Секретный бункер

Глава вторая

В оперативном отделе к 23 апреля осталось только трое сотрудников, не считая майора. Потери были огромные, карьера оперативников СМЕРШа обрывалась, едва успев начаться. Свежие кадры не поступали уже два месяца.

В конце января части 8-й гвардейской армии освободили польскую Лодзь и вышли к границам Германии. На тот момент в отделе было двенадцать человек. Двоих убили при форсировании Одера – отбивались от группы диверсантов, пытавшихся взорвать понтонный мост. Двое погибли в Познани 23 февраля – гарнизон капитулировал, но офицеры разведки, представленные исключительно членами СС, сопротивлялись с отчаянием обреченных. Их захват был сопряжен с тяжелыми потерями. Пятеро получили тяжелые ранения 30 марта в крепости Кюстрин – проглядели оставленную немцами ловушку в виде ящика с динамитом. Цинично выглядела шутка капитана-штабиста, едва не получившего от Ракитина в зубы: «К счастью, выжили, скончались уже в госпитале…»

Он берег оставшихся людей, всегда соизмерял риски. С начала апреля похудевший отдел не потерял ни одного человека. Но впереди был штурм Берлина – событие долгожданное, но ад есть ад, и чтобы в нем выжить, надо сильно постараться. Так хотелось хоть одним глазком заглянуть в мирную жизнь…

Перебежчика звали Людвиг Крейцер, он имел звание гауптмана, служил в разведке и не относился к СС. К моменту задержания он имел при себе все положенные документы. Последнее место службы – Берлин, разведывательный отдел при командующем группы армий «Висла» генерал-полковнике Хейнрици. Предыдущее место службы – разведка 46-го танкового корпуса генерала пехоты Гарайса. К концу войны в штабах противника царила неразбериха: кадры тасовали как карточные колоды.

По уверению Крейцера, он прибыл из бункера фюрера, где провел несколько дней, выполняя поручения своего шефа штандартенфюрера СС Эрнста Кампфа. Последний и разработал операцию по заброске в тыл 8-й армии элитной диверсионной группы. Крейцера вчера ночью подобрали на посту охраны в трехстах метрах от штаба. Он шел с поднятыми руками, белый, как кусок полотна…

За прошедшие часы он румянее не стал. Сидел, съежившись, на табуретке, курил советские папиросы в огромном количестве, тоскливо разглядывал стену. Человек был сломлен, морально выжат и безумно устал. За себя он не просил – хлопотал за семью, проживающую в деревне Ланкендорф недалеко от Ханнесбурга.

Крейцеру было лет сорок, среднего роста, весь какой-то иссушенный, землистый. Глаза ввалились.

Ракитин сидел за столом, пристально разглядывал пленного и не мог избавиться от странного чувства. Нет, он не испытывал симпатий к военнослужащим Третьего рейха, однако, глядя на данного субъекта, чувствовал готовность начать это делать.

Все сотрудники собрались в одной комнате и тактично помалкивали. Олег Вобликов непринужденно грыз карандаш. Старший лейтенант Денис Корзун курил у открытой форточки. Шашкевич стоял лицом к обшарпанной карте и открывал для себя новые земли и города.

– Ваши сведения оказались верными, Людвиг, – доброжелательно сообщил Ракитин. Немецким языком он владел не в полном объеме, но наверняка лучше всех присутствующих – спасибо врожденной расположенности к языкам. – Все совпало с точностью до часа. Диверсионная группа обезврежена и уже не представляет опасности. Мы вам весьма признательны.

– Хорошо… – Крейцер кивнул, не поднимая головы. – Не могу сказать, что я в восторге… Вы их наверняка убили, а это были мои соотечественники…

– У вас угрызения совести? – Андрей украдкой переглянулся с подчиненными. Те внимали беседе. За исключением Шашкевича определенные познания в языках у ребят имелись – в общении они не блистали, но смысл разговора понять могли.

– А вы как думаете? – криво усмехнулся Крейцер. – Я немец, с этим ничего не поделаешь.

– Понимаю. У вас есть претензии к условиям содержания? Вас нормально кормят?

– Да, все устраивает. Радует уже то, что я до сих пор жив. Хотя не уверен точно, что радует… Могу повторить ранее сделанное заявление, господин майор: я готов сотрудничать с русскими властями, сообщить все, что знаю, при этом даже не прошу снисхождения к себе лично. Прошу об одном: не трогайте мою семью, проживающую в Ланкендорфе. Они ни в чем не виноваты. Они не военные. Это моя супруга Габриэлла, дочка Барбара – ей семнадцать лет, отец Габриэллы Густав Каульбах. Ему 75, Густав вдовец, никогда не имел отношения ни к СС, ни к НСДАП, работал наборщиком в типографии, получил ранение в армии в 1916 году, с тех пор сильно хромает…

– Мы не воюем с мирным населением, Людвиг. О своей семье можете не беспокоиться. Скажу вам больше: принесете пользу – о семье позаботятся особо, они ни в чем не будут нуждаться и никто не покусится на их жилище.

– Антифашист, клейма ставить негде… – фыркнул, не поворачиваясь, Шашкевич. Немец словно что-то понял, еще сильнее занервничал.

– Заткнитесь, товарищ старший лейтенант, – проворчал Ракитин. – Вот дадут вам слово – провозглашайте что хотите, даже политические манифесты, разумеется, не вразрез с линией партии. Вы, Людвиг, я так понимаю, не являетесь убежденным сторонником нацистского режима? Да, вы давали присягу служить рейху, но я не думаю, что это был осознанный выбор.

– Большинство мужчин в этой стране служили в армии, – пожал плечами Крейцер. – Никого не спрашивали, хочет ли он это делать. Да, поначалу мы все были заворожены, верили фюреру, идея превосходства немецкой расы казалась такой привлекательной. Увы, по долгу службы я знаю, что произошло с миллионами евреев, знаю про концлагеря смерти с их газовыми камерами, про то, что делали с военнопленными, что вытворяли СС и СД на оккупированных территориях… Прошу поверить, я никогда не имел к этому отношения и в полной мере начал узнавать об этом совсем недавно. Я военный человек, моя обязанность – противодействие вооруженным силам другого государства. Режим фюрера падет – это я приветствую, гибель же миллионов немцев меня удручает…

– Умолчим про гибель десятков миллионов советских людей. И о том, насколько это удручает нас. Мы склонны верить вам, Людвиг, вы сами пришли, к тому же оказали нашей стороне услугу… – Андрей сделал предостерегающий жест Корзуну – тот явно намеревался выразить протест. – Давайте, Людвиг, освежим в памяти все, что вы уже сказали, после чего постараемся вспомнить что-нибудь еще. Кстати, можете не беспокоиться за свою жизнь: пленных офицеров вермахта советские власти не уничтожают. Тем более вы пришли добровольно.

– Просто надоело… Все бесцельно, нет перспективы… К тому же возникают серьезные сомнения в правоте нашего дела… Национал-социалисты проиграли. Как говорят у вас в России: они допели свою песню…

– В России говорят «ваша песенка спета», – поправил Корзун и предусмотрительно заткнулся.

– Еще вчера днем я находился в бункере фюрера, расположенном во дворе рейхсканцелярии в правительственном квартале… Я лично отправлял в штаб 39-го пехотного полка майора Краубе донесение, составленное штандартенфюрером Кампфом. Послание было засекречено, шло через радиоэфир в закодированном виде. В нем-то и предписывалось к определенному часу забросить в Ханнесбург диверсионную группу с целью уничтожения руководства 8-й армии русских, нацеленной на Берлин…

– Ваш полковник Кампф не без талантов, – хмыкнул Андрей. – Точно все высчитал.

– Да, агентурные данные продолжают поступать. В гораздо меньшем объеме, чем раньше, но все же. В подземельях правительственного квартала трудятся опытные специалисты по ведению разведки, там большой радиоцентр, к которому до недавнего времени я был приписан. Не поймите неправильно, – спохватился Крейцер, – я не являюсь постоянным резидентом этого бункера. Но там большая текучка кадров. Застрелился майор Шлоссенбаум, работавший с Кампфом, не знаю, была это минутная слабость или что-то еще. Он узнал, что в Мюнхене, который бомбили американцы, под развалинами погибла его семья… Меня откомандировали в фюрербункер из штаба генерал-полковника Хейнрици по просьбе штандартенфюрера Кампфа. Я неплохой специалист по радиоделу, знаю коды и шифры многих секретных частей, могу починить аппаратуру даже высшей категории сложности. Понятно, что я не получил удовольствия от командировки в подземелье…

– Как долго вы находились в бункере?

– С 16 апреля, господин майор. Ваши войска начинали штурм Зееловских высот, требовалась тщательная обработка данных, поступающих от разведывательной агентуры.

– Куда вас отправили вчера?

– Герр Кампф не был уверен, что секретное донесение дошло до штаба подразделения майора Краубе. Мы не получили подтверждения. Телефонная связь с пехотной частью тоже отсутствовала. Это было странно. В районе, где дислоцировано формирование Краубе, боевые действия пока не велись. Кампфу требовалось подтверждение, и он послал меня. Транспорта не было, я отправился пешком. Часть пути преодолел на городском автобусе – как ни странно, общественный транспорт кое-где ходил. Но за Ангельтплац все стало плохо, там работала ваша артиллерия. Мне помогли парни из саперной роты – оставшуюся часть пути я прошел по техническому тоннелю метро…

– Полагаю, до Краубе вы так и не добрались?

– Вынужден вас огорчить – добрался. Я испытывал сильные противоречия и все же дошел до позиций полка. Не буду оправдываться, это был мой долг. Штандартенфюрер Кампф опасался не зря: в радиоузел попал артиллерийский снаряд, телефонная связь оказалась нарушена, и ее еще не восстановили. Начальник штаба полка принял мое послание, сказал, что свяжется со специальным подразделением СС. Из соседнего подразделения, занявшего квартал Люфтемайне, я дозвонился до бункера, передал рапорт штандартенфюреру. Кампф поблагодарил за работу, приказал немедленно возвращаться. И уже на обратном пути, когда неподалеку взорвался снаряд, меня засыпало землей и завалило камнями, я получил контузию…

– К вам явился Бог, – усмехнулся Андрей, – и произошла переоценка ценностей.

– Не понимаю, почему вы иронизируете. Я до последнего пытался выполнять свой офицерский долг, как бы мне ни претила эта работа… В районе Рейкштрассе я видел, как на восток гонят колонну фольксштурм. Это вчерашние обыватели, заводские рабочие, многих берут в ополчение, не спрашивая их согласия. Подразделением командовал эсэсовский офицер. При нем были два унтершарфюрера. Двое мальчишек – какие-то бывшие подмастерья, кинулись в развалины, бросив оружие. Им не хотелось воевать. Унтер подстрелил одного, когда тот прыгал по руинам. Второй запнулся, лежал, плакал. К нему подошел офицер и выстрелил в голову из «парабеллума»… Это наши граждане, вчерашние школьники, как он мог? Эти люди – звери, они не имеют права существовать… Я дождался, пока уйдет колонна, стал выбираться из города в восточном направлении… Теперь я все решил твердо…

– Вы странный человек, Людвиг, даже с учетом ваших душевных метаний. Создаете сложности, донося до Краубе распоряжение вашего шефа, а потом бежите к нам, чтобы все исправить. Ладно, не будем разбираться, что происходило в вашей голове. С семьей вы, значит, не виделись?

– Виделся, – вздохнул Крейцер. – Деревня Ланкендорф – на юго-западе от Ханнесбурга. Там нет войск. Местность открытая, насквозь простреливается. Я прошел перелесками, встретился с семьей… Они испуганы, сидят в подвале, но все живы. Каюсь, была мысль остаться дома, выдать себя за кого-то другого… Но это глупо: долго не продержаться, меня бы сдали соседи. А бежать с семьей мне некуда, к тому же мой тесть Густав болен… Я принял решение. Габриэлла с Барбарой плакали, просили никуда не ходить, но я это сделал. Я могу оказать вам содействие, господин майор, пусть мои знания и не так обширны, но с одним условием – моя семья не должна пострадать.

– Вы повторяетесь, Людвиг. Мы поняли и дали вам гарантии. Будет плодотворное сотрудничество – все останутся довольны и даже счастливы. Компенсирует помощь ваши прегрешения – останетесь на свободе и вы. Слово советского офицера, имеющего полномочия. Что вам известно о бункере и населяющих его существах?

– Мои познания вас не впечатлят… Уверен, ваша разведка работает даже в Берлине и руководство обо всем знает… Гитлер переселился в бункер 15 января. Тогда здание Имперской канцелярии еще не было полностью разрушено. До марта он его иногда покидал, совершал поездки по делам. С 15 марта, когда приблизились ваши войска, он перестал покидать подземелье. Вышел только однажды, 20 апреля, в свой день рождения, когда награждал членов Гитлерюгенд, подбивших много танков. И снова отправил их на фронт… В тот же день он блуждал по развалинам канцелярии в сопровождении своего шеф-адъютанта обергруппенфюрера Юлиуса Шауба и личного адъютанта Отто Гюнше. Вокруг него вертелись фотографы, кинооператор… Я видел его только два раза, и то мельком. Фюрер замкнут, подавлен, мало с кем общается, превратился в серое привидение, но еще не потерял надежду. Бункер расположен в саду канцелярии, в 120 метрах к северо-востоку от здания. Имеет два выхода – один в сад, другой ведет под землей в канцелярию. Это двухуровневый подземный комплекс, в нем больше двадцати помещений, включая конференц-зал. Все оборудовано по последнему слову техники, есть все удобства. Внутри – помещения оперативного штаба, большой радиоузел. Над головой – пять метров железобетона, хорошая система вентиляции, обогрев, водопровод. Бункер тщательно охраняется подразделением личной охраны фюрера. Из объекта осуществляется связь со всеми войсками в Берлине и за его пределами, там сидят партийные бонзы, высокопоставленные чины СС…

– То есть Гитлер из бункера никуда не выходит? – уточнил Андрей.