Северная война. От Головчино до Полтавы

Карл XII покидает Саксонию

Державным шагом победителя выходили колоны шведских гвардейцев из Саксонии. Над синим мундирным строем до рези в глазах блестят штыки, развеваются на ветру знамёна. Бьют мерно походные барабаны. Бьют о мостовую железные солдатские каблуки. Сентябрьский ветер колышет ещё не тронутые желтизной листья вековых дубов. Вдоль мощёной камнем дороги возвышаются эти исполины, местами своими узловатыми ветвями накрывая дорогу прекраснейшей аркой.

– Проклятая Саксония! – гвардеец шведского короля на лету подхватывает сбитую чем-то торчащим из ветвей свою треуголку, чешет макушку и, отпустив крепкое солдатское словцо, не теряя строя, шагает дальше.

Кто шагает следом, чуть пригибает голову: из ветвей столетнего дуба торчат до блеска начищенные сапоги висельника. Среди ветвей мёртвым мешком висит он на надёжном суку, а на его груди кусок доски, на которой по-бюргерски аккуратно чёрной сажей выведено: «Будь ты проклят, Карл!»

А за дубами виднелся когда-то сытый и богатый дом. А в том красивом каменном доме когда-то жила семья. Третий день, как хозяин этого опустошённого теперь дома висел на ветке дуба. Он сам повесился, не выдержав унижения.

Как раз дня три назад шведские гвардейцы зашли на его двор. Они сложили в узлы всю утварь, привязали к телеге скот и, нагрузив добром телегу, под бравую песню укатили, что-то весело крича стоявшему на коленях и что-то бормотавшему небу хозяину. Жена и дочери… Где они? Они исчезли, как исчезли шведские гвардейцы. Как будто ничего и не было. Ничего.

За один только год пребывания шведского короля со своей армией в побеждённой им Саксонии пятнадцать тысяч обобранных и униженных саксонцев свели счёты с жизнью.

И вот сейчас, 1 сентября 1707 года, шведская армия походным маршем выходила из Саксонии, направляя свои подкованные крепкие сапоги к границам России. Карл XII принял решение подчинить своей власти Московию, как называли шведы Россию. Превратить московитов, этих потомков Хама, в послушных рабов славных шведов, потомков славного Иафета – в этом не сомневался ни один шведский гвардеец, что шагал сейчас по дороге обобранной им Саксонии.

Стратегия Петра I

Генерал-фельдмаршал граф Борис Петрович Шереметев и светлейший князь Александр Данилович Меншиков – эти два по праву достойных и великих военачальника, не раз показавших смелость и мудрость в сражениях, – испытывали другк другу смешанные чувства. Они казались нежнейшими друзьями – не разлей вода. Но порознь почему-то порой позволяли себе раскрыть глаза своему царю на недостатки в тактике и стратегии друг друга. До 1708 года, до угрозы вторжения Карла в пределы своего царства, царь Пётр ещё терпел это «нежное» соперничество, но не сейчас, когда речь шла о судьбе вверенной ему Богом России…

Весной 1708 года Пётр прибыл в русский лагерь, расквартированный в деревне Бешенковичи, что стояла у самой польско-литовской границы, а за ней, в занятом Гродно, разбил свой лагерь шведский король Карл XII.

Молодой и бойкий шведский король покорил всю северную и восточную Европу. Его бесстрашные солдаты штыками пробивали славу своему королю. Польша, Саксония, Дания давно склонились перед Швецией. И сама Московия была бита под Нарвой. Бита, но не добита. И следовало её добить. Горяч и лют Карл. И встречи с ним сейчас русскому царю совсем не хотелось.

Пётр строил на Балтике флот для торговли с Англией, основал новую столицу, назвав её именем своего небесного покровителя святого Петра – Санкт-Петербургом. Обновлялась армия, отливались пушки, укреплялись города. Не время воевать. Петру был нужен мир со Швецией. А шведскому королю – война; настоящая – на уничтожение. И не откупиться от него, не избежать войны. Карл как полгода вышел из Саксонии, занял Гродно и собирался со дня на день перейти границу Российского царства.

Ещё до приезда в Бешенковичи Пётр, из Санкт-Петербурга руководивший действиями своих генералов, разработал стратегию, должную если не остановить упрямого шведа, то осложнить его движение на восток. Стратегия проста: лишить армию Карла XII провианта, заставить шведов голодать и тем вынудить отказаться от вторжения. Россия – не Польша и не Саксония. Дороги в России – дурны. Белая Русь – земля болотистая, лесистая и оттого бедная и малонаселённая. Каждый кусок пахотной земли здесь ценен, как оазис в пустыне. Так уничтожить и последнее, что родила и вскормила эта земля, чтобы на двести вёрст от границы ничего не мог взять завоеватель. Да, сурово, может, и жестоко, но – необходимо.

Военный совет Петра был долгим и продлился до рассвета. И было решено следующее.

Меншикову, командовавшему кавалерией (Шереметев командовал пехотой), приказано сжечь и уничтожить всё пригодное в пищу на пути шведского войска; жителей деревень вывести в лес – на пути шведов должна быть безжизненная земля. На каждой переправе изнурять врага боем. Держать как можно дольше, но в сражение не вступать: только шведы переправляются через реку – избегать большого сражения. И так до следующей переправы. Нужно сломить волю шведов – вот какую задачу поставил царь перед светлейшим князем.

Шереметеву, командующему пехотой, было приказано оставаться в лагере и ждать дальнейших указаний.

Как рассвело, Пётр вместе с отрядом охраны отбыл из лагеря в Бешенковичах – таким было первое посещение лагеря царём Петром. Царь ещё не раз будет в лагере. А последнее его посещение окажется и для Шереметева, и для многих генералов (и даже для любимца Меншикова), мягко сказать, неприятным – генерала Репнина царь Пётр и вовсе приговорит к смертной казни (осудит и приговорит Репнина Меншиков, царь лишь подпишет приговор). Но об этом чуть позже.

В марте Карл из Гродно двинулся к Минску и просидел там до лета, собирая войска и провиант. Шведский король решил в течение одной летней кампании взять Москву.

И 7 июня король выступил из Минска. Этот день и можно назвать днём вторжения в Россию.

***

– О! Ты глянь на этого чухонца, – драгунский палаш указал на совсем ещё молоденького, безусого солдатика. Тот, попыхивая трубочкой, спокойно, даже как-то безучастно смотрел на двух подъехавших к нему драгун светлейшего князя. Солдатик был высок ростом и, даже сидя на разбитом лафете, худыми коленями чуть не касался узкой груди, точно сидел он не на лафете, а на корточках.

– Смешной, право, – был ответ. – Как курёнок на дворе моей тёщи. – Драгун аж прыснул от смеха, до того смешон ему был этот одинокий швед, сидевший на разбитом лафете возле изувеченных ядром тел двух своих соплеменников.

– О чём смех? – к драгунам шагом подъехал офицер. – Пленный? – указал он на солдатика и на чистом шведском спросил: – Имя?

Солдатик посмотрел на офицера – без удивления, без ненависти, а как-то болезненно пронзительно. И не ответил.

– Ошалел, – даже с какой-то жалостью отвечал драгун, что сравнил солдатика с курёнком. – Совсем ещё пацанёнок.

– Встать можешь? – офицер уже внимательно глядел на солдатика.

– Я – саксонец, – и солдатик поднялся во весь свой длиннющий рост. Теперь было ясно видно, что ему лет пятнадцать, не больше. Худые его руки упали ниже колен, и ноги были так длинны, как только могут быть у подростка, и мундир не мог скрыть его ещё короткого, не успевшего вырасти тела.

– Ух ты! – теперь и офицер улыбнулся. – А зовут как? – уже по-немецки спросил офицер.

– Фридрих, – не вынимая изо рта потухшей трубочки, сквозь зубы отвечал солдатик. Отвечал безучастно, точно разговор шёл не возле разбитых ядрами деревьев и изувеченных трупов, а у какого-нибудь саксонского кабачка и обращались к нему не вражеские драгуны, а подгулявшие ремесленники, которым от благодушия захотелось простой болтовни.

– Родом откуда? – продолжал допрос офицер.

– Как наш-то шпарит, – чуть слышно и не без гордости шепнул драгун драгуну.

– А то! Он с самим светлейшим до войны в самой Голландии учился. Он по-ихнему шпарит, как по-нашему.

– Из-под Дрездена, – был ответ.

– У Карла закончились мужчины? – усмехнулся офицер.

Ни тени обиды.

– Я – артиллерист, – был ответ всё так же сквозь зубы; трубка, казалось, вросла в него, так он просто и естественно держал её своими крепкими мальчишескими зубами. – Это мои бывшие товарищи, а это моя пушка.

– Почему не убежал, как все? Почему сидишь здесь? У тебя было время уйти.

– Почему не убежал? – эхом повторил Фридрих. – Это письмо я получил третьего дня, – он достал из-за пазухи конверт и протянул его русскому офицеру. – В нём ответ, почему я не ушёл. Я искал с вами встречи. И хочу перейти на вашу сторону.

– А если бы мы тебя убили? – офицер принял конверт, достал письмо и быстро прочёл немногие строки, что были в письме.

– Значит, судьба.

– Говоришь, артиллерист? – офицер с интересом разглядывал этого спокойного в своей дерзости мальчишку. – Великому нашему государю, Петру Алексеевичу, нужны артиллеристы.

Письмо было возвращено, и длинные тонкие пальцы, чуть подрагивая, свернули лист бумаги, вернули его в конверт и бережно засунули за пазуху, к самому сердцу.

– Пошли, – кивнул офицер и пропустил солдатика вперёд, чуть сбоку и сверху посматривая на неторопливый длинный шаг молодого саксонца.

Драгуны, которых распирало от любопытства, что было в письме и о чём был разговор, но не смевшие спросить своего строгого офицера, пустили лошадей следом. Так неторопливо они дошли до русского лагеря.

Это был небольшой лагерь на опушке леса: один лишь полк невских драгун и пять пушек с артиллерийскими расчётами. Задача полка – разведка и, если есть возможность, внезапное нападение на небольшие шведские отряды на переправе, взятие пленных и такой же внезапный отход. Этим утром полк заметил один такой небольшой отряд, что заплутал в лесу и самостоятельно решил переправиться через мелководную речку. Отряд был атакован и отступил. Около десятка шведских солдат погибли в этом коротком бою. Пленным был взят только тот самый молодой саксонец. Его и привели к полковнику Кембелу, командовавшему полком, на допрос.

– Значит, пока ты доблестно воевал за шведскую корону, твоего отца и мать убили шведы. – Кембел, прочитавший письмо, внимательно рассматривал лицо молодого саксонца. Тот молча стоял напротив полковника, ничем не выказывая ни своего волнения, ни своего спокойствия, всё так же безучастно, точно он смирился со своей судьбой и она его никак не волновала. – И что будешь делать? Пойдёшь служить к нам?

– Я хочу найти брата, – был ответ. – Он пошёл под командование генерала Любекера. Он не знает, что случилось с семьёй. Я хочу ему рассказать.

– До Любекера далеко, но если его встретим и твой брат не погибнет в бою, то ты сможешь всё ему рассказать.

То было время, когда одни короли знали, за что умирают их солдаты. Солдаты же, так далеко находившиеся от своих домов, шли в бой и умирали не за свою Родину, а за своего короля, или генерала, или вовсе за деньги. За шведского короля воевали поляки и саксонцы, чьи дома были опустошены шведами, за русского царя – пленные шведы. В обеих армиях служили наёмники со всей Европы, начиная от молдаван и заканчивая англичанами, кому всё равно, кто платит. И то, что молодой саксонец так легко перешёл из-под одних знамён под другие, никого не удивило. Это даже не считалось предательством. Такое было время, когда на сторону врага переходили полковники и генералы; что уж говорить о пятнадцатилетнем мальчишке, оставшемся по воле Карла и его бравых солдат сиротой.

– Тебя проводят к пушке, – отвечал полковник, – покажешь, какой ты бомбардир. И, если не соврал, будешь получать втрое больше, чем ты получал от шведского короля. Как там тебя зовут?

– Фридрих, – был ответ.

– Мои драгуны будут звать тебя или Федотом, или Федей. Саксонцев в моём полку нет. Так что учи язык. Иди, – и полковник отпустил молодого саксонца.

***

К лету 1708 года «нежная» дружба между Меншиковым и Шереметевым достигла такого накала, что они смотреть друг на друга не могли спокойно. Чья была идея нарушить царский указ – и само Небо не ответит. Генералы решили дать сражение Карлу XII и разбить его! И, решив, каждый мечтал приписать победу лично себе.

Это соперничество, это нарушение царёва указа стоило жизни сотен русских солдат.

Бой при Головчине

Последняя победа Карла XII

У Меншикова и Шереметева был такой план: выйти навстречу Карлу и возле деревни Головчино встретить его и разбить. Войска сговорились поставить так: выстроить в линию вдоль реки. На правом фланге – тринадцать полков пехоты Шереметева и одиннадцать полков кавалерии Меншикова и генерала Флуга. Ниже – непроходимое болото. За болотом, в центре, девять пехотных полков и три драгунских полка под началом князя Аникиты Ивановича Репнина. Выше по реке, в версте от центра, левый фланг – кавалерия под началом генерала барона фон дер Гольца: десять драгунских полков и четыре тысячи калмыков и казаков.

Вдоль всего расположения построили непрерывную линию укреплений из шести редутов.

Фронт растянули аж на семь вёрст. Ни левый, ни правый фланги, ударь Карл в центр, не успеют подойти на помощь. А редуты так расставили друг от друга, что один редут не мог поддержать огнём другой (когда по положению, да и здравому смыслу, редуты должны быть построены не дальше ружейного выстрела). Знал бы об этом Пётр… Но Пётр не знал об этой генеральской затее.

Генералы верили в свою стратегическую мощь и в непроходимость белорусских болот, что разделяли русские войска (болота генералы и посчитали своей главной защитой).

Но болота оказались вполне проходимы. Разведка Карла проверила и доложила, что можно ночью перейти болота и ударить между центром и левым флангом московитов. И разделить армию. А там как Провидение подскажет.

***

– Ну что, Федотка? – Уже немолодой артиллерист, в чей расчёт и был определён юный саксонец, потрепал белобрысые волосы своего нового бомбардира. – Вишь, какая судьба – ещё вчера ты по нам из пушки лупил, а сегодня будешь лупить по ним. Вот она, какая жизнь-то. На всё воля Божья.

Фридрих, не понимая ни слова, лишь улыбнулся. Он привык улыбаться на слова московитов. Сказать, что он полюбил их… нет, не полюбил, но и ненависти к ним не испытывал. А вот к шведам успел ощутить это чувство – ненависть.

«Милый мой мальчик, мой Фридрих, – вспоминал он слова из письма, – ты остался сиротой. Господь забрал и твоего отца, и твою маму; и твои сёстры не пожелали видеть солнце. Такова воля Господа – забрать их у нас. Они не выдержали позора. Не вини их. Найди своего брата и расскажи ему всё. Он так честно хотел служить шведскому королю, что эта честность закрыла ему глаза. Открой ему их, мой маленький Фридрих. И пусть это всё закончится, и вы вернётесь домой. Теперь у вас есть только я, ваша единственная тётя Элиза. Храни вас Бог».

Расчёт, где оказался Фридрих, был определён под командование князя Репнина и занял один из редутов, возведённых у самого берега реки Бабич.

Настроение у артиллеристов было самое боевое. Ни ночь, ни туман, ни моросящий промозглый дождь не могли испортить этого боевого благодушия русского солдата.

– О! Слышь, Федотка, бьют по нашим флангам, – услышав первые пушечные громыхания, бившие, по звуку, по левому флангу Шереметева, говорил солдат. – И мы должны начеку быть. Швед, он такая стерва, что от него всё что угодно можно ждать! – говорил он, точно Фридрих всё понимал и был давно и в доску свой, а шведа этого и в глаза не видел. – Эх, подсобить бы нашим солдатикам огоньком из нашей бы пуше… – Он не успел договорить. Из темноты, точно из ниоткуда, блеснул штык и ударил в самое горло артиллериста. Фридрих увидел шведского пехотинца, что стоял на редуте… Пехотинец выдернул штык, обрызгав лицо молодого саксонца кровью. И вонзил бы штык в грудь Фридриха… Но тот резво, по-мальчишески, откатился и вскочил на ноги в двух шагах от взобравшегося на редут шведа.

***

В ночь на 3 июля шведские пушки ударили по позициям Шереметева. Били с одной целью – отвлечь внимание московитов от главного удара и отсечь попытки прорыва к центру. И дождь пошёл кстати. А пока грохотала артиллерия, и шумел дождь, и солдаты Шереметева готовились отразить атаку… В полной темноте шведская конница и пехота перешли вброд речку Бабич и болота и навалились на позиции князя Репнина, который, слыша, что обстреливают позиции Шереметева, никак не ожидал увидеть перед собой шведские штыки. Как детей малых переиграл Карл русских генералов. Впрочем, сам король при переправе чуть не утонул. Его лошадь увязла в болоте и утащила бы за собой и седока, если бы не гвардейцы, вытащившие уже тонущего своего короля. Это чудо так приободрило Карла, что, потребовав новую лошадь взамен утонувшей, король в первых рядах бросился на русские позиции – любил Карл быть в гуще сражения!

За считаные минуты шведы захватили редут, штыками и шпагами разя русских артиллеристов и пехоту, поставленную прикрывать пушки и бомбардиров.

Впервые Фридрих видел шведов не рядом с собой, плечом к плечу, а против себя. И сколько раз за эти считанные минуты штык мог проткнуть его, но мальчишеская ловкость и Провидение спасали молодого саксонца. А один раз (и какой это был страшный раз!) саксонца спас какой-то русский пехотинец. Фридриха он раздражал и своей непонятной ему болтовнёй, и своей толщиной, но сейчас это широкое тело щитом выросло перед длинным саксонцем и приняло в себя пулю. Да ещё как весело приняло! С каким-то гиканьем! И рухнуло на выстрелившего в него в упор шведа, и сильные руки до последнего сжимали горло того, кто посмел пустить в него, живого, любящего жизнь, эту смертельно тяжёлую свинцовую пулю и убить. Вольно или невольно была спасена молодая саксонская жизнь? Ответа уже не будет.