Щебечущая машина

Глава первая Все мы связаны

В 1922 году сюрреалист Пауль Клее придумал «Щебечущую машину». На картине тонкие, как палочки, птицы сидят в ряд на валу, который вращается с помощью рукоятки. Под устройством, откуда вразнобой вылетают птичьи голоса, видна окрашенная в красный цвет яма. Музей современного искусства в Нью-Йорке объясняет это так: «птицы выступают в роли наживки и заманивают жертв в яму, над которой нависает машина». Кто-то механизировал священную музыку птичьих трелей, использовал в качестве приманки с тем, чтобы обречь человечество на вечные муки.

В начале был узел. До текста были нити.

Цивилизация инков, жившая около пяти тысяч лет назад, хранила информацию, чаще всего для целей учета, с помощью завязанных в узелки цветных нитей. Такие «говорящие узелки», как их иногда называли, читались ловкими движениями пальцев. Узелковое письмо очень напоминает сегодняшний шрифт Брайля для незрячих. Но любое начало, как известно, произвольно. Мы с тем же успехом могли бы начать и с пещерной живописи.

«Китайской лошади» из французского департамента Дордонь больше 20 000 лет. Рисунок незамысловатый. Из животного торчат какие-то предметы, возможно, копья или стрелы. Сверху абстрактный узор, по форме напоминающий квадратные вилы. Можно с уверенность сказать, что это некое послание: отметины на поверхности камня должны были что-то для кого-то означать. А можно было бы начать с глиняных табличек, зазубрин на костях или дереве, иероглифов или даже, при очень узком представлении о письме, со священного алфавита.

Я начал с узелков лишь для того, чтобы подчеркнуть важность письма, чтобы показать, что все в этом мире зависит от структуры наших письменных материалов, определяющих форму и контуры того, что может быть написано.

В XV веке овцы стали поедать людей. Томас Мор удивлялся, как это животные, «обычно такие кроткие, довольные очень немногим»[1], могли превратиться в плотоядных. Всему виной, по его мнению, были ограждения. Появляющийся аграрный капиталистический класс решил, что выгоднее разводить овец и продавать шерсть на международном рынке, нежели позволить жить на этих землях крестьянам. Овцы ели, люди голодали.

В XIX веке луддиты предостерегали против другого парадокса: тирании машин над людьми. Луддитами были работники текстильных фабрик, которые заметили, как владельцы, внедряя в производство машины, ослабляли позиции рабочих на переговорах и еще больше эксплуатировали их труд. Участники первого профсоюзного движения вели разрушительную войну: они громили оборудование. Но в конечном счете все усилия были тщетны, производство все больше и больше автоматизировалось и переходило под административный контроль. Рабочие оказались во власти машин.

Нечто похожее происходит и с письмом. Сначала, как говорит историк Уоррен Чаппелл, письмо и печать представляли собой одно и то же: «По сути, и то и другое заключается в том, чтобы оставить след». Будто письмо – это одновременно и путешествие, и карта, свидетельство того, где побывал разум. Печатная продукция – возможно, первый общепризнанный капиталистический товар – стала доминирующим форматом публикаций чуть ли не с момента изобретения ручного типографского станка, то есть почти шестьсот лет назад. Без печатного капитализма и появившихся благодаря ему «воображаемых сообществ» не существовало бы современных наций. Затормозилось бы развитие современных бюрократических государств. Большая часть того, что мы называем техногенной цивилизацией, а также научные и технологические разработки, на которых она строится, появлялись бынамного медленнее, если бы вообще появлялись.

Сегодня письмо, как и все остальное, подстраивается под компьютерный формат. Миллиарды людей, и в первую очередь граждане богатейших стран мира, пишут столько, сколько не писали никогда прежде, на телефонах, планшетах, ноутбуках и компьютерах. И мы не просто пишем, а пишем о себе. На самом деле «социальные сети» тут совсем ни при чем. Термин «социальные медиа» слишком распространен, чтобы его игнорировать, но мы должны как минимум поставить его под сомнение. Это своего рода форма пропаганды скорописи. Все медиа и все машины социальны. Машины прежде всего социальны и только потом технологичны, как писал историк Льюис Мамфорд. Задолго до цифровых платформ философ Жильбер Симондон исследовал, как инструменты способствуют развитию общественных отношений. Прежде всего, инструмент выступает в качестве посредника отношений между организмом и миром. Он связывает пользователей между собой и с окружающей средой, определяя модель взаимоотношений. Более того, концептуальная схема, по которой разрабатываются инструменты, может быть переведена в новые условия, генерируя тем самыми новые типы взаимоотношений. Разговор о технологиях – это разговор об обществах.

Речь идет осоциальной индустрии. Она способна посредством производства и сбора данных воплощать и измерять жизнь общества в числовом виде. По утверждению Уильяма Дэвиса, впервые, и это уникальная инновация, социальные взаимодействия стали видны и прозрачны: анализируются данные и эмоциональная окраска высказываний. Как результат, жизнь людей как никогда сильнее подпадает под влияние правительства, партий и компаний, покупающих услуги передачи данных. Но более того, они производят социальную жизнь, программируют