнув слезу, Агафья Кирилловна. – Но до свадьбы чтобы по сеновалам мне не шастали.

– Ясно… – ответила дочь, наклонив голову. – А тятя дома?

– Не бойся, сказала, что ты у Польке.

Ксения раскрыла книгу. Стонал в спальне отец – Семён.

– Ксеня, как Полечка? – спросил.

– Нормально, привет передала всем.

– Спасибо ей, а я вот хвораю.

Ксения промолчала: положив голову на стол, она спала.

5

Тишина у Рязанцевых: Семён в больнице, Васька в Одессе учится на механика корабля, старая Агафья у Полины, а Ксюшу отправили в роддом; Анюта осталась одна за хозяйку. Виктор оставил школу и успел пройти курсы электриков на фабрике. Кусок собственный зарабатывал. А вечерами вертелся у роддома. Фабричный комитет обещал молодым квартиру. Узнав о том, Агафья Кирилловна сказала: «Сынок, если убежите на чужую квартиру, я вам не мать».

Он опять у роддома. Женщина-медик из окна поманила его.

– С карапузом поздравляю! – сказала, когда он вошёл в коридор местной больницы.

– Спасибо… – тихо сказал, как будто боялся сына разбудить. Домой мчался, как на крыльях! Попутно купил водки.

– Мам, сын! Забыл число. В альбом запишу.

– Двадцать второе, – глядя на бутылку, промурлыкала Еремеиха.

– Запишу число, год.

– Сколько весит, не спросил? – поинтересовалась Еремеиха.

– Не спросил. Ничего, вырастит, будет тяжёлым.

Все мысли его были о жене и сыне. Из больницы прибыла она худая и бледная. Но нежно смотрела она на Виктора.

Время не выносит однообразие, если что-то новое появится, старается вмешаться. Вот и Ксения изменилась – не льнула к Виктору, порой грубила. Устроившись кассиром на фабрику, поздно домой приходила, отмалчивалась, думая о чём-то. Виктор забеспокоился.

– Терпи, сынок, – заметив настроение зятя, обронила Агафья Кирилловна, – со вторым ходит. Разродится, как и прежде будете лизаться.

– Терплю, мам, но чую что-то…

– Пойдём, – сказала старуха, руки вытерев о передник, – раскину карты.

Она рассыпала карты по столу.

– Плохо легли… – сказала. – Ксюша с бубновым королём… Это будет, это было, а это ждёт. Казенный дом тебе выпал. – Нервно собрала карты. – Будь поосторожней на работе.

– Ничего не случится, уж скорей бы она родила… Поднял сына на руки, подкинул вверх.

– К сватье сходим? – предложила Агафья Кирилловна.

Неся сына, Виктор целовал ему щёки, видя в нём Ксюшу. «Вдруг влюбилась в кого? Если так, жить не стану…» – ударила мысль. Остановился у родительской избы.

– Витя, – в форточку голос Василисы, – заноси внука, гостинец ему припасла.

6

По крышам домов стукнули капли дождя, а вскоре хлынул дождь. Ручьи потекли по дорогам. У водокачки образовалась лужа. Карапуз босоногий подкатил к ней старую деревянную бочку. Мимо проходила почтальонка, в плащике, с сумкой. Качнув головой, крикнула:

– Не лето, простудишься, иди домой!

– Не-е, на бочке поплаваю, – прогнусавил малыш.

Почтальонка продолжила путь. Из сарая, с поленьями дров, вышла Еремеиха.

– Авдотья, зайди – чаем угощу, – заметила она почтальонку.

– Зайду обязательно, вам повестка.

– Повестка?

– Пошли, отдам – почтальонка подтолкнула Еремееху к двери.

Еремеиха подставила табуретку почтальонке; подержав лист, вернула.

– Прочти, очки искать долго.

Почтальонка прочла:

«Прибыть в военкомат Ерёмину Виктору Ефимовичу 23 мая 1939 года к 10 часам утра…».

– Маня, угости Дуняшу, схожу к Рязанчихе, – наказала Еремеиха. Кинув платок на плечи, она засеменила к соседскому дому. Переступила порог:

– Сватья, дома?

– Дома. А чего шибко запыхалась?

– Сказать спешила, – Витю забирают в армию, повестку принесли…

«Прибыть в военкомат…», – прочла Агафья Кирилловна громко вслух, – голос хриплый.

– А где молодка? – спросила.

– Прийти пора… Да вон пришла, легка на помине.

Стряхнув с зонта капли, вошла в дом Ксения. Глянув на старух, усмехнулась:

– Вы с похорон?

– Ксюша, впрямь плохо… – сказала, по бёдрам хлопнув себя, Василиса, – Витя в армию уедет.

– Ничего особенного, – ответила Ксения. – Каждый мужчина, если только он здоров, отслужить в армии должен.

– Не волнуешься, гляжу? – возмутилась Агафья Кирилловна. – Ведь муж.

– Рыдать прикажете? – прошипела Ксения.

– Не хорохорься, касатка, неизвестно, вернётся, али нет, – высказала Василиса.

– Отстаньте! – ответила Ксения, ушла за шторку. Заплакал малый. Агафья Кирилловна подошла к внуку.

– Сын орёт, а ты не слышишь, – заворчала она, посмотрев на дочь.

Василиса ушла, стукнув дверью. Агафья Кирилловна подошла к дочке:

– Ты не дитё, пора понять – что плохо, а что нет. Зачем говорила так? Она сыну передаст.

– Пусть передаст, – буркнула Ксения, сидя перед зеркалом.

Стукнула дверь.

– Кто там? – спросила Агафья Кирилловна.

– Я, – ответил Виктор. – О повестке знаю… И расчёт успел получить… – Взял у старухи сына. – Милая, – подошёл к жене, – скоро расстанемся…

Поцеловал её. Она на пальчике повертела золотое кольцо.

– Молчишь… Письма писать будешь? – спросил.

– Странный вопрос, – забрав у мужа малыша, она буркнула, – куда денусь, буду, конечно.

В молчании поужинали. Виктор стал играть с сыном – то швырял в подушки, то носил. Смеялся, но печаль мутила его.

– Уходишь? – спросила Агафья Кирилловна Ксению, которая примерила шляпку, сев к зеркалу.

– К Надьке Артамоновой схожу, звала.

– Ксюша, – Виктор вмешался, – хоть сегодня посиди дома…

Она промолчала.

– Анюта, – повернулся Виктор к девушке, – гитару принеси от наших.

– Принесу, – оживилась Анна.

– Убежала, ну, шалава, – прошипела Агафья Кирилловна, пальцем ткнув в сторону окна, где промелькнула Ксения.

– Пусть идёт, ей нужно… – буркнул Виктор.

Улица вскоре услышала звуки гитары из окна дома Рязанцевых: «Не кляни меня, мамаша,

Шибко я его люблю» …– подпела Агафья Кирилловна.

7

Жара иссушила в огородах растения. У Ерёминых подсолнухи склонили низко шляпы. Василиса устала в огород носить постоянно воду вёдрами.

– Сватья! – кликнула она соседку, ладонью глаза прикрыв. – Подойди к городьбе, потолкуем!

Устала от грядок и Агафья Кирилловна.

– Улетел сокол? – завела беседу Василиса. – Молодка хоть прослезилась?

– Заставишь бессердечную…

– А проводила?

– Нет, – ответила, качнув головою, Агафья Кирилловна. – Облизал Вовку он всего, и подался на вокзал один… Что было делать?

– Понятно… А как бутуз?

– Ползает. Шалава утягивала брюхо, я боялась, уродца принесёт, но обошлось…

– Забегу, минута будет, повожусь.

Поболтав, старухи разошлись по дворам.

– Здравствуй, Кирилловна! – втиснулась в калитку тётя Соня. – Продай молока. Идти на базар жарко.

– Посиди на крыльце, а бидон дай; молоко в погребе холодное, как во льду.

Наполнив бидон, Агафья Кирилловна направилась к крыльцу, где уже дремала тётя Соня. Очнувшись, она забрякала копейками.

– Убери! Надо чего будет, зайду, тогда и расплатишься, – отмахнулась Агафья Кирилловна.

К полудню зашло за тучи солнце. Домою с книгою в руке пришла Анна.

– Где болталась? – спросила мать.

– В библиотеке была.

– Отца не видела?

– С дядей Ефимом у сарая стоят, дядя Ефим его сманивает за водкой.

– Не пойдёт. Слушай, голуба, штору подшей, она в кухне. Малых не потревожь, пусть спят.

Сев на скамью, Анна подшила штору и уткнулась в книгу.

– Анюта! – крикнула, высунувшись в окно, Ксения. – Корова в огороде! Зачиталась…

Анна подняла штору, которую со скамьи стащила бурёнка. Выполз на крыльцо Вовка и подразнил корову: «му-му-му».

Вечером полил дождь. Агафья Кирилловна, перекрестившись, собралась на дойку. Но появился дед Семён.

– Бесово бабьё, сгубили корову! – заорал.

Дальше – мат… Агафья Кирилловна крикнула:

– Пёс паршивый, в дому лаешься!

– У-у-у, – продолжил Семён кричать, – сгубили… Резать надо!

– Возьми лампу, – оборвала мужа старуха.

Семён, послушавшись, отправился в кладовку, за лампой. В сарае корова лежала на боку, дрыгая передними ногами.

– Старая, подай топор. Господи благослови… Держи её рога! Кому столь мяса надо? Вам бы вот головёшки рубить…

Взмахнул топором.

– Окаянный, до хребта перерубил… – заворчала Агафья Кирилловна.

Кровь полилась в ведро. Допоздна старики провозились, пока тушу не подвесили к балке. Усталые, руки, не отмыв от крови, легли они на пол, в кухне, постелив полушубок.

Утром Вовка приполз в кухню. Глянув на стариков, подкатился к Анне, потеребил её. Девушка, проснувшись, улыбнулась.

– На полу дед и баба… – коверкая слова, малыш показал пальцем на кухню.

Анна взвизгнула, увидев топор и лежащих на полу родителей. Вбежала в кухню Ксения. А вскоре малыш смотрел на взрослых, которые смеялись, показывая на топор.

– Кто же погубил корову? – отсмеявшись, Семён спросил. – Ничего, на базаре скажут, чем кормили… – Насупился.

На крыльце он высосал цигарку, потом мясо сложил на тележку.

В полдень пришла Анна. Глаза – как смородины в брусничном соку.

– Ревела? – спросила мать.

– Корову я сгубила…

– Как это? – спросила Агафья Кирилловна.

– Иголку в желудке нашли.

Мать было закричала на дочь, но, посмотрев ей в глаза, сказала:

– В библиотеке бы лучше дольше побыла.

Вздохнув, добавила:

– Не реви… Мясо продадим, перебьёмся зиму, к весне тёлку, может, купим. Жаль, детки без вольного молока будут.

Скрипнула калитка, вошла во двор почтальонка, доставая на ходу конверт из сумки.

– Ах ты, письмо! – заволновалась бабка. – От кого?

Анна глянула на обратный адрес:

– От Васьки.

Сев на крыльцо и всхлипывая, она стала вслух читать. Василий сообщал, что учится хорошо, подал заявление в В.К.П.Б. и скучает по дому.

8

Девять писем Виктор послал жене, а получил в ответ пока лишь одно, и то короткое. Сержант Пестиков, мясистый и рыжий, съехидничал – мол, не надо отнимать время письмами у молодой особы.

– Попадёшь под руку! – вспылил Виктор.

– Ладно, пошутил… – улыбнулся Пестиков. И добавил: – Тебе скоро светит отпуск. Отдохнёшь, – сказал с завистью в голосе.

– С чего взял?

– Комбат комиссару сказал, а я рядом стоял, подслушал. По правде, отпуск вполне заслужил: и самбист, и стихи в армейской газетке печатаешь, и семьёй обзавёлся.

– Дорогой Пестиков! – сжал Виктор руку сослуживцу. – Пойми, Пестик, у меня дома второй сын, второй! Глянь, – Извлёк из кармашка гимнастёрки крохотное фото, – вылитый я!

Но Пестиков смотрел в сторону, туда, где дневальный солдат козырял капитану Муслееву, вошедшему в казарму. Вскочив, сержанты отдали честь. Капитан – стройный, в форме, с кубиками на воротничках. Глянув на симпатичное лицо командира, Виктор подумал: «Такой подмигнёт если ей, не устоит…".

– А что, друзья-товарищи, смирные сегодня, не спорите, не ругаетесь, как у вас часто бывает? – спросил Муслеев. – Всё ж одного из вас стоило бы отослать в отпуск. Деньков на десять. Посмотрел на Виктора. – Тебя, к примеру. Так что, отправляйся, служивый. Отпуск с первого. Говорю уже серьёзно. Поздравляю! И не теряй время.

Капитан ушёл. Пестиков отстал от Виктора, а тот, листая газету, в мозгах прокрутил время отпуска. «Минуты терять нельзя, капитан предупредил не зря, отпуск могут отменить – немчура в Польше».

У казармы громкий гул машины.

– Ерёмин! – голос снаружи.

Виктор выбежал из казармы, с газетой в руке. У дверей «бобик», в кабине Муслеев:

– Газетами балуешься? Чудак. Дуй за чемоданом! Еду в город, так что довезу.

– Сегодня тридцатое, а отпуск с первого… – возразил Виктор, готовый бежать за чемоданом.

– Раз говорю, значит, можно, – отчеканил капитан.

«Бобик» мчался по просёлку, быстро обогнул берёзовую рощу. Виктор почувствовал прилив сил. «Занесёт в кювет, руками вытащу машину», – подумал, вслух сказал:

– Быстро едем, можем разбиться, товарищ капитан.

– Разбиться? – усмехнулся офицер. – Неужели боишься?

– Конечно, домой еду. Можно спросить вас, товарищ капитан? Жизнь у вас, думаю, была спокойной: не срываетесь, шутите.

– Молод ещё, чтобы понимать людей, хоть и детей нажил; и у меня, кстати, тоже сын и дочка.

– Наверное, жена красавица? – спросил Виктор.

– Не слышал, чтобы у офицера солдат про жену расспрашивал, – пошутил Муслеев.

– Извините, я к слову спросил…

– Понимаю, – улыбнулся дружески капитан.

9

Вечерело; террикон озарили лампы. Покатилась наверх, похожая на жука, вагонетка. Опрокинулась, ссыпая породу, и побежала быстро вниз. За рощей послышалось пенье девчат. Юность щедра на песни!

На крыльцо села Ксения. «Мне бы к девчатам… Рано обабилась. Повертеть бы парням голову. Неужели пролетела моя молодость…» – прошептала.

– С кем разговариваешь? – высунула голову в окно Анна.

– Не с тобой! – отрезала Ксения. – Куда нарядилась?

Анна пожала плечами:

– Сама знаешь – на танцы.

У Ксении тень поплыла по щекам. Приметив это, Анна предложила:

– Пошли со мной?

– Смеёшься…

Дунул тёплый ветерок, промелькнула к калитке Анна. Ксения сидела, хмурясь. Вдруг чья-то ладонь коснулась её плеча.

– Что за шутки! – отстранилась она.

– Привет, – рядом модно одетый парень.

– Саша! – ахнула Ксения. – Тихо подобрался… Отойдём, увидят…

Они вышли за калитку, вступили в тень, подались от дома.

– Чего явился, мало девушек? – раздражённо спросила.

– К тебе тянет.

– А к Нестеровой? Парни к ней в очереди, и ты… – Обида в голосе.

– Слушай сплетни… – обнял её. – По тебе скучал, правда. Да и ты, уверен, скучала…

– Мне скучать некогда, у меня дети, муж пишет. Он вправе осуждать… – вздохнула Ксения. – Эх, мужчины… Не понимаете, отчего изменяют женщины вам, красавцам.

– Зря себя мучаешь, – ответил парень, – со мной изменяешь ты законно, ведь я первая твоя любовь…

Заглянул в глаза ей. Но она отвернулась:

– Ко мне тянет? А что у нас? Похоть. С Нестеровой так же.

– Опять ты… Понимаю, злишься, что не приходил. Так замечать стали. Обратно пойдём?

– Ой, Сашенька, опостылело всё. Скучно без мужика… Хоть бы приходил чаще, жеребчик мой первый… – потрепала парня по щеке.

– Люблю, когда ты так! – загорелся парень. – Кстати, а второго зачем родила?

– Не время про это…– шепнула она. Пара подошла к копне сена.

Он подтолкнул её к нему. Она, хихикнув, легла…

10

Тропа от вокзала легла к домам, обогнув бугор, на котором возвышалась школа. Светало.

Виктор шёл по тропе, сапогом касаясь осоки; смоченный росой, сапог перестал поскрипывать. Глянув на школу, Виктор ощутил тепло в груди: вспомнилось время, которое принесло ему любовь. «Милая, спишь, а я близко», – подумал. Вспомнил её в белом фартучке. И вспомнил, как около школы избил Васильева, который нагло лип к ней.

Показалась роща. Солнце покинуло горизонт и, словно росою омывшись, засияло. «Красота! Прежде не замечал…», – подумал Виктор. Подала голос пичуга, за ней – другая; и вскоре зашумела вся уже роща. Виктор шёл, вдыхая аромат трав, цветов.

Впереди показался дым. У березы стояла копна. «Ночью палили костёр», – подумал Виктор. И вдруг, точно током поражённый, замер, побледнел, пальцы руки его вдавились в ствол берёзы: под копной спали Ксения и Васильев. Необычно белыми показались ему голые бёдра супруги. Потрясённый, он на корточки сел. Полоска огня подползла к Сашкиной рубахе. Сашка зашлёпал ладонью по ней. Услышав шум, Ксения открыла глаза, и супруга своего увидела … Сашка посмотрел на неё. «Что с тобой?» – спросил и задрожал, взгляд её проследив.

Уходя, Виктор чувствовал напряжённые взгляды пары. «Убить обоих…». Но удержала мысль о сыновьях. Они-то ждут…

Пройдя картофельные кустики, он медленно, как дед, влез на крыльцо. Вспомнил про чемодан, оставленный у копны. Агафья Кирилловна в кухне одевала малыша. Виктор позвал её. Она, ахнув, подбежала.

– Сынок! Приехал, соколик наш. Вовремя ты: Ксюша отбилась от рук… Саша, глянь, кто приехал!

Виктор обнял младшего сына. Выбежал из комнаты старший сынок. Виктор обоих завертел, смеясь и вытирая ладошкой слёзы. И не заметил, как появилась Ксения. Поставив чемодан у порога, она тихо, словно ползла, подошла к Виктору и прошептала:

– Прости…

Он, вздрогнув, обернулся:

– Никогда!

– Прости, Витя… – заплакала. – Ждала, но тоска замучила… Сподличала, но ты прости. А я, клянусь, больше не допущу такого, скорей умру. – Голос надрывный, искренний.

Он сел на кровать. Она оказалась рядом. Повернувшись к ней, он наткнулся губами на губы, ловко подставленные.

11

Виктор то баловался с сынами, то был около жены. И все дни отмахивался от картины, увиденной у копны. Стал думать, что страсть по ночам – результат стресса. В голове металось: «Очнись! Не верь!»

Подошёл день отъезда. У Рязанцевых собрались гости. Отсутствовал лишь Рязанцев, вновь заболевший. В комнате поставили два стола, но лишней тарелки некуда было ткнуть, так постарались стряпухи. Василиса вертелась в кухне – то доставала из шкафа бутылки, то ставила обратно. Ефим сел напротив сына, помалкивал, щупал бородку и поглядывал через дверь на Василису.

– Нечаво, – махнул ей рукой, – подавай жидкость.

– Полины нет, – прошептала Агафья Кирилловна.

– Правда… – пробурчал Ефим. – Погоди! – повернул голову к супруге.

Та вернула в шкаф бутылки, не забыв выпить стакан водки.

– Вот и я! – вошла в дом, улыбаясь, Полина, с ней Зина, её дочь.

Полина у Агафьи Кирилловны старшая, ей тридцать пять. Но оставалась, как в юности, весёлой. Картофельный нос, искры в глазах – всё показывало на лёгкий характер. Оглядев гостей, она воскликнула:

– Всем здравия!

– И тебе, Поля! – пробасил Ефим. – Анна, Мань, Зинка, идите в ограду, нечего мешать!

Анна, фыркнув, Сашку подняла на руки, Зинке же, тринадцатилетней худощавой девочке, показала пальцем на Вовку, сползающего с печи; дети подались за дверь.

– В сторонку дальнюю провожаем, – поднялся Ефим. – Всех дождались. Старуха, подавай!

Поглядывая на супругу, Виктор подумал: «Оставлю одну, что-то будет…» Она думала: «Саша интересней Виктора, но мой ребят любит и меня всякую».

– О чём, Ксюша, думаешь? – спросил Виктор.

Она, вздрогнув, прошептала:

– Помни, Витя, ты нужен нам…– Может, в эту минуту поверила сама, что дождётся мужа как положено супруге.

В дверь всунулся Вовка. «Дайте конфет» – попросил. Ксения насыпала ему в ладони печенья и конфет. Ефим дрожащей рукой поднял стакан и произнёс:

– Выпьем за солдата, пусть дослуживает и возвращается!

– Полина, Ксения, поддержим! – пошатываясь, потянула через стол Василиса стакан.

«Выпили по первой, выпьем по второй…» – Агафья Кирилловна песню завела.

С улыбкой подпела Полина. А потом пели: «Скакал ка-а-зак через долину…» Эту же песню пели и детишки, пришедшие домой со двора: «По-заростали стёжки-дорожки, где про-о-о-ходили милого ножки». У Еремеихи язык перестал работать, она вышла на крыльцо.

Провожали Виктора Ксения, Ефим и Анна. Он поцеловал уснувших сынов; с порога махнула ему рукой Агафья Кирилловна.

Впереди шёл Ефим, за ним Анна, с чемоданом в руке. Она постоянно оглядывалась на супругов. Нарисовались на фоне неба вершины берёз, облитые лунным жёлтым светом: подошли к роще. Виктор вздохнул.

– Не вспоминай, – прошептала Ксения. – Глупость совершила… – И, добавила: – Слыхала, Сашка уехал.

– Не опоздали? – взволнованно спросил Ефим, подойдя к перрону.

– Половина первого, а поезд в час, – Анна присела на скамью, под часами.

– Витя в чужую сторонку уедет, – растрогался Ефим.

– У нас одна страна – советская, – возразила Анна.

– Цыц, коза! – шикнул Ефим. – Веду речь о земле, где родился наш Виктор, понятно?

Послышался гудок, ударил свет прожектора по рельсам; паровоз затормозил.

– Дождёшься ли? – Виктор глянул на Ксению.

Из репродуктора раздалось объявление о стоянке. Виктор облобызал отца, Анну, и Ксению:

– Всегда будешь в моём сердце… – прошептал он.

– Буду ждать… – шепнула она.

Он долго целовал опьяняющие губы. Поезд дёрнулся; Виктор прыгнул на подножку.

– Прощайте! – крикнул.

– Уехал…– сказала, всхлипывая носом, Анна.

Возвращались все молча. У ограды Ефим предложил Ксении:

– Зайдёшь? – с устатку тяпнем.

– Не хочу, – услышал.

12

Виктор со ступенек вагона долгое время смотрел на огни города. Проехали полустанок. Виктор вошёл в тамбур. Усатый проводник, заспанный, глянул на билет. «Подожди…» – вынес из каморки постель. Закрывшись в купе, Виктор постелил простынь. В чемодане поискал фото жены. Не нашёл: верно, забыл дома. Зато, всунутая в носок, оказалась в чемодане нераспечатанная бутылка водки. Достав сверток с кушаньем, он наполнил кружку. Вздохнув, выпил, и почувствовал приятное тепло. Немного пожевал и лёг. Постукивание колёс его усыпило.

Пробудился он от шагов в вагоне. За окном светились огни станции. Прочёл: НОВОСИБИРСК. В купе вошёл усатый проводник, переминаясь, спросил:

– Поспали?

– Отдохнул, – улыбнулся Виктор. – Выпьете? – предложил, видя, что усатый смотрит на бутылку.

– Можно бы, – промямлил тот. – Только служба, чёрт подери. А то б того…

– Службе не повредит, – сказал Виктор и опростал бутылку. – Вы присаживайтесь.

– Боюсь, одному не пойдёт.

– Представляете, – Виктор продолжил беседу, – бутылка оказалась в чемодане случайно.

– Доживаю пятый десяток, а ни одна бутылка не попала ко мне случайно, – сказал, улыбаясь, усач. – А может, когда попадёт…– Крякнув, он опорожнил кружку.

Вагон дёрнулся. Проводник посматривал в окно, жуя хлеб. В купе вошла женщина, с чемоданом и сумочкой. Опустив чемодан на пол, показала проводнику билет.

– Подумала, что вагон без проводника, – съехидничала, и добавила. – Еду до Москвы.

Виктор посмотрел мельком на попутчицу. Острый носик, большие глаза, подкрашенные брови и губы, букли легли на виски.

– Не скучно будет, – подмигнул Виктору усач.

Женщина решила переодеться. Виктор ушёл в тамбур, закурил. Сквозило, ветер обдувал открытую голову ему, в которой текли тяжкие мысли. Убегая от них, он поспешил в купе. Проводник разливал по стаканам заваренный чай. Вошла в купе лотошница. Виктор купил бутерброды – себе и даме. Она, поблагодарила за угощение, и спросила о цели его путешествия. Удовлетворившись ответом, открыла книгу, но то и дело поднимала голову на попутчика, видимо, желая знакомство продолжить. Однако Виктора не покидали думы о доме. После пары остановок появился усач.

– А что сидите по углам? Поиграем в карты?

– С удовольствием, – оживилась женщина.

– На столике неудобно, – сказал Виктор, и положил чемодан себе и усачу на колени.

– Ко мне обращайтесь – просто Евсеич, – сказал усач, доставая из кармана карты. От него пахло водкой и луком. – А вы кто? – глянул на женщину.

– Я? Просто Римма.

– А вы?

– Виктор.

– А кто дураком останется? – спросил Евсеич шутливо.

– Я останусь, – вздохнула Римма, стрелки бровей её поднялись. – Я редко играла.

– А я столько играл, сколько Витя на самолёте не летал, ха-ха-ха, – потешался Евсеич.

– К примеру, я не летала, – призналась Римма.

– Понял, не летали, – сказал Евсеич и показал шестёрку. – Как-то с парой играл, так супруга молодого человека, когда трижды проиграла, колоду в окно вышвырнула. Купил новую.

– Товарищ, не правильно кроете, – Виктор улыбнулся женщине.

– Этак не лезет, – подтвердил Евсеич и подкинул козыря.

– Осталась…– сказала, губы сжав, Римма.

– Сдавайте, – подал ей карты Евсеич.

– Я покурю. – Виктор почувствовал беспокойство.

Вышел в тамбур.

13

В кухню, где дремала на лавке Агафья Кирилловна, забежала Еремеиха:

– Поднимайся, сватья! – позвала. – Война! По радио сказали… С немцами!

Агафья Кирилловна встала и заморгала часто-часто.

– Как жить будем, сватья? – простонала Василиса.

– Тяжело будет… – Агафья Кирилловна подала голос. – Но враг не спихнёт с земли родной нас, больно глубоко в неё мы врылись, всё тут наше – пот и кровь.

– Так города отдают! – крикнула Василиса.

– Вернут! – сыновья драться пойдут – Васька, Витька и другие. Всё вернут, ничего не отдадут.

Запищал Сашка. «Неужели что-то понял?» – мелькнуло в голове у бабки мысль. Глянула – бог мой! – голова у малого в поддувале, он её тянет, попискивая. Бабка сама с трудом освободила ему вымазанную голову.

– От немцев спрятался? – достало сил пошутить.

Пришла Анна. Василиса уже убралась, причитая.

– Мама! – решительно сказала Анна. – Агафья Кирилловна повернулась к дочке. – Я еду на фронт!

– На фронт? – переспросила мать.

– Комсомольцы записываются добровольцами.

– А здесь фронту нельзя помочь? – подступила к ней мать. – На Ксюшку нет надежды, Семён болеет. И куда мне деваться с малыми?

– Комсомол направит, поеду, – Анна пожалела мать и сказала это не так решительно.

– Когда направит, тогда думать будем, – примирительно сказала Агафья Кирилловна. – Пойми, Анюта, и тут фронт, кто поможет солдатам, если разбегутся заводы?

– Говорят, мины выпускать будем.

– Мины не помощь?

– Помощь, мама, помощь, – смирилась Анна.

На Запад шли эшелоны с добровольцами и мобилизованными. Война в тылу создала тяжёлую обстановку. На привычную мирную жизнь, как вьюга на луг, налетело нечто страшное. «Война, война» – только и слышно было в городе. В это слово упирались, как в стену, улыбки и мысли горожан. Тень легла на сердца. Мечты, планы – всё на потом, а на сегодня одно осталось – помочь армии. Полуголодные, трудились горожане на предприятиях, и порой по две смены подряд.

Анна упала на постель.

– Болеет… – показал на неё пальцем Вовка.

– Все, Вовочка, теперь болеют, – сказала Агафья Кирилловна. – Кончится война, все и поправятся, и деда выздоровеет. – Улыбнулась.

Тяжёлые потянулись дни. Гитлеровцы приблизились к Москве. В шахтёрском городе замелькали фронтовые письма. Одно из них принесло горе соседке Агафьи Кирилловны. Соседка кричала, закрывшись дома. Слыша её вопли, пролила слёзы Агафья Кирилловна, шмыгали носами ребятишки. Наведалась к ней Василиса, но та дверь не открыла, только кричала: «Ой, убили сынка, ой, убили…» Анне не спалось. Придя с работы, она металась, как одержимая.

– Аня, не заболела? – спросила мать.

– Нет, жаль Женю, росли ведь вместе…– всхлипывая, ответила Анна. Опустив голову, она задрожала.

14

За рядами «колючки» врылся в землю наш полк, в котором служил Ерёмин Виктор. Землянка внутри пахла хвойными иглами. Виктору это напомнило ночёвки прошлые в тайге. Сунув ладонь под голову, он лежал на ветках. После ночных ползаний по тылам немцев приятно было немного расслабиться. Устал он за последние тяжёлые дни, которые на войне отмеряет не бумажный календарь, а пониманье, что судьба отмерила солдату ещё один, может, очень малый отрезочек жизни. «Влетит, однако…» – подумал он, припомнив происшедшее событие.

Группе разведчиков не удавалось долго добыть необходимого «языка», но, когда утащили немца, Виктор рассекретил группу. Не сдержался, когда разведчики наткнулись в темноте на землянку, куда ныряли офицерские немецкие фуражки. Приказав бойцам отвести подальше пленного, он вполз на бугорок, откуда кинул гранату в гадючье логово. «Фрицев» накрыл, но могли потерять пленённого, да и сами погибнуть. Хорошо, что обошлось, это успокаивало. «Зато многих гадов там уложил», – подумал Виктор, проваливаясь в сон.

Разбудил его грохот; вскочив, он бросился к выходу. Но далеко отбежать он не успел: раздался ещё взрыв. Виктора ударило взрывной волной. Глянул – на месте землянки воронка. И снова бабахнуло; Виктора откинуло в сторону и засыпало землёй. Кое-как выкарабкался. И почувствовал тишину. Только ноги ощущали дрожанье земли. Коршунами кружили вверху немецкие самолёты. Сгибаясь, Виктор побрёл по траншее и наткнулся на красноармейцев, спасавшихся от бомбёжки. Подсев к бойцам, он дрожащими пальцами слепил кое-как цигарку. Молодой солдат что-то сказал, поднося спичку. «Как рыба, открыл рот, а молчит», – подумал Виктор, и понял, что совсем оглох.

По траншее, пригибаясь, шёл офицер. Подойдя к Виктору, что-то ему приказал. Виктор не расслышал. Офицер посмотрел на него вопросительно. Понял, когда тот на уши свои пальцем показал. Офицер махнул рукой, приглашая Виктора идти вслед за ним.

У карты, в блиндаже, освещённом керосинкой, беседовали командиры. Виктор стал у порога.

– Ерёмин, подойди, – приказал полковник.

– Извиняюсь, не слышу, – откозыряв, доложил Виктор.

– Что со слухом? – крикнул полковник.

– Не знаю… после взрыва… – обрадовавшись, что расслышал командира, ответил Виктор. Его качнуло.

– Контузия, – покачал головой полковник, и крикнул: – Это ты, сержант, штаб фашистов накрыл?

– Кажется… Случайно…

– Молодчина! – похвалил полковник, улыбаясь. – Побольше бы таких нам случайностей! Поздравляю, представлю к награде. – Пожал Виктору руку.

15

Сашка смотрел с крыльца на девочку, открывшую калитку. Малышка, его увидев, подразнила язычком. И убежала. Жизненное пространство Сашки ограничено было пока старой кривой оградой. Главное событие в жизни его произошло совсем недавно, когда пацаны забрались в огород, а бабушка, – вообще-то, добрая: суёт ему хлеб в рот, – побежала за ними. Сашка от бабушки слышал, что папа воюет, и говорил тем, кто его обижал: «Папа игрушку привезёт, не дам тебе поиграть …»

Василиса вошла в калитку, неся конфетку в руке. Но, увидев что-то, возвратилась.

– Старик, подойди! – позвала мужа.

– Чего тебе? – спросил Ефим, хмурясь, но сошёл с крыльца; фартук сполз у него до колен.

– Кто-то отъезжает у Агафьи: чемодан у крыльца.

– Некому отъезжать, – возразил Ефим. – Может, прибыл кто.

– Побегу…

– На кого ребят покидаешь… – услышала она Агафью Кирилловну.

– Что стряслось, сватья? – спросила Василиса.

– Дочь уезжает… – сказала Агафья Кирилловна.

– Куда черти понесли? – выпалила Василиса. – В голову стукнуло!

Ксения металась из кухни в комнату, запихивая тряпки в сумку.

– На кассе сидит, – сама себе проговорила Василиса, – деньги на дорогу, видно, есть… Гляди, сватья, не потянули бы тебя с дедом, – обратилась к Агафье Кирилловне.

– Куда потянули? За что?

– А за то, – упёрлась Василиса. – Может, касатка чего натворила, а теперь дёру даёт. На кого сынов покидаешь, Ксюша? – Обратилась она к появившейся снохе.

– Перестаньте долбить! – крикнула та, и убежала в комнату.

– Змея подколодная, шипит, но стоит на своём… – бросила Агафья Кирилловна.

С сумкой в руке, выбежала из дома Ксения. Кинув на ходу: «до свиданья, напишу…», она сбежала с крыльца, чмокнула Сашку в щёку и, подхватив чемодан, засеменила к станции.

16

«За смелость и находчивость при выполнении задания командования, старшего сержанта Ерёмина наградить отпуском…» – объявил командир приказ перед строем бойцов. Сидя на заплёванном полу теплушки, Виктор вспомнил этот эпизод, понимая, что отпустили подлечиться после тяжёлой контузии.

До места добираться пришлось ему в товарняке. Бесконечные переформирования и стоянки утомляли. Только думы о Ксюше скрашивали ему дорожные тяготы.

Наконец добрался он до места. Солнечное утро встретило его золотом листьев. Пылила дорога. Минуя рощу, он вздохнул, вспоминая. Но, наконец, знакомый дом. Чувствуя себя уже другим, возмужавшим, он вбежал на крыльцо. Через минуту увидит её! Милая! Как скучал!

Войдя в дом, он наткнулся на карапуза, пытающегося закрыть заслонку печи. Из комнаты слышался храп; в окно билась, жужжа, муха. Сев на корточки, Виктор прижал малыша к себе, всматриваясь в любопытные глазёнки.

– Кочегарик мой… – прошептал.

Малый погрозил ему пальчиком:

– Тише, баба спит.

– Не узнал меня, сынок?

Выбравшись из объятия отца, карапуз потопал, переваливаясь, в комнату, там подкатился к кровати и потормошил Агафью Кирилловну:

– Папа мне игрушку привёз.

Агафья Кирилловна вскочила, засеменила в кухню, заахала, к Виктору прижалась, слёзы полились по щекам ручьями.

– Ладно, мама. Вы как?

– Нормально, только Ксюша бросила нас.

– Бросила… – сквозь зубы повторил Виктор, подумав: «Опять».

– Убралась… Ни слуху, ни духу, – отвечала Агафья Кирилловна. – Где живёт, не знаем.

– С ним? – спросил Виктор, голову сжав ладонями.

– Многое говорят, – ответила Агафья Кирилловна. – Кто говорит, что с ним, кто – одна. Варнак здесь крутился, теперь вот исчез.

Виктор вспомнил, как говорила, что больше не оступится. Поверил. А она притворялась. Актриса. Но убила по – настоящему…

Шли дни. Он подладил забор, ребят поласкал. И всё в молчании. Смотрели сквозь слёзы матери на него, предложили водки – отказался. Перед отъездом чуть оживился, когда младший забрался ему на колени. Проводил его до калитки Вовка. Искра блеснула в душе его, когда он прощался с сыном, но тут же погасла, и мгла заполнила ему душу.

Поезд подъезжал к станции. Показались крыши домов, озарённые ранними лучами солнца. А в душе у Виктора не кончалась ночь, и мучило сожаление, что его друзья-товарищи в земле, а он, истерзанный ударами в спину, жив. Держась за брезент площадки, он смотрел на мелькающие шпалы. Поезд сбавил ход, мелькание шпал замедлилось. Он стал считать их, боясь пропустить хоть одну. Пальцы руки его вцепился в брезент.

– Солдат, что с вами? – голос в тамбуре.

«Что со мной? Нет опоры… То есть, зыбкая, как этот брезент. Какой смысл держаться за него? Никакого смысла…». Пальцы его разжались, повисли руки.

Поезд остановился, скрежет сопроводил торможение, грохнули буфера.

– Зарезало, ой… – крик из тамбура.

К вагону собрались пассажиры поезда.

– Я видел, – волнуясь, сказал мужчина в жилетке. – Стоял меж вагонов, дурно было, что ли? Смотрю – исчез…

– Солдат, мать его…– выругался гражданин в пенсне. – Фашиста бить надо, а он что…

– Войны испугался, подлец! – поддержал его паренёк в шляпе.

– А ты почему не на фронте? – сквозь толпу продрался проводник, в руке его фонарь, которым он осветил мёртвого. Рядом с ним сотрудник милиции. – Тебя спрашиваю, молодой человек? – напирал проводник, направляя на шляпу свет.

– У меня бронь! – выкрикнула шляпа.

– Броня, говоришь? А у него орден и медали, а ты его подлецом! Кто таков? – не отступал усатый проводник, которого звали – просто Евсеич.

Шляпа затерялась в толпе. Охали женщины. Евсеич стоял, молча, переминаясь с ноги на ногу.

– Встречались…– наконец сказал, комкая фуражку. – Правильный был человек, безоговорочно кружку водки мне отдал.

– Вы, вдобавок, знакомы? – спросил человек в пенсне.

– Знакомы, и без добавок, – не глядя ни на кого, изрёк Евсеич. – Человек богатой души был, звали Витя.

Возвратившись к вагону, он ткнул фонарь на ступеньку и направился к вокзалу. Проводнику знакомому буркнул:

– Помяну.

Подошёл другой проводник.

– Куда он? На поезд опоздает.

– Знакомого зарезало, помянуть хочет.

– Обязательно опоздает… Помню, бабка корзину с яйцами грохнула, когда лезла к нему в вагон, так он и тогда с досады выпил хорошо и на поезд опоздал.

Стоявший близко железнодорожник кивнул:

– Помню, провозились с горемычным, пока не запихали в скорый.

– Несут! – послышался голос. – Зарезанного несут!

– И этот горемычный. Горемычных бог и прибирает, – подытожил местный железнодорожник.

17

Ветер тащил над землёй сухие листья, а по небу – тучи. Начались дожди. По дорогам потекли ручьи, в низинах рисуя лужи. Горожане с головой погрузились в будни, думая об одном: надо помочь Красной армии.

На предприятии, где работала Анна, норма поднималась баснословно; рабочие не понимали, как столько сумели они выпустить продукции. Проводимые ранее утром и вечером пятиминутки, ограничились утренней пятиминуткой, выходных не было.

Как-то в полдень прозвучало объявление по репродуктору: «Всем на собрание!». Из цехов и подсобок по заводскому двору потянулись к главному корпусу рабочие. Анна шла в толпе, где лица казались печальными. С ней шла подруга, Неля.

– Ох, Неля, разговаривать и то трудно мне, вздохнула Анна.

– Не заболела?

– Устала… а ещё долго нам стоять у станка…

– Выдержим.

– Выдержим. Мы, комсомолки, беспартийным должны показывать пример. Если не выдержим мы, так и Бурыгина Люська не выдержит.

– Много работаем, большая фронту помощь. Правда, Аня?

– Правда, только чтоб фашистов изгнать, надо делать ещё больше деталей, только сил нет, по две нормы и так делаем, даже Люська за полторы отчиталась. Придумать бы аппарат, чтобы усталость снимал.

Перешёптываясь, подруги вступили в главный корпус. На большой площадке мостового крана столпилось начальство завода: директор – седой заводчик, Захарыч, здесь же главный инженер, Ирина Фёдоровна – пожилая женщина, и старший мастер, дядя Паша. Внизу шумела толпа. Захарыч стянул с головы фуражку. Наступила тишина.

– Ребятки с батей. Болеет он. А мама у Поле, – прошептала Анна.

– Товарищи! – раздался голос директора. – Заводу адресована телеграмма Центрального комитета партии. – Он поднёс к глазам лист и прочёл: – «Товарищи рабочие, работницы и инженерно-технические работники! Центральный комитет В.К.П.Б. поздравляет коллектив с выполнением плана поставки фронту необходимой продукции. От руководства Коммунистической партии, и командования Красной армии примите благодарность. Смерть фашистским оккупантам! Центральный комитет В.К.П.Б.» – Директор, глянув на толпу, дополнил: – Подписали товарищи Сталин и Калинин!

Сказанное родило бурное рукоплескание и выкрики ура! А директор добавил:

– Товарищи! По случаю поздравительной телеграммы поступило предложение – сегодня укоротить смену на час.

Послышались аплодисменты.

– Товарищи! – аплодисменты прервал звонкий голос Анны. – Про что сводки говорят? Фашисты у столицы. Поймите, товарищи, из-за нехватки нашей продукции погибнуть может на фронте много советских солдат … – голос её сорвался.

– Правильно говорит… – послышался голос из толпы.

– Я от коллектива другого и не ждал… – смахнув ненужную слезу, заключил директор.

Народ повалил из корпуса. Краны и станки заработали, запыхтел паровозик, толкая вагоны к погрузке.

Подруги шли домой, ступая сапогами в грязь.

– Неля, идти на танцы? – спросила Анна.

– Надо бы, – сонно ответила Неля.

– Заходи ко мне, гляну, как отец.

В натопленной избе Анну встретил Семён.

– Здорово, тятя!

– Здорово.

– Вкусно пахнет! Пацаны как?

– Накормлены, дрыхнут.

– Немного полегчало? – Анна с благодарностью взглянула на отца.

– Нет, дочка, – сморщился Семён. – Но под нож ложиться страшно: зарежут. А ты поешь и отдыхай.

Перекусив, Анна стала разглаживать платье. Пришла подруга. Белый, мокрый от дождя локон, кокетливые ямочки на щеках, голубые глаза, грудь волнами – всё подчёркивало ослепительную красоту.

– Какая красавица! – изумилась Анна. – В спецодежде не заметно… Отбоя от молокососов не жди.

– Хватит, Анюта… – покраснела Неля. – Красота – это пустяки.

– Пустяки? Но из них жизнь складывается, – по-взрослому возразила Анна. И детским голосом: – Тятя, побежала!

– Не стану закрываться, но долго не гуляй.

Моросил дождь. В Доме шахтёров заиграл оркестр.

– Неля, я туфли забыла…– вдруг спохватилась Анна.

– С тобой всегда что-то… – огорчилась Неля.

– Сама сбегаю за ними, а ты потанцуй, – предложила Анна.

– Аннушка, хорошо знаешь, что не останусь без тебя.

– А мне танцевать расхотелось, и вообще на танцах думаю о тех, кого немцы пытают, и тогда мне стыдно становится.

– Понимаю, почему ушла в субботу с танцплощадки.

– Может, и поэтому, так что напрасно ты разозлилась тогда на меня.

– Я не разозлилась, было грустно: Валерка не пишет.

Домой подруги шли молча. Анна ни с кем не дружила, а Неля с Валеркой хороводилась давно. Анна помнит, как на свадьбе сестры Валерка на Нелин палец надел кольцо золотое. Услышала, как Валерка шепнул: «И мы скоро свадьбу сыграем». Просто сказал… А Анюте любовь казалось другой. Мечты девушки были прекрасны!

– Пока, Аня, – у калитки Неля обняла подругу, как в мирные времена.

18

С утра сыпал снег, но в полдень выглянуло солнце, снег подтаял; потемнели дороги, крыши домов. Но к вечеру снова полетели белые пушинки.

– Ишь, закрутило! – высказалась Василиса, зайдя в дом Рязанцевых и стряхивая с головы снег. – Сват, здорово!

– Здорово… – буркнул Семён, не настроенный болтать.

– Сват, подлечили тебя, али наоборот? – опохмелившись, Василиса молчать не собиралась.

– Подлечили, – бросил Семён.

– Хорошо, что отказался от операции… – баба придвинулась к нему. – Помнишь Селантьича? Зарезали его в больнице.

– Чего языком мелешь! – психанул Рязанцев. – Ему восемьдесят было, таких больница уже не лечит.

Донёсся хохот малышей; Вовка пихал с постели Сашку, тот падал на пол, и оба смеялись. Вдруг меньший заголосил. Вовка прикрылся одеялом. Василиса поспешила в комнату и склонилась над внуком, но тот замолчал, и, обежав старуху, ткнул голову Семёну в колени.

– Чего от бабки бегаешь, отшельник? – дед погладил малыша по голове.

– Она пьяная, – всхлипнул Сашка

– Гляди-ка, – возмутился Семён, – гнида, а судит.

– Не гнида… – промямлил малыш.

– Ладно, не гнида, – усмехнулся дед. – Вова! – крикнул, – где бумага, что принесла почтальонка?

Вовка зашлёпал босоного по полу и принёс конверт. Василиса, подержав его, вынула листок с печатными буквами.

– Похоже, бумага важная, но не вижу без очков.

– Агафьевны одень, – предложил дед.

– Не по глазам, сват, истинный бог, не вижу, – отложив очки, сказала Василиса.

– Дай-ка мне! – протянул руку Семён. – Когда-то читал…

– Прочитай как-нибудь, – заёрзала нетерпеливо Василиса.

– Пы-хы, – начал дед разбирать буквы, – ры. – Лист задрожал в руке. – Что за буква, не помню.

– Это буква кы.

– Так-так, – потеребил Семён бородёнку, – кы, говоришь? Получается пы-хы-ры-кы…

– Когда вырасту, – встрял Вовка, – пойду в школу и все бумаги перечитаю.

– Это нескоро, – отрезал Семён. – Пошёл к чёрту, читальщик!

– Сходим к Кузнечихе? – дочь прочитает, – предложила Василиса.

– Нечего бродить, – буркнул Семён, и сунул конверт под клеёнку.

– А бумага важная.

– Может, права…– согласился Семён, подумав. – Пойдём…. Вовка, принеси! – крикнул.

– Чего принести?

– Иду к Кузнецовым, а ты не знаешь, что принести?

Вовка метнулся к печи и принёс Семёну валенки с калошами. Тот, кряхтя, засунул босые ноги в них.

У дома Кузнецовых с крыльца мела снежок девочка лет пятнадцати в старом пальто и сапогах.

– Вы к-к нам? – заикаясь, спросила.

– Галя, прочти бумагу, – попросила Василиса.

– Прочту, п-роходите в избу.

Все прошли в кухню.

– Где мамаша? – поинтересовалась Василиса.

– На р-работе: хлеб д-дают на карточки; в магазине не дают, – объяснила, запинаясь, Галя.

– На карточки? Без денег, что ль? – спросил Семён.

– За д-деньги и на к-карточки.

Отворилась дверь, вошла, смахивая с платка на голове вороха снега, Агафья Кирилловна.

– Правильно сказали, что у соседки; чего внуков оставил одних? – напустилась она на деда.

– Погоди, Агафья, собрались мы читать бумагу, – сказала Василиса и протянула лист девочке. – Читай же.

«П-похоронная, – начала читать, заикаясь, Галя. – Ерёмин Виктор Ефимович, одна тысяча д-девятьсот девятнадцатого года р-рождения, тринадцатого сентября одна тысяча д-девятьсот сорок второго года на станции Юрга скончался после наезда пассажирского поезда. Горвоенкомат. Город Юрга»

Все умолкли, ошарашенные. Первой рот открыла Василиса:

– Нет Вити… – голос, как будто из могилы.

– Отмучился, – плача, прошептала Агафья Кирилловна. – Не вынесла душа, руки на себя, видать, наложил, сиротами ребятки остались, куда деваться мне теперь с ними…– Последнее сказала, причитая.

– Государство поможет, – буркнула Василиса.

Понуро расходились родственники по домам. «Бессердечная, – подумалось Агафье Кирилловне. – Потеряла сына, а слезинки не проронила».

Время шло, но ощущенье беды не покидало семьи. Агафья Кирилловна склонялась к внуку младшему, поглаживала голову с короткими волосиками. Анна плакала, укладываясь спать. На работу шла с опухшими глазами. Подруга Неля сказала, что так может и ослепнуть. Анна обещала не плакать, но только увидит племянников, ещё не понимающих, какой утратою их судьба наделила, так забывала об обещании. И надломилась её душа: ещё недавно активная комсомолка, превратилась она в тихоню. Ефим с Василисой горе топили в пьянстве.

19

Зимы сибирские суровые: то мороз, то вьюга. Но детям холода нипочём! Играют на улице, в старой одежде, голодные, кричат и хохочут. Словно смеются они над зимой, над голодным детством. Взрослые же, лишь только смех детский услышат, улыбаются, и легче им становилось от понимания: нужно вынести невзгоды: есть ради кого!

По улице двигалась колонна пленных немцев. Анна и мать, накинув платки, вышли во двор. Немцы были смешны – закутанные в тряпки, они хлопали себя руками, пытаясь согреться. Один немец голову накрыл кителем, а когда поравнялся с домом Рязанцевых, то извлёк из кармашка зажигалку; повертев её, закричал: «картошку! картошку!».

– Глядеть больно, – вздыхая, сказала Агафья Кирилловна, показав немцу пустые ладони.

– У меня нет жалости к ним! – ответила Анна. – Кто их звал?

– Подневольные они, лучше скажи: кто гнал их сюда? – проговорила, покачав головой, Агафья Кирилловна.

Колонна заполнила улицу. «Может, и Васька ходит так у немцев» – рассматривая колонну, подумала Агафья Кирилловна. И защемило сердце у неё, вспомнив, что давно нет письма от Васьки. Как будто поняв ход дум её, Анна сказала:

– Василий бы в таком случае перегрыз горло конвоиру.

Мать с благодарностью посмотрела на Анну, почувствовав гордость за сына, которого дочь сделала героем. Зашли в дом. Агафья Кирилловна сунула в печку поленья. Анне сказала:

– Возьми хлеб, он в столе, ты не ела.

– Возьму, – ответила Анна, открывая стол. – Нет ничего…– Махнула рукой, глянув на племянников. – Я не голодная.

Сашка боком подошёл к бабке и приткнул рот к её уху:

– Баба, хлеб Вовка съел, а мне дал только чуток, – показал на кончик пальчика.

– Бессовестные! – зашумела Агафья Кирилловна. – Тётю оставили голодной. А ты лежишь, не мог приглядеть! – накинулась она на Семёна. – Я-то забегалась, второй день хлеб не везут, простояла зря. Чего молчишь?

– О чём говорить? – буркнул дед Семён из комнаты. – Хлеб на деньги дают, на карточки не дождёшься.

– Так давай деньги, пёс, чего прячешь? – с собой не унесёшь в могилу!

– Сама скорее сдохнешь! – хриплым голосом ответил старик, трогая карман.

– Щупаешь! Как уснёшь, отрежу карманы! – закричала Агафья Кирилловна. – Не моешься по месяцу, а раздеться вон боишься! Деньги прячешь, а жрать садишься! Ни стыда, ни совести!

– Не вымогай, сука, прибью! – заорал, трясясь в постели, Семён.

Вечерело. В печной трубе засвистел ветер.

– Ума не приложу, как дальше жить, – проговорила Агафья Кирилловна, натягивая носок младшему внуку на ножку.

– Баба, мы куда? – спросил малый, шмыгнув носом.

– Отвезу к Полине, может, возьмёт.

– Куда в стужу потащишь! – донёсся голос деда.

– Не твоё дело!

Закутала бабка в одеяло внука, посадила в сани. И потащилась к станции, наполненной беспрерывными гудками. Навстречу подул ледяной ветер. Агафья Кирилловна ладошкой размазала по щекам слёзы. Перед станцией дорогу пересекли железнодорожные полотна; дальше дорога обогнула озеро, скованное льдом. Чтобы прикрыться от ветра, бабка спустилась с насыпи. Но глаза продолжали, как и прежде, слезиться. Подумала, что это уже от нервов. И тогда на неё нахлынули воспоминания о прошедшей жизни, но только мат мужа и вспомнила.

– Не замёрз, Саша? – посмотрела она на внука. – Не замёрзли ножки?

– Глазки замёрзли, – раздался голосок.

– А ты закрой их, ничего не видно.

– Не буду закрывать! – прокричал Сашка. – Я зайку увижу.

– Ну, гляди, гляди. – Старуха попробовала возвратиться к воспоминаниям, но беседа с внуком отвлекла её, и она начала думать, как станет просить Полину подержать у себя внучка.

20

Завершался третий год войны. Василий служил на миноносце «Нахимов» механиком. Команда корабля ненадолго ступала на берег – чтоб пополнить запас продуктов и боеприпасов. И снова корабль отправлялся на задание – бить фашистов на просторах Чёрного моря. И много вражеских судов легло на дно морское после смелых походов корабля.

И вновь «Нахимов» устремился на задание. Всматриваясь вдаль, нёс вахту штурман Константин Назаров. Плотный, роста невысокого, стоял он словно без движения, но неуловимым движеньем его рук судно направлялось к цели.

На палубу вышел механик. Не узнать Ваську Рязанцева в высоком, плечистом молодце. За ним вышел на палубу его друг, Фёдор, тоже высокий и очень крепкого сложения. Покуривая, они смотрели на просторы моря. На горизонте показалась белая полоса, она росла.

– Туман надвигается, – сказал Рязанцев.

– Ох-хо-хо, моя вахта скоро… – грустно проговорил Фёдор.

– Что с тобой? – спросил Василий. – О чём печалишься?

– Всё о том же, – пробасил Фёдор, – не могу выспаться. – А вообще-то тревожно…

– Про твою печаль наслышан, – сказал, усмехаясь, Василий.

– Видишь ли, Вася, медведем не зря меня дома прозвали: летом ничего, а зимой тянет спать, как медведя.

– Пересиливай сон, не маленький.

– Ни один медведь не пересилил спячку, если ему не мешают.

– Тут немцы помешают, – сказал Василий.

На судно продолжала надвигаться белая масса; на расстоянии нескольких метров ничего не было видно.

– Скоро зона опасная, а такой стоит туман, – заметил Василий.

Но стало светлеть, показались волны и вверху клочок синий.

– Васька, подлодка! – ахнул Фёдор.– Показалось… – прошептал Василий. – Не вижу… А на мостике всё увидели: корабль рванулся полным ходом.

– По правому борту торпеда! – заорал Фёдор и кинулся к полубаку.

Взрыв сопровождался толчком; тут же раздался ещё один взрыв, корма судна поднялась, но, продержавшись недолго в высшей точке, стала погружаться в пучину.

– Полундра! – закричал кто-то. И тут раздался взрыв уже внутри корабля.

Василий грёб, сплёвывая солёную воду. Увидев факел исчезающего судна, понял безвыходность положения. Взрывной волной его откинуло от судна, оглушило, но холод привёл в чувство. Казалось, разорвётся сердце. Он поискал глазами Фёдора, но на морской зыби было пусто. Поплыл, понимая, что на время лишь отодвигает предсказуемый финал. Вдруг различил человека. Словно к желанному берегу, Василий подплыл к нему. Перед ним качался на волнах молодой моряк, на корабль, пришедший совсем недавно.

– Крепись, браток! – крикнул Василий. – И заметил на нём спасательный пояс. – Да ты, друг, с пояском, не пропадёшь… – Василию захотелось подбодрить молодого человека, практически мальчика.

– Помоги скинуть его… – попросил морячок слабым голосом.

– Кончить с собой? Сопляк! Нужно держаться! – крикнул Василий.

– Не могу… Ногу разворотило… Больно… Нет сил…

«Плохо дело…» – шепнул себе Василий, но сказал бодро:

– Больно, понимаю, но терпи! Буду рядом.

– Не могу… Вся кровь из меня вышла…– выдохнул молодой матрос.

Ему вдруг удалось отстегнуть пояс… Оттолкнув его от себя и взмахнув рукой, он погрузился в пучину. Потрясённый, Василий протянул руку к поясу, но отдёрнул её. «Нельзя брать… Но его нет. Надо постараться выжить».

Прошло с час. Василий услышал близкий крик: «Васька! Васька!». Голос знакомый.

– Когда поясок успел добыть? – подплыл к нему Фёдор, в лице усталость и тревога.

Василий обрадовался появлению друга, словно оно сулило спасение. И рассказал историю пояса.

– Правильно, что взял, – сказал, сплюнув воду, Фёдор. – Жаль парнишку. Но что делать: мёртвым – дно, а живым – камбуз, – пошутил. – Боюсь, нам тоже крышка…

– Если заштормит, хана сразу… – отозвался Василий. – Теплее бы было.

– В тёплой водице раскиснем, а так надо двигаться. Давай, лишнее скинем.

Переваливаясь с боку на бок, моряки освободились от куртки и обуви. Темнело.

– Братцы-ы! Э-э-эй! – послышался крик, сопровождаемый руганью.

– Э-ге-ге, плывём! – отозвался Фёдор.

– Ребята, скорей… – голос оборвался.

– Нажмём, Вася! – крикнул Фёдор, узнав голос Назарова.

Моряки поплыли на голос.

– Потянул руку, черт подери… – пожаловался Назаров, здоровой рукой держась за доску. – Болтаюсь, ноги стянуло…

– Ничего, пояс надевай, – подбодрил его Василий, и помог товарищу надеть спасательный пояс.

– А мы на доске потянемся, – добавил Фёдор.

Широкая доска удерживала на плаву моряков, давая им возможность хоть ненадолго расслабить мышцы.

21

Устала Агафья Кирилловна тащить сани с малышом по заваленной снегом дороге. Стало темно. Но вскоре месяц осветил кустики, что торчали у берега реки. Осветил он и двухэтажное здание, что стояло средь изб. Оглянувшись, старуха спросила:

– Саша, ножки у тебя не замёрзли?

– Немного… – сонно ответил тот.

Агафья Кирилловна потащилась к большому дому, из трубы которого тянулся дым, истыканный искрами. Дорога шла к его крыльцу, расходясь возле него на дорожки, присыпанные снегом. Сашка, высунув нос из тряпья, спросил:

– Приехали, баба?

– Приехали; здесь тётя твоя работает.

– Мы на работу к ней? – удивился малый.

– Нет, домой: за той дверью хлебушек делают, а за этой она с дочкой живёт, – терпеливо объяснила бабка внуку.

Полина встретила улыбками гостей. Квартира её – образец уюта: пол в сенях выскоблен, а в маленькой комнате на полу коврики. На правой стороне комнатки печь, слева, у стены, скамейка. Окно прикрыла занавеска. У окна расположился стол. Ещё здесь стояли две кровати – широкая, с пышными подушками, и односпальная – с подушкой, прикрытой кружевницами.

Полина, улыбаясь, посадила малого на скамейку и расшнуровывала ботиночки ему.

– Не замёрзли ножки? – спросила.

– Ботинки замёрзли, на печку их надо, – вяло ответил Сашка, боязливо глянув на тётю.

– Что сказал? – спросила Полина.

– Ботинки замёрзли, – повторил Сашка.

Полина, сняв ботиночек, ахнула: носок оказался в инее.

– Батюшки, обморозила ножки, вон как побелели! – воскликнула она, повернувшись к бабке. – Зинка, снег принеси! – крикнула она дочери, стянув второй ботинок.

Зина, бросив книгу, выбежала за дверь. Вскоре малыш лежал в постели, облепленный горчичниками.

– Тётечка Поля, – захныкал, – хватит, больно.

– Ничего, терпи, – строго сказала Полина, – а то ещё заболеешь.

Ночью у малыша начался жар, он метался и просил пить. Полина с матерью просидели около него до утра. А утром тётка привела домой врача из местного Дома отдыха. Оглядев Сашку, врач, маленький, седой, приказал его везти в больницу.

– Серьёзно, бабы, – высказался он, покачав головой. – Похрипывают лёгкие…

Полина посмотрела на Сашку жалостливо.

– Как же такого везти? Может, оставить?

– Баба, не дури! – возмутился врач. Он что-то написал на листке. – Вот записка, примут вас без промедленья.

Сашка продолжал бредить, не узнавая никого. Пришла Зина, которую Полина отправляла куда-то:

– Еремеев запрягает!

– Слава богу, есть добрые люди… А то чтоб делать без коня… – сказала Агафья Кирилловна.

– Это наш конь, Еремееву в город и так ехать, вот и нас подвезёт, – пояснила Полина.

В окно виден был мерин-тяжеловес.

– Справный! – удивлённо сказала Агафья Кирилловна.

– Уже месяц как у нас. Теперь за мукой сами ездим.

Возчик щёлкнул кнутом, конь побежал рысью, откидывая с копыт белые лепёшки. Вот и бугор, на который затащила бабка Агафья сани. Сашка застонал. Агафья Кирилловна подняла над лицом его платок. Показался пар.

– Закрой, а то сильней простудишь, – подсказала Полина. – Еремей, быстрей!

Еремеев взмахнул кнутом. Сани помчались быстрей ветра.

22

«Не удаляйтесь, братишки», – просил Назаров. Усталость и холод заглушили боль в его повреждённой руке, он попробовал ей грести. Мгла окутала море, и оно, как хищник, вцепилось в моряков, кидая их из стороны в сторону, будто пыталось отнять у них их доску. Но и с этой деревяшкой не продержаться им: холод стал уже невыносимым, зубы стучали, как часовые механизмы. У Василия затвердела нога, ему в голову пришло стукнуть пальцами по ней, но было страшно оторвать руку от доски.

– Что ж, пора, – сказал Фёдор.

– Подыхать? – мрачно спросил Василий.

– Зачем подыхать? – отвечал Фёдор, и, как волшебник, достал фляжку. – Эту посуду ношу на поясе. Отхлебни!

Василий отвернул пробку и глотнул. Это был спирт! Огненная влага сразу же согрела ему сосуды, он даже ощутил боль в ноге. А Фёдор, глотнув, сытно крякнул, как это делается перед закуской.

– Жизнь хороша! – пошутил.

Недалеко болтался на волнах Назаров. Живой ли? Загребая воду, моряки подплыли к нему. Живой, но голова его опустилась, а руки повисли, как плети. Фёдор открутил пробку и поднёс ко рту товарища фляжку. Тот с усилием поднял голову, глядя мутно: его сознание не работало. Но через минуту – ай да лекарство! – оцепенение его убавилось, и он попросил добавки.

– Хватит, будем тянуть, – сказал, убирая фляжку, Фёдор.

Прошло какое-то время; море продолжило болтать моряков, но это был не шторм. Однако опустела фляжка. Замерзающие моряки почувствовали конец. И вдруг услышали звук двигателя! «Эй!» – хотел крикнуть Назаров, но получился только шёпот. Однако, что за шум? Ниспосланная судьбой награда за муки? Не хотелось думать, что это враги: зачем судьбе сложности, они и так практически мертвецы. Это, конечно, свои!

Луч прожектора ударил по зыби морской, из тьмы вырвался катер. Свет обжёг глаза морякам; от катера, покачиваясь на волнах, отделилась шлюпка.

23

Спасённых моряков натёрли спиртом, напоили горячим супом и заставили проглотить много таблеток. После этого они проспали более двенадцати часов. Катер качался у причала. Под сочувствующими взглядами команды катера, сходили они на берег.

Фёдор стал на колено и сжал в ладони горстку земли.

– Милая! – прошептал.

– Побереги слово для девушек, – сказал, усмехнувшись, Василий.

– Э-э нет, мне земля важнее девушек. Я хлебороб, и когда купались в море, думал, увижу ли её, – за серьёзничал Фёдор.

Они подошли к высокому зданию. И только здесь оглядели одежду. Дело в том, что на катере их одели в то, что попалось под руку. На Василии висел бушлат, вымазанный мазутом, бескозырка тоже была грязной; у Фёдора наблюдалось другое несчастье: рукава его бушлата едва доставали до локтей, и он натягивал их, при этом в плечах трещало; только Назарова одели сносно. Махнув рукой на внешность: всё равно ничего не исправить, вступили они в здание, под крышей которого висела серьёзная надпись: «Управление Морского порта».

В широком вестибюле толпился народ – солдаты, бравые моряки, мелькали юбки. По лестнице поднималась девушка.

– Извините, – к ней обратился Фёдор, – как найти начальника Управления?

– Начальника Управления? – тоненький голос. – Кабинет его на втором этаже. Только пока он отсутствует.

Василий посмотрел на неё. У девушки на лице загорелся румянец.

– Вы тут работаете? – спросил Василий.

– Да, – ответила она, справившись со смущением, – пропагандистом.

В дальнейшем разговор их продолжился глазами – они смотрели друг на друга, а его товарищи были как будто далеко.

– Дамочка, проходите, – из глубины пробасил Фёдор. – А ты, Вася, перестань засматриваться на девиц, не время.

– Интересно, почему же это не время? – спросила, засмеявшись, девушка, как будто не думая уходить.

– Потому что мы пока тут, а завтра неизвестно, куда пошлют, – пояснил за Фёдора Назаров, поправляя руку, в повязке. – Видишь, какие мы, погорельцы…

– Слышала, корабль потопили, вы с него?

– С него, – подтвердил Фёдор.

– Ой… Тогда пойдёмте к секретарю, – сказала она, глянув на Василия, и застучала каблучками по ступенькам лестницы. – Не отставайте!

– Нам начальник Управления нужен или комендант, – шагая за ней, заворчал Назаров.

Она остановилась у двери с надписью: «Секретарь парторганизации». Троица вступила за девушкой в кабинет, где сидел за столом, погружённый в раздумья, мужчина неопределённого возраста: моложавый вид не гармонировал с седыми волосами.

– Александр Сергеевич, – обратилась девушка к нему, – это люди с «Нахимова».

Партийный работник, встав из-за стола, пожал морякам руку и показал на диван:

– Присаживайтесь. С того, значит, света прибыли…

– Похоже, так, – смущённо подтвердил Фёдор.

– Пережили… а члены партии присутствуют среди вас?

– Присутствуют, – подтвердил Василий.

– И давно вы в партии?

– Три года.

– Прекрасно… Зоя Дмитриевна, – обратился секретарь к девушке, – надо поставить на учёт, как вас? – посмотрел на Василия.

Василий назвал себя.

– Вот, вот, Василия Рязанцева. «Сейчас напишу направление на курсы агитаторов, и за работу: с агитацией у нас завал», – сказал секретарь, проведя ладошкой поперёк шеи, что означало, видимо, что кому-то пора снимать голову. – Зоя Дмитриевна, проводите молодого человека на курсы. – В голосе приказные нотки.

Он присел за письменный стол и что-то написал.

– Удачи вам, товарищ Рязанцев! – сказав, протянул листок Василию.

– Как же в таком виде? Может, завтра? Где-то переоденусь.

– Так… Вопрос серьёзный…– задумчиво сказал Александр Сергеевич.

– Я помогу, – предложила девушка.

– Молодец, Одинцова! – воскликнул секретарь, облегчённо вздохнув.

Она шла впереди моряков.

– Василий, поговорить бы, – обратился к приятелю Фёдор.

Девушка кинула Василию на ходу:

– Подожду на улице.

– Послушай, Вася, – взволнованно сказал Фёдор. – Мне кажется, что и дальше нам стоит держаться вместе. Мы ведь как кровные братья – на краю пропасти стояли. Но, выходит, дороги расходятся?

– Пока не знаю… Вы куда?

– Куда же – на корабль проситься. Подождём начальника Управления.

– Знаешь, как устроитесь, сообщи, думаю, и я не останусь здесь.

– Боюсь, утонешь на берегу, – сказал Фёдор, подмигнув. – Девка хороша, и, похоже, не замужем, а на тебя смотрела так, что тебе отсюда трудно будет выплыть.

– Скажешь…– ответил, смутившись, как пойманный на нехорошем чём-то мальчик, Василий. – Ладно, братишка, увидимся.

24

Воспаление лёгких у Сашки не подтвердилось, и Полина привезла через неделю его к себе обратно. С утра потеплело, сугробы просели.

– Прямо весна! – воскликнула Полина.

– Что ты, – ответил Еремеев. – Мороз врежет вот-вот.

На крыльцо выбежала Зина. Сашка сполз с саней и подошёл к ней. «Здравствуй!» – протянул ей руку. Та, глянув на него, рассмеялась. И подала тоже малышу руку.

– Обрадовалась, – возчику шепнула Полина. – Понятно, одна…

– Этак-то плохо, – сказал Еремеев, почёсывая за ухом мерина.

– Пойдём, Степаныч, – позвала возчика Полина, – попьём чаю, потом уж разгрузишь.

– Полина Семёновна, ты знаешь, я люблю порядок. Прими груз, тогда попить можно.

– Поставь чайник! – бросила Полина на ходу дочке.

Пекарня и магазин при пекарне – всё было под началом Полины: и следила за выпечкой, и хлебом торговала, и сторожила. Еремеев отнёс муку в кладовку. В штате пекарни – две женщины и подросток. Переговариваясь, они стучали формами, шлёпали тестом. Полина, войдя в цех, кивнула молодой женщине:

– Как будто вас толпа, шумите.

– И пусть шумим, дело-то идёт, Полина Семёновна, – отвечала, улыбаясь алыми губами, женщина, не отрывая рук от теста.

А в комнате Полины произошёл разговор.

– У тебя игрушки есть? – спросил у Зины Сашка.

– Нет игрушек…– покачала головой, Зина.

– А чем играешь?

– Если время есть, читаю, люблю книги читать.

– И я люблю.

– Разве умеешь?

– Нет, читала тётя Аня, а мы слушали.

– А я читать стану, будешь слушать?

– Буду.

– Молодец. Сниму чайник: закипел.

– И дядя пить будет? – спросил, наклонив голову, Сашка.

– Конечно, будет.

– А зачем?

– Что зачем? Он помогает маме.

– Он злой, разве не видела, как он бьёт коня? – хресь да хресь!

В избу вошли Полина и Еремеев.

– Раздевайся, Степаныч, жарко, – предложила Полина.

Возчик скинул с себя шубейку и, кряхтя, сел на стул. Полина разлила по железным кружкам чай, порезала тёплый ещё хлеб, а из кастрюли вылила в большую миску суп.

– Перекусим, не стесняйся, Степаныч.

– Я не стесняюсь, когда сильно есть хочу.

Сашка косо смотрел на Еремеева.

– Ешь, Саша, – подбодрила его Полина. И Еремееву: – Мать просила его подержать, а он не в тягость, слушался бы только.

– Буду слушаться, – промычал Сашка.

– Хороший. А сестра двух детей бросила, каково? Письмо прислала через год, как убралась, я отписала ей, что её муж покончил с собой. После этого пропала, – рассказала, тяжело вздохнув, Полина.

– Ни слуху, ни духу, – добавила. – А ещё безотцовщина… И я схоронила своего – Зинке один год был…

– Ты, Полина Семёновна, молодая, у тебя всё впереди.

– Где там – сорок не за горами.

– Ничё, – утешал Еремеев, – закончится война, солдаты с фронта придут, тогда всех баб замуж выдадим.

Допив чай, он накинул на плечи шубейку, поблагодарил Полину Семёновну за угощение и ушёл.

– И этот посидеть не захотел, – не понятно кому пожаловалась Полина. – Как надоели мне четыре эти стены, стараюсь, чтоб уютнее было, а для кого?

Сашка зевал, тётка хмурилась. Зина села за книгу. Но, глядя в страницы, она размечталась, представила, как она учиться уедет в областной город, а там познакомится с парнем. Незаметно пролетали минуты, а мать не замечала, что книга у дочки открыта на одной странице.

25

Вечно в хлопотах Агафья Рязанцева. Уже с первыми лучами солнца она на ногах.

– Семён, Вову в сад отведи, я очередь пойду за хлебом займу.

Стянула с Семёна одеяло.

Дверь стукнула. Дед Семён, приподнялся, сел. Посидев, оделся.

– Пошли в сад, – обратился он к Вовке.

Тот влез глубже под одеяло.

– Рано, посплю, – промямлил.

– Вставай, ждать не буду.

– Правильно, иди один, – предложил Вовка.

Дед скинул с внука одеяло; тот пошёл к умывальнику. Они вышли во двор, засыпанный снегом. Вовка завалился в первый же сугроб. Семён, матерясь, поднял его; за воротником у малого снег. Вытряхнув его, дед скомандовал:

– Лезь на загривок, а то до вечера не дойдём.

Вовка, с удовольствием, влез на спину деда; таким образом, они добрались до водопроводной колонки. Утомился Семён, поэтому запамятовал, что здесь под снегом лёд. Ступив неосторожно, он упал. Вовка перелетел через его голову. Дед встал и разразился матом; отведя душу, заворчал:

– Навязали по садикам водить…

Так и плелись они под бурчание деда, проклинавшего детсад, старуху и внуков. Наконец, дошли они до места – бревенчатого дома, похожего на барак. В коридоре стояли фикусы, поникшие от холода; из дверей комнат высовывались детские носы и раздавались окрики воспитательниц. В конце коридора рыжий малый бил по старому пианино, и из инструмента вылетали хриплые звуки.

– Дуй! – приказал Семён, когда Вовка скинул пальто.

– Не-т! – захныкал тот. – Пошли обратно…

– Что ты! – шикнул Семён. – Жрать нечего…

– Не останусь… – ныл Вовка.

К ним подошла полногрудая воспитательница.

– Ерёмин! – в голосе напускная ласка. – Пошли, ребята тебя заждались.

Семён кивнул ей, думая: «Вижу, толстомясая, прикидываешься, что рада малому.» Проговорил вежливо:

– Забирайте, а я пошёл.

– Идите, идите, – проворковала воспитательница и потащила Вовку за руку, да так быстро, что тому бежать пришлось.

– Послушай, дочка, – крикнул старик, – малый не ел с утра, покормите уж.

Воспитательница, будто не слыша, не оглянулась. Семён, махнув рукой, вышел на крыльцо. Выругавшись и плюнув, медленно поплёлся в гору. По бокам улицы кривыми рядами стояли тёмные от возраста бараки с покосившимися ставнями. Из одного барака вышла женщина и направилась Семёну навстречу, прижимая к груди закутанное небрежно дитё: Семён увидел торчащую из тряпок голую ножку. Поравнявшись с женщиной, он высказал:

– Заморозишь ребёнка!

Женщина, мимо проскочив, крикнула:

– Язык не заморозь!

Семён, не найдя, что ответить, выпустил мат и зашагал домой. Возле избы остановился. Постояв, вошёл в сарай. «Коровы нет, а дух стоит», – подумал. Сел на скамью, на которой старуха Агафья доила корову. Не торопясь, извлёк тряпичный узелок, дрожащими пальцами развязал. На пол посыпались купюры. Семён сгрёб их и вытащил ещё один свёрток. Развязал тоже; в нём оказались бумажки крупней. Собрал все деньги в кучу. «Старик, денег дай…» – вспомнил просьбу жены. «Не дам! – отбрил её, перебирая купюры и гладя их. – У юноши сила в теле, а у старика – в кармане». Спрятал узелки в карман.

Выйдя из сарая, почувствовал прилив сил. Не зная, куда их деть, поднял метлу и стал сметать с крыльца снег. С каждым взмахом белые пушинки взлетали вверх. Отведя душу, он бросил метлу и направился домой. Устало лёг на кровать. Появилась Агафья Кирилловна.

– Простыня грязней валенок? – без злости пробурчала она.

– Я в своём дому, – ответил лениво Семён.

– Мог бы подойти к магазину, целый час простояла, ноженьки аж гудят, – сказала Агафья Кирилловна более раздражённо.

– И я делом занимался, лёг только что, не привязывайся, дурная баба! – повысил голос Семён.

– Знаю, чем занимаешься, отшельник, – громко сказала Агафья Кирилловна. – Поди, деньги считал? А я по соседям бегаю, прошу взаймы.

И разразился скандал в доме. В окно с улицы видно было, как руками замахала на мужа Агафья Кирилловна, как тот бросил в неё предмет, похожий на полено.

26

Одинцова, увидев моряка, высказала:

– Товарищ, поторопиться надо.

Василий извинился за задержку. Молодые люди зашагали по тротуару. Падал снег, но таял, рисуя на асфальте лужи. Василий шёл позади девушки. Чувствуя его взгляд, она остановилась. Он – тоже.

– Идите рядом, – с обидою высказала она.

– Но вид мой…– смущённо ответил он. На его щеках вспыхнули красные пятна.

«Как мальчик, застенчивый, – подумала она. – Таким был и Митя». Василий смотрел поверх её головы.

– Идите рядом, а про одежду нечего думать, это дело поправим.

– А куда мы? – спросил Василий.

– До остановки, потом проедем недалеко.

– Если недалеко, может, пешком? – хорошая погода, – предложил Василий.

– Что ж, пошли, – ответила она. И добавила вполголоса: – Неправильно в дом вести незнакомого мужчину, но ведь это служебное дело…

– Зоя Дмитриевна, – спросил Василий, – у вас настроение изменилось, может, чего-нибудь я ляпнул?

– Причём тут это… – сказала она, вздохнув. – Впрочем, скажу: прошёл год, как муж мой погиб, Дмитрий. Был капитаном. Я его вспомнила…– Она умолкла, опустив голову.

Василий неловко спросил:

– Вы одна живёте?

– Если вы о мужчине, – ответила она просто, – одна, впрочем, с родителями; старики у меня хорошие, сейчас увидите их.

Они подошли к деревянному двухэтажному дому. Узкая лестница с резными перилами вела на второй этаж. Поднялись по ней. Открыла на стук дверь молодая женщина. «Мать» – подумал Василий.

– Здравствуйте! – поздоровавшись, он вытер ботинки о половик.

– Здравствуйте, – проговорила женщина, кивнув головой и покосившись на куртку моряка.

«На дочку похожа» – подумал Василий. И вспомнил мать: «Интересно, какой стала…– А эти как близнецы, только мать солидней».

– Проходите, не стесняйтесь, – грудной голос, как у дочери.

Василий за ней вошёл в кухню, и сел на придвинутый к нему стул.

– Можно спросить – откуда будете родом? – нарушила молчанье хозяйка.

– Из Сибири, – ответил Василий.

– Сибиряк! – изумилась женщина.

«Скорей бы дочь пришла» – подумал Василий.

– И семья есть? – не давала ему передышки женщина.

– Есть.

– Это хорошо, и сколько же у вас детей?

– Нисколько, – отвечал, засмеявшись, Василий. – Не успел жениться: до войны учился, после – фронт. Семья – это родные.

– Дело молодое, случается, и на войне женятся.

– Признаться, не было такой мысли.

Показалась дочь, за ней – мужчина, малого роста, пожилой, но подвижный; пронзительные глаза его скользнули по фигуре моряка; клиновидная бородка придавала ему строгий вид, но толстые губы говорили о добром характере.

– Дмитрий Архипович, – представился мужчина и подал руку.

– А мы не познакомились! – воскликнула, спохватившись, женщина и протянула моряку руку. – Клавдия Нестеровна.

– Василий Рязанцев, – представился моряк.

– Это товарищ с погибшего корабля, он будет работать в горкоме, а нам его надо переодеть, – дополнила дочь знакомство. Клавдия Нестеровна жалостливо глянула на Василия.

– С погибшего? Как это случилось? – полюбопытствовал Дмитрий Архипович.

– Тяжёлая история, а коротко: потопили нас, а после троих спас катер.

– Интересно…– проговорил Дмитрий Архипович, придвинув стул поближе к Василию.

– Извини, папа, – встряла дочь, – нет времени, нужно подкрепиться, привести Василия в порядок, и отправимся в горком. На курсы записаться надо сегодня.

– Можете помыться там, – вступила в права хозяйки Клавдия Нестеровна, показав на дверь ванной.

– Не беспокойтесь, спасибо…– полон смущения, поблагодарил Василий.

Зоя Дмитриевна вышла в другую комнату, но вернулась быстро и подтолкнула Василия к ванной, куда уже подходил отец её, с парою белья, брюками и кителем; одежда висела на плечиках.

– Возьми, – предложил по-отечески. – Вроде по росту. Это бывшего зятя. Мы гордились им.

Зоя Дмитриевна опустила голову, но подняла её и глянула на моряка, как бы подтверждая: «Бери…» Василий, смущаясь, принял одежду из рук Дмитрия Архиповича. Тот, кивнув головой, оставил у ванной молодых.

– Зоя Дмитриевна, зачем? – всё новое…

– Надевайте. Только погоны…

– Снять бы…

– Быстрей мойтесь, – сказала она, прикусывая зубками нижнюю губу. Ушла, взяв китель.

«Замужем была… а я не вспомню, чтоб мне девушки так вот нравились, – подумал он, оставшись один. – Кстати, а чего так они ухаживают за мной? Может, мужа очередного? Тьфу, дурак! – ко мне по-человечески, а я думаю о гадостях… Но она ласково взглянула на меня. Тьфу ты, опять…».

27

Солнце пролило лучи на сугробы, возвышающиеся у берега реки. На этом берегу не было ни кустика. Зато на противоположном берегу, словно легла тень, виднелась тайга.

Из двухэтажного дома вышел мальчик, в фуфайке взрослого человека – полы достали до земли, а на ботинки нависли женские рейтузы. Малыш попытался поднять сползшую на нос шапку, но понял бесполезность этих усилий и оставил шапку на месте – то есть, на носу, но задрал голову, чтоб что-то хоть видеть. Из соседней двери здания вышел другой мальчик. Увидев Сашку, а это был он, подошёл и спросил:

– Ты из Дома отдыха тоже?

– А где он? – спросил Сашка.

– Вот, не видишь? – с ухмылкой сказал мальчик, показав на окно второго этажа, занавешенного розовым.

– Нет, я отсюда, – отвечал Сашка, показав в сторону первого этажа.

– Отсюда? – удивился мальчик. – Так это ты, брошенный, который гостит у тёти Поли?

– Сам брошенный, – обиженно ответил Сашка.

– Чё ты… Хочешь, дружить?

– Давай, а тебя звать как?

– Костя. А тебя?

– Саня.

– Саня, пошли в гости?

– Потом… Схожу за дровами.

Он поправил шапку и зашагал к дому.

Найдя в сенях топор, поднял его, но уронил. Полина открыла дверь.

– Что делаешь? – окликнула.

Сашка промолчал. «Берёт санки», – подумала тётка. А малый, сопя, засунул топор за пояс. «Дров нарублю, и беремя большое домой принесу» – подумал. Прошмыгнув за дверь, он осмотрелся и подался в сторону реки. Добравшись по снегу до льда, стал на него и, скользя, направился к противоположному берегу. Местами на реке виднелись проталины. Сашка обошёл одну из них.

Это увидела Зина. Она шла к проруби, за водой, когда обратила внимание на бродивший по льду комочек. Ахнув и бросив ведра, она закричала: «Саня, утонешь!». Малыш хотел было ей ответить: «Не утону», но махнул рукой. Из дома на крик выбежала Полина. Увидев племянника, который обходил проталину, она крикнула:

– Саша! Вернись, пара-зи-и-т!

«А-раа-зит!» – донеслось до Сашки. Он задержался у оставшейся за спиной проталины.

– Мама…– шепнула Зина, схватив судорожно за руку мать.

– Пусть идёт, молчи… – прошептала Полина.

Сашка продолжил путь. «Кричат, чтоб больше дров нарубил» – подумал.

– Оденься, мама, простынешь, – плачущим голосом проговорила Зина.

– Идиот! – дрожа от ветра, выругалась Полина. – Придёт, получит оплеуху…

– Мама, он не понимает, что нельзя, а что можно.

– Молчи, зелёная учить! – напустилась мать на дочку. – Лучше беги через мост, а то заблудится.

А малый ступил на берег. Задрав голову, он начал прикидывать, какое дерево срубить. Перед ним возвышалась чаща. «Верёвку зря не взял. Ладно, платком завяжу», – рассуждал. Тут почувствовал, что защипали пальцы на ноге. «Как тогда, замёрзли», – подумал он, вспомнив вечер, когда бабка везла его в санях. Он вытащил топор и воткнул его в дерево. Но дерево рубиться не захотело. Тогда малый сел на пенёк, отдохнуть. «Посижу, – решил, – и начну рубить». Осмотрелся. Вдруг солнце зашло за тучу, в лесу стало темно, словно вечером. «Больше не пойду один в лес, зачем так темно?» – захныкал. Но вспомнив, что до вечера далеко, смахнул слёзы и взялся за топор.

А в это время Зина стала переходить реку, но лёд затрещал под её ногами, тогда она возвратилась и поспешила к мосту.

28

Завыл холодный ветер, детей загоняя на печи. Серый воробышек постучал клювом по окну. Постучал, повертел головкой, словно желая пожаловаться, что не может со стужей бороться.

– Старик, ты долбишь? – обратилась Василиса к Ефиму из комнаты.

– Это ветер, – скручивая дратву, откликнулся тот.

Василиса, отложив шитьё, подошла к окну.

– Это пичуга, Витина душа прилетела…

– Чепуху не мели, – ответил, сплюнув, Ефим. – Глаза не успела продрать, а про душ толкуешь…

– А о чём толковать? – сказала, вздохнув, Василиса, засовывая в печь дрова.

– О живых, – пробасил Ефим. – Растили, растили, и одни остались, Манька и та убралась.

– Не найдёт добра она со своим хулиганом, – вставила Василиса. – Чует сердце, не найдёт.

– Точно, – согласился Ерёмин. – Куда-нибудь затянет, и бросит. А пускай живут, как хотят, не дети, в советах не нуждаются. – Он удобнее сел за столик.

– Не усаживайся, старик, иди за хлебом, – прикрикнула Василиса. – Обещали привезти.

Ефим, послушавшись, снял с себя фартук. Проводив мужа, Василиса разложила выкройки и принялась за шитьё.

В облаке морозного воздуха появилась Агафья Кирилловна.

– По нужде пришла, – сказала она, – не дашь мыла? Постирать хотела, а нечем.

– Нету, сватья, и грамма нету, – отвечала, руки разведя, Василиса.

Агафья Кирилловна, постояв, взялась за ручку двери.

– Посиди, сватья, давно не была – богатой стала?

– Нет времени, – сказала, вздохнув, Агафья Кирилловна, зайдя в комнату и присев на табурет. – Ты копейку всё зарабатываешь.

– Без дела не сижу.

– Громко стучит Зингер, а шьёт хорошо, – сказала Агафья Кирилловна, посмотрев на тёмную от времени машинку. – У меня ситчик остался, не сошьёшь рубашку?

– Сошью, когда будет заказов меньше.

«Знаю твои отговорки», – подумала Агафья Кирилловна.

– Ксения не пишет? – спросила Василиса.

– Нет, молчит, – ответила, качнув головой Агафья, Кирилловна. – Забыла и ребятишек, и нас, ума не приложу, как жить дальше, Полина отнекивается от Сашки.

В избу ввалился Ефим.

– Без хлеба? – спросила Василиса.

– С хлебцем. Объявили, что не привезут, народ ушёл, а тут привезли, другая очередь, а я впереди, – доложил Ефим.

– Думаешь, не обкрутила его сучка рыжая? – повернулась Василиса к Агафье Кирилловне. – Старый, – крикнула она, – дай контарь: узнаем, на сколько тебя она надула.

– Сама ищи, вечно прячешь, – отозвался старик.

Василиса вышла за дверь.

– Агафья Кирилловна, пришла по делу? – спросил Ефим.

– Мыла хотела спросить, постирать нечем.

– Мыло найдём.

Ефим, кряхтя, влез на табуретку и стал шарить по полатям.

Вошла Василиса; метнув взгляд на мужа, крикнула:

– Чего потерял, старик?

– Мыльца Кирилловне дам, – отозвался Ерёмин.

– Так нет мыла, ни печатки.

– Как нет, а вот.

Он показал кусок хозяйственного мыла.

Агафья Кирилловна, поблагодарив родственников, ушла, с усмешкой на губах. И только закрылась дверь за ней, как Василиса подступила к мужу:

– Добрый, гляжу! Разбрасываешься, башка дурная, так бы кочергой хватила…

– Не ори, – перебил Ефим. – Пожалела мыла… Агафья твоих внуков обстирывает.

– Мать пусть обстирывает, на кого побросала? Нет им ничего от меня, – отрезала Василиса, цепляя на крючок хлеб. – Что говорила – на сто грамм обдурила. Бери хлеб и топай, а то пропадёт кусок. Иди с весами.

Старик, не споря, вышел из дома.

Навстречу ему бежал, прикрыв лицо варежкой, Вовка.

– Дед, здравствуй! – крикнул, поравнявшись с Ефимом.

– Здорово! – откликнулся Ефим. – Поди, из детсада? Некому зашить – коленка голая.

– Я сейчас порвал.

– Понятно… Ну, беги. Да заходи – валенки подошью.

Ефим жалел внуков и старался помочь семье Рязанцевых: то даст сальца внуку, то усадит обоих за стол, не обращая внимания на косые взгляды супруги, то сунет денежки в ладошку Агафьи Кирилловны. Но редко ускользала от Василисы забота Ефима.

В магазине, не споря, продавщица отрезала Ефиму сто грамм хлеба. Когда проходил он мимо избы Рязанцевых, на крыльцо выбежал Вовка.

– Дед, сейчас зайти или потом? – крикнул.

– Хоть сейчас, хоть погодя, – ответил дед.

Вовка скрылся за дверью, но скоро выбежал в пальтишке и шапке; вместе они вошли в избу.

– Здравствуй, баба! – пропищал Вовка, глянув на Василису.

– Здоров, лупастый, – добродушно отозвалась Василиса.

У Вовки, как у Ксении, глаза большие и как будто задумчивые. У печи стоял сундук; на него и влез Вовка.

– Чего вылупился, садись, покушай, – позвала его Василиса.

Вовка посмотрел на всех, точно проснулся. Агафья Кирилловна спрашивала его в таких случаях: «О чём, Вова, думаешь?». И он перечислял ей, о чём думает. И начинался у них долгий хороший разговор. «Наша баба добрая – подумал малый, садясь за стол. – И эта бывает доброй: вкусно кормит. Только кричит на нас и называет беспризорниками».

– Деда, а я с Сашкой беспризорники? – неожиданно спросил он.

– Какие же вы беспризорники? – отвечал Ефим. – У вас два деда.

– И две бабы, – вставил Вовка.

Ему жаль стало деда Ефима, потому что чашка стояла на середине стола и, пока тот ложку тащил ко рту дрожащей рукой, в ней мало что оставалось. Поев, Ефим сел внуку подшивать валенки. Вовка снял со стенки гитару и стал дёргать струны. Василиса, стуча на швейной машинке, замурлыкала под нос знакомую мелодию.

29

Василий переоделся, побрился. Зоя Дмитриевна захлопала в ладоши, взглянув на него. Он был, действительно, хорош: не просохшие каштановые волосы лежали кольцами, голубые глаза и лицо отражали свежесть юности. Зоя Дмитриевна посмотрела на него с восхищением.

– Вам к лицу рубашка! – наконец сказала, и подумала: «Красивый мальчик…»

Выпив чай, молодые люди, спустившись по лестнице, пошли по тротуару. Василий одет был в военную куртку, которая с фуражкой и белыми перчатками придавала ему вид капитана, вернувшегося из рейса. Возле двери горкома Одинцова пожелала ему удачи:

– Смелее! Вас ждут.

Василий постучал в дверь. А Зоя Дмитриевна направилась в сектор учёта. В комнате у неё стоял стол, на котором располагались чернильный прибор и печатная машинка. Надо было печатать, но она не могла сосредоточиться. Тогда начала перебирать бумаги и перечитывать документы. Попыталась вникнуть в дела, но не получалось, так как представляла, как он тонул в море. И ей страшно стало при мысли, что он спасся случайно. И подумала, что ей важна их встреча. Почему? Отложив дела, она направилась к выходу.

Василий шёл по коридору в умиротворённом состоянии. Ещё бы: он выжил в море, а теперь появилась возможность набраться сил, послужив на берегу, а ещё он встретил женщину, о которой, кажется, мечтал уже давно. В кармане его куртки лежала записка с адресом общежития. Он вышел на воздух, в лицо ему пахнул тёплый ветер, слышно было, как капли, падая с крыши, шлёпают по тротуару, вверху сияли звёзды. Василий повторил вслух адрес общежития: «Севастопольская, 27». По обеим сторонам крыльца стояли скамьи. На одной из них человек под фонарём листал газету. Василий сверху спросил:

– Не подскажете, где улица Севастопольская?

– Очень близко, – женский голос. – Как ваши успехи? – Встала она. – Я жду, хочется узнать результат.

Василий воскликнул с жаром:

– Зоя Дмитриевна, а я не увидел, что это вы, как хорошо, что это вы! А то я в городе один.

Последнее он произнёс с восторгом, что не соответствовало смыслу сказанного. Зоя Дмитриевна заглянула в записку.

– Севастопольская, двадцать семь. Отсюда пара кварталов. «Нам по пути, могу проводить», – сказала она просто, без кокетства, как старому знакомому.

Молодые люди пошли, не спеша, по освещённой улице.

30

Ветер продолжал раскачивать ветки кустов и деревьев. Холод куснул Сашку за лицо и забрался под фуфайку. Платок, им снятый с пояса, лежал на снегу, на него положены были веточки. Пока Сашка собирал их, ему было не холодно, но, когда сел на пень, руки и ноги стали мёрзнуть. «Жаль, нет спичек, я бы костёр разжёг», – подумал. Закинув, как заправский дровосек, вязанку на спину, он пошёл к реке, ступил на лёд и, минуя проталины, добрался до берега. Трудно дался ему подъём по засыпанной снегом крутизне. Но вот и пекарня. В окне он увидел кулак. «Это понарошку, – подумал, – я молодец: принёс дрова». Он вошёл в избу.

– Вот и я – на зиму дровец заготовил! – громко проговорил.

Посредине комнаты, бока подперев руками, стояла Полина.

– Явился, паразит! – закричала она.

Малышу стало обидно, что тётя Поля кричит на него. Он брови нахмурил, зашмыгал носом и, со слёзками на глазах, проговорил:

– Я за дровами ходил, а ты ругаешься.

– Тебя, паразита, убить мало! – продолжала кричать Полина, расстёгивая пуговицы на фуфайке.

Повесив на гвоздик фуфайку, она выскочила в сени, чтоб выкинуть его ветки.

– А где топор? – раздался крик. В горле у Сашки пересохло: он вспомнил, что забыл его в лесу.

Полина влетела в избу:

– Убью, змеёныш: топор последний утащил! – крикнула и шлёпнула Сашку по спине:

– Замолчи!

Малыш с трудом сдержал плач, робко поглядывая на тётку, и стал стаскивать с ноги ботинок. Длинный Зинкин чулок сполз с ноги, потому что не оказалось резинки. Полина глянула на него и снова подпёрла бока кулаками.

– И резинки посеял, ну паршивец… Навязался, завтра же к бабке уведу!

Послышался за дверью шум, вошла Зина.

– Явился! – отдышавшись, она обняла Сашку.

На щеках малыша блестели слёзы; он прижался к сестре, его тельце дрожало. Зина осуждающе глянула на мать, которая повязывала платок пред зеркалом.

– Он ничего плохого не сделал, – возмущённо обронила Зина.

– Не сделал? – в свою очередь возмутилась Полина. – Топор посеял, резинки тоже, и сам утонуть мог! – стала загибать она пальцы.

– Топор я принесла, – кивнула Зина на дверь.

Малыш перестал хныкать и, покосившись на тётку, протянул:

– Топор нашли, резинки найдём, а ты ругаешься, – сказал он, уткнувшись сестре в коленки.

– Не плачь, Саша, и охота тебе плакать? – проговорила Зина, когда Полина удалилась.

– Ты не знаешь, почему я плачу, – ответил малыш, вытирая грязной ладонью щёки. – Она уведёт меня домой…

– Не уведёт, у неё недостача, ей не до тебя, – серьёзно, как взрослому, пояснила Зина. Малыш понимающе кивнул головой.

Полина проторговалась.

«Столько лет в торговле, – толковали местные женщины. – Где видано, чтоб продавец без хлеба остался?»

– Без хлеба осталась, – пожаловалась Полина старухе, – за месяц карточки отдала.

– Что же так торговала, Полина Семёновна? – подзадорила её старушка, принимая с весов хлеб.

– Не могу иначе, – ответила Полина. – Если недовешу хоть грамм, то потом мучаюсь, думаю, у человека детки голодные, а ещё я его обманула.

Много было разговоров в магазине меж сердобольных тёток. Семья Полинина постилась. Но вот что произошло: из пришедших за хлебом жителей посёлка довесок никто не взял. Полина растерялась, увидев на прилавке большую гору из кусков.

– Мама, неужели этот хлеб наш? – спросила Зина.

А у Полины перехватило горло, она лишь закивала.

– Много как! – восхитилась Зина. – Куда столько денем?

– Как куда, есть будем! – вскричал Сашка и, взяв кусок, впился в него зубами.

– Кушайте, милые! – сказала Полина, не сдерживая слёз. «Какие добрые у нас люди!»– подумала.

А на другой день Полина собралась к матери: от неё принесли письмо, влажное от слёз. «Пишу и плачу, – писала мать. – Денег нет, кушать нечего, старик не помогает, Анюта голодная на работе. Если можешь, принеси картошки, слёзно прошу. Была капуста солёная, но утащили из сеней. За сушняком ходила, теперь на станцию пойду – уголь собирать».

Полина дочитывала письмо, а Сашка, слушавший её, захныкал и проговорил:

– Пойду к бабе, дровишек ей принесу.

– Молчи, помощник! – прикрикнула Полина. – Живи здесь.

– Пойду! – настаивал малый. – Там Вова.

– Раз хочешь, пошли, – согласилась Полина.

– Не бери его, мама, – прошептала Зина. – Идти далеко. Пусть побудет у нас, сам хотел.

Полина посмотрела на Сашку, а тот уже натянул на ногу ботиночек; тогда она махнула рукой и начала накладывать в мешок картошку. Сашка спросил:

– Мы бабе и хлеба отнесём?

– Конечно, – улыбнулась Полина.

– А мы по дороге или по линии пойдём? – не отступал Сашка.

– Отвяжись, худая жисть! – отмахнулась Полина.

Сборы закончились. За дверь выкатился укутанный малыш, следом Полина Семёновна. Холод, что был накануне, отступил, стало тепло. Утоптанный снег подтаял, и ноги малыша скользили, он постоянно падал.

– И что, – Полина посмотрела на Сашку, – идти не можешь? Горе моё.

Взяв мешок в руку, она подставила малому спину и, кряхтя, потащилась к насыпи, надеясь, что по шпалам идти будет легче. Мимо потянулись массивы леса. Стало темнеть. Над горизонтом появились звёзды.

– Идти ещё далеко? – спросил Сашка. – Идём, идём, а домов нет, так и устанем. Давай дровишек прихватим – вон их сколько.

Полина засмеялась:

– Сам сидишь на загривке, а ещё дровишек хочешь прихватить.

Наконец показались огни домов. Полина остановилась, чтобы дух перевести:

– Скоро дойдём.

Она встряхнулась и постаралась идти быстрей. А Сашка залюбовался огоньками, которые сияли и сливались в полосы.

31

Сорок четвёртый год завершался. Война продолжалась, и тяжесть её чувствовалась даже в сибирском тылу. Тем более, что голод усугублялся холодом.

– Когда конец войне… – вздохнул Ерёмин, наклоняясь над сапожным столиком.

Сидя на скамье, Семён Рязанцев покуривал самосад.

– Не видать ей конца, – поддержал он, затягиваясь дымом.

– Раньше, – забасил Ерёмин, – к Новому году баба накупит всего, стряпню затеет, пышек наварит, нажарит, а теперь даже промочить нечем горло. – Он ловко раскроил кожу.

Семён наблюдал за ним:

– Что шьёшь?

– Тапочки; надо к вечеру сшить, а то со жратвой плохо.

– Со жратвой плохо… Мальчишек в приют надо бы увести, кормить нечем, – высказался Рязанцев. – Своей говорю: давай отведём, чего морить, им там лучше будет, а она – жалко. Чуток погляжу, а то отведу сам.

– Лучше не будет, отведи, – согласился Ефим.

Открылась дверь, вошла Василиса, придерживая под руку плачущую Агафью Кирилловну.

– Что стряслось? – спросил, привстав, Ефим.

– Ребяток в приют отвела и ревёт, свету белого не видит, – сказала, скинув с головы платок, Василиса.

Агафья Кирилловна села на табурет, прикрыв лицо ладонями.

– Чего ты! – вскочил с места Семён. – Им там будет сытнее!

Агафья Кирилловна стала успокаиваться.

– Не знаю, – хриплым голосом сказала. – Надо бы забрать…

– Правильно, сватьюшка, – поддержала Василиса, – забери, если невмоготу.

– Чего забери? – вмешался Семён. – Повременит пусть.

– И правда, может, повременить, Агаша? – спросила Василиса.

– Повременю, – согласилась Агафья Кирилловна. – Привела я их, а директор, женщина, похоже, хорошая, за руку обоих повела. И сдавило у меня в груди, – вытирая слёзы, рассказывала Агафья Кирилловна. – Пошла я и до дома ревмя ревела.

32

Воспитательница выкупала братьев и выдала им одежду. Пока у братьев страх не прошёл, они друг на друга смотрели, как бы спрашивая: «Надо это или нет?». Тётя повела их по коридору; вслед за ними потянулись дети – рослые и маленькие. Некоторые кричали:

– Новенькие! Новенькие!

Вошли в спальню, заставленную кроватками.

– Тут будете спать, – сказала воспитательница, показав братьям на койки, заправленные простынями. – А сейчас с ребятами познакомьтесь.

Большеголовый мальчик сдерживал толпу малышей, напирающую с боков. Он был крупней других.

– Рыбин, – воспитательница обратилась к нему, – знакомьтесь, но не шумите.

Уходя, она оглянулась. Ребятишки обступили Ерёминых, разглядывая их. Большеголовый улыбнулся и сказал:

– Чего приуныли, воспитательница вернётся.

– А вы приютские? – спросил Сашка.

– Приютские. – Ответил Рыбин. – А вы не приютские?

Он положил ладонь Сашке на голову; малыш попытался удержаться, чтоб не поддаться, но закачался.

– Эй! – закричал Вовка. – Убери клешню!

– Ух, ты! – головастик надул щёки. – Тебя не трогают, так стой! – Но он опасливо глянул на кулаки Вовки.

– Это мой брат, – сказал Вовка. – За него я рожу хоть кому намылю!

– Точно, – подтвердил Сашка, – он запросто отлупит тебя.

– А жаловаться не побежит? – отвечал головастик, усмехнувшись.

– Он не ябеда! – возмутился Сашка.

– Тогда пусть сладит со мной.

Он ухватил Вовку за рубаху и дёрнул на себя. Мальчишки стали полукругом, предвкушая зрелище.

– Отпусти! – сжав зубы, прошипел Вовка.

– Ага, струсил!

– В другой раз почешу о тебя кулаки, – сохраняя спокойствие, отвечал Вовка.

Видимо, большеголового взбесило спокойствие новичка, он толкнул его; Вовка, не удержавшись, упал на постель.

– Поднимись! – зашипел головастик.

Вовка вскочил. Замелькали кулаки. От неожиданности головастик закрыл лицо руками. Но, получив удар в живот, упал на пол. Мальчишки зашумели. Сашка засмеялся. Но тут один мальчик, рыжий, глянув на ребят и Рыбина, зашипел:

– Лыбитесь… а он нашего побил.

Послышались злые голоса, к рыжему подошли ещё двое мальчиков. Вовка стал спиной к стене. Сашка подскочил к нему и стал рядом.

– Уйди! – тяжело дыша, отпихнул его Вовка.

Головастик поднялся с пола. Четверо подступили к Ерёминым. Вовка снова оттолкнул брата, но тот вернулся. Один из мальчишек спросил:

– Будешь драться?

Вовка промолчал, глядя исподлобья. Рыжий вдруг замахнулся. При этом, Сашку зацепил кулаком. И Сашка, как собачка, вцепился в кулак зубами. Раздался крик. В комнату вбежала воспитательница. Мальчишки стали оттаскивать Сашку в сторону, отчего хозяин кулака заорал ещё громче.

– Ерёмин, отпусти, ему больно! – приказала Лидия Ивановна.

Но Сашка мотнул головой и, как бульдожек, сжал ещё сильней зубы, вращая глазами. Подошёл Вовка:

– Отпусти!

Сашка послушно отошёл.

– Что произошло? – спросила воспитательница.

– Ничего, – ответил Рыбин, прикрыв ладонью синяк.

– Вижу, что ничего; но глядите, чтоб больше такого не было, – пригрозила воспитательница. – А тебя, – она глянула на Сашку, который высунул голову из спины брата, – придётся наказать.

Она резко повернулась и ушла. Некоторое время мальчишки стояли молча. Первым заговорил большеголовый:

– Мириться давай, – он подошёл к Вовке и робко подал ему руку. Вовка пожал её.

– Мирись тоже, – головастик обратился к рыжему.

– Ага, мирись, глянь… – зашипел тот, показав круг на руке, который отпечатал зубы.

За дверями, прислушиваясь, стояли Лидия Ивановна и директор.

– Ничего, помирятся, – сказала директор.

– Помирятся, конечно, но это оставлять так нельзя. Младшего хотя бы на час надо закрыть одного.

– Что вы, Лидия Ивановна! – возмутилась директор. – Как можно такого крошку в карцер!

– Но он всех тогда перекусает! – настаивала на своём воспитательница.

33

Агафья Кирилловна часто навещала приют. Старший внук на вопрос, как им здесь живётся, только мотнул головой, а младший прижался всем тельцем к ней, и, заплакав, сказал:

– Забери нас, бабуля, слушаться будем тебя, – голосок жалобный. – Ну, забери!

Агафья Кирилловна, прослезившись, сказала:

– Кушать нечего, милый мой…

– А мы мало кушать будем, баба, забери! – ныл Сашка, гладя ей руку, слёзы на морщинистой руке оставили влажный след.

– Потерпите, ребятки, – как-то сказала бабка. – Скоро Новый год, подарки получите, тогда я и заберу вас.

– Я свой подарок домой отнесу, – сказал Вовка.

– Я тоже, – поддержал Сашка.

– Молчите, не успеете получить, как съедите, – сказала, засмеявшись, бабка.

Сашка промолчал, потому что не знал, что такое подарок. Зато после ухода бабушки он повеселел, стал бегать по коридору и кидаться кубиками в ребятишек, за что они тоже швыряли в него игрушки.

После ужина дети потянулись в спальню. По обыкновению, спать никому не хотелось. Воспитательница стала успокаивать детей, потом принесла книгу и стала читать вслух сказки. Приютские дети слушали её, сев на кроватях. Тогда она выключила свет и со словами: «Спите, ребятки, поздно», вышла, прикрыв дверь.

– Вова, – шепнул Сашка, – знаешь, что?

– Что?

– Я люблю, когда темно, ты тоже?

– Нет.

– Дурак.

– Встану, получишь дурака! – сказал Вовка.

Кто-то подкрался к ним.

– Эй, Вова! – позвал голос.

– Кто это? – откликнулся Вовка.

– Рыбин и Лёнька, – шёпот из темноты. – Знаешь, зачем мы пришли?

– Зачем? – одновременно спросили братья.

– Пошли сову смотреть?

– В Красном уголке? – спросил Вовка.

– Да. Пойдёшь?

– Пойду! – согласился Вовка, спрыгнув с кровати.

– А я? – спросил Сашка, и вылез из-под одеяла.

– Не ходи, – шепнул Рыбин, – испугаешься: у неё глаза горят, как головёшки.

– Пусть идёт! – сказал Вовка. – Всё равно не отстанет.

Мальчишки прошмыгнули к концу коридора, шлёпая босиком. Лёнька приоткрыл дверь Красного уголка; полоска света легла на пол, головы мальчишек втиснулись в щель.

– Вон она, – проговорил Рыбин.

Из угла блеснули глаза.

– Давай её утащим, – предложил Лёнька.

Он стал двигаться вдоль стены, остальные – за ним. До совы было уже близко, когда Сашка упал, запутавшись в собственных ногах. Сова захлопала крыльями, да так громко, что Рыбин попятился. «У-фф» – вздохнула сова. Вовка захохотал. Мальчишки поскакали на выход. Теперь упал Вовка, остальные – на него. Со смехом, все побежали по коридору, оставив Сашку одного в комнате. Услышав шум из угла, он тоже бросился к дверям и налетел на воспитательницу.

– Опять хулиганишь! – прошипела Лидия Ивановна. – Марш в постель!

Шлёпая босиком, Сашка вбежал в спальню и влез под одеяло, не зная, кого испугался больше – воспитательницу или сову. «Теперь запрёт меня к крысам, – подумал он, кутаясь в одеяло». Он уснул, и ему приснилось лицо бабушки, она улыбалась; но тут мимо проплыла голова Рыбина, следом – голова Лидии Ивановны. Она раскрыла рот, но вместо слов сказала: «У-фф».

В спальню вошла воспитательница. Она обошла детские кровати, поправляя одеяла и подушки. «Бедные сиротки, – подумала воспитательница. – Но нельзя не быть строгой к ним, а в принципе они все хорошие, и я люблю их, и хотела бы, чтоб сложилась у них в жизни всё хорошо». Она ласковым взглядом окинула детвору и вышла, прикрыв за собой дверь.

34

Война принесла много горя горожанам, ни взрослых не пощадила, ни ребятишек. Но были и радости. Письмо с фронта – радость, гитлеровцы отступили – радость. И детский приют к Новому году постарался доставить воспитанникам радость, побаловать подарками. Однако кульки с конфетами приготовлены были согласно прошлому списку, не учитывая поступивших недавно ребят, на что воспитательницы посетовали. Тогда старожилы стали коситься на новичков.

Сашка часто забегал в спальню, чтобы поднять подушку, потому что от ребят слышал, что в том году подарок клали именно сюда.

Поужинав, дети, сегодня необычно послушные, потянулись в спальню. Сашка, глянув под подушку, пристал к Вовке: почему подарок всё не несут? Брат отмахнулся от него, и тогда Сашка залез под одеяло и пролил слёзы на свою жизнь.

Рано утром директор и воспитательница внесли в спальню картонный ящик. Дети спали. Спал и Саша Ерёмин, измученный ожиданием радости. Женщины прошлись меж кроватками, разнося кульки. Первые утренние лучи солнца ложились на спящих детей. И светом озарялись глаза женщин.

– Пусть поспят, – поправив волосы, прошептала директор, и добавила: – Мало хорошего у них.

Стало светать. Кто-то из детей открыл глаза и, нащупав под подушкой подарок, заорал:

– Сони, гляньте!

Сашка сел на постели и глянул на мальчишку, который доставал конфету из кулька. И тогда, с волнением, он поднял краешек подушки своей, и там увидел свой подарок!

– И у меня есть! – захлёбываясь от радости, крикнул он.

Стали пробуждаться и рассматривать подарки воспитанники приюта.

– Вова, Вовочка! – воскликнул Сашка, толкая брата; тот открыл глаза. – Смотри, смотри! – показал ему на кулёк. – Глянь у себя.

Вовка, зевнув, посмотрел в мешочек, и сунул его назад, собираясь спать. Тогда и Сашка положил под подушку свой кулёк и лёг тоже. Но спать ему не хотелось. В спальню вошли директор и воспитательница.

– Здравствуйте, дети! – торжественно произнесла директор. – Поздравляем вас с Новогодним праздником!

– Спасибо! – послышалось дружно.

Сашка сел и тоже крикнул, но когда все уже смолкли: «Спа-си-бо!» В комнате стало тихо. А потом раздался хохот. Смеялись дети, смеялись взрослые. Конечно, смеялись все потому, что у всех было хорошее настроение. Сашка посмотрел на брата. Тот не смеялся. «Он надо мной смеяться не будет» – подумал малыш. И заулыбался сам. Все посмотрели, кому это улыбается Ерёмин. В дверях, в слезах, стояла Агафья Кирилловна.

– Извините, товарищ директор, – с волнением произнесла она. – Пришла я за внуками, невмоготу без них.

Сашка, сорвавшись с места, подлетел к бабушке.

– Вова! – кликнула бабка. – Пошли собираться!

Директор повела Агафью Кирилловну и детей в приёмную комнату. Пока внуки одевались, Агафья Кирилловна всё ссылалась на то, что она не в силах обходиться дальше без внучков.

– Понимаю вас, бабушка! – горячо ответила директор. – Но, если будет вам снова тяжело от недостатка, приходите, я помогу – ребяток возьму обратно.

Агафья Кирилловна, поблагодарила добрую женщину и, с ликованием в душе, пошла с малыми домой.

– Баба! – воскликнул Сашка, остановившись у сарая с покосившейся крышей. – Помнишь, как шли сюда?

– Конечно, помню, – отозвалась бабушка.

– Тут висела кошка на проводе…

– Вон она, висит, – перебил Сашку брат.

– Правда! – воскликнул Сашка. – Та самая! Бедная киска, мы тебя снимем и в огороде похороним.

– Как можно в огороде кошек хоронить, Саша, – возмутилась Агафья Кирилловна.

– А мы уже закопали одну у колодца, а другую – под окном.

– Батюшки, когда же вы их хоронили? – сморщившись, спросила бабка.

– В огороде одну летом, а другую у окна, когда земля замёрзла, – рассказывал Сашка.

– А ты чего молчишь? – обратилась бабка к Вовке, – ты ведь хороводил ими.

– Нет, нет! – воскликнул Сашка. – Будет Вовка кошек хоронить, это мы с Борькой.

Увидев мальчиков в окно, выбежала на крыльцо Анна, в дверь высунул голову Семён Рязанцев.

– Гостей встречайте! – махнула рукой Агафья Кирилловна. – Прилетели милые голубки, – нежным голосом проговорила она, стряхивая снег с обоих малышей.

– Баба! – отчаянно закричал Вовка.

– Чего кричишь?

– Подарки оставили… – плачевным голосом промямлил он.

– И бог с ними, оставили, значит, говорить поздно.

Подбежал Сашка:

– Не бог с ними, вот они оба! – заявил он и вытащил из-за пазухи подарки.

Бабка высыпала конфеты из одного кулька в тарелку, а Сашке шепнула:

– Зови всех чай пить, Новый год встретим… – сказала, вытерев слёзы.

Шумно стало в доме Рязанцевых, радость жизни возвратилась к старикам. Взбодрилась Агафья Кирилловна, а Семён стал реже кричать на неё, Анна же домой спешила с работы, чтоб побаловаться с малышами.

35

Совместный труд сблизил Василия Рязанцева с Зоей Дмитриевной. Живя в общежитии, он посещал Одинцовых. Родители Зои встречали его приветливо, поили чаем, расспрашивали о его военной службе, о ранениях.

Но как-то он не пришёл на работу, а вечером – на занятия. Зоя Дмитриевна отправилась проведать его, в общежитие. Ей сказали, что он в больнице – открылась рана.

Она вошла в палату и присела на краешек постели его. Свежий, розовощёкий! Кто бы подумал, что у него критическое состояние.

– Как, Вася, дела? Что с тобой? – волнуясь, спросила она.

– Ничего, скоро на работу.

– Как скоро?

– На днях, а может, и раньше, – пошутил Василий.

Больше месяца пролежал он в палате. Зоя Дмитриевна его навещала. Придя, она садилась на край его постели, и молодые люди разговаривали, или, молча, просто смотрели друг на друга. Василий ждал её и волновался, если она опаздывала даже ненадолго.

Как-то выдалась хмурая погода, в окна больницы накатывалась тень. Затаив дыхание, Василий прислушивался к шагам в коридоре. «Вчера в это время она была здесь» – мучила его мысль. Он давно понял, что любит её. «Сегодня предложу выйти ей за меня» – решил он, при этом в груди почувствовал волнение.

Но она не пришла сегодня. Не приходила и в последующие дни. Чего он только не передумал. Врач на утреннем обходе задержался у его постели; покачал головой и насупился, заметив выражение его лица.

– Возьмите себя в руки, товарищ, что с вами? Так никогда не поднимем вас, – строго сказал.

К вечеру Василию стало плохо. Поднялась температура. Медсестра постоянно клала ему на лоб резиновую грелку со льдом.

В больницу вошла Зоя Дмитриевна. Её здесь знали, поэтому без лишних вопросов выдали халат и сандалии. Она быстро поднялась на второй этаж. Её встретила медсестра. На вопрос: «Как мой больной?», сказала: – Вы кстати, у него кризис.

Зоя Дмитриевна, расстроенная известием, поспешила в палату. Рязанцев лежал, раскинувшись, на шее его блестели капли пота. Она села рядом и поправила съехавшую со лба его грелку. Василий открыл глаза.

– Пожалуйста, пить дайте… – с трудом произнёс.

Зоя Дмитриевна поднесла стакан воды к его губам. До утра просидела она у больного. Он порой приходил в себя, но опять терял сознание. В короткие минуты просветления он говорил, что ему стало уже хорошо, и гладил руку ей. И начинал бредить. И она в этом бреду услышала много и про себя – и то, как он любит её, и как хотел бы жениться на ней, только вряд ли она согласиться замуж выйти ещё раз за моряка. Он ловил её пальцы, а когда находил, то прижимал их крепко к груди. Она сидела, не двигаясь, боясь неловким движением причинить ему боль. Только под утро, когда солнце осветило комнату, он уснул, и дыхание его стало ровным. В палату вошла медсестра; увидев клевавшую носом сидельцу, улыбнулась и сказала:

– Девушка, пробуждайтесь!

Зоя Дмитриевна встала и посмотрела на неё, не понимая, где она находится.

– Доброе утро! – поприветствовала её медсестра и добавила: – пусть поспит, ему это нужно, а вам ни к чему мучить себя.

Они спустились к гардеробу, переговариваясь.

– Я ему скажу, как он проснётся, что вы просидели возле него всю эту ночь, – хитро улыбаясь, сказала медсестра. – Только на брата, как вы сказали, он не похож.

– Вы правы, он жених, – смущённо ответила Зоя Дмитриевна.

– Ну, это больше, чем брат! – воскликнула шутливо медсестра.

Зоя Дмитриевна отправилась на работу. Она шла, дыша ароматом утреннего воздуха, понимая всё ясней, что Василий ей дорог, недаром она скучала по нему эти дни, когда была отправлена в командировку. И вспомнила, о чём больной говорил ей в бреду, понимая, что это скажет, лишь выздоровеет.

Вечером ей позвонила медсестра, передала "привет" от Василия и то, что хочет он её видеть. И добавила, что больному лучше. Зоя Дмитриевна поблагодарила медичку за хорошую новость и направилась в больницу.

36

Пришла весна. У оград домов и бараков сгорели острова снега.

Под окном, на завалинке, грел на солнце кости старик Рязанцев. Он поглядывал на покосившийся забор, на калитку, вздыхал, потирал ладони, тянул самосад и думал о чём-то своём.

– Деда! – нарушил его потусторонние мысли Сашка. – Глянь, папироска погасла.

Семён, покачав головой, раскурил цигарку. Из сарая вышли Вовка с мальчишкой.

– Эй, бесенята! – позвал Семён. – Подойдите!

Бесенята переглянулись.

– А зачем? – спросил Вовка.

– Идите, раз зову!

Дети подошли.

– А ну, покажи, отшельник! – крикнул дед, глядя на Вовкиного друга. – Покажи, что прячешь в рукаве!

– Нет ничего, – ответил пацан, руку спрятав за спину.

– Нету, говоришь? – вскричал дед и, спрыгнув по-молодецки с завалинки, приподнял руку мальчишки вверх. Из рукава потянулся дымок.

– Курили в сарае! – заорал дед.

– Деда! – взмолился Вовка. – Это не табак, это мох.

– Курильщики… Курят табак, – ухмыляясь, сказал дед и смачно вдохнул в себя дым, потом поднёс к губам мальчишки цигарку. – На, втяни!

Тот опасливо посмотрел на деда и вдохнул в себя: «Крепкий!»

– Не так, – подсказал Семён. – Тяни шибче.

Мальчишка, затянувшись, закашлялся, из его глаз покатились слёзы; прикрыв рукой рот, он потрусил за сарай. Семён пощипал бородёнку и подал цигарку Вовке. Тот поднёс её к губам и тоже глубоко вдохнул. И тоже закашлялся, и побежал за дружком. Семён затрясся от смеха, вытирая заслезившиеся глаза. Пока он смеялся, Сашка подобрал кинутый Вовкой окурок и, присев на корточки, стал его осматривать.

– Чего смотришь? – усмехнувшись, спросил дед. – Давай, затянись.

– И я побегу за ними? – спросил Сашка, показав на сарай.

– Погляжу, крепкий ли ты.

Сашка набрал в рот дым и, морщась, выдохнул.

– Не так, – подсказал Семён. И стал показывать, как надо правильно курить.

Сашка снова наполнил рот дымом, глядя на сарай, за которым слышался кашель, и вдруг вдохнул его, как учил дед. У него перехватило дыхание, он постучал себя по груди кулачком и закашлялся. Семён покатился со смеху, глядя, как трёт ладонью глаза и кашляет внук.

– Ну, как? – спросил он, прижав к себе Сашку, который смотрел снизу на него пьяными глазами.

Малый поднял вверх пальчик и, заикаясь, проговорил:

– Во-о как накурился!

Снова сел на завалинку Семён смотреть в одну точку и думать о своём.

– Старый пёс, отравил мальчишку! – послышался голос Агафьи Кирилловны через открытую дверь.

У порога над пустым ведром склонился Сашка, в рот пихая пальчики.

– Дальше суй, дальше, – учила бабка. – Вырвешь, легче будет. Хотела к Полине тебя взять, а теперь брата возьму.

– Вовка тоже курил, почему его?

– Ты вон зелёный.

– Не зелёный, возьми.

– Ладно, иди, одевайся, – сказала бабка, улыбаясь.

Сашка, сорвавшись с места, побежал одеваться. Спрыгнув с крыльца, он обогнал бабку и, оглянувшись, махнул дедушке рукой.

– Баба, скоро листики появятся? – Сашка решил поговорить…

– Скоро, весна на носу, – ответила Агафья Кирилловна.

– На носу? – спросил внук.

– На носу, – засмеялась бабушка.

Сашка с удивлением потрогал нос:

– Нет ничего.

– Зато под носом есть.

Сашка шмыгнул носом. Так и шёл он впереди бабки до пекарни. Когда подходили к ней, из двери выбежала Зина.

37

Весна устлала равнины зеленью. В городском парке заиграл оркестр. Но парней на танцплощадке было мало, в основном одни подростки.

– Согласись, стало трудиться легче, – обратилась к подруге Анна Рязанцева.

Сидя на лавке, расположенной внутри танцплощадки, они разговаривали.

– Как немчуру погнали, у меня такое же настроение, – сказала Неля.

– Только утром подниматься трудно, – сказала, вздохнув, Анна. – Кто меня разбудит завтра? Мама и Сашка у Польки, а батю самого не добудиться, разве Вовка проснётся. Может, со мной переночуешь?

– Меня дома потеряют, – пощипывая косу, ответила Неля. – Хотя давай раньше с танцев уйдём, я предупрежу.

Они поднялись: оркестр заиграл вальс Дунайские волны. Покружившись, подруги решили уйти. Контролёр спросила:

– Хотите погулять? Контрамарки возьмите.

– Мы не вернёмся, – пояснила Анна.

Это услышали толпящиеся у танцплощадки подростки. Один из них возмутился: «Почему контрамарки не взяли? Нам бы отдали». «Отдадим в другой раз», – смеясь, ответила Анна.

Напевая и переговариваясь, они пошли по ярко освещённой улице, словно паря над землёй. В смехе, в сияющих глазах они несли мгновения чудного возраста. Пожилой прохожий, увидевший их, покачал головой, подумав, что в стране такое трудное время, много горя, а эти девчонки хохочут.

Эй, прохожий, хоть на минуту оглянись на свою юность. Не она ли гнала тебя вперёд? Вспомни её взгляд, её силу. Что опасности ей? Что трудности? Себя не жалея, она на фабрике, заводе, в шахте работает порой две смены подряд или записывается на фронт, веря в победу, а не в гибель; с ней беда не беда, а слабый богатырём может стать!

38

С утра Полина отчитала дочь, а Сашке наладила подзатыльник. Сделав разгон детворе, она высказала:

– Когда полезным делом вы займётесь?

Зина не вытерпела:

– Мам, о чём ты? Я салфетку мережу, а Саше за дровами разве сходить?

Она в упор посмотрела на мать, на глазах её блеснули слёзы.

– Довольно хныкать, – смягчилась Полина. – Найду занятие я вам. Сходите за смолой. Наскребёте, а я наварю серы, и продадим. Мальчишки продают банками. Когда поедите, научу вас, как брать смолу.

Сашка загорелся:

– Пойдём, Зина, пойдём!

– Пойдём, – согласилась Зина и отложила рукоделье.

– Супу поешьте! – прикрикнула Полина.

Поев наскоро, дети начали вопросами надоедать Полине.

– Не терпится? – тётка с неудовольствием шикнула на Сашку, оттопырив губы, что говорило о плохом её настроении.

Сашка это знал. У, какой вид! Не зря как-то он решил, что тётка собралась на войну бить немца. На самом деле этот вид свидетельствовал о том, что задавать вопросы лишние ей не стоит, иначе можно заработать оплеуху. Как бы там ни было, дети вошли в чащу, перейдя речку по мосту.

Смолы на ближних с мостом берёзах не оказалось – вероятно, мальчишки тут недавно полазили. Зина, придерживаясь края берега, направилась вглубь леса. Сашка шёл за ней, махая прутом. Вниз из-под ног его катились камешки и, булькая, тонули в воде. Так как тётка утром пресекла Сашкины вопросы, то их накопилось у него слишком много. «Почему весной на деревьях смола? Почему у воды гладкие камни? Почему пела птица, а теперь молчит?» Зине вопросы его надоели, она ускорила шаги. Сашка, махнув рукой, задержался. В одном месте на камне лежала палка. Сашка подошёл к ней и ткнул прутом. Палка зашевелилась. Зина, оглянувшись, увидела гадюку. Дико закричав, она подбежала к малышу и оттащила его в сторону. Гадюка зашипела. Зина, держа Сашкину руку, перепугавшись, спрыгнула с обрыва. Сверху что-то свалилось – то ли змея, то ли ветка, но Зина бросилась в воду, продолжая держать Сашку за руку. И не достала дна… Оба окунулись с головой. Зина плавала хорошо, поэтому вынырнула. Сашка мёртвой хваткой вцепился в неё. Обоих потащило течением. К счастью, Зина вскоре упёрлось ногами в дно. И берег в этом месте был пологим. Придя в себя и не отпуская малыша, который дрожал, Зина вышла на сушу. Лес подступил к воде; тень от прибрежных деревьев купалась в ней. Недалеко рубили дерево.

– Снимай рубаху и штаны! – стуча зубами, прикрикнула Зина.

Она помогла малышу снять рубаху, а штаны он, отвернувшись, снял сам. Отжав его тряпки, Зина потрясла их и приказала:

– Теперь оденься, на солнце досохнешь.

Своё платье Зина отжала внизу.

– Пошли быстрей, надо согреться, – Зина направила шаги к лесу, держа Сашку за руку.

Они вышли на поляну. Солнце светило ярко. Окружали поляну берёзы.

– Тут и наскребём! – обрадовано сказала Зина.

– Зина, – оправившись от испуга и согревшись, Сашка решил поговорить, – правда, что русалки на камнях сидят?

– Наверное, правда.

– Я знаю, почему: им холодно в воде, поэтому они и греются на камне.

Из леса они шли, едва передвигая ноги. Зина несла кусок бересты, на которой лежал слой прозрачной смолы. Как отполированная, она отражала лучи солнца.

– Посмотри, как красиво! – восхищённо сказала Зина.

– Смолы не видела? – буркнул Сашка.

– Эх ты, – осуждающе сказала Зина, – не любишь красоту. – И, мечтательно улыбаясь, продолжила: – А я люблю смотреть на облака и птичек.

Полины дома не было.

– Где мама? – вздохнула Зина, положив бересту на лавку.

– Сплетни собирает, – брякнул малый, но осёкся, увидев неодобрительный взгляд Зины.

– Иди, умойся, болтун, где мыло, знаешь!

Сашка, с ковшом, отправился за водой, в сени. Мимоходом посмотрев в окно, увидел приближающуюся тётку; она размахивала руками, улыбалась и что-то себе говорила.

– Милые мои! – воскликнула Полина, распахнув дверь.

Она сияла, казалась молодой, даже косынка как-то по-девичьи легла на плечи ей, волосы же её ниспадали на лоб, и она поправляла их ладошкой. Сашка хорошо знал эту ладошку – на ней отсутствовало полмизинца, но оплеухи она отвешивала отменный. Но сейчас тётка ласково обнимала его и Зину.

– Милые мои! – воскликнула. – Война кончилась!

На детей сообщение подействовало по-разному: Зина истерично засмеялась, а Сашка захлопал в ладоши и крикнул:

– Теперь много хлеба будет! И каши манной сварим!

Манная каша – его мечта, за неё он, не задумываясь, отдал бы Вовке рогатку, которая перекочевала в его карман.

Лицо у тётки было розовым, щёки сияли от капель пота, а изо рта пахло как от пьяного деда. «Сегодня она добрая!» – подумал Сашка. Но главными для него были последние её слова.

– А крупы где возьмёшь? – недоверчиво спросил он.

– Найду и крупы, и маслица, обоих накормлю, – успокоила Сашку тётка.

39

Война закончилась, но ничего не изменилось в Сашкиной жизни. Он так и обитал у тёти Поли. В солнечную погоду играл у дома. Но иногда тётя Поля накладывала в консервную банку кубики серы, которую сварила, смешав с канифолью, и он шёл к бревенчатым домам, где играли мальчишки, и один из них покупал у него серу, а после раздавал её приятелям, чтобы все жевали. А Сашка, с рублём, спешил домой, чтоб отдать деньги тёте Поле.

И снова собрался он к мальчикам, но Зина предложила ему порыбачить. Они спустились к воде, которая отражало небо и солнце, и на берегу наковыряли много червей. Сашка хорошо знал, куда закидывать леску, и к полудню в ведёрке их плескалось десятка три карасей.

Тётя воскликнула «ой-ой-ой», и отправилась варить уху. Плотно пообедав, Сашка пошёл погулять. У пекарни стояла повозка, рядом с ней мерин щипал траву. Перешагнув через оглобли, Сашка подошёл к животному. Малышу было жаль его, которого конюх бил кнутом. Он подошёл к нему и погладил ему ноздри. Фыркнув, мерин опустил голову. Тогда Сашка стал чесать коню живот, потом вытащил из его гривы колючки. Но на хвосте колючек было больше, и Сашка стал чистить коню хвост. Не поднимая головы, мерин толкнул его копытом. Сашка упал, попискивая и сгибаясь калачом. Зина, увидевшая это, подбежала к нему, заохала, а Сашка стонал и глотал ртом воздух.

Через час в телеге тётка везла малого в больницу. Телега постукивала по ухабистой дороге, вместо хлеба в будке сидела тётка Полина и племянник – на коленях её. Возчик со злостью бил мерина, перекидывая из рук в руки кнут. Сашка, придя в себя, увидел плывущие мимо кустарники и деревья.

– Тётя Поля, – спросил. – Мы к бабе?

– К бабе, – сказала Полина.

Сашке стало жаль Зину, которая останется теперь одна.

– Я знаю, – шепнул он, – ты меня не позовёшь к себе погостить.

Полина промолчала, глядя на убегающую дорогу.

– А мне скучно будет без Зины, – продолжил малыш. – Привези её.

– Привезу, – ответила тётка.

Она подумала о сестре. «Может, и в живых нет, в розыски надо бы подать, а то помрёт сын, а мать знать не будет».

40

Сашка выздоровел. Из больницы домой забрала его Агафья Кирилловна. Теперь он носился от избы Рязанцевых до избы Ерёминых, потом обратно. И везде находил дела: то надо украсть у деда Ерёмина сапожные гвоздики, то стащить у тётки Василисы горсть сухой малины или кусок сахару. Особенно трудно было воровать сахар: бабка прятала его в сундуке, под тряпками. Василисины хлопоты были внуку на руку: лишь отлучится она, как он взлетит на полати, развяжет мешочек с малиной, спрячет горсть-другую за пазуху и, спрыгнув, сидит смирно. Василиса, зайдя в дом, внимательно оглядывала внука, грозила ему кулаком, но физиономия у того выражала целомудрие.

Огород бабкин был засажен плотно: тут и три грядки моркови, и стебли расцветающих бобов, и побеги гороха, и, у забора, кустики картофеля. Близ окна избы возвышался тополь, от него вечером ложилась тень на грядки, где лежали в навозе прорастающие семена огурцов. Василиса утром обычно оглядывала огород, радовалась ему и представляла, каким он будет осенью. «Здесь подсажу цветы» – мечтала.

Но не так радовали молодые побеги внуков. Однажды, в подходящее время, когда бабка хлопотала по дому, они оглядывали критически грядки.

– Поживиться нечем, – сказал Сашка.

– Дурак, не выросло ничего, – ответил Вовка. – Хотя морковку поискать можно…

Задачка была определена, и братья взялись за дело: стали выдёргивать овощ, с намерением похрустеть. Но попадались лишь тонкие ниточки, и братья с презрением возвращали их обратно в землю. Таким образом, были пройдены все три морковные грядки. Урожай собрали скудный – всего семь морковок с мизинец. В дырку в заборе пролез Вовкин приятель; он присел на землю и угощался овощем, предложенный ему Вовкой. Он и заметил Еремеиху, которая метнулась к ним. Мальчишки кинулись к лестнице, прислоненной к крыше, а Василиса заорала:

– Ефим, глянь, огород погубили!

Ефим потопал к лестнице, в руке держа голенище. Но Вовка, как кошка, забрался по ступенькам на крышу, за ним – и его дружок. Только Сашка прыгал у лестницы, потому что отсутствовала нижняя перекладина. И подбежавший дед голенищем сбил его на землю. Ещё миг, и он начнёт, как думал Сашка, бить его сапогами. Он видел злую физиономию Ефима, и слышал наверху стук листового железа под босыми ногами. Получив удар под зад, он свалился, но вскочил и побежал по огороду. За ним, прерывисто дыша, топал дед. «Через забор не перелезть, – мелькнуло в Сашкиной голове, – надо петлять». Продираясь сквозь колючие кусты малины, он чуть не попал в яму с водой, доской старой прикрытую. Перепрыгнув через доску, он завалился, и приготовился к побоям. И тут услышал, как что-то треснуло, потом булькнуло. Сашка, посмотрев, понял и заорал:

– Деда тонет!

На крыше засмеялись. Подбежала к яме Василиса и наклонила к колодцу ветвь куста малины:

– Держи, старик! Саня, принеси верёвку! Она в сарайчике… – закричала.

Сашка сбегал за верёвкой. Из ямы – колодца для полива – показалась голова Ефима. Рыкнув, он уставился на внука. Сашка отбежал и прокричал:

– Знал бы, что злой вылезешь, не принёс бы верёвку.

– Сгинь! – заревел Ефим.

– Булькал бы в колодце! – добавил Сашка и дал дёру.

– Вовка! – закричала из-за забора Агафья Кирилловна. – Быстро домой, куда забрался!

– А ты, ведьма, – завопила Василиса, – выродков придержи, чуть Ефима не утопили!

– Тебя бы утопить за язык, – ответила Агафья Кирилловна, чувствуя на душе камень от слов сватьи, намекающие на дочь Ксению.

– Ведьма! – не унималась Василиса.

Агафья Кирилловна на это слово не обиделась. О её способностях ворожить узнали на улице с того дня, когда у соседки исчезла корова. Агафья Кирилловна спросила соседку – когда корова пропала. Узнав и подумав, сказала: «Погадаю на зеркале». «Спробуй, милая, в долгу не останусь, только сыщи корову» – со слезами на глазах просила женщина. «Сыщу, если она в посёлке». Вечером она забралась в подпол. А на другой день сама пошла к соседке. «Ну что?» – с дрожью в голосе встретила её та. «Гришка Оставкин в сарае держит, в милицию заявляй, а то зарежет». И правда, через три двора от потерпевшей милиция нашла корову. Бурёнка, естественно, отправилась в сарай, есть сено, а Гришка – в тюрьму хлебать баланду.

Вовка с Сашкой помнят, как бабка попросила их вести себя тише, а сама забралась в подпол. Через приоткрытую дверцу мальчишки видели, как бабка зажгла свечку, потом присела на табурет и что-то стала шептать над стаканом с водой. Сашка смотрел с испугом сверху, вытаращив глазёнки. Глянув на него, Вовка захохотал. Бабушка поднялась по лестнице и прикрыла подпол. Тогда братья стали бить по полу кулаками. Крышка открылась, Агафья Кирилловна вылезла из подпола, поливая внуков бранью. На лбу её красовалась шишка. Бабка прислонила ко лбу смоченную в воде тряпку, продолжая ругать внуков.

41

Дед Семён один раз сказал жене:

– Шахта забрала у меня здоровье, а ты, ведьма, – при этом показал пальцем на Агафью Кирилловну, – измотала мне все нервы.

– Бесстыжий! – подключилась охотно к разговору Агафья Кирилловна.

Иногда их перепалки заканчивались дракой, но это было давно, теперь Семёна покинули силы. Жизнь под одной крышею с «врагами», как в гневе он называл супругу и внуков, родила в душе его неприязнь к родне. И нередко после очередной ссоры он размышлял, как ему старой отомстить. «Ну, погоди, не останусь в долгу, случай бы представился». Но случай всё не представлялся.

Был он бережливым всегда – и когда копейку зарабатывал, горбатясь на господ, и после революции, работая в забое, где деньги давались взамен утраты здоровья. Со временем бережливость его перешла в подобие болезни. Оставив шахту, но имея запас купюр, он почувствовал беспомощность, так как прекратилась зарплата. Потом война, когда не доставало еды, зато появились в доме дополнительные рты в виде внуков. И чтоб выжить в то нелёгкое время, когда простые продукты стали роскошью, Семёну приходилось доставать деньги из заначки, и теперь у него мало что осталось. Однако ему хотелось доказать окружающим, что не «пропащий» он человек, как говорила жена.

После поисков лёгкой работы он составил договор с совхозом на охрану картофельного поля, что простиралось у кладбища. Засунув в рюкзак полушубок, дырявые валенки, в тряпицу завернув краюху хлеба, соль, он отправился со двора. «К Полине пошёл, пусть, толку всё равно нет» – подумала Агафья Кирилловна. А дед, соорудив у родника шалаш, стал подкапывать картофель и печь его на костре. Ночью он подкидывал в огонь ветки, показывая ворам, что сторож не спит.

– Уже неделя, как старик у дочки… – поделилась Агафья Кирилловна с соседкой.

– Ты что, он картофельное поле у кладбища караулит, там и шалаш его, – прояснила ситуацию соседка.

Агафья Кирилловна удивилась и подумала: «Надо хлеба отнести ему и маслица». Приготовив узелок, она позвала внуков.

– Отнесите, хлопчики, деду, шалаш его у кладбища, найдёте?

– Найдём! – хором ответили внуки.

До кладбища было километра четыре.

– Пойдём на станцию, оттуда на товарняке докатим, – предложил Вовка.

– Пошли! – согласился Сашка, загоревшись желанием прокатиться.

Но на ветке в сторону кладбища стоял только один вагон, и тот без паровоза.

– Придётся топать по шпалам, – вздохнул Вовка. – Этот путь мимо кладбища идёт.

– Откуда знаешь? – спросил Сашка.

– А мы катались с ребятами, – важно ответил Вовка. – На ходу запрыгивали на ступеньку. Пошли…

– Вова, а вагон на уклоне…

– И что?

– Стоит, потому что на тормозе.

– Понял. Молодец! Пошли, знаю, где тормоз.

Они забрались на площадку открытого тамбура.

– Вот он. Сейчас крутну, – прошептал Вовка.

– Крути! – воскликнул Сашка. – Может, поедет…

К их радости, вагон стронулся с места и пополз, стуча на стыках. Уклон увеличивался, вагон стал набирать скорость; вот из виду скрылись здание вокзала и поле станционных путей. А вагон всё катился и катился. Уже проехали кладбище. Но вот путь выровнялся, замелькали медленней шпалы, и реже застучали колёса. Вовка вспомнил про тормоз, когда услышал свист паровоза. Держась за поручни, он крикнул:

– Санька, паровоз догоняет, прыгай!

Они скатились в траву, что росла у насыпи.

– Спрячь башку, – закричал Вовка. – Могут заметить!

Сашка вжался в землю. Когда мимо проезжал паровоз, он втиснулся в траву, чтоб его не заметили машинисты, которые, как думал он, будут бить долго и больно. Но паровоз прогрохотал мимо. Дети, испуганно оглядываясь, подались к картофельному полю. В узле звенели стекляшки, одна сторона его была мокрой и пахла растительным маслом.

– Давай развяжем, посмотрим, – предложил Сашка.

– Нечего глядеть, всё и так понятно, – ответил, махнув рукой, Вовка.

Семён Рязанцев с радостью встретил внучат, усадил их на траву, накормил печёной картошкой, побранил за то, что разбили банку с маслом, и проводил в сторону дома, попросив старухе передать:

– Скажите, пусть не ждёт, дома не появлюсь, пока не явится просить прощенье; умру, а не приду.

Оставшись один, он взял в руки старую винтовку, всю облезлую, к которой, как пояснили ему, патронов нет. Он пытался возразить, что и не стоит тащить её в поле, но ему велели принять оружие, как положено по сторожевому уставу. Вытащив затвор, он начал его чистить тряпкой, напевая старинную песню, которую пел в гражданскую войну: «Винтовочка, винтовочка, подруженька моя, на первой остановочке тебя почищу я». Но вскоре, бросив на землю затвор, он стал чесать голову и спину. Чесался долго, но зуд продолжался. Тогда он стянул с себя рубаху, и стал ловить вшей. Собрался было потрясти одежду, но, подумав, оделся. «Размножайтесь, бесовы дети, – прошептал. – Я вас не трону, потому что сгодитесь для одного дела». Сморщившись и высунув язык, он продолжил чесаться.

42

Август – время, когда убирают урожай. Но начались дожди. Пройдёт ливень, превратит почву в грязь, и только попытается взяться за обычное дело солнце, как снова наползают на него воздушные глыбы.

– Ты что сидишь у окна? – спросила Агафья Кирилловна Сашку. – Не нравится погода?

– У меня кошки на душе от неё скребут, – серьёзно ответил малыш.

Агафья Кирилловна рассмеялась, ставя на кухонный стол тарелки.

– Расскажи, какая душа у тебя, Саня?

– Душа, как душа, – обиделся внук.

Из комнаты вышла Анна, заглянула в котёл, в котором бабка грела воду.

– Каково тяте, – сказала, взглянув на мать. – Шла бы, извинилась, разве так трудно?

– Ну, конечно! – вспылила бабка, – полечу, поклонюсь: приходи кровушку мою допивать. Не дождётся!

– Баба, баба! – крикнул Сашка, тыча пальцем в окно. – Деда идёт! Устал бедненький, с палочкой, дождь, а он в шубе.

Семён переступил порог, потряс бородёнкой и произнёс: «Здрасьте.»

– Здорово. Чего не являлся? – без злости спросила Агафья Кирилловна.

– Сторожить надоело, а то бы и до зимы не пришёл.

– Батюшки! – воскликнула, хлопнув в ладоши, Агафья Кирилловна. – Ты месяц не мылся, кожа, видать, грязью покрылась!

– А я специально не мылся, чтоб принести тебе кое-что.

Он бойко сбросил с себя полушубок, следом – грязный пиджак, рубаху и принялся трясти тряпьё. На пол посыпались вши. Бабка заметалась по кухне, а Семён приговаривал:

– Вот тебе, сука, да чтобы они кровь твою иссосали!

Тряс он одежду до тех пор, пока не закончился у него запас ругательств. Анна стала сметать веником насекомых на железный лист, прибитый у печи. А Сашка забрался на стол, откуда испуганно таращил глазёнки на происходящее.

– Баба! – крикнул он. – Вошка у тебя на ноге!

Агафья Кирилловна, сбросив вошь, принялась уговаривать старика:

– Угомонись, Семён, не будь дитём малым, и так кучу наколотил.

Она посадила деда на лавку и заперла на защёлку дверь.

– Не закрывай, – сказал, косясь на жену, Семён. – Не удержишь, посижу и уйду.

– Потом, уйдёшь, – успокоила его Агафья Кирилловна. – Отдохни только.

Пот катился каплями по щекам деда и терялся в бороде.

– Подай, старуха, полотенце! – захрипел сипло он. – От жары сгорю, приоткрой дверь, уморить хочешь? А то в окно выпрыгну!

– На пол сядь, – подсказала Агафья Кирилловна. – На полу прохладней.

Дед, послушавшись, перебрался на пол и, щурясь, поглядывал, как Анна горячим утюгом давит вшей.

– Всех не передавишь, – ехидно протянул он. – Вон ещё одна ползёт, да и не всех я выбил. Ой, тошно мне… – Он вытянулся на полу.

Сашке показалось, что дед не дышит, и вспомнил, как он говорил: «умру, а не возвращусь!»

– Баба! – закричал он. – Дед помер!

Агафья Кирилловна выскочила из комнаты; вдвоём с дочкой они перенесли Семёна на кровать.

– Ничего не случилось, пошли, Анна, – сказала Агафья Кирилловна. – Отоспится, ещё злее будет.

Семён, щурясь, посматривал на них.

– Чем старее, тем глупей становится человек, и не втолкуешь такому, что хорошо, а что плохо, – проговорила Анна, подкинув в печь дрова.

Семёна одолевал зуд. По мере того, как жарче становилось в дому, вши ожесточались, становились злей собак. И то ли слова дочери заставили вскочить его, то ли это из-за распоясавшихся паразитов, но он встал и отправился в кухню. Анна в это время засовывала в печку его рваный пиджак. И тут дед обмяк и успокоился. Раздевшись догола, он влез в корыто, залитое водой.

– Ну, вот, – сказала бабка, натягивая на старика рубаху. – Стал на человека походить.

– Спасибо, старуха! – по-доброму ответил Рязанцев, прихлёбывая чай с молоком. – Сижу в тепле, и душа радуется.

– Я добра тебе желаю, – сказала, улыбнувшись, Агафья Кирилловна, и подлила старику молоко в чай, – а ты волком на меня смотришь.

– Нет, не найти мне такую старуху, – сказал, хитро прищуриваясь, дед.

43

Погода резко изменилась. В небесах, насыщенных испарениями, замелькал жаворонок – то взмоет вверх, то летит к земле, то зависнет в пространстве, порхая крылышками. Трава у дорог, листва тополей, берёз, картофельные поля – всё в округе сомлело от жары. Давно не было такого августа.

Сашка мучился от зноя – то закрывался в кладовке, то бежал с мальчишками на реку, где плюхался около берега.

Как-то бабка Агафья оставила его дома одного – Семёна отвезли в больницу, а Вовка бегал с мальчишками. Плотно покушав картошки, малыш вышел в сени и подошёл к деревянной кадушке с водой. Отодвинув крышку, он черпнул ковшом воду. Дверь была открыта. Испытывая желание напиться, он увлёкся и не заметил, как ступил на крыльцо дядя, с чемоданом в руке. Напившись и зацепив ковш за край кадушки, Сашка его увидел.

– Здорово, карапуз! – сказал дядя, и подал Сашке руку.

Малыш почувствовал мягкую ладонь, и увидел ногти блестящие, словно они вымазаны в масле. А дядя посмотрел на него из-под косматых черных бровей синими глазами. «Длинноносый», – подумал Сашка, но, обратив внимание на густой, с прожилками седины чуб, решил, что дядя вполне красивый.

– Тут Рязанцевы живут? – спросил гость.

– Тут, – улыбнулся Сашка. Он не знал, почему улыбается, но уж так у него получилось.

– Ты Вова Ерёмин?

– Нет, Вовка – мой брат, – ответил Сашка.

– Значит, ты – Саша; а хозяйка где? Мне бы её увидеть.

– Баба придёт, – отвечал малыш, и кивнул дяде головой, предлагая идти вслед за ним. – Садись на скамью или на табуретку, только табуретка качается.

– Тогда на скамейку.

Незнакомец достал из кармана пахучий платок.

– Душно у вас.

– Зато вода в кадке холодная, хочешь, принесу? – предложил Сашка и, не дождавшись ответа, выскочил в сени и, пыхтя, зачерпнул воды в ковш. Дядя попил.

Появилась Агафья Кирилловна. Гость поднялся:

– Вы Агафья Кирилловна Рязанцева?

– Ну, я.

Бабка уставилась на гостя.

– Тогда будем знакомы, я Алексей Трофимович Скачков, – сказал гость, протянув ладонь старухе. – Я муж Ксении Семёновны.

Лицо старой Агафьи засветилось.

– Вы от Ксении? – изумившись, выдохнула она. – Жива…

– От неё, – ответил Алексей Трофимович.

– Что же сама не приехала – мать ей насолила или дети?

Старуха смахнула слезу и заморгала часто-часто.

– Думаю, скоро увидитесь, – ответил гость. – А пока она привет передала.

Как же хотелось старухе высказать гостю всё, что накопила она за годы, спросить, о чём думала дочь, уехав от детей. «Видно, хорошо жила, раз не вспоминала про нас» – последнее, что она подумала, но сказала другое, вздохнув и голову держа гордо:

– Время трудное пережили, детей подняли, сейчас прожить сможем и без помощи… – Глянула на гостя. – А вы где проживаете?

– Далеко, пешком полжизни идти, – сказал Алексей Трофимович.

– Это где ж?

– На Севере есть полуостров Таймыр, так вот, там город строится, и поднимается он не по дням, а по часам, – увлечённо сказал Алексей Трофимович.

Он положил ладонь Сашке на голову и сказал:

– Лес там, Саша, крохотный, настоящая тундра. Там и строится красивый город под названием Норильск, где твоя мама живёт и поджидает тебя, такого хорошего мальчика. – Он улыбнулся, и добавил: – Ну, что, поедем, Саня? Сначала на поезде, потом на пароходе. Поедем?

Сашка слушал дядю, широко открыв рот, и ему казалось, что он может долго его слушать.

– А когда мы поедем, дядя Лёша? – выпалил он, очнувшись.

– Не торопись, – вмешалась Агафья Кирилловна. – Дай отдохнуть человеку. А вы идите в комнату, полежите, а я кушать приготовлю, – вежливо обратилась она к гостю.

Гость удалился; но вскоре из комнаты послышалось:

– Мамаша, чемодан откройте, в нём продукты, так вы их пустите в дело.

Услышав это, Сашка подбежал к чемодану и, не обращая внимания на кулак бабушки, который замаячил, щёлкнул замком.

– Баба, чего только нет! – воскликнул.

Он стал извлекать из чемодана кульки с конфетами, банку свиной тушёнки и банки консервные. Бабушка, стоя рядом, удивлялась ассортименту продуктов. А Сашка продолжал доставать из волшебного чемодана сливочное масло, окорок, сгущённое молоко и кофе. Бабка Агафья тут же конфисковала у него все продукты, даже конфеты, оставив ему только одну. Сашка хотел было пожаловаться дяде на неслыханный грабёж, но когда переступил порог, то увидел, что тот лежит на дедушкиной койке. Он заорал:

– Дядя Лёша, там вши!

Алексей Трофимович вскочил, как ошпаренный, и стал отряхиваться. Бабушка, красная от смущения, стала оправдываться:

– И никаких вшей нет.

Она выпроводила Сашку из комнаты, но тот промямлил, что поймал вчера сам две жирные, однако, глянув на грозное лицо бабули, замолчал.

На другой день Алексей Трофимович решил отправляться в путь.

– Могу с собой взять обоих внуков, – сказал он.

– Нет, Вова не захочет уезжать, – грустно глянув на Сашку, отвечала Агафья Кирилловна.

– Тогда нам вдвоём с Сашей придётся в путь пускаться, – сказал Скачков. – Мне нельзя задерживаться.

Сашка ликовал, наблюдая, как баба собирает его в дорогу. Ему хотелось скорее отправиться в путь, туда, где растут маленькие деревья и строится очень красивый город. Сборы были скорыми. Дядя написал что-то в блокноте, потом выложил кучу бумаг и деньги. Агафья Кирилловна, склонив голову, всхлипывала. Малыш слез с табуретки и подошёл к ней; сказал:

– Не плачь, бабушка, ты ведь к нам в гости приедешь.

– Приеду… – вздохнула Агафья Кирилловна.

Сашка сел за стол и смотрел с участием на дядю, который скоро увезёт его к маме.

– Значит, так, Сашок, – сказал дядя Лёша, – едем до Красноярска, дальше поплывём на пароходе, это ещё пару суток – так?

Сашка понимающе кивнул головой.

– В Красноярске проторчим: на пароход билеты сразу не взять, – продолжил он рассуждать. – Ничего, хватит денег и на билеты, и на питание. – Ну, Сашок, одевайся, до поезда времени немного осталось.

Он отсчитал несколько новых десятирублёвок и передал Агафье Кирилловне:

– Это вам.

– Зачем? – пыталась возразить Агафья Кирилловна. – Вам нужнее в дороге.

– Ничего, я подсчитал, и нам хватит, а у вас ещё один внук на руках.

Агафья Кирилловна поблагодарила Алексея Трофимовича и вытерла мокрые от слёз глаза. «Видать, не забыла нас дочь» – подумала. Добрые мысли о непутёвой дочери были в новинку, и оттого показались особо приятными. А зять, почесав затылок, сказал:

– Жене, правда, не куплю то, что просила.

«Значит, это не её забота, а чужого человека» – подумала Агафья Кирилловна. И пронзило её сердце болью. «Куда отправляю внука? Хорошо ли подумала? Вдруг он в тягость им будет?». С тревогой проводила она меньшего внука с новоиспечённым зятем до калитки. Стояла долго, глядя им вслед. Сашка одной рукой вцепился в ручку дядиного чемодана, а другой махал бабуле. Она вернулась домой; ноги её отяжелели, на тело накатилась слабость. Недоброе предчувствие сдавило её. Если бы она знала, что уже скоро её предчувствие оправдается. Она села к столу, и подпёрла голову ладонями. Появился Вовка.

– Где был? Не попрощался с братом.

– Простился, они навстречу шли, – с обидой протянул Вовка.

– С чужим дядей внука отправила… – склонив голову, шепнула бабка.

– Не плачь, баба, – стал утешать её Вовка. – Саша едет к маме, и я бы тоже хотел глянуть на неё.

– Взглянешь ещё, внучок, – погладила ему волосы Агафья Кирилловна, думая, что если и поедет на Север, то лишь в гости, ведь в город перебрался сын Васька, и теперь старикам есть, на кого опереться.

44

Жизнь забурлила в горняцком городе. Появились на улицах машины, а на окраинах и в центре выросли школы, детские садики, поликлиники.

Василий Рязанцев связал судьбу с Одинцовой. А в родной город приехал по личной просьбе, с женой и маленьким Петей. От горкома семья получила квартиру в кирпичном доме – "сталинке".

Автобус миновал трёхэтажное здание, где располагались горком и исполком. Василий, сидя, глянул из окошка на него. Он отработал здесь полгода, но с завтрашнего будет парторгом завода. Жена об этом не знает.

Лучи солнца проникли в окно автобуса и заскользили по лицам пассажиров, заставляя их морщиться, и было не понятно, хмур человек или весел. Проехали киоск «Союзпечать». Рядом лотошница торговала пирожками. Тут же лавочки. «Хорошо придумано: взял газету и пирожок, садись, кушай и читай» – подумал Василий. В автобус вошла старушка. Василий уступил ей место. И вспомнил о матери. «Подлец я! – подумал. – Прикрываюсь делами. А мог бы наведываться к родителям почаще». Подумал он и о том, что прежде жена ему напоминала о необходимости черкнуть родным письмо, но, когда они приехали сюда, уже и она, занятая интересами семьи и собственными, поступив в институт на заочное отделение, перестала подсказывать ему, что пора сходить к родне.

Кондуктор назвала остановку. Василий вышел из автобуса и пошёл в задумчивости по тротуару. Теперь уже не радовало его назначение, которое отнимет у него свободное время, и уж точно некогда будет ходить по гостям. Дома жена, глянув на него, спросила:

– Почему такой злой и явился рано?

– Не злой, тут другое, – Василий, обняв жену, сообщил о назначении.

Жена, услышав новость, не обрадовалась, а наоборот, спросила, справится ли он с работой. «Сидеть в кабинете – одно, а трудиться в коллективе, отвечая за план, успехи и неудачи каждого коммуниста – другое» – подумала она, но смолчала. Не стала озвучивать и другие, более тревожные для неё думы, суть которых: останется ли время у него для семьи. Василий же, обедая, думал о бабушке в автобусе.

– Зоя, как считаешь, подлец я? – спросил он.

– Ты про что, Вася?

– А вот про что, – решил он высказаться. – Я ехал в автобусе, думал о назначении, о тебе и сыне, смотрел в окно, и тут вошла седая бабушка. Я ей место уступил, а она, представь, на меня глянула, будто я совершил подвиг.

– Ну, и что? – улыбаясь, спросила жена. – После этого вспомнил о маме?

– Да, – продолжил Василий, – представь, вспомнил о ней и подумал, что давно не был у родителей. Но ведь навещать родных, интересоваться, не нужна ли им помощь, справляться о здоровье их так же естественно, как уступать место старикам. А для меня это простое дело превратилось в подвиг. Неужели я так занят?

– Чем об этом много говорить, завтра проведаем твоих, отнесём гостинцев, денег, и примем за правило – посещать их раза три-четыре в месяц, – с лаской проговорила жена.

Василий с нежностью посмотрел на супругу и сказал:

– Да, и в этом деле мне надо бы навести порядок.

Закончив обед, супруги уложили малыша спать и перебрались на диван, куда жена предусмотрительно кинула подушку. Василий, освобождённый женой от навязчивых дум, обнял её…

1

Вагон качнуло, он сдвинулся с места. Сашка глянул в окно. Люди на перроне махали или руками, или шли за вагонами.

– Есть захочешь, скажи, – отвлёк малыша дядя Леша.

Сашка сморщил нос, показывая дяде, что тот ему мешает. А за окном уже плыли огороды, дома.

– Дядя Лёша! – вскрикнул Сашка – Дом наш, глянь!

– По-моему, это совсем не он.

Сашка продолжал смотреть на крохотные домики, детей, похожих на копошащихся муравьёв, на маленькую машину. Картинки сменялись, как будто он листал страницы книги с рисунками.

– Дядя Лёша, а нам долго ехать?

– Тебе уже надоело ехать?

– Нет, мне ехать нравиться.

Сашке стало жаль, что нет Вовки. Но вспомнив, как тот отлупил его, решил, что без него лучше. Зато воспоминание отвлекло его. Поезд затормозил. Сашка увидел четыре дома и маленькое здание с колоколом на стене.

– Какая маленькая станция! – воскликнул Сашка.

– Это полустанок, – рассеяно ответил дядя, погружённый в глубокие раздумья.

На него нахлынули воспоминания, какие бывают у людей, у которых нет дела, зато свободного времени хоть отбавляй. Он вспомнил, как, в Ленинградском машиностроительном институте он влюбился в студентку Машу Ярову. О, Маша! Девушка невысокого роста, блондинка. Но главная её красота – это, конечно, синие глаза с пушистыми ресницами. Он тонул в омуте их. Маша в таких случаях, улыбаясь, спрашивала: «Лёша, что с тобой?»

Его раздумьям помешал Сашка, попросивший есть. Алексей Трофимович достал из сумки масло, булки и колбасу. После трапезы предложил малышу уснуть. Поезд остановился на станции. Надев пиджак, Алексей Трофимович, глянув на Сашку, который уже лёг на полку, вышел из купе. Оставшись один, Сашка заволновался. Паровоз свистнул. Вагон дёрнулся. Потом дёрнулся он ещё раз, и у Сашки заколотилось быстро сердце. Такого волнения он в жизни не испытывал. Он глянул в окно, но перрон закрыли товарные вагоны. Сашка собрался было пустить слезу, но вошёл дядя, в руке держа бутылку вина.

– Испугался? – присаживаясь, спросил он. – Зря – я не маленький, чтобы отстать. Вообще я думал, что ты спишь.

Сашка с благодарностью посмотрел на дядю, пальчики рук его дрожали.

– Да ничего не случилось, – продолжил успокаивать его дядя. – Всё хорошо, ложись, спи.

– Не хочу спать.

Скачков вынул из сумки стакан и плеснул в него немного вина.

– Выпей, – подмигнул. – Уснёшь сразу.

Малыш понюхал.

– Это вино? Оно сладкое?

– Должно быть.

Малыш глотнул и ещё немного покушал; после этого уснул.

Тук-тук, так-так стучали колёса. За окном темнело. Алексей Трофимович пил вино, глядя в окошко. На небе не было звёздочек; но вот блеснула одна. «Так и в жизни, – думал он. – Счастье у человека одно, и его не так-то просто найти – свою звездочку среди других, но если даже она и отыщется, то её могут закрыть тучи». Он выпил остаток вина и стал думать, что его звездочка погасла. А так всё было хорошо: на последнем курсе института он подумывал о свадьбе…

Хорошо или плохо, но он познакомился с Ксюшей, в ней увидев внешнее сходство с Машей. За это и полюбил, хотя простой, не романтической любовью. Может, она его спасла, когда ему приходилось видеть, как достойные люди и разное отребье хлебали одну баланду и зубы выплёвывали, заболев цингой. Он положил голову на стол, опустевшая бутылка скатилась на пол, стукнув. Но Скачков этого не слышал: он спал.

2

В тридцать девятом году его арестовали на нелегальном студенческом собрании и отправили с группою студентов этапом на строительство заполярного города металлургии, Норильска. В деле у заключённых значился порт Дудинка, металлургический комбинат. Поместили осужденных в тесный трюм баржи. Тридцать шесть арестантов, молодёжь, повидавшая мало в жизни. Правда, были с ними ещё – профессор, бойкий в свои лета, и преподаватель иностранного языка.

Плыли, плыли, и наконец-то, услышали, что впереди Карские ворота. Значит, до порта Дудинка недалеко. Так представляли себе дорогу молодые заключённые.

В те дни Скачков старался меньше думать о том, что его ожидает, перебивал тревожные мысли воспоминаниями о студенчестве и, конечно, о глазах Маши. «Ради них он выживет, пусть и тяжёлыми будут испытания» – укреплял он себя этой мыслью. Минуло с тех пор уже немало времени, но он в снах, похожих на кошмар, всё видит минуты ареста, дни заключения, допросы. И часто вспоминает слова девушки: «Лёша, помни, ты в моём сердце…». Эти слова были ему светом и в камере, и в хаосе этапов и пересылок, заглушали стук каблуков часовых.

Жизнь и на свободе не баловала его: мама умерла, когда было ему девять лет; умер и отец, правда, позже. Доучивал его старший брат, окончивший Вуз и работающий на различных стройках. Есть у него и сестра, но она с мужем куда-то уехала. Текущие события были стремительны, сестра и брат, которого переводили со стройки на стройку, вряд ли знают что-нибудь о нём, и узнают ли?

3

Сашка проснулся. Дядя, стоя с полотенцем на шее, предложил ему умыться. Мыться Сашка не любил. Поняв это, дядя сказал, что ходить грязным плохо. Сашке пришлось согласиться. Но туалет оказался занятым. Мимо прошли два мужика – высокий и низкий. Низкий улыбался, чтобы, как решил Сашка, окружающие увидели его зубы.

– Дядя Лёша, – сказал он, – видел, какие зубы?

– Золотые.

– А почему у тебя не такие?

– Мне не нужно.

– А я, когда вырасту, у меня будут такие, как у дяди, чтобы сверкали на солнышке.

Дядя Лёша промолчал. Из туалета вышла тётя. День в купе прошёл быстро. В купе вошли молодая женщина и девочка с курчавыми волосами. Волосы у девочки вылезли из-под шапочки, делая её красивой, похожей на Зину. Сашка смотрел на пассажиров, но больше на девочку. Но когда она сняла шапочку, на неё смотреть стало не интересно. Сашка уставился в окно, обрызганное каплями.

Потом дядя собрал вещи и помог одеться Сашке. Он взял чемодан, сумку, они выбрались из купе. В коридоре толпились пассажиры, все с вещами. Поезд остановился.

Серый вокзал показался малышу большим. Внутри его толпились люди. Чтоб не отстать и не потеряться, Сашка держался за ручку чемодана. Покидали вокзал в противоположные двери. Сашка удивился и сказал:

– Батюшки, проходной двор!

Так говорила бабушка, когда они с Вовкой входили в двери, а выбирались в окно, чтобы попасть в огород.

– Город Красноярск, – оглядываясь по сторонам, сказал дядя Лёша.

Таких высоких зданий Сашка ещё не видел. Он взирал на них из автобуса, когда они ехали по широкой улице, которой, казалось, конца не будет. За окном сыпал дождь, по тротуару катились, как мячики, жёлтые листья. От большой улицы отделялись кривые улочки, по бокам которых стояли одноэтажные дома, такие, как в городе, где жил Сашка. Далеко, около горизонта, стояла белая башенка. Когда вышли из автобуса, Сашка показал дяде на неё. Дядя сказал:

– Это часовня.

Они остановились у кирпичного дома. Отсюда хорошо была видна часовня. Дождь престал моросить, небо вдали превратилось в голубоватый просвет. Часовня, освещённая до шпиля, выглядела так, словно её нарисовали. Алексей Трофимович смотрел задумчиво на контраст полутьмы и света у горизонта и на часовню.

– А что мы стоим? – очнулся он. – Пойдём в гостиницу.

В гостинице им дали ключи от комнаты с высоким окном и розовыми шторами. В ней стояли три кровати, стол и три стула; к кроватям примыкала тумбочка, накрытая салфеткой, на тумбочке стеклом блестели графин и стаканы.

– Ну вот, – сказал дядя Лёша, присев на стул, – здесь отдохнём, чтобы продолжить путь. Хотел тебя на самолёте прокатить, но дешевле будет на пароходе.

Сашка был согласен плыть и на пароходе, лишь бы скорей попасть туда, где растут маленькие деревья. Они спустились на первый этаж, в столовую. Кушаний дядя взял много, а сам налегал на пиво. Сашка плотно наелся и начал пощипывать живот. Но дядя продолжил угощать его:

– Кушай, дружочек, кушай, съешь котлету и колбасу, а картошку отодвинь.

Малыш старался, но ничего уже не лезло в рот. Заметив это, дядя поднялся. Но не мог Сашка оставить на тарелке такую сочную котлету. Он запихал её в карман. В раздевалке тётя подала дяде Лёше плащ, а Сашке пальто, местами прошитое нитками. У пальто был хорош только воротник, который Сашка поднимал в дождь, но и у него торчала шерсть во все стороны.

Дядя повёл малыша в дом, где стояли за стёклами не живые тёти и дяди в красивой одежде. Это был магазин, на прилавках которого лежали рулоны разного материала. Здесь продавалась и детская одежда. Дядя велел примерить Сашке коричневое пальто. Сашка с радостью оделся и посмотрел на дядю. Но дядя ему предложил примерить пальто чёрного цвета.

– Вот это пойдёт, – сказал.

Они вышли из магазина. Но направились не к гостинице, а в автобусе поехали на окраину города. Потом шли по улочкам, отыскивая сухие места, но ноги всё равно находили лужу и грязь. Дядя сказал, что они идут к приятелю его отца.

Ноги у малыша промокли, ботинки отяжелели, но он старался не отстать от дяди. Наконец подошли к дому с забором, с боку ворот стояла лавочка. Сашка сел на неё, так как устал. Но дядя вошёл в ограду, и пришлось Сашке подниматься. Перед крыльцом с перилами, выкрашенными в зелёную краску, лежала толь. Сашка вытер об неё ноги и за дядей прошёл в сени. В нос ему ударил запах кваса. На лавке стояли два ведра, на гвозде висело коромысло, а под лавкой торчало корыто, в которое Сашка засунул старое пальто.

Они вошли в избу. Сашка увидел, как какой-то высокий дядя обнял дядю Лёшу, говоря:

– Вот так встреча! Надо же, где свидеться нам довелось.

Рядом с ними стоял дед; он сжимал и разжимал кулак, который был не меньше Сашкиной головы. Но лицо у деда было доброе. Белая борода его дрожала, он морщил мясистый нос и покачивал головой. Дядя Лёша назвал другого дядю Эдиком. Они были похожи друг на друга, только подбородок у дяди Лёши был с ямочкой.

– Что стоим, пошли к столу, – как из бочки, прогудел дед.

Все направились в другую комнату. Сашка, постояв, сел на порог. Но, вспомнив, что на нём новое пальто, поднялся. Из комнаты донеслись разговор и смех, дед будил кого-то:

– Вставай, глянь, кто пожаловал!

– Лёшенька! – женский голос. – Подойди ближе, голубчик.

– Вот те раз! – пробасил дед. – Сама поднимайся!

Койка скрипнула, по полу прошлёпали босые ноги. «Наверное, обнимаются» – подумал Сашка. В подтверждение услышал чмоканье. «Ну вот, ещё и целуются».

– Я не один пришёл, тётя Настя, – сказал дядя Лёша.

– С кем же? – женский голос.

– Сына везу на Север.

– Сына? – хором спросили.

– Да. Сейчас расскажу… Саша, иди сюда! – позвал дядя.

Сашке не хотелось идти туда, где все, кроме него, были свои.

– У меня ботинки грязные, – отозвался он.

Толстая тётя, в халате с цветочками, вышла из комнаты.

– Боже мой, такой милый мальчик, а в грязных ботинках! – всплеснула она руками.

Прошло какое-то время. Сашка сидел за столом, на котором пыхтел самовар. Ноги ему согревали тапочки. Тётя положила Сашке на тарелку ватрушки, налила чаю в чашку, забелив молоком. Сашка выпил чай, но тётя попросила его съесть ватрушку. Тогда Сашка, глянув на дядю Лёшу, сказал:

– У меня ещё с того живот полный.

Котлета в его кармане развалилась, карман прилип к боку. «Дела идут хорошо, если бы не котлета» – подумал он. Пришёл дед и выставил на стол полдюжины бутылок.

– Куда столько зелья? – спросила тётя.

– Отмечать будем! – потёр ладони дед.

После чая Сашку потянуло на сон. Приметив это, тётя его повела в соседнюю комнату, где стояла кровать с расправленной постелью. Едва коснувшись подушки, он уснул.

4

Далеко порою забрасывает людей судьба. Иногда так намотает по свету человека, оторвав от родных, что многое стирается у него из памяти. Многое, но не главное.

Эдуард Трофимович, выпив стакан вина, руку положил на плечо брата и, избрав поучительный тон, сказал:

– Лёша, желаю тебе, как твой старший брат, добра. Оставь свой Север – что ты в нём хорошего нашёл?

– Эдик, – возразил Алексей Трофимович, – о чём ты? Ведь ничего не знаешь. Послушай…

– Нет! – перебил его Эдуард Трофимович. – Послушай меня, а потом уж расскажешь.

Алексей Трофимович устремил взгляд на брата.

– Конечно, не знаю, с кем ты, но… Одним словом, – махнул рукой Эдуард Трофимович, – был я в Ленинграде и встретил там Машу. – Он хитро улыбнулся.

У Алексея Трофимовича загорелся румянец на щеках, глаза засияли от желания узнать подробности.

– Где ты её встретил? – глухим голосом спросил он.

– В нашем Управлении, – ответил брат, улыбаясь. – Она стала умолять сообщить, где ты. И сказала, что понять не может, почему исчез ты, а ещё сказала, что жалеет, что не нашла тебя.

– И что ты ответил ей?

– Ну что я мог ответить? Я ничего не знал о тебе. Так и сказал. Она рыдать… Я на это сказал, что пора тебя забыть… Эх, Лёшка, Лёшка, меня бы такая женщина полюбила, птицей бы улетел к ней.

– И что дальше, брат?

– Дальше? Да она после этих слов моих так посмотрела на меня… И знаешь, что сказала? Что не забывала тебя никогда.

Алексей Трофимович, туманно глядя перед собой, сказал:

– У меня другая женщина… Мать этого ребёнка. – Произнося это, он мыслями был в Ленинграде. – Она мне выжить помогла, понимаешь? – Говорил, а мыслями был в Ленинграде.

– Конечно, всегда надо оставаться человеком…– согласился брат. – Но у тебя с Машей любовь…

– Эх, брат… – ответил Алексей Трофимович, скривив губы. – Что ты ещё сказал ей?

– Что я мог ещё сказать? – уже нехотя сказал Эдуард Трофимович. – Что ты исчез…

– Я исчез? Да меня арестовали… Теперь ты послушай. Арестовали, короче, и отправили на Север. Не успел дать весточку. Арестовали по политической статье, точнее, за мальчишество… – Он умолк, налил вина, выпил, и продолжил: – Представь, двести километров гнали нас по тундре… На тридцать шесть арестантов десять конвоиров. Шли под дулами автоматов, не веря, что будет конец пути.

Опьяневшему, ему хотелось говорить и говорить о тяжести лишений.

– Что здесь скажешь? – продолжил. – Только то, что плохого у меня много, а хорошего нет… Хотя, когда домик первый отстроили и перешли в него из дырявых палаток, конечно, радовались, пусть и был он из старых досок и продувался всеми ветрами. Потом проложили железную дорогу до Дудинки, поезда стали ходить. Я там остался – сначала стрелочником, обходчиком, потом старшим диспетчером станции. Теперь начальствую на станции второго Норильска. Зэков и сейчас везут. А жена моя, Ксения Семёновна, на Север сама приехала. Познакомились, поженились… Она призналась, что у неё два мальчика, пока живут у мамы. Я решил одного привезти на Север. Паренёк хороший. Эх, жизнь…– Он вздохнул, и, помолчав, продолжил. – Меня освободили, но без разрешения выезжать на Большую землю мне нельзя. Вот так, брат. Отпустили съездить за мальчиком.

– Это несправедливо, – пробасил дед, хмуря брови. – Тебя освободили, так чего? Что наверху глядят? Раз пятьдесят восьмая, так это на всю жизнь? И конца доброго человеку не увидеть?

– Будет конец извращенцам! – сжимая кулак, проговорил Эдуард Трофимович. – Придут люди, которые мракобесие осудят…

– Свершились бы думы твои! – выдохнул старик, наполняя вином стакан. – Лексей, ты мальчиком бренчал на гитаре, – на стенке вон висит, лет десять на ней не играли, ну-ка спробуй.

Алексей Трофимович стал настраивать гитару, и она запела, словно плохое настроение сменила на хорошее.

– Давай-ка ту, которую любил твой батя, – попросил дед.

Алексей Трофимович заиграл старую мелодию.

– Трофим Трофимович говаривал, что они пели её с Федей Шаляпиным и другом Тришкой, – изрёк дед, вылив остаток вина в стакан. – Помню, скажет твой родитель: «Тришка, запевай!» Тот и начинал драть глотку, да так драл, что стаканы со стола на пол падали. И где только не певали – на гулянках, дома, и церковного прихода не избежали. Но всегда говорили: «когда для себя поёшь, горло не болит». А эту песню всегда пели. – Он прищурил глаз, вспоминая слова. – Её звали шаляпинской, она отцу твоему особенно нравилась. Раз ей соседских поросят так напужали, что они поносили неделю.

Сашка проснулся от баса деда, которым тот пытался попадать в такт музыке: «Бим-бом, бим-бом, слышен стук кандальный…». «Бим-бом, бим-бом, – к нему присоединился тенор Алексея Трофимовича, – слышно там и тут, нашего товарища на каторгу ведут…». Сашке стало жаль товарища, которого на каторгу повели, у него заслезились глаза; ему стало жалко и себя, потому что он тоже поехал далеко, где нет ни бабушки, ни Вовки.

5

Солнце светило ярко, словно не прошло лето, но прохладный ветер у реки всё же подсказывал, что настала осень. К полудню тучи нависли полосой у горизонта.

Обогнав Скачковых, Сашка направился к реке, чтобы глянуть, на чём предстоит им плыть.

– Дядя Лёша, а почему нет парохода? – спросил он, обернувшись.

– Так вон он, курс прямо к нам держит, – ответил дядя, всматриваясь вдаль, где с правой стороны, между баржами, показался плавучий дом.

Прозвучал гудок.

– Как причалит – посадка начнётся, – сказал Эдуард, глянув на часы.

«Что-то они грустные», – подумал Сашка, глядя на дядю Алёшу с братом. А ему хотелось поговорить с кем-нибудь из них о пароходе, о веренице барж, о качающемся на волнах понтонном мосте, разъединённом посредине. Но дяди увлечённо разговаривали. Сашка подался к воде.

– Далеко не ходи, скоро посадка, – предупредил его дядя Лёша.

А Сашка и не собирался далеко уходить от плоских камешков, которые валялись на берегу. Он стал их пускать над водою так, что они скользили. Этому он научился, когда жил у тёти Поли. Увлёкшись, Сашка не увидел, как подошли к нему три мальчика. Один из них был выше других. Его глаза уставились на Сашку из-под козырька офицерской фуражки. Растянув в улыбке большой рот, он задал вопрос:

– И ты на пароходе поплывёшь?

Сашка закивал и спросил:

– И вы?

– Да, да! – на разные голоса ответили пацаны.

– Я с брательником, а эти с матерью, – пояснил большеротый.

Двое мальчишек были похожи друг на друга – оба с хитрыми рожицами и утиными носами.

– Далеко плывёте? – спросил Сашка.

– Далеко, – ответил большеротый. – До Туруханска – это до половины Енисея. А ты?

– Не знаю… – смутился Ерёмин.

– Эх ты… – прищурил глаза один из братьев.

Сашка увидел, что губа верхняя у него раздвоена. «Двухгубый, – подумал он, – а вякает». Он посмотрел на дядю, который стоял с братом у причала.

– Дядя Лёша! – закричал Сашка. – Мы с тобой докуда поплывём?

– До самого конца, нам на поезде ещё трястись, Саня, – приложив руку ко рту, ответил дядя Лёша.

– Слыхали? – гордо сказал Сашка.

– Да… – позавидовал двухгубый. – Это на Север.

Сашка, удовлетворённый разговором, швырнул гальку.

– Всего два блина съел, – с издёвкой протянул большеротый. – Смотри…

Он взял камень, но мальчиков позвали. И Сашка поспешил к дяде, так как объявили посадку. У трапа стоял усатый матрос в белой фуражке, он успокаивал напиравших на трап пассажиров.

– Граждане! – кричал он. – Не прите, как быки, опомнитесь, трап не выдержит!

Народу было много, у всех в руках узлы и корзины, а один мужик бочонок тащил на плече, оглядываясь и сдувая чуб, лезший ему на глаза. Матрос с трудом сдерживал толпу. Но скоро ему надоело уговаривать одурелых, как выразился он, пассажиров, и, сняв фуражку и смахнув со лба пот, он гаркнул, перекричав гул людской:

– А пропадите пропадом, дурные головы, будете тонуть – колеса не брошу!

Он покинул трап и, оказавшись на палубе, облокотился на перила и поглядывал на толпу. Загудел теплоход.

– Дядя Лёша, мы остались? – заволновался Сашка, держась за ручку чемодана.

– Успокойся, Саша. Усядутся все, до последнего.

«Это мы последние, – подумал Сашка. – За нами никого, дядя успокаивает, а сам волнуется».

Услышав гудок, задние пассажиры стали толкать передних, на трапе получилась свалка. Чей-то узел упал в воду.

– Ой-ой! – заголосила толстая женщина. – Сейчас утонет, помоги, родимый! – Она подбежала к усачу, который спокойно взирал, как узел поплыл по воде.

– Ну что стоишь, как истукан! – потянула она матроса за руку.

Матрос, неспешно покрутив усы, пошёл за багром. Алексей Трофимович и Сашка ступили на палубу. Сашка увидел лестницу, которая уводила вниз. По ней они и спустились. Тётенька в белом кителе, белокурая, красивая, отперла дверь.

– Ваша каюта, – сказала она, улыбнувшись дяде.

6

Каюта показалось малышу красивей, чем купе вагона. Он увидел шторы на ребристом, округлом окне, белую скатерть на столике, на стене картину и постели, расположенные по сторонам. Раздался гудок.

– Дядя Лёша, глянем, как мы начнём отплывать? – предложил Сашка.

– Сходи один, только запомни каюту, скоро пойдём обедать.

Сашка вылетел из каюты и побежал по коридору. В конце его располагалась лестница с металлическими поручнями, она вела вниз. Сашка спустился по ней. И увидел большой, как на железнодорожном вокзале, зал, с лавками. На них расселись пассажиры; но иным мест на лавках не досталось, и они сели прямо на пол. На другой стороне зала вела вверх похожая лестница. Сашка стал пробираться к ней мимо чемоданов и подозрительно посматривающих на него владельцев вещей. Вдруг пол толчками задрожал под ногами. «Значит, отплыли, и спешить не надо» – подумал Сашка. На него отовсюду шикали, как на цыплёнка, а одна тётя пообещала ему уши открутить, если он ещё раз перелезет через её корзину, которую она прикрыла тряпкой, как будто в ней спал дитё. Сашка хотел было возразить ей, но догадался, что в случае чего дёру дать некуда: всюду узлы и подозрительные взгляды. И он оставил тётю в покое, с мыслями, что если доверит ей уши, то они вспухнут.

Выбравшись на палубу, он увидел, как вдоль берега тянутся дощатые сараи, штабеля брёвен, огороды, упирающиеся в обрыв. Массив больших домов остался позади, уступив место окраине с домиками и пристройками, на которых лежало сено. Он побрёл по палубе, отыскивая место у перил, чтобы прислониться к ним, но нигде не было даже щёлки. Лишь на корме людей было меньше, они стояли парами или одиноко. Наконец целый пролёт перил оказался свободным. Сашка, опёрся на них, и стал смотреть на берег. Вдруг вдалеке увидел башенку. И обрадовался ей.

К нему подошли три знакомых мальчика. Они разговаривали, щёлкали семечками и плевались. Дунул ветер, и скорлупа попала Сашке в глаза.

– Чего расплевались! – крикнул он.

– Это ты! – хмыкнул большеротый. – В каком классе едешь?

– Во втором, – ответил Сашка: он слышал это от дяди Лёши.

– На этаж выше трюма, – заметил двугубый.

– Пошли, посмотрим на пену около винта, – предложил его брат.

Мальчишки дали семечек Сашке, он ссыпал их в карман нового пальто, и все отправились на корму, плюясь.

– Подумаешь, пена, – ничего особенного, – скривил губы большеротый, глядя на бурлящую около винта воду. – Вот если что-нибудь кинуть, то закрутит!

Он порылся в кармане, но ничего не нашёл. Сашка достал из кармана пальто носовой платочек, который ему надоел. Большеротый повертел его в руке, вздохнул и возвратил. Стало скучно. Тогда решили пойти на нос. Двугубый предложил отправиться туда бегом, и мальчишки понеслись, крича. Только большеротый задержался, потому что развязался шнурок у его ботинка. Все остановились, поджидая. Тут их отчитал проходивший мимо пассажир, сказав, что бегать по палубе нельзя. Но за ребят заступилась полная тётя, та, у которой падал в воду узел; она возмутилась, мол, отчего мальчикам нельзя порезвиться. В это время большеротый понёсся, сломя голову, и наскочил на неё, едва не опрокинув. Женщина, забыв о заступничестве, заорала:

– Бессовестный, кто тебе разрешил бегать?

На крик её спустился сверху дядя, с блестящими погонами; глянув на происходящее, он улыбнулся и прошёл мимо. Но полная женщина его приметила, и стала кричать ещё громче, и всё кричала, пока детвора не отошла подальше от неё. Но вот нашли они место у троса, намотанного на барабан лебёдки. Сашка облокотился на якорную цепь. На стене висел ящик с кнопками, под ним находился другой ящик, с белым песком. Большеротый предложил:

– Кто достанет кнопку?

– Я, – вызвался Сашка.

– Давай, – кивнул большеротый.

Сашка залез на ящик с песком и ткнул пальцем в кнопку. Что-то затарахтело, якорная цепь поползла вниз. Сашка, спрыгивая, упал на пол палубы. Рядом оказался матрос; якорная цепь, с грохотом, поползла вверх. Взглянув на Сашку, матрос сказал:

– Сейчас к капитану отведу, он уши драть, может, не будет, но родителей взгреет.

Отовсюду подходили люди. Справа от Сашки оказалась толстая тётя, та самая, слева – матрос. Сашка, наклонив голову, прошмыгнул меж пассажирами. Матрос за ним не побежал, и Сашка скатился по лестнице. Изрядно поколесив, он нашёл знакомую каюту и, прикрыв за собой дверь, присел за столик. Так прошёл первый день плаванья Сашки Ерёмина на теплоходе «Иосиф Сталин».

7

Сашке надоело шататься по палубе. Дядя Лёша сидел в ресторане, где потягивал пиво. На нижней палубе и на палубе второго этажа прогуливались пассажиры, любуясь берегами. И Сашка глядел на камни и ели, но ничего в них интересного уже не находил. Зато его внимание привлекли клетки с лисами, которые стояли у будки рулевого. Он попытался угостить их хлебом, но одна, рыжая, его укусила. Рулевой, тоже рыжий, как лисы, сказал Сашке, когда он заглянул в будку к нему, что зверей на Севере выпустят в лес. Вдруг в будку вошли капитан, толстый, с энергичным лицом, и дядя Леша. Сашка испугался за рулевого, подумав, что капитан его отругает за то, что он впустил постороннего, но капитан, улыбаясь, протянул Сашке руку и сказал: «Будем знакомы!» Дядя Лёша, заметив замешательство Сашки, подбодрил взглядом его. А капитан, с любопытством глянув на Сашку, дяде Лёше сказал:

– Хороший мальчуган. – И, наклонившись к Сашке, спросил: – Наверное, хочешь стать капитаном?

– Нет, – закраснелся до ушей Сашка, – хочу рулевым быть, чтоб рулить пароходы, как этот.

Капитан сказал:

– Это теплоход. Значит, хочешь порулить?

Сашка кивнул, глаза его заблестели, и всем стало видно, как велико у него это желание.

– Так что, может, доверим будущему рулевому руль? – спросил капитан у рулевого.

– Конечно, товарищ капитан, – заулыбался тот, – можно доверить.

– Тогда будь смелее, держи руль! – воскликнул капитан.

Сашка с увлечением вцепился в штурвал. Нос теплохода полез влево. «Видели бы пацаны!» – закружилось в голове у Сашки; грудь его распирало от гордости. Он благодарно посмотрел на капитана.

После тёплой будки на палубе Сашке показалось холодно. Дядя Лёша усмехнулся и сказал, прикрыв его плащом:

– Привыкай, теперь ты северянин.

Сашка сжал зубы, чтоб перестали стучать, и стал привыкать. Зато в кубрике было тепло. Монотонный стук двигателей доносился до Сашки. И стук, и дрожание пола его убаюкало, он свернулся калачиком. А Алексей Трофимович стал рассуждать шёпотом, что остался один день плаванья, а дальше предстоит поездка на поезде. Сквозь сон Сашка слышал голос дяди Леши, который усыпил его.

Утром малыша разбудил шум в коридоре – стук многочисленных шагов. Утро отметилось слабым светом, в каюте повис полумрак, а ещё – к стеклу окна прилипли снежинки. Когда Сашка вышел на палубу, то обратил внимание на белый берег, на котором высокий лес сменили маленькие деревья. На перилах и на полу палубы тоже лежал снег. Теплоход шёл приличным ходом, тёмные, как вечернее небо, волны гнались за ним, пока независимые от холода.

После завтрака Сашка вышел на палубу. Ветер щипнул его за нос. И тогда Сашка опечалился, вспомнив, что дома не копали картошку, а зима пришла рано. Он представил, как горюет бабушка. На глазах его появились слёзы, и, растирая их кулаками, он поспешил в каюту. Узнав о его горе, Алексей Трофимович засмеялся и объяснил, что зима здесь приходит раньше. Сашка всё понял и успокоился.

– Пойди, умойся, – сказал дядя Лёша. – Потом отправим маме телеграмму, чтобы встретила нас.

Телеграмму отправляли в комнате, расположенной у ресторана, куда вкатывали бочки с пивом. Потом дядя Лёша повёл Сашку в ресторан. «Свежего пивка попить хочет» – понял Сашка. Они сели за крайний столик. Официантка принесла и поставила на него кружки с пивом. Дядя Лёша обсыпал край стеклянной кружки солью и потягивал блаженно жидкость. Сашка попытался хлебнуть, как дядя, с солью, но она или падала в кружку, или попадала в рот впереди пива.

– Ну, как пиво? – спросил дядя Лёша. – Сегодня оно, вроде, лучше.

Сашка закивал важно, хоть пиво было вчера и сегодня горьким. В первый день их пути Сашка осиливал лишь стакан этого тёмного напитка, зато теперь мог выпить кружку.

– Мы опять накачались, – сказал дядя, расплатившись с официанткой.

Потемнело. Вернувшись в каюту, малыш сел около окна. Снег валил хлопьями, которые бились о стекло и таяли, стекая струями.

– Здесь настоящая зима! – сказал Алексей Трофимович и добавил. – А сколько ещё таймырских зим придётся пережить…

Сашка посмотрел на дядю, который лёг на спину и рукой возился в волосах. Он не раз замечал эту привычку у дяди и всё хотел спросить, отчего, когда думает он о чём-то, то так делает. Ему же хотелось думать о маме, но думалось о бабе и Вовке.

8

– Вставай, пора! – разбудил малыша Алексей Трофимович.

Сашка встал, а дядя, заправляя ему рубашку в штанишки, сказал, что не стоит спешить, потому что пассажирам, сошедшим на берег, придётся ждать поезд. Сашка обратил внимание на тишину. На палубе было темно, пришлось на ощупь наступать. Сон у Сашки пропал. Дышалось легко. Погода была тёплой, мокрый снег лип к обуви.

Одинокая женщина вглядывалась в темь, откуда выросли две фигуры – большая несла чемодан, и маленькая была с ношей. Она рывком подалась вперёд, и уже через минуту обнимала по очереди малого и Алексея Трофимовича.

– Наконец прибыли, – проговорила. – Ах, вы, мои путешественники!

Сашка понял, что это мама. Он растерялся и стал сумку перебрасывать из руки в руку. Но мама забрала её. Потом, глянув в сторону, сказала:

– Нельзя терять ни минутки: скоро отправится товарный состав с теплушкой, в ней можно будет добраться, чтобы не ждать пассажирский. Я об этом попросила начальника станции, и он согласился, узнав, кто мой муж. – Последнее сказала, с гордостью глянув на супруга.

Шли долго. Сашка наступал на снег, и он попал ему в ботинки. Теплушка расположилась посредине состава пустых и загруженных платформ. Из трубы, что выходила из окна вагона, плыл дымок, пронизанный искрами, над землёй тёк запах гари. В вагоне по бокам стояли деревянные скамеечки, и вокруг железной печки стояли такие же. Две из них оказались свободными. Алексей Трофимович и Сашкина мама сняли с себя одежду и соорудили постельку на одной из скамейки. Когда Сашка лёг, мама разула его, тепло от печки согрело ему ноги. Он стал рассматривать огоньки, которые видны были через щели в железной дверце печи. А мама принялась разговаривать с дядей Лёшей. Сашка подумал: «Какая красивая!»

Он не помнил её: был маленьким. Впрочем, перед ним сидела другая Ксения Рязанцева, чем та, с которой читатель познакомился в начале романа. Это была зрелая дама. Лоб, обрамлённый локонами волос, прорезала чёрточка – над тонкими бровями; мелкие морщинки просматривались и на переносице; взгляд глаз был быстрым; выразительные губы меняли выражение – то были твёрдыми, чёрточкой, то смачивались кончиком языка и становились пухлыми; голова её порой вскидывалась гордо, а порой опускалась до картинной позы.

Заметив, что Сашка смотрит на неё, она нагнулась и спросила:

– Что, сынок, не спится? Может, кушать хочешь? – Она положила бумажный свёрток перед ним.

Сашка достал из бумаги пирожное и с удовольствием съел.

– Боюсь, воспитывать придётся заново, – шепнула Ксения мужу.

– Дай человеку отдохнуть с дороги, – улыбнулся Алексей Трофимович.

– Дорога дорогой, но он, кажется мне, грубоват, – серьёзно сказала Ксения.

Малыш скоро управился с пирожным, и лёг удобней, но его глаза не хотели закрываться.

– Усни же, милый! – улыбнулась Ксения. – Наверняка утомился.

Паровоз засвистел, вагон качнуло, колёса заскрипели. Сашка приподнялся и посмотрел в щёлку, где выходила дымовая труба. Вдалеке виднелись огни порта. Вагон освещала керосиновая лампа, она висела на гвозде и качалась, кидая лучики на стены.

– Книжку бы ему почитать, но свет тускл, – вздохнула Ксения.

Алексей Трофимович встал и принёс откуда-то из угла железнодорожный фонарь, с красными и жёлтыми стёклышками; сдвинув стекло, он зажёг фитиль, стало светлей. Ксения присела на край Сашкиной скамейки. В руках у неё оказалась книга с красочной обложкой.

– Здесь, – сказала она Сашке, – написано про мальчиков, которых зовут Чук и Гек.

Она стала читать, наклонившись. Сашка с удовольствием слушал, представляя дорогу, по которой ехали Чук и Гек к папе. Увидев, что малыш закрыл глаза, Ксения, наклонившись, коснулась губами его щеки. Сашка, засыпая, почувствовал её поцелуй. А Ксения, прикрыв шалью малыша, перешла к мужу.

– Ну, скажи, – прижалась к нему, – соскучился? Ну, хоть чуть-чуть?

– Конечно, Ксения, – ответил тот, – ведь мы столько вместе. – Он прикоснулся щетиной к щеке Ксении.

– Такой колючий, но милый! – прошептала она.

– Правда, милый? – допустил он иронию.

– Зачем так? Что за тон? – вздёрнулся у неё подбородок, губы задрожали. – Почему недоверие? Я ждала, беспокоилась…– Тугая грудь её уткнулась в плечо мужа.

Он голосом виновного ответил:

– Прости, я скучал. А что не спросишь о втором сыне и о родителях?

– Ах, да, – открыла глаза Ксения. – Ты ещё не рассказал, как там?

– Плохо там… – отвёл он взгляд.

– Лёшенька, – сказала она, – немного пусть потерпят, а через год-два вызовем их. Только последнее слово за тобой…

– Я согласен, – сказал Алексей Трофимович искренне, хоть и подумал, что трудно будет прокормить большую семью.

Скрипел и постукивал вагон. Останавливались часто, ехали долго. Малыш, глядя в щелочку, видел снег и маленькие деревца, согнувшиеся, как больные, с редкими, голыми ветками, на которых снежный пух не держался, хоть и непрерывно летел с просторов облачного неба.

9

Поезд подъехал к большой станции, освещённой лампами. Алексей Трофимович сказал, что до дома можно бы добраться им на дрезине, но он не хочет кого-то просить, лучше доедут они на автобусе. Дул тёплый ветер. Где-то в вышине горели огни – то сходились, то ползли в разные стороны. Алексей Трофимович Сашке пояснил, что там две горы – и справа известная здесь гора Шмитиха, где добывается руда, которую машины ссыпают в бункера, а потом увозят на завод.

Широкая дорога шла в гору. Навстречу автобусу ехали грузовые автомобили – открытые и под брезентом. Молодая женщина, с сумкой на груди и порванными перчатками на пальцах, продавала билеты. Сашка подумал, что тётя не заработала себе на рукавицы, и пожалел, что сели они не у окна, а впереди, и ещё отметил, что едет автобус быстрее, чем поезд, только внизу, под полом, что-то скрипит. Ксения спросила у мужа, где сойти – у базы или у гостиницы? Сашка услышал, что сойдут у гостиницы: оттуда по железной дороге доберутся быстро.

Сошли у трёхэтажного здания. Через дорогу, напротив, виднелось похожее сооружение. Алексей Трофимович сказал Сашке, что здесь будет центральная улица, но она пока что без названия. Ксения пошла в сторону железнодорожной линии, взяв за руку Сашку. Малыш заметил, что её бурки в пятнах. И мама покосилась на пятна и сказала, что невозможно уберечь обувь в этом грязном городе. Невдалеке мелькали огни паровоза, они отражались на рельсах лучиками-зигзагами, тянущимися вдаль. За домами будущей главной улицы лепились маленькие, как детские, дома с крохотными окошками, выглядывавшими на уровне сугробов.

– Видишь, Саня, в каких люди условиях живут…– показал на домики Алексей Трофимович.