Глава 2. Власть

Конан, повелитель могущественнейшей из хайборийских держав, в зрелых годах выглядел мужем высокого роста, широкоплечим, с крепкими мышцами и грудью, на которой могла бы улечься пантера. Он одевался в шелк и бархат; золотые львы Аквилонии украшали его тунику, и золотая цепь, словно пленявшая их, свисала с мощной шеи. Поверх гривы черных, с едва заметной проседью волос сиял и переливался драгоценный венец, но длинный прямой меч у пояса подходил ему больше короны и всех остальных королевских регалий. Одежды и дорогое убранство не могли скрыть его телесной мощи; его смуглое лицо, отмеченное шрамами, было лицом воителя и полководца, коему подчиняются с первого слова, с единого взгляда и жеста.

Таким он был, когда, восседая на троне в парадном зале королевского дворца в Тарантии, своей столице, встречался с посланцами иных земель и стран, приносивших слова дружбы или ненависти, дары или вызов, свидетельства мира или угрозу войны. Правда, после разгрома Немедии, случившегося восемь лет назад, в год Дракона, ненависть была опасливой и скрытой, вызов - неявным, а угроз не раздавалось вовсе. Кто мог соперничать с Аквилонией, с ее закованными в сталь рыцарями, с ее непревзойденной пехотой и лучниками, способными обрушить на врага железный град стрел? Разве что Туран или Стигия… Но с Тураном Конан пока воевать не собирался, а чтобы подобраться к Стигии, требовалось время.

Кроме тронного зала, были и другие места, где всякий мог лицезреть королевскую силу и власть. Например, на площади перед дворцом, когда король выходил к народу с сияющим талисманом в руках, со своей королевой и наследным принцем, со своими вельможами и соратниками, с гвардейцами в высоких гребнистых шлемах. Другим таким местом являлся эшафот перед Железной Башней, где казнили преступивших закон - воров, насильников и убийц, предателей и святотатцев, колдунов-чернокнижников и прочих злодеев, уличенных в мерзких деяниях. Король был справедлив, но суров; и такими же справедливыми, простыми и суровыми были законы, которые он дал Аквилонии. Убивший в умыслом расставался с головой, убивший в гневе платил выкуп, убивший в честном поединке наказанию не подлежал; ворам усекали уши, носы и руки, насильников кастрировали, святотатцев лишали языка, предателей ослепляли, а творивших злые чары колдунов, живучих, как кошки, приходилось сжигать. Королю, однако, претило мучить казнимых, и потому колдунов закалывали перед сожжением.

Власть Конана была зрима и в государственном совете, где он сидел в окружении баронов, графов и князей, первых рыцарей своей державы; и в походах, когда его бархатную тунику сменяли стальные доспехи, корону - шлем с высоким султаном, а окружающих вельмож - конные и пешие воины; и на охоте, когда он мчался в лесах и полях на быстром скакуне, с копьем у седла и луком за плечами; и в путешествиях, кои совершались им для развлечения или по делам королевства - на кораблях по быстрому и широкому Хороту, струившему воды от северных до южных аквилонских рубежей, либо конным порядком, а случалось, и пешком, если лошади вязли в боссонских трясинах или не могли взобраться на горы Гандерланда. Все эти места и занятия, где власть Конана была явной, грозной и неоспоримой, давно сделались ему привычными, ибо за дюжину лет правления он неплохо овладел своим королевским ремеслом; знал, где надо явить милость, где - твердость, а где - жестокость.

Но истинное место власти, самое главное и тайное, принадлежало только ему. Быть может еще трем-четырем людям, самым близким, таким, как Зенобия, его королева, как Паллантид, начальник стражи, как Троцеро и Просперо, его полководцы. Только им, да еще доверенным служителям, разрешалось входить в обширный зал с высоким потолком и стенами из потемневших дубовых панелей, примыкавший к опочивальне Конана. Тут был огромный камин и огромный круглый стол, который, если поставить его на бок, как раз прикрыл бы зияющую пасть камина; тут лежал на полу туранский ковер песочного цвета, напоминавший Конану о восточных пустынях; тут стояли массивные дубовые кресла с сиденьями, обитыми кордавской кожей; тут находились шкафы с прочными дверцами, хранившие то, что король желал иметь под рукой; и тут, над камином и на остальных стенах, было развешано оружие. Вероятно, потому Конан называл эту комнату своей оружейной.

Некогда эти покои принадлежали Хагену, аквилонскому владыке, отцу Вилера и деду Немедидеса, свергнутого Конаном. Апартаменты Вилера и Немедидеса оставались до сих пор не занятыми, ибо напоминали о событиях кровавых и неприятных; что касается давно пустовавшего чертога Хагена, то новый король велел отделать его для себя. В огромном королевском дворце, воздвигавшемся веками, хватало места и его семье, и сановникам и стражам, и многочисленным слугам, и чужеземном послам. Да, места хватало, и ни к чему было тревожить тени Вилера и Немедидеса.

Временами, когда король бывал разгневан или огорчен, он приходил сюда, в оружейную, и подолгу рассматривал свои сокровища. Вид смертоносной стали успокаивал его; он любовался аквилонскими и немедийскими мечами, прямыми и длинными, с двуручными рукоятями, гибкими клинками из Зингары, чьи эфесы походили на металлическое кружево, кривыми туранскими ятаганами и булатными саблями из Иранистана, по лезвиям коих струились прихотливые узоры. Были здесь и асгардские секиры, и боевые молоты, и цепы; были кинжалы - длинные и узкие афгульские, короткие - стигийские, а также изогнутые, с серебряной насечкой - вендийские и камбуйские; были метательные ножи, звездочки и диски, коими пользовались в далеком Кхитае и на островах Лемурийского моря. Отдельно стояли и висели копья и пики, рогатины и трезубцы, луки и арбалеты, и множество дротиков, с наконечниками в треть пальца, в палец или с огромными и широкими остриями; последнее оружие принадлежало чернокожим из Кешана, Пунта и Зембабве, которые ходили с ним на львов. Стену, противоположную камину, Конан отвел для всевозможных щитов, доспехов и шлемов, увенчанных шпилями, перьями, султанами и рогами, либо гладких и напоминавших видом половинку огромного яйца. На нижней полке, под рядом щитов, были разложены боевые перстни, пояса и шипастые браслеты.

Созерцание этой огромной коллекции не только успокаивало Конана, но и будило воспоминания. Он покинул родные очаги в пятнадцать лет бездомным нищим мальчишкой, а в сорок, достигнув зрелости и многое испытав, очутился на аквилонском престоле; четверть века - большой срок! - он странствовал по материку, по хайборийским землям и простиравшимся на востоке гирканским степям, по ледяным пустыням Асгарда и Ванахейма, по джунглям Черных Королевств и дебрям Пиктской Пустоши, по горам и долинам Вендии и Кхитая, Стигии и Гипербореи, Офира и Уттары, по морям, океанам и рекам, то широким, то узким, то обращавшимся в болотистые низины. За это время в руках его перебывало всякое оружие; сотни клинков, секир и копий, которые он находил, отнимал, крал или покупал, коими он сражался и которые, в конце концов, терял. Теперь все это возвратилось к нему; пусть не то же самое оружие, помнившее тепло его ладоней, но подобное ему. В сем чудилась Конану некая справедливось судьбы, предначертание рока; перешагнув за половину жизни, он обрел все, о чем мечтал в юности.

И даже больше! Кроме богатств, земель, замков, власти и этого оружия, у него была королева, кладезь ума и красоты, у него был сын, у него был волшебный амулет, Сердце бога, хранившее его державу. Можно ли желать большего?

Но он желал, ибо желанья человеческие воистину необъятны.

Временами мысли о будущем заслонялись картинами прошлого. Чаще всего они наплывали в сновидениях, по вечерам, когда он, утомленный дневными заботами, садился в большое кресло в своей оружейной и разглядывал сверкавшие на стенах клинки, вспоминая и погружаясь иногда в краткую дремоту. Сон всегда был один и тот же, и впервые Конан увидел его в долине Валькии, восемь лет назад, перед несчастливой битвой с немедийцами, когда его армия попала в ловушку, устроенную магом Ксальтотуном. День был плохим, а сон - хорошим, и король ожидал его возвращения с радостью и тихой грустью, ибо в том сне он снова был молодым.

Он вновь видел поле битвы, на котором был рожден - киммерийкой, женой воина и кузнеца, облаченной в домотканные одежды из козьей шерсти. Он видел себя нагим мальчишкой, в одной набедренной повязке из шкуры пантеры; видел, как мечет он копье в волка, крадущегося к овечьему стаду. Он снова был шадизарским грабителем и вором, вилайетским контрабандистом, наемным солдатом в Туране, Офире, Немедии, Зингаре, атаманом разбойничьей мунганской шайки, корсаром - Амрой-Львом, грозой западного побережья, пиратом с Барахских островов, слугой Митры, нашедшим и потерявшим божественный дар, разведчиком на пиктских рубежах, в дебрях Конаджохары, вождем афгулов, горцев Химелии. Он видел, как юным шестинадцатилетним воином взбирается на стены Венариума, как поднимает парус на мачте "Тигрицы", как стоит у ее руля вместе с подругой своей, прекрасной Белит, как бьется с каменными воинами Калениуса, древнего зингарского владыки… Он был каждым из этих людей, воинов, странников и моряков, и каждый из них был им; все они проходили в его снах бесконечной чередой, безмолвно приветствуя своего короля подъятьем рук и клинков.

Но сейчас, в тихий летний вечер, спускавшийся над Тарантией, аквилонской столицей, Конан не спал, не разглядывал свое оружие и не предавался воспоминаниям. Сегодня рука его сына впервые легла на багровый камень; талисман признал его, и это значило, что Конн сделался взрослым. Настолько взрослым, насколько доступно для семилетнего мальчугана; но отныне его игрушками будут не деревянные мечи и копья, а стальные, не куклы-солдатики, а живые воины, всадники, пехотинцы и стрелки. Мысли эти направили Конана к думам о грядущем, и он, достав из шкафа большую карту на пергаменте, расстелил ее поверх стола и погрузился в размышления.


***

Дверь в оружейную приоткрылась. Конан, не поворачивая головы, знал, что вошла Зенобия. Из всех, кто мог потревожить его в этот час, она, да еще Дамиун, старый слуга, обладали привилегией не стучать и не объявлять о своем появлении через стражников, что застыли в коридоре, охраняя покой короля. Мог прийти Паллантид, но даже он, доверенный из доверенных, спросил бы разрешения; что касается Просперо, полководца, и Троцеро, графа Пуантенского, то они были сейчас далеко от Тарантии, на южных аквилонских границах, с войсками.

Конан шагнул навстречу своей королеве. Она была прекрасна: точеные алебастровые руки и плечи, волна темных волос, сияющие черные глаза, алые губы и алое длинное платье, украшенное меж маленьких грудей розеткой из искристых рубинов. Его супруга, его женщина, его драгоценный приз, увенчавший победу над Немедией… Ради нее он пощадил Тараска; она стала тем выкупом, которым Бельверус*) расплатился с Тарантией за поражение в войне.

Обняв королеву, Конан приник к ее губам. Она тихонько вскрикнула, расставив руки - в левой был кувшин с охлажденным вином, в правой - поднос с двумя серебряными кубками. Кувшин ей удалось удержать, но поднос полетел на пол, и, спустя некоторое время, Конан, усмехаясь, поднял его. Случалось, манеры короля оставляли желать лучшего, особенно в вечерние часы, когда варвар-киммериец просыпался в нем, вспоминая, что заветная дверь опочивальни вскоре приоткроется перед ним.

Зенобия налила ему вина, потом уселась, оправляя волосы и поглядывая на короля тоже с затаенной усмешкой. На щеках ее выступил слабый румянец.

– Ты показал ему, мой владыка? - негромко произнесла она.

– Да.

Багряное аргосское струей хлынуло в глотку Конана.

– И?..

– Все в порядке, милая. Камень признал его. Моя кровь, мой сын, клянусь Кромом!

– А ты в этом сомневался?

– Нет. Никогда!

В чем он действительно не сомневался, так это в верности Зенобии. Она не одарила его богатством, землями или честью взять супругу из знатного рода, ибо восемь лет назад была всего лишь одной из многих девушек, полурабынь, полуналожниц, принадлежавших немедийскому владыке. К счастью, король Нимед, как и Тараск, сменивший Нимеда на троне в Бельверусе, ее не касались, и Зенобия взошла на ложе Конана непорочной. И хоть не было у бывшей невольницы ни богатства, ни знатности, всем прочим светлый Митра наделил ее с великой щедростью - и красотой, и умом, и отвагой. А кроме этих сокровищ, подарила она Конану свою любовь и верность. И он, знавший сотни женщин, позабыл о них. Так было, во всяком случае, последние восемь лет, когда знатные дамы лишь склонялись перед ним в поклонах, но юбок не задирали, а хорошенькие служанки тарантийского дворца стелили постель, но не прыгали в нее.

Зенобия вздохнула.

– Как летит время, мой повелитель! Наш сын становится взрослым! Иногда я жалею, что луноликая Иштар не даровала нам еще одно дитя…

– Не жалей, - сказал Конан. - Меньше будет споров из-за наследства. Хаген, отец Вилера, некогда разделил Аквилонию между своими потомками и едва не сгубил ее.**)

– Это могла быть девочка, - Зенобия подняла взгляд кверху, задумчиво изучая темные дубовые балки потолка.

– Ха, девочка! Опасное дело! Добро бы, она уродилась в тебя, а если б в меня, как Конн? Взгляни сюда, моя красавица, - Конан, улыбнувшись, коснулся своих скул и щек, покрытых давними шрамами. - Ты бы хотела, чтоб у нашей дочери было такое лицо?

– Ты очень красив, муж мой, - произнесла королева с глубоким убеждением в голосе. - Ты подобен льву среди мужчин!

– Но аквилонской принцессе подобает быть газелью, а не львицей. Мы - не звери, милая, и мужчина-лев предпочитает, чтоб его ласкала нежная рука, а не когтистая лапа.

Он окинул Зенобию откровенным взглятом, и та покраснела. А потом решила сменить тему.

– Ты возьмешь нас с собой, меня и Конна?

– Да. Все мы слишком засиделись тут, во дворце… Конну пора услышать звуки боевых труб, а тебе - взглянуть на земли юга. Среди моих солдат вы оба будете в безопасности.

– И камень? Наш талисман?

– Разумеется. Моя палатка в лагере столь же надежна, как тарантийская сокровищница. Солдаты же, зная, что Сердце Аримана с ними, будут сражаться вдвое яростней.

– Ты прав, - Зенобия кивнула. - Но об этом знают и аргосцы, и офирцы, и шемиты, и жители Кофа… Знают, боятся и попробуют тебе помешать.

– У Просперо тридцать тысяч воинов, у графа Пуантенского - тридцать две, и еще шестнадцать стоят у слияния Тайбора с Хоротом. Армия наша огромна, сокровищница полна золота, и талисман в наших руках… Кто сможет нам помешать?

– Армия - это люди, а люди смертны и склонны к измене; золото - вода, утекающая меж пальцев, а волшебные талисманы сегодня служат одному хозяину, а завтра - другому. Ты замыслил великое, муж мой, так будь же осторожен! И знай, что враги наши многочисленны и коварны, и они не дремлют! Им не сломить нас силой; значит, жди какой-то хитрости. Любой! Чародейства, измены, кражи!

Конан, вспомнив, что сам толковал сыну от осторожности, согласно кивнул.

– Это так. Но солдаты мне не изменят, а украсть мешки с монетой из сокровищницы нелегко - тут понадобится целый верблюжий караван!

– Они не станут похищать золото, - сказала Зенобия. - Есть вещи и подороже.

– А! - Конан с удивлением уставился на нее. - Так ты полагаешь… - Он нахмурил брови, потом задумчиво покачал головой. - Это невозможно, милая! Сердце Аримана под надежной защитой. Запоры, мечи моих гвардейцев и заклятья Хадрата - сделано все, что в человеческих силах! Хотя..

Ему опять припомнилось сказанное сыну - то, что сотворено людьми, ими же может быть и разрушено. Разумеется, так! И слова королевы мудры; к ним стоит прислушаться и позаботиться о том, чтобы ни чародейство, ни измена, ни кража не помешали осуществлению его планов.

Зенобия поднялась, широкий подол ее платья всколыхнулся.

– Завтра я хочу спуститься в сокровищницу, - сказала она. - Выберу красные камни для доспехов Конна. Они уже готовы - меч, щит, кинжал, панцирь и шлем. Оружейники закончили работу, и теперь мастера чеканки должны украсить доспехи золотыми львами Аквилонии. У львов будут рубиновые глаза и рубиновые когти… Мальчику понравится!

Король усмехнулся, отгоняя тревожные мысли. Еще бы не понравилось! Первый настоящий доспех и настоящее оружие… Они с Зенобией готовили этот подарок для сына в глубокой тайне, и посвящены в нее были лишь несколько дворцовых кузнецов да Эвкад, воспитатель Конна и его наставник в боевых искусствах. Вскоре мальчик появится перед солдатами и будет выглядеть как воин - в броне и шлеме, с мечом в руках! Пусть аквилонцы видят, кто поведет их в бой через десять лет!

– Ты придешь? - спросила Зенобия, плеснула вина - не в свой кубок, а в чашу Конана - и отпила глоток. Щеки ее порозовели.

– Приду, моя красавица. Когда сядет солнце… - Король, по-прежнему улыбаясь, глядел на нее. - Выбери самые лучшие камни для Конна. Пусть в навершии эфеса будет большой рубин, и я хочу, чтоб еще одним таким же украсили шлем. Цвет крови… аквилонский принц не должен его бояться!

– Будет так, как ты сказал, мой повелитель. Я прослежу.

Королева направилась к дверям.

Конан смотрел ей вслед и, хотя он не часто обращался к богам, сейчас губы его шептали благодарственную молитву Митре. Несомненно, сам светозарный Податель Жизни послал ему эту женщину! Провел через многие испытания, а потом одарил наградой!

Испытания же были нелегкими.

Восемь лет назад четверо заговорщиков - Ораст, бывший жрец Митры, барон Амальрик, Тараск, брат немедийского короля Нимеда, и Валерий, опальный принц Аквилонский, кузен свергнутого Конаном Немедидеса - вернули к жизни древнего мага Ксальтотуна, чья мумия три тысячи лет пылилась в стигийских подземельях. Мумию эту привезли в Бельверус, немедийскую столицу, по приказу Ораста; он же нанял заморанцев, опытных грабителей древних усыпальниц, поручив им украсть Сердце Аримана, скрытое в то время от людских глаз, затерянное и позабытое. Но Ораст выведал, что могущественный талисман, некогда похищенный у Ксальтотуна, хранится в Аквилонии, в подземелье под тарантийским храмом Митры. Заморанцы сумели раздобыть камень, хотя отряд их, кроме одного человека, уничтожил демон, охранявший Сердце. Последний оставшийся в живых доставил камень Орасту, и чудодейственная сила талисмана вызвала древнего колдуна с Серых Равнин царства мертвых. Ксальтотун, владыка канувшего в вечность Ахерона, обладал великой силой - такой, что ни один из чародеев стигийского Черного Круга не мог сравниться с ним мощью. И страшная эта мощь обрушилась на Аквилонию в грозный Год Дракона.

Но перед тем случились иные дела.

Нимед, царствовавший в Бельверусе, внезапно скончался вместе с тремя своими сыновьями во время морового поветрия, и Тараск, его брат, воссел на немедийский трон. Затем новый король двинулся на запад во главе пятидесятитысячного войска - тяжеловооруженных рыцарей, пехотинцев в стальных касках и чешуйчатых кольчугах, арбалетчиков в кожаных куртках, копьеносцев и щитоносцев. Они с боем взяли приграничные аквилонские замки, спалили несколько деревень и встали в долине реки Валькии против армии Конана, сорока тысяч бойцов, цвета королевства. Вероятно, Конану удалось бы разбить захватчиков, но магия Ксальтотуна была сильней оружия его солдат; и в тот несчастный день алый дракон немедийцев торжествовал победу над золотым львом Аквилонии.

Итак, Конан потерпел поражение и попался в руки колдуну. Его отвезли во дворец Тараска в Бельверусе, где Ксальтотун заточил опасного пленника в темницу; не уничтожил сразу, не убил, ибо надеялся, что киммериец будет служить ему - так, как уже служили Ораст, Амальрик, Валерий и сам Тараск. Древний маг являлся уже не слугой ожививших его, но их тайным владыкой и повелителем, и мечтал возродить Ахерон, простиравшийся некогда на землях Немедии, Аквилонии, Коринфии и Офира. Пленник мог пригодиться Ксальтотуну; великий воин стал бы его карающей десницей, более крепкой, чем слабые длани Тараска и Валерия.

Но Конан бежал; Зенобия, юная девушка из числа королевских наложниц, спасла его, отворила двери темницы, рискуя жизнью. Киммериец ушел, едва не прикончив по пути Тараска; а затем разыскал и вернул талисман, снова украденный у Ксальтотуна. Без этого сияющего огненного шара, тысячелетиями хранившего аквилонские земли, он не мог победить. Таковы были пророчества, два предсказания, сделанных Хадратом, жрецом Асуры, и древней колдуньей, повстречавшейся Конану во время бегства. Чтобы возвратить Сердце своей державы, ему пришлось отправиться в долгое странствие, ибо камень переходил из рук в руки, возбуждая алчность все новых и новых похитителей, и Конан гнался за ними по землям Пуантена, Зингары и Аргоса до самого океанского побережья. Наконец, захватив пиратскую галеру, он добрался до устья Стикса, до Кеми, величайшего из стигийских городов - и там нашел свое сокровище. Не просто нашел - отбил в бою, вырвал Сердце Аримана из когтей ожившей мумии стигийского жреца!

Дальнейшее было предопределено. Десять тысяч рыцарей Пуантена, знаменитая тяжелая пехота Гандерланда и непревзойденные боссонские лучники составили новое войско Конана. Он разбил немедийцев, а Хадрат, жрец Асуры Всевидящего, поразил Ксальтотуна, сжег лучом, испущенным из глубин огненного шара. Валерий и Амальрик погибли, но Тараска Конан пощадил - оставил в живых, ибо выкупом за него была Зенобия.

Сейчас, вспоминая минувшее, король думал о том, что в Год Дракона, за немногие месяцы войны с Немедией, огненный шар похищали десяток раз - сначала заморанцы выкрали его из пещеры под храмом Митры, затем Тараск, напуганный могуществом Ксальтотуна, украл у колдуна волшебный амулет, после чего к нему прикасались многие жадные руки - случайных людей, разбойников, купцов и жрецов. Это должно было послужить предостережением! Особенно более теперь, когда во всем обитаемом мире знали, какая драгоценность хранится в сокровищнице тарантийского дворца.

Призвать Хадрата, чтоб он наложил чары покрепче? Усилить пост у дверей хранилища? Предупредить Паллантида, чтоб держал ухо востро? Навесить новые замки?

Конан дал себе слово, что займется всем этим. Завтра! Или послезавтра, в самое ближайшее время!

Но в нынешний вечер карта, расстеленная на столе, неудержимо влекла его. Он опять склонился над чертежом хайборийских земель, посмотрев перед тем в широкие окна, выходившие к городу. Солнце двигалось на закат, но висело еще локтем выше тарантийских стен, башен и крыш; значит, у него оставалось время, чтобы поразмышлять над планами южной кампании. Потом… Потом он отправится в опочивальню… Не в собственную, что находилась рядом с оружейной, а в покои королевы… В своей опочивальне он спал редко, в те ночи, когда, перебрав с вином, не хотел приходить к Зенобии пьяным. Но кувшин, принесенный ею сегодня, лишь разожжет аппетит…

Король глотнул аргосского, усмехнулся и снова обратил взгляд к карте.


***

В центре ее лежала Аквилония - обширная земля, пересеченая реками, устланная равнинами, украшенная городами. Три из них - Тарантия, Шамар и Танасул - находились в главном домене, чьи земли омывали широкий полноводный Хорот, Тайбор и Ширка. На севере лежал Гандерланд, а за ним Киммерия, и там все было спокойно - после гандерландского мятежа, случившегося лет десять назад, когда Конан только начинал свое правление. Спокойно было и на востоке, где за горами лежала Немедия, разгромленная восемь лет назад, покоренная и связанная вассальным договором. На западе, за Ширкой, находился Тауран, а дальше, по берегам Громовой реки, простирались Боссонские топи, граничившие с Пустошью Пиктов. И Тауран, и Боссон играли роль аквилонского форпоста, защищавшего страну от набегов пиктов, и вполне справлялись с этой задачей. И даже более того! Боссонские поселенцы, люди инициативные, трудолюбивые и суровые, год за годом теснили пиктские племена, и сейчас рубеж проходил уже по реке Черной, самому западному из континентальных потоков.

Итак, север, запад и восток были прикрыты и защищены - до того времени, пока он, Конан, не решит, сокрушить ли пиктов либо ударить по Коринфии и Заморе, лежавшим восточнее Немедии.

Юг! Юг был клубком проблем, змеиным логовом, где давно требовалось навести порядок, и восемь лет он готовился к этому. Южная граница Аквилонии была пестрой, как колпак шута; начиналась она за Тайбором, в двух днях пути от коего находился Офир со своей прекрасной столицей Иантой и золотоносными копями, а затем шла вдоль реки Красной, левый берег которой принадлежал Кофу. За Кофом лежал Шем, а за ним - огромный поток Стикса и загадочная Стигия, страна черных магов и древних пирамид.

Но этим дело не кончалось. В юго-западном углу аквилонских земель, меж реками Хоротом и Алиманой, боги воздвигли гористое плоскогорье - Пуантен, вотчину графа Троцеро, граничившую с Аргосом и Зингарой. Эти страны отрезали Аквилонию от моря и морской торговли, а Рабирийский хребет, примыкавших к берегам Алиманы, являлся рассадником грабителей, торговцев людьми и прочих злодеев, место коим Конан определил давно - на плахе у Железной Башни.

Коф, Офир, Зингара и Аргос были странами гордыми и хищными, воинственными и непокорными; население их являло собой помесь хайборийцев-завоевателей, некогда пришедших с севера, и местных племен, остатков древних народов, уцелевших во время Великой Катастрофы. У каждой державы имелись свои особенности, свои обычаи и свои боги - кроме светозарного Митры, коему поклонялись все хайборийцы; объединяло же их одно - ненависть к Аквилонии. Ненависть и страх, ибо уже тринадцать лет на аквилонском престоле сидел не кролик, не шакал, не волк, а лев, и рано или поздно его когтистая лапа должна была ударить с сокрушительной силой.

Аргос был невелик и небогат плодородными землями, зато владел отличным флотом; он не пытался противостоять Аквилонии и даже мог считаться союзником, как в прошлые времена, однако король-варвар на аквилонском престоле не вызывал доверия у аргосской знати. Позиция Зингары была более определенной: зингарские нобили, тщеславные и высокомерные, звенели клинками у южных аквилонских границ и, чтоб сокрушить северного соседа, не отказались бы даже от союза с Аргосом, давним своим соперником на море. Офир был богат своими золотоносными рудниками и, как все богатые державы, предпочитал подкупать, а не сражаться; впрочем, армия у него, как и у Кофа, была многочисленной и хорошо обученной. Коф представлял не меньшую опасность, чем чванливая Зингара; там правил Страбонус, тиран и деспот, и через его страну проходили важные торговые пути, которые Конан предпочитал держать под своим контролем.

Что касается Шема, то он отличался от южных хайборийских королевств, причем в лучшую сторону - он был раздроблен на отдельные города-государства и в военном отношении опасности не представлял. Западная его часть, выходившая к океану, называлась Пелиштией, и ее владыка, сидевший в столице Асгалуне, считался правителем Шема, но лишь номинально; у каждого шемитского города было собственное войско, свои законы и свои боги. Разумеется, у этого лоскутного королевства имелись свои амбиции, но его населяли купцы да искусные ремесленники, и жили они торговлей. Им нужен был мир и защита от посягательств сопредельных Стигии и Кофа, а мир могло обеспечить лишь покровительство Аквилонии и надежный союз с ней. Как гласили древние легенды, народ шемитов в незапамятные времена пришел с востока и кровной связи с хайборийцами не имел. Некогда были они степными кочевниками, но та эпоха давно миновала, оставив на память песни да сказки, предприимчивость и несомненную храбрость, отличавшую и шемитских купцов, и шемитских солдат. Как водится, шемиты не упускали случая ограбить слабейшего, но с равным или более сильным противником предпочитали не ссориться, а дружить. Но даже им, хитроумным, изворотливым, готовым заплатить и отступить, не обнажая оружия, не удавалось договориться со стигийцами.

Стигия!

Стигия являлась истинной целью Конана. Не Офир и Аргос, даже не Коф и Зингара, и уж тем более не Шем… Стигия, страна колдунов, земля Сета, Змея Вечной Ночи!

И у нее были свои особенности, куда посерьезней, чем у южных хайборийских соседей или торговцев-шемитов. Взять хотя бы войска, морские и сухопутные… Кораблей в стигийских портах насчитывалось немного, куда меньше, чем в Кордаве, столице Зингары, в Мессантии, столице Аргоса, или в шемитском Асгалуне. Хоть у стигийцев и имелись боевые галеры и торговые суда, силу их составлял не флот, а сухопутная армия, многочисленная, прекрасно обученная и хорошо вооруженная. Эти войска стояли в лагерях близ стигийских городов и в крепостях, охранявших границы державы Сета. Что же касается кораблей, то они редко выходили в море, совершая, в основном, плавания по великой реке Стикс, тянувшейся от западного побережья на восток, а потом резко поворачивавшей к югу, к Кешану, Пунту, Зембабве и Черным Королевствам.

Сами же стигийцы являлись древним и загадочным народом, коего отличали мрачный нрав, жестокость и таинственное могущество. В минувшие времена рубежи их владений простирались к северу от Стикса, охватывая шемитские степи и благодатное аргосское побережье, нагорья Кофа и Офира, а также пустыни близ Замбулы, одного из великих туранских городов. В ту эпоху Стигия граничила со Ахероном - с Ахероном, где властвовал Ксальтотун, с Ахероном, который пал под натиском варварских племен хайборийцев, захвативших с течением лет, вместе с пришедшими с востока кочевниками, и Аргос, и Шем, и Коф с Офиром, и все земли между излучиной Стикса и морем Вилайет, принадлежавшие ныне Турану. И стигийцы никогда не забывали о том, по чьей милости их держава уменьшилась втрое.

Но к самим горбоносым и смуглым стигийцам Конан не питал ни отвращения, ни ненависти. Держава их лежала слишком далеко от Аквилонии, и он не собирался присоединять Стигию к своим землям, не хотел уничтожить ее народ и сравнять с песками пустыни ее города, не жаждал навязывать мрачным обитателям долины Стикса иную веру; он даже не желал возвеличивать светозарного хайборийского Митру над стигийским Сетом. В конце концов, каждый народ верит в своих богов; его дело, его право! Сам Конан отдавал предпочтение Крому, божеству своей родины, Владыке Могильных Курганов; стоило ли требовать, чтоб стигийцы перестали поклонять Сету?

Нет, этого он не желал, а хотел лишь сокрушить власть Черного Круга и главы его Тот-Амона, истинного владыки Стигии.

Большинство людей в Туране, Шеме и в хайборийских королевствах о Черном Круге не ведали ничего либо считали этот зловещий союз темных магов и жрецов Сета досужей выдумкой и страшной сказкой. Но Конан знал правду! Знал, сколь могущественны стигийские колдуны, сколь они злобны и властолюбивы; знал, что тайная их власть простирается ко всем престолам и странам обитаемого мира - и в хайборийские земли, и на далекий север, в Ванахейм, Асгард и Гиперборею, и на восток, в Туран, Иранистан, Вендию, вплоть до самого Кхитая. В самых далеких краях были у них союзники - колдуны и ведьмы снежной Гипербореи, называвшие свой орден Белой Рукой, и маги Алого Кольца, державшие в страхе Кхитай, Кусан, Камбую и Уттару. Временами Конан задумывался над тем, почему светлые чародеи не объединились в подобный же союз, чтобы дать отпор силам зла; быть может, причина заключалась в том, что светлых чародеев не существовало вовсе? Возможно, те, кого он привык считать светлыми магами, были таковыми лишь не темном стигийском фоне, и среди адептов магии и колдовства имелись только два оттенка - совсем черный и серый?

Если так, то он, Конан, послан в мир с такой же целью, как и тайные слуги-воители Митры: восстанавливать справедливость! Хранить Великое Равновесие между силами добра и зла, уничтожать демонов и колдунов с их темной мощью, разгромить Черный Круг, и Алое Кольцо, и Белую Руку! Затем боги и провели его через многие испытания, даровав в конце концов королевскую мощь, непобедимую армию и огненный амулет, сердце самого Аримана!

Долгое время готовился он к южному походу и, наконец, решил, что осуществит его в две стадии. Вначале следовало разобраться с Аргосом и Зингарой, Кофом и Офиром; привести их к покорности, посадить на их престолы надежных людей, связать договорами, занять крепости, поставив там аквилонские гарнизоны. Тогда его войско беспрепятственно пройдет через южные земли, а затем, имея надежный тыл, пополнения людьми, хлеб, вино и фураж, форсирует Стикс и обрушится на Стигию. План был хорош и проблема заключалась лишь в том, откуда нанести первый удар: с востока, от берегов Тайбора на офирскую Ианту и дальше, на Хоршемиш, столицу Кофа, и шемитский Эрук, или с запада, на Зингару и Аргос. В каждом случае были свои преимущества: восточная дорога позволяла прервать связи Стигии с Тураном, где обычно вербовались наемники, а, следуя западным путем, армии Конана выходили к морскому побережью, что открывало простор для флота. Не аквилонского, разумеется, а кораблей Зингары, Аргоса и Шема, которые будут у него в руках!

По зрелом размышлении Конан счел, что надо нанести два удара, ибо сил у него имелось предостаточно. Он разделил их на три части: две армии и вспомогательный корпус, стоявший у слияния Тайбора и Хорота. Под командой графа Пуантенского, занявшего позицию на берегу Алиманы, там, где смыкались рубежи Аквилонии, Аргоса и Зингары, было восемнадцать тысяч конных рыцарей, его собственных и пришедших из Таурана, а также десять тысяч пехотинцев и четыре тысячи боссонских лучников. Примерно такими же силами располагал и Просперо; его рыцари были набраны в королевском домене, в землях Шамара, Тарантии и Танасула, и пехотинцы были оттуда же. Ему были приданы две тысячи боссонцев и две тысячи арбалетчиков, составлявших ранее часть столичного гарнизона. Эта западная армия была сосредоточена на границе с Офиром и за пару дней могла добраться до стен Ианты.

Итак, одно войско нацелилось на Аргос и Зингару, а другое - на Офир и Коф; но властителям сих стран было ясно, что главный удар последует там, куда прибудет аквилонский король со своим огненным талисманом, дарующим победу. И не только с ним, но и с шестнадцатью тысячами гандерландских пехотинцев, поджидавших его у слияния Хорота с Тайбором.

Конан еще не решил, куда отправится, и время для раздумий у него пока имелось; он предполагал выехать из Тарантии не раньше, чем через двадцать дней. Лето истекало, и срок этот был подсказан самой природой и долгим опытом; оставалось выбрать лишь направление. Сейчас, разглядывая карту, он вновь и вновь прикидывал все преимущества и недостатки каждой из дорог; левая рука его попирала океанский берег с богатыми портовыми городами Аргоса и Зингары, правая левая скользила по офирским равнинам и горам Кофа.

Да, оставалось выбрать лишь направление! Ну, а время… Время было самым подходящим, ибо большую войну всегда начинают в конце лета.

А еще лучше - осенью, подумал Конан. Осенью, когда нивы убраны, зерно лежит в амбарах, плодовые деревья ломятся от фруктов, стада тучны, а в бочках играет молодое вино.


____________________

*) Бельверус - столица Немедии (примечание автора). **) Хаген - король Аквилонии, поделивший страну между тремя наследниками - сыновьями Вилером и Серьеном и дочерью Мелани (в супружестве - Фредегондой). У Фредегонды и Серьена, маркграфа Гандерландского, родились сыновья, принцы Валерий и Немедидес; сам Вилер потомства не имел и был убит в результате заговора Немедидеса. Немедидес взошел на аквилонский трон, а затем был свергнут Конаном и погиб. Валерий, через пять лет после воцарения Конана, вторгся в Аквилонию с войсками немедийского короля Тараска, на время захватил престол, но был разбит и тоже погиб. Эти события описаны в романах Кристофера Гранта и Натали О'Найт "Зеркало грядущего", "Время жалящих стрел" и в романе Роберта Говарда "Час дракона" (примечание автора).

Загрузка...