Секретный курьер

Глава V

Показался низкий силуэт железнодорожной станции Райайоки. Келлер не помнил совсем этой маленькой станции. Значит, не замечал раньше, когда проезжал по Финляндской дороге.

В маленькой комнате направо от входа, за столом, освещенным керосиновой лампой, сидел офицер в финской форме. Увидев пришедших, он приподнялся и выпрямился. Агафонов и Келлер представились.

– Эльвенстад, – и офицер крепко пожал им руки. – Бывший офицер Императорской армии, пятого драгунского полка. Прошу сесть. Вы оттуда? Этим путем бегут редко, больше через залив на лодках, а зимой на санях. Курите?

Он предложил папиросы из коробки, на которой было что-то написано по-фински.

– Ну как там, организуется все-таки? Не верю, что будет толк. Латыши и матросы, на всю Россию не хватит. Латыши, к тому же, в скором времени перекочуют к себе.

– А как у вас, то есть в Финляндии? – спросил Келлер.

Эльвенстад зорко посмотрел на него.

– У нас все хорошо. Разбили красных. «Шюц-Кор», добровольческая организация. Никто не уклоняется. Будете в Гельсингфорсе, увидите развод караула на Эспланадной. Кто несет караул! Есть люди пятидесяти лет и больше даже. Сами увидите. Да, господа, вы мне простите, я лично у вас бумаг не буду спрашивать, но в Териоках у вас их посмотрят. Это главный барьер перед въездом в страну. О вас, вероятно, уже дано туда знать.

– Дано, – ответил Агафонов.

– Кроме того, я вас помню по войне. Вы лейб-ка-зак? Мы вместе стояли в Калищах.

– Да, да, как же! – весело отозвался Агафонов. – Мы, вы и первая гвардейская артиллерийская…

Ночевать некуда было пойти, приходилось провести ночь на скамейках, стоявших в маленьком темном зале. Эльвенстад щелкнул шпорами, простился и ушел, оставив догорать на своем столе лампу, чтобы светлей было в соседнем зале.

Кроме них, был там еще один человек в тулупе и бараньей шапке. Он сидел так, что на него падал свет лампочки из соседней комнаты и играл на редкой бородке его еще молодого лица. Он спал или притворялся спящим.

Потянулась долгая ночь, первая за границей. Не успел Келлер закрыть глаз, как им овладел кошмар: длинный монах-утопленник. Вода стекала с него ручьями. Таким он его видел, когда поехавшие на рыбную ловлю матросы с «Азова» вытащили сетями несколько связанных между собой трупов монахов из Соловков.

Он тяжело сел на скамью, стараясь отдышаться. Затем его глаза сомкнулись снова, и глубокий сон унес его в далекое прошлое.

Странный сон! Он увидел самого себя со стороны. Молодым студентом в физиологической лаборатории… Через полчаса лекция, надо успеть подготовить опыты. Лягушка с вытянутым на сторону легким, ущемленным между предметным и покровным стеклышками на столике микроскопа; собачьи легкие помещены под стеклянный колпак, из которого выкачан воздух, – все это уже было готово. Оставалось усыпить кролика, сделать ему трахеотомию, отпрепарировать блуждающий нерв и подвести под него электроды.

Кролик, нежно-белого цвета, с желтоватыми от пребывания в клетке лапками, был уже на станке. Келлер приставил к его зажатой в намордник мордочке с оскаленными зубами маску и накапал хлороформу. Кролик сразу стал биться так сильно, что поднимал черную доску, к которой был привязан. Келлер прибавил еще хлороформу.

– Не хочу, оставьте меня, – вдруг сказал кролик тоненьким, как у ребенка, голосом. – Что я вам сделал?

Келлер не удивился тому, что кролик заговорил. Но вдруг оказалось, что кролик – необычайно дорогое для него существо, которое нужно во что бы то ни стало спасти.

– Но это необходимо, ты не понимаешь, ведь профессор читает сегодня иннервацию дыхания. Опыт необходим.

– Смотри, какой я беленький, – плакал кролик, – я слабенький, оставь меня, не режь, прошу тебя во имя всего, что тебе дорого в жизни!

В это время в операционную вошел служитель Михаил и подал Келлеру на эмалированной тарелке ланцеты. Келлер взял один и дрожащей рукой провел им сверху вниз по выбритой шее кролика. Кролик отчаянно завизжал и крикнул: «Ты погибнешь!»… На его месте была Ли. Она билась в рыданиях, лежа на черной доске. Подошел матрос с ленточкой «Севастополь». «Ваши бумаги», – обратился он строго к Ли. Засвистел паровоз.

Келлер проснулся. Его лоб был в поту, сердце колотилось. Свет зарождающегося дня брезжил сквозь стеклянную дверь вокзала. На полотне, тяжело передвигая поршни, пыхтел высокий паровоз…

Агафонов расхаживал по перрону с молодым человеком в тулупе.

Келлер подошел к ним. Молодой человек был толст, слишком толст для своего возраста. Ему нельзя было дать больше двадцати трех лет. Щеки его желтоватого припухлого лица были покрыты нежной, не знавшей бритвы растительностью. Бровей не было, взамен их – две красные дугообразные полоски. Маленькие глаза.

– Познакомьтесь, господа, – сказал Агафонов.

– Князь Сольский, – вежливо поклонился молодой человек. – Мы с вами переправились в одно и то же время, кажется. Как это все было ужасно! Знать, что жизнь зависит от усмотрения проводника… Моя мама невероятно волнуется, должно быть. Она в Петербурге пока. Ее должна переправить та же организация, что и меня. А папа уже в Финляндии. У нас под Выборгом имение. Он там сейчас.

«Мама» и «папа» резнули ухо.

«Как смешно, когда такой слон говорит „мама»».

– Я хотел бы скорей сбросить этот тулуп, – продолжал князь, – мне в нем неудобно.

Тулуп был новешенький.

– Вы знаете, что я вам скажу, – обратился Келлер к нему. – По-моему, вы сделали большую ошибку, надевши его. Маскарад неправилен по существу. Вы едете в Финляндию, значит, если уже переодеваться, то так, чтобы это оправдывалось обстоятельствами. Вам нужно было надеть меховую финскую шапку, короткое пальто из бобрика и высокие остроносые сапоги, как носят финны. Рукавицы еще – вот как вам надо было одеться, если уж вы это еще нашли необходимым. А то вы вдруг таким ярославским мужичком! Кто вам поверит? Впрочем, теперь это все безразлично. Границу перешли, и слава Богу!

– Почему? – сказал молодой князь несколько обиженно. – Мне кажется…

– А что вы думаете делать дальше? – спросил Агафонов.

– Я? – спросил князь удивленно. – Как вам сказать… Воевать я не буду, я еще не отбывал воинской повинности, так что… понимаете? – он шутливо шаркнул ногой. – Нет, я думаю весной жениться. На своей кузине, – добавил он, рассмеявшись на «о». – Хо-хо-хо.

– Вы смеетесь, как старый дипломат, – сказал ему Агафонов.

– Может быть, – вежливо согласился князь, – у нас с материнской стороны все дипломаты. Однако нам пора, пожалуй, грузиться в поезд.

Они вошли в пустой, только что прибранный вагон.

Поезд будто ждал их, сейчас же тронулся. В пути князь много рассказывал про свою жизнь. До последнего класса правоведения у него был гувернер.

– Понимаете теперь, как мне тяжело было оказаться одному с проводником, которому я к тому же не вполне верю, в эту ужасную ночь?

– Да чего вы боялись, – сказал Агафонов, – ведь вы бы его животом могли бы задавить, если бы прилегли на него хорошенько!

– Хо-хо, – опять рассмеялся молодой князь, – вы любите шутить, полковник!

Когда прибыли в Териоки, моросил дождик и было сумрачно. Большая шоссейная дорога от вокзала к морю была покрыта липкой грязью. На ней было довольно большое движение. Повсюду слышался русский язык, совсем как во время летнего сезона, когда Териоки наводняются приезжими петербуржцами.

Агафонов, Келлер и Сольский пошли к коменданту для получения пропуска.

Комендант оказался бывшим егерем, то есть служил в немецких егерях и был, следовательно, немецкой ориентации. Он был высок ростом для финна, тонок, и узкий мундир сидел на нем совсем как на немецком офицере. Он прошел куда-то из своего кабинета по зале и опять вернулся обратно, чуть слышно звеня шпорами. Он не снимал фуражки, тоже немецкого образца (задний край приподнят). В глазу у него был монокль.

– А знаешь, что это Линдгольм? Он был присяжным поверенным во время войны. Я его где-то встречал, – сказал Агафонов, у которого была удивительная память на лица.

Несмотря на то что в зале ждало много народа к моменту их прихода, Линдгольм вызвал их раньше других.

Возможно, что сыграл роль и княжеский титул их спутника.

– У меня о всех вас имеются уже сведения, – сказал он им, – так что вам не придется сидеть в карантине две недели, как другим. Но в Гельсингфорсе вы уже, пожалуйста, зайдите к губернатору и исхлопочите себе разрешение.

Он встал, щелкнул шпорами и приложил к козырьку руку.

Аудиенция была закончена, они могли ехать дальше.