Сезон комет

Глава 2 В замке Синей Бороды

Фрэнсис Харт выпустил в свет свой роман «Очарованные попутчики», когда ему было двадцать пять лет. Он вырос в графстве Девон в Англии, окончил университет в Бристоле, где изучал писательское мастерство и американскую литературу. Фрэнсис писал статьи для местных газет и рассказы в стол, мечтая, что однажды сумеет создать великое произведение. В 1999 году он узнал, что его отец – спившийся кинопродюсер, бросивший мать Фрэнсиса еще до его рождения, – умер и оставил ему в наследство дом на Тихоокеанском побережье. Фрэнки долетел до Нью-Йорка, арендовал машину и проехал через всю Америку, от Нью-Йорка до Сан-Франциско через Новый Орлеан и Денвер, по пути Джека Керуака и Нила Кэссиди. Всю дорогу до Калифорнии он собирал путевые заметки и делал снимки на «Полароид» – фотографии эти до сих пор можно найти в Сети. Идея книги посетила Фрэнсиса где-то в Аризоне – так гласит его официальная биография.

Закончив роман уже в своем новом доме, он выложил рукопись в Сеть и буквально наутро проснулся знаменитым. Домой в Девоншир Фрэнки так никогда и не вернулся. Вместо этого обосновался в Калифорнии, снялся для обложки журнала, сходил на телешоу. В течение некоторого времени он был настоящей знаменитостью, а потом постепенно исчез с радаров. Превратился в отшельника. С тех пор он не опубликовал больше ни строчки, и уже более двадцати лет о нем никто ничего не слышал.

Сюжет «Очарованных попутчиков» довольно прост: двое влюбленных студентов едут на раздолбанной машине через всю Америку в поисках идеальной точки, чтобы увидеть комету, которая приближается к Земле раз в тысячу лет. Однако по дороге они встречают загадочного парня, и все заканчивается кровавой трагедией.

Здесь и далее я буду приводить отрывки из этой книги. Но не для того, чтобы вы влюбились в прозу Фрэнки с первого абзаца (так, как это произошло со мной), а потому что этот сюжет, странным образом переплетаясь с реальностью, очень скоро приведет меня к страшным открытиям, которые навсегда изменят мою жизнь.

Через открытые окна доносился шум океана. Его было не разглядеть из-за кромешной тьмы, но я отчетливо различала удары волн о скалы. Поежившись, я завернулась в джинсовку, которую накинула поверх Ириного платья.

Женщина лежала, раскинувшись, на полу посреди гостиной. Я не видела ее лица, но по одежде узнала в ней спутницу Фрэнсиса из бара. Пол вокруг был усеян мелкими осколками. Кругом царил бардак: пустые бутылки, переполненные пепельницы.

– Эй? Ты жива? Что здесь случилось? – прошептала я, остановившись рядом с девушкой.

Фигура на полу не двигалась. Я хотела наклониться, чтобы откинуть с ее лица волосы и проверить, дышит ли она. Но в этот момент сзади резко хлопнула дверь.

– Господи…

За моей спиной возник Фрэнсис. Он был выше, чем мне показалось при нашей первой встрече, и шире в плечах. Стоял он так близко, что, протянув руку, смог бы дотронуться до меня. Схватить. Так близко, что я различала каждую морщинку на его угловатом обветренном лице. Его прозрачные глаза смотрели сквозь меня, будто меня не существовало. Невольно я сделала шаг назад и сразу же возненавидела себя за страх перед ним, от которого подгибались мои колени.

Фрэнсис наклонился и подхватил девушку с пола. Переброшенная через его плечо тонкая рука безвольно повисла. Но через мгновение девушка застонала и принялась изворачиваться.

– Все хорошо. Кира, твой отец не обрадуется, когда узнает, что я позволил тебе так напиться, – спокойно, почти ласково проговорил Фрэнсис и провел ладонью по ее длинным волосам. – Тебе надо выпить воды и поспать.

Пока он нес ее вверх по ступеням, с ноги Киры свалилась красная туфелька. С гулким стуком она скатилась и замерла у подножия лестницы. Усыпанная мелкими кристаллами пряжка поблескивала в тусклом свете торшера. Я осталась стоять внизу. Мое сердце бешено колотилось. Что я здесь делала? Как я сюда попала? Я заметалась в поисках выхода. Входная дверь была заперта на ключ. Я дергала и дергала ее, чертыхаясь, безо всякого толка.

И в этот момент ощутила на своей шее его дыхание.

Я обернулась.

– Боюсь, на вечеринку ты опоздала, все разошлись. Но можешь подождать такси здесь, без проблем. Я все равно пока не собираюсь спать. Налить тебе чего-нибудь? – Голос Фрэнсиса был усталым и будничным.

– А… а та девушка?

– Кира – дочь моего агента. У нее какая-то драма с бойфрендом. Тот молодой человек с сережкой в губе. Не помню его имени. Вы с ним ворковали, и она решила, что ей нужно утопить свои печали в калифорнийском зинфанделе[7].

Протянув руку к замку входной двери, он повернул задвижку, которую я в панике просто не заметила. Дверь открылась настежь.

– Так ты выпьешь со мной и подождешь такси здесь или пойдешь ловить попутку на шоссе?

– Выпью. Воду. Спасибо.

Фрэнсис разлил напитки: воду – мне, виски – себе. Затем кивком пригласил меня на террасу. Я прошла за ним. Там, на пустой террасе, у самых перил стояли два сдвинутых шезлонга, на одном из них лежал забытый кем-то шелковый платок. Фрэнсис сел слева от меня, закинул на перила ноги в потертых «конверсах». Я последовала его примеру. Какое-то время мы оба смотрели в темноту, в глубине которой бился океан. На горизонте полз крошечный зеленоватый огонек.

– А кто живет напротив? Дейзи Бьюкенен? – попыталась пошутить я. Алкоголь выветрился, и я стыдилась всего и сразу.

– Кто? – Фрэнсис нахмурился, тщетно пытаясь прикурить на океанском ветру.

– «Великий Гэтсби». Помните, зеленый фонарь на пристани и вечеринки, на которые она непременно должна была однажды прийти?

– Твоя любимая книга? – Ему наконец удалось зажечь сигарету, и он откинулся на спинку шезлонга. Ветер трепал его волосы.

– Нет. Вы будете смеяться, но я люблю «В дороге».

Я даже не врала ему. В юности я прочитала ее раза три. А потом часами смотрела в интернете видео с Керуаком. Мне нравилось, что он вовсе не походил на писателя. Как и Фрэнсис. Как и я.

– Отчего же? Моя жена любила битников. Особенно Нила Кэссиди.

– Звучит как первая строчка из постмодернистского романа.

– Это и был очень постмодернистский роман. Жизнь имитирует искусство, знаешь ли.

– Знаю.

– Сигарету?

– Бросила, – ответила я, глубоко вдохнув дым.

– Ты давно в Калифорнии?

– Две недели. Чуть меньше.

– Уже была в Лос-Анджелесе?

– Проездом. Это место мне больше по душе.

– Не может быть. Это место – помойка, если хочешь услышать мое мнение. Я с радостью перебрался бы в Эл Эй.

– Сходить с ума от Лос-Анджелеса – это как влюбиться в Нила Кэссиди, когда перед тобой стоит Керуак.

– Что ты имеешь против Нила? – Впервые за все время, что мы находились на террасе, он оторвал взгляд от огоньков на горизонте и посмотрел на меня. Он правда хотел знать, это читалось в его глазах.

– Ничего, просто он – не Джек.

– А чего особенного в Джеке?

Я уже почти пожалела о том, что подняла эту тему. Но мне нравилось, как он реагировал на меня – впервые за все те несколько часов, что прошли с момента нашего знакомства.

– Он глубокий. У него есть голос. Он видит жизнь по-другому, будто обладает не только пятью чувствами, как все. Он улавливает нечто непередаваемое и так тонко и бескомпромиссно облекает это в слова, что от некоторых его фраз у меня по коже мурашки бегут.

Фрэнсис облизнул губы.

– Но ведь без Нила не было бы никакого Джека.

– В смысле?

– То, о чем ты говоришь, то неуловимое, невыразимое нечто – откуда он берет это? Никогда не задумывалась?

– Из своей прекрасной гениальной пьяной бензедриновой[8] башки? А откуда еще?

Фрэнсис снова перевел взгляд на горизонт.

– Вряд ли. Это то, что делают художники. Они отражают чужой свет. Джек отражал свет Нила, его пламя, в своих словах.

– А как же те, кто горят? – осторожно спросила я.

– Те, кто горят, как правило, немы. Они пришли в этот мир не для того, чтобы говорить, у них иная роль. Они заставляют других что-то чувствовать. И под влиянием этих чувств ребята вроде Джека пытаются создавать предметы из воздуха – как бог, понимаешь?

– Значит, Нил делал Джека богом?

– Что-то вроде того.

– Тогда кто же сам Нил?

Повернувшись ко мне, он улыбнулся самой соблазнительной из улыбок.

– Не знаю. Дьявол, которого Джек встретил в дороге?

На несколько минут мы оба замолчали. Я не знала, как подступиться к тому, зачем пришла. Он, очевидно, ждал, когда я уйду. В конце концов Фрэнсис заговорил первым.

– Значит, ты не читала «Попутчиков»?

– Так называется ваш роман? – переспросила я, сдвинув брови. Это почти не было ложью – еще пару часов назад я и понятия о нем не имела.

– Не читала. Это замечательно. Прекрасно. Ты избавила себя от порции вульгарного и вторичного пафосного бреда, за каждую строчку которого мне стыдно до дрожи.

Фрэнсис искренне засмеялся. В его словах не было и намека на мольбу о том, чтобы я заверила его в обратном. Он считал свою книгу дерьмом. С каждой минутой он нравился мне все больше и больше.

– Не ожидала подобной самокритичности от человека, который двадцать лет живет на роялти.

– Значит, ты приехала не потому, что хочешь обсудить со мной эту чертову книгу. Тогда зачем?

Он потянулся за своим бокалом и сделал большой глоток. Я пожалела о том, что попросила только воду.

– Мне было шестнадцать, когда я написала свой единственный роман. Это разрушило мою жизнь. И мне кажется, что вы единственный человек на свете, способный меня понять.

Я рассказала ему свою историю с миллионом ненужных подробностей, о которых немедленно пожалела, но он слушал внимательно и безо всякого осуждения. Наконец Фрэнсис смотрел на меня, а не сквозь меня. Я не боялась показаться ему дурой или стать уязвимой – в тот момент я думала, что никогда не увижу его снова. Именно ради этого я и ехала в Калифорнию, именно так я представляла ее себе: разговор двух безумцев на краю обрыва. В глазах Фрэнсиса отражался свет, льющийся из окон гостиной. Здесь, в полумраке, он не выглядел таким уж старым – разве что лет на десять старше меня, может, чуть меньше. Но его официальная биография утверждала, что ему сорок шесть.

Когда пришел его черед говорить, он принялся рассуждать об обсессии, которая лежит в основе искусства, о ее разрушительной для творца силе. Тема одержимостей, оказывается, была близка ему. Невольно я задумалась о собственной обсессии, оставшейся в Петербурге, но рассказать ему о ней не могла. Я не могла рассказать об этом никому, так как хотела, чтобы меня принимали всерьез.

Созвездия над нами вращались, меняясь местами. Медленно, медленно моя голова опустилась на плечо Фрэнсиса. Его шея пахла, как пыльный летний день. Я заснула. Образы из его книги, которую я читала в такси по дороге сюда, проросли в мои сны.

…Я еду на машине по широкому пустому шоссе. За рулем сидит человек, лица которого мне не разглядеть, но его присутствие рядом заставляет мое тело гудеть от восторга и ужаса. В руках у меня блокнот, я записываю какие-то слова, фразы – одна за другой они сливаются в текст. Мне кажется, что я сумею вспомнить его, когда проснусь, если только…

Я проснулась от женского смеха. Кира стояла посреди террасы в светло-голубой мужской рубашке, надетой поверх мятого платья. Держа свои красные туфли за каблуки, она смотрела видео в телефоне. Уже совсем рассвело, низкое небо над нами было серо-розовым.

– Доброе утро, ночная гостья Фрэнки! – произнесла она, потягиваясь.

На ее лице не было и следа вчерашней попойки и истерики.

– Сколько времени?

Она не успела ничего ответить – на террасе показался Фрэнсис. При свете дня он выглядел старше. Вместо пиджака на нем была рубашка, как у лесоруба.

– Кира, такси! И обуйся, ты же порежешь ноги, тут кругом стекло! – Он развернулся и ушел, будто не заметив меня.

– Чао, белла! – пропела Кира и еле заметно махнула рукой. Глядя на нее, я была готова поклясться, что она хочет меня убить.

Поднявшись с шезлонга, я покрутила головой в разные стороны. Шея страшно болела. Отлично. Просто отлично! Еще не хватало заболеть и проваляться остаток отпуска с температурой. Издали до меня донеслись хлопки автомобильной двери и звук мотора. Потом я услышала шаги за спиной и уловила запах сладковатого парфюма. Кира.

– Кира? Ты что-то забыла? Кажется, твое такси уже здесь.

Подбежав к шезлонгу, она схватила шелковый платок и сунула в сумку.

– Беги от него, пока можешь! – шепнула она мне в ухо, поравнявшись со мной.

– Что?

– Чао, белла!

Меня колотило от холода и усталости. Я встала и зашла в гостиную – поискать, во что можно завернуться и хотя бы немного согреться. Зарядить телефон, позвонить Ире, сказать, что я жива, и попросить ее приехать за мной.

Из крана медленно капала вода. На моем запястье все еще виднелись белые контуры пальцев Киры – на прощание она ущипнула меня. «Беги…» Что она хотела этим сказать? Я провела ночь в этом доме, и он даже не тронул меня…

– Кофе? – раздался голос у меня за спиной.

– Спасибо. А есть зарядка от айфона?

– Увы. Я бумер.

– Нет. Вы поколение икс.

– А ты?

– Миллениал.

– Так или иначе, с зарядкой не помогу. Но ты можешь позвонить – здесь есть городская линия.

– Надо было мне ехать с Кирой.

– И слушать всю дорогу о ее проблемах? Вряд ли ты этого хочешь. Вот она точно другое поколение.

– Но ведь и я всю ночь трепалась с вами о своих проблемах, разве не так?

– Тут другое. – Он протянул мне чашку кофе, слабого и черного, как раз такого, какой я ненавижу. – У нас с тобой похожие проблемы. Просто разный взгляд на них. Мне это интересно.

Я почувствовала, как к лицу прилила краска. Мне было стыдно за вчерашние откровения, за то, что я уснула на его плече, за размазанную тушь и мятое платье. Я знала, что стыдиться нечего, но ничего не могла с этим поделать.

– Я собираюсь в город. Тебе куда?

– Далеко. В Беркли.

– Как ты правильно подметила вчера ночью, я бездельник, живущий на роялти. Пойдем. Кофе можешь вылить в раковину.

Улыбнувшись, я последовала за ним в пристроенный к дому гараж. Внутри было темно, лишь слабый утренний свет проникал через узкое боковое окно. В центре – будто оперная дива на сцене Ла Скала – стояла укрытая пыльным саваном машина. Фрэнсис сорвал с нее чехол. Я ожидала увидеть ту самую рассыпающуюся на части «Импалу», о которой он писал в своей книге. Но под чехлом оказался красный старый «Мустанг». «Это автомобиль отца, ему больше двадцати лет», – пояснил Фрэнсис, пока я устраивалась на сиденье. И в этот момент поняла, что он тоже стыдился. И машины, и откровений, и еще миллиона вещей. Мне сразу стало легче. Я даже смогла ему улыбнуться.

Водил Фрэнсис быстро. В области солнечного сплетения холодело, и меня пробирал смех – беззаботный, глупый. Я не смеялась так тысячу лет. А он смеялся вместе со мной. Рассказывал о том, как хотел убить каждого, кто спрашивал его о новой книге. Мы фантазировали о способах убийств – таких, чтобы жертвы умирали медленно и мучительно. По мере приближения к дому Иры и Гамлета я все чаще вспоминала о том, что мне придется разгребать последствия вчерашнего вечера, объяснять, где и с кем я была. Смотреть в глаза Гамлету. А еще хуже – Ире.

– Я передумала. Высадите меня где-нибудь здесь.

– Где?

– Да где угодно. И можете ехать по своим делам. Мне просто…

– …совсем не хочется возвращаться домой?

«Мустанг» остановился на светофоре.

Фрэнсис заговорил, не поворачиваясь ко мне:

– У меня нет никаких дел в городе.

– Вы мне солгали?

– Я просто хотел побыть с тобой еще немного, Саша.

В том, как он произнес мое имя, в его голосе слышалось все: и дорога, и дом на краю обрыва, и какая-то тайна, которая влекла меня с того самого мгновения, когда он впервые заговорил со мной. Все это было на кончике его языка.

Языка, который скользил по моей коже, выписывая восьмерки, – полчаса спустя в его спальне на втором этаже дома на краю обрыва.

Секс с Фрэнсисом походил на его прозу. Он – от первого лица, в нем была важна каждая строчка, а не только развязка. Возможно, потому, что я почти целый год ни с кем не спала, а может, из-за разницы в возрасте. Но я никогда еще не чувствовала себя такой красивой без одежды. Наверное, притяжение опасных людей именно так и работает: тебе чудится, будто все в твоих руках, будто ты целуешь его первая, будто сама стаскиваешь с него футболку и говоришь о своих желаниях. Но в действительности это он властвует над тобой.

Следующие несколько дней мы провели вместе. От моих страхов и сомнений не осталось и следа. Мне было классно, и я позволила себе хотя бы на время забыть обо всем остальном. Фрэнсис отвез меня на заправку, где я купила зубную щетку и дезодорант, потом мы готовили на его кухне ужин. Вышло ужасно невкусно – ни один из нас не умел готовить, – и в итоге мы заказали пиццу.

На закате третьего дня мы наконец выбрались из кровати, и Фрэнсис пригласил меня на прогулку. Заперев дверь, он прицепил связку ключей к поясу, и она побрякивала при каждом шаге. Я закуталась в одну из его фланелевых рубашек, коричневую в синюю клетку. Он надел пиджак из змеиной кожи и рассказал, что на него ушел почти весь его первый гонорар за «Попутчиков» – когда-то эта вещь принадлежала Джиму Моррисону. Я прикоснулась к мягкой заношенной коже, назвала Фрэнсиса королем ящериц и поцеловала в губы. «Что ж, – думала я, – если мир вокруг так сильно походит на кино, то и я стану вести себя, словно героиня фильма».

Когда мы вышли из дома, солнце уже касалось горизонта краешком карминового диска, и в его косых лучах все казалось волшебным и невозможным.

Я достала телефон и начала снимать. Глядя на это, Фрэнсис закатил глаза.

– Нужно присутствовать в таких моментах, а не смотреть на них через экран. – Он попытался вырвать телефон из моих рук, но я увернулась и направила камеру на него.

– Момент уйдет, а контент останется, как говорил мой босс на прошлой работе.

– У вас, молодых, все иначе. – Фрэнсис улыбнулся в камеру, затем отвернулся и побрел к краю обрыва.

Несколько секунд я продолжила снимать его удаляющуюся фигуру. Мне пришлось напомнить себе свои старые правила. Это всего лишь миг, и ничего более. Не следует относиться ко всему слишком серьезно. Не стоит менять свои привычки в угоду тому, кого только что встретил.

Засунув телефон в карман, я догнала Фрэнсиса.

– Сколько, по-твоему, мне лет?

– Смотри под ноги, тут высоко падать.

Через незаметную калитку в правом углу террасы мы вышли на край утеса. Ветра не было. Океан лежал внизу и ворчал, как старый задремавший пес. Обрыв действительно оказался крутым, один неверный шаг – и верная смерть. Я двигалась за Фрэнсисом по узкой тропинке, вьющейся по скале. Мои щиколотки щекотали дикие цветы: бледный тысячелистник, лиловая армерия.

Возле горбатого столетнего кипариса Фрэнсис указал мне на узкие ступени, выдолбленные в скале, – они шли вниз почти вертикально. Я посмотрела на своего спутника с сомнением, он усмехнулся и протянул мне руку. Во время спуска у меня от высоты закружилась голова, и я, чуть не угробив свой телефон, вцепилась в рукав пиджака Фрэнсиса. Будто он смог бы спасти меня, если я вдруг начала бы падать.

На пляже я сняла кроссовки и пошла босиком. Ледяная океанская вода облизывала мои пятки.

Отсюда, снизу, был отлично виден дом Фрэнсиса. Он стоял на возвышении, уцепившись за самый край обрыва; та самая терраса, на которой я уснула в первый вечер здесь, практически висела в воздухе.

– Еще лет десять, не больше, и он обрушится в океан, – сказал Фрэнсис, перехватив мой взгляд.

– Ты так спокойно говоришь об этом.

– Спокойствие – один из даров зрелости. Процентов от продаж романа мне должно хватить на эти десять лет, но суммы с каждым годом уменьшаются. Поэтому мой план заключается в том, чтобы свалиться со скалы вместе с этим чудовищем и быть похороненным прямо в нем.

– Ты фаталист? – спросила я, наблюдая за носящимися над утесом птицами.

– Мы все разрушаемся. – Он поймал мою ладонь. Я провела кончиком пальца по морщинкам в уголках его глаз. – Мой отец пытался укрепить фундамент как раз перед тем, как умер. Может, это его и убило. Этот дом. На поддержание жизни в этом монстре я угрохал почти все наследство. Например, чего стоит только одна эта терраса.

– Тогда, может, и к лучшему, если он развалится.

– Осторожнее, тут скользко. – Он подхватил меня в самый последний момент, когда я уже почти падала.

По узкому проходу между острыми камнями, а затем через безлюдный пляж мы прошли к пирсу. Дойдя до его конца, я включила камеру, чтобы снять безумный океанский закат.

Фрэнсис остановился и, не глядя на меня, заговорил:

– Знаешь, мир такой огромный, и в нем так много всего – вкусы, запахи, звуки, города, звезды в небе над пустыней… А потом ты встречаешь кого-то, и вселенная сужается до невероятно маленького размера. По сути – до границ другого тела, только оно имеет значение. Раньше ты мечтал смотреть на падающие звезды в небе над Аризоной, а теперь тебе достаточно их отражения в чужих глазах, проекции этих самых звезд. Прежде ты жаждал розовых закатов над океаном, а нынче тебя волнует лишь тот оттенок розового, в который окрашена полоска на чьих-то дрожащих веках после бессонной ночи, проведенной в дороге. Понимаешь?

– Кажется.

Он повернулся ко мне, посмотрел, нахмурившись, будто не узнал сразу, а после продолжил:

– Но, в конце концов, все, что остается, – это только блики, картинки, осколки. Ты снова один, и снова этот гигантский невероятный мир вокруг, однако тебе он уже не нужен. И когда ты в итоге видишь перевернутые вверх тормашками звезды над черной пустыней Аризоны, тебе хочется, чтобы вместо них на тебя смотрели чьи-то глаза. Нет ничего хуже одиночества, понимаешь?

Я понимала.

Домой мы вернулись, когда уже совсем стемнело, но спать не хотелось. Фрэнсис предложил поехать в город на какой-то литературный вечер – он давно обещал туда прийти. Я согласилась, но с условием, что мы заедем к Ире, потому что я ни за что на свете не пошла бы никуда в своем пропахшем сигаретами платье. Он согласился.

Не было и девяти вечера, но дом стоял тихий и темный – еще одна американская привычка моих друзей-полуночников. Прокравшись в подвал, я сбросила с себя Ирино платье и переоделась в джинсы и футболку с надписью «Калифорния», давний подарок Иры. Но в последний момент, устыдившись собственной банальности, поменяла ее на простую белую. Когда я уже подошла к входной двери, позади раздался тихий голос Иры. Я замерла, будто вор, пойманный с поличным, сразу сообщила, что платье вернула и обязательно оплачу химчистку, да и вообще приглашу их всех на ланч через пару дней. Ира, заспанная, лохматая, в коротенькой розовой пижаме – от этого так похожая на себя молодую, какой я помнила ее с нашей юности, – ничего не ответила. Просто прошлепала ко мне босыми ногами и обняла, крепко-крепко. От нее пахло дорогим шампунем – таким, какой продают только в салонах красоты. Подруга прижалась ко мне всем телом и положила голову на мое плечо. А потом сказала тихо-тихо и как-то грустно, что очень хочет, чтобы у меня все было хорошо. Я тоже обняла ее.

– Глупости, у меня все отлично, – успокоила я. – Я же в отпуске. Мне ведь не надо разжевывать тебе все, Ирка? Я думала, ты и так понимаешь. Я встретила… мужчину. И пока побуду с ним. За меня можно не волноваться.

Она сжала мою руку. Сколько бы я ни улыбалась ей, сколько бы ни врала, она видела меня насквозь.

– Я знаю, как это с тобой бывает. Ты циклишься на чем-то одном до тех пор, пока эта вещь не становится центром твоей вселенной, – проговорила она грустно. – Это опасно. Особенно в Америке. Ты только приехала, а я уже давно здесь. Тут все другое, не такое, как дома. Когда местные улыбаются тебе, это почти наверняка ничего не значит…

Выйдя за дверь, я на мгновение остановилась на крыльце, вглядываясь в гущу колышущихся эвкалиптовых ветвей. «Мустанг» Фрэнсиса, словно призрак, маячил в конце темной улицы. Заметив меня, он мигнул желтыми огнями фар.

На поэтическом вечере Фрэнки держал меня за руку и представлял всем подряд как свою подругу-писательницу. Поэзия оказалась скучной и пафосной, нам было смешно от того, как авторы ждали оваций, заискивающе оглядывая собравшихся. Все норовили купить Фрэнсису выпивку. Мы напились в хлам, и он поймал такси до дома, чудом отделавшись от желающих составить нам компанию.

Дома он почти сразу заснул, повалившись в одежде поперек кровати. Я устроилась рядом, прихватив журнал двадцатилетней давности с портретом Фрэнсиса на обложке, который нашла в прикроватной тумбочке. Там не было ничего интересного, только пространное интервью с благодарностями какой-то даме, про которую я решила ничего не читать, галантно предоставив ему право на прошлое. Кроме журнала, в тумбочке лежал потрепанный томик «Попутчиков» в мягкой обложке, первый тираж, 2000 год. Невольно я засмотрелась на фотографию с обложки – дикий, ни на что не похожий ландшафт. Пустыня, кактусы, раскинувшие свои исполинские когтистые лапы, как распятия, плоскоголовые горы вдали. Я уже почти задремала, когда мой телефон завибрировал. Новое голосовое сообщение. Ростик.

Я ответила текстом:

Я пролистала длинную переписку в комментариях. Общались там в основном две анонимные подписчицы.

Отложив телефон, я взглянула на спящего Фрэнсиса. В этот момент его узкое угловатое лицо, которое я успела за минувшие три дня рассмотреть со всех сторон, показалось мне совершенно незнакомым и чужим. Впервые я заметила плохо сросшийся перелом на переносице, старый шрам, который рассекал надвое его левую бровь, как будто она была выбрита, как делали крутые парни в конце девяностых, татуировки на предплечье – выцветшие птицы и змеи, грубая и примитивная работа. Откуда у интеллигентного мужчины из состоятельный семьи могут быть такие шрамы и наколки? Что на самом деле случилось с ним там, в дороге?

Телефон снова завибрировал. Ростик написал:

Закутавшись в рубашку Фрэнсиса, я спустилась по лестнице. После возлияний на вечеринке голова гудела, хотелось пить.

Что за чушь? Просто идиотизм. Какая жена? Какое убийство? Бред. Налив в стакан воды, я вышла на темную террасу. Деревянный настил под босыми ногами был еще теплым, за долгий день он впитал в себя солнце. Вдоль горизонта снова полз огонек. «Это торговое судно, а не дом Дейзи Бьюкенен», – подумала я. Внезапно в ногу вонзилось что-то острое. Я чертыхнулась, едва не уронив стакан. Усевшись на пол, включила фонарик в телефоне и принялась рассматривать ступню: из маленького красного пореза торчал длинный осколок. Очевидно, он остался здесь с субботней вечеринки Фрэнсиса. Нужно было вытащить стекло и промыть ранку. Уже вставая, я вдруг заметила на полу у ног что-то странное. Меня вмиг накрыли ужас и отвращение, липким потом сочившиеся из моих пор. Волосы. Клок. Длинные, темные, они прилипли к деревянной поверхности. Я хотела смести их рукой, но они пристали намертво – видимо, еще в тот момент, когда много лет назад доски покрывали лаком. Кто-то лежал на этих свежеобработанных досках. И оставил на них свои волосы.

В голове проносились тревожные обрывки мыслей: «Есть версия, что он убил ее в доме, где сейчас живет». Что, если, когда Фрэнсис приехал сюда, террасы не было, только каркас… он что-то говорил о том, что отец начал ремонт как раз перед тем, как его не стало. Вдруг он угрохал в этот фундамент не только свое наследство, но и спрятал в нем что-то еще, что делало невозможным ни дальнейший ремонт, ни продажу… И этот его фатализм. Если дом упадет, то и он с ним вместе, и он не станет ничего делать, чтобы предотвратить обрушение, потому что для этого пришлось бы впустить кого-то сюда… Но он же впустил меня… Интересно, что имела в виду Кира, когда советовала бежать от него?

– Что ты тут делаешь? – Голос Фрэнсиса раздался у меня за спиной.

– Вышла попить и порезалась. Сижу читаю, как оказать первую помощь.

– Дай-ка я взгляну на твой порез.

– Да это ерунда.

– Держись за меня. Вот так, поднимайся. Пойдем.

Он подхватил меня под руку, отвел в гостиную и усадил на диван. Опустившись передо мной на колени, взял в руки мою ступню.

– Будет больно.

– Очень?

Я ощутила резкий укол.

– Потерпи… Ну вот и все.

– Спасибо. Ты спас мне жизнь. Не бойся, это не значит, что теперь ты должен на мне жениться. – У меня вырвался неловкий смешок.

Я сидела на краешке дивана. Фрэнсис – на коленях передо мной. Его глаза смотрели прямо на меня – жутко, безо всякого выражения; в сумраке гостиной они казались почти черными. Мою окровавленную ступню он держал в ладонях. Наконец он осторожно опустил ее на пол и приблизился ко мне. Его пальцы заскользили по внутренней поверхности моего бедра. Прежде чем закрыть глаза, я успела спросить его, жила ли когда-нибудь в этом доме другая женщина.

– Да, это дом Иззи, – ответил он и толкнул меня на спину.

На следующее утро мы проснулись от телефонного звонка. Все события прошлой ночи казались мне сном, пока я не спустила ногу на пол и не ощутила боль. В этот момент мой вчерашний страх перед Фрэнсисом рассмешил меня. Лежа на диване, я следила за его лицом, пока он говорил, прохаживаясь по террасе с телефоном в руке, то и дело запуская пальцы в отросшие, как у рок-звезды семидесятых, немытые волосы. От поднявшегося с океана ветра на его голой коже выступили мурашки. Я не слышала разговора, но видела, как шевелились его губы, – он злился. Закончив беседу, Фрэнсис сообщил, что должен уехать по делам. Предложил мне остаться – он вернется через пару часов. Я кивнула. И в ту минуту, как рокот мотора его такси затих вдали, открыла браузер и вбила в поисковик запрос: «Изадора Харт». Ничего. «Иззи Харт». Снова мимо. «Фрэнсис Харт жена». На этот раз в результатах выпало видео – отрывок из интервью. Молодой Фрэнсис в той самой куртке из змеиной кожи сидел напротив ведущего ток-шоу. Они говорили о его книге, называли его роман плодом любви Чарльза Буковски и Франсуазы Саган. Фрэнсис посмеивался в ответ, смущенный, с красными пятнами на щеках, которые проступали даже через слой грима, обязательного для всех телевизионных гостей. Шрам на брови выглядел довольно свежим, на крупном плане я могла разглядеть его неровный край.

«Что вдохновило вас на написание „Попутчиков“? Как вообще вас посетила эта идея?» – спросил его интервьюер.

«Меня вдохновила моя жена. Без нее это было бы невозможно. Она моя любовь и мое вдохновение. Никто не сравнится с ней, никто и никогда», – произнося эти слова, Фрэнки впервые посмотрел прямо в камеру.

Меня пробрали мурашки. Это дом Иззи. Это муж Иззи. Но где она сама? И что здесь делаю я?

«В наше время подобная любовь – большая редкость. Как вы познакомились?» – продолжил журналист.

«На лекции Кэролин Кэссиди».

«Так значит, ваш роман автобиографичен?»

«Любой роман до определенной степени автобиографичен. На протяжении трехсот страниц человек может говорить лишь о себе самом, больше ничто не способно заставить его потратить на это столько дней жизни», – с невеселой ухмылкой пояснил Фрэнсис.

«А что насчет финала, Фрэнсис? Из-за последней сцены вас отказались публиковать несколько издательств».

«Сначала отказались, а потом умоляли».

«И тем не менее вы посвящаете книгу своей жене, а в конце убиваете ее».

«В финале любого хоть сколько-нибудь стоящего романа кто-то должен умереть…»

Не досмотрев интервью до конца, я бросилась листать старенький томик первого издания «Попутчиков», найденный накануне в спальне Фрэнсиса, в поисках той самой главы.

Я захлопнула книгу прежде, чем началась та сцена, из-за чего книгу Фрэнсиса не хотели публиковать. Я прекрасно знала, что произойдет дальше. Отбросив томик в сторону, я несколько минут просидела, глядя в стену. На ней, если присмотреться, можно было различить очертания рам с картинами, которые висели здесь когда-то. Оглядевшись, я вдруг поняла, что дом Фрэнсиса – совершенно голый: ни одной фотографии, ни одного магнита на холодильнике, ни одной книги на полках. Как будто кто-то хотел зачистить его, стереть воспоминания.

«У всего этого может быть простое и логичное объяснение, – принялась я уговаривать себя. – Они развелись. Нехорошо расстались. Кто-то кому-то изменил, что вполне допустимо, учитывая репутацию Фрэнсиса и тот факт, что он переспал со мной через день после знакомства. Он хочет забыть ее. Но почему тогда все складывается в какой-то странный паттерн? Эти посты в Сети. Интервью. Финал его чертовой книги. Волосы на полу… Предупреждение от Киры».

Мне требовалось узнать его секрет. Я поднялась по лестнице на второй этаж. На стене играли тени, занавески колыхал ветер. Я старалась держаться, но мне было страшно. В один момент показалось, что наверху лестницы кто-то стоит и глядит на меня из темноты, но это разыгралось мое воображение. В доме царила пустота. Я открыла дверь спальни Фрэнсиса, долго смотрела на отпечаток его головы на подушке, попыталась различить след своей – на соседней, но кто-то сбросил ее на пол. Я заглянула в шкафы и в ящики тумбочек, обыскала все и не нашла ничего странного или подозрительного. Салфетки, зажигалки, недочитанные книги, таблетки ибупрофена. Дорогие, но довольно поношенные костюмы. Обувь сорок третьего размера – пара ковбойских сапог и стоптанные кроссовки для бега. Ни документов, ни писем, ни рукописей. В остальных комнатах – пустых гостевых спальнях – не обнаружилось вообще ничего, кроме пыльной мебели.

Я вышла из спальни и поднялась еще на один пролет. Там не было окон, а на тесную лестничную площадку выходила только одна дверь. Запертая на ключ. Я нашла вторую связку ключей с черным брелоком, на котором белел логотип отеля «Конгресс». Она лежала на дне ящика с непрочитанными письмами, адресованными Ф.Д. Харту на Мори Пойнт Плейс.

Замок поддался с трудом, но дверь открылась тихо, без скрипа. Я зашла внутрь, подсвечивая путь фонариком в телефоне. В воздухе роилась пыль. У стены, возле закрытого ставнями окна, стоял стол. На нем высилась целая кипа бумаг, пожелтевших от едких солнечных лучей, – будто кто-то выгребал их из ящиков в поисках чего-то одного, нужного. Я подобрала один лист и тут же бросила его на пол, словно прикоснулась к горячему, – это были строчки из романа Фрэнсиса, та самая сцена, прочесть которую я не могла себя заставить: «И мне не было жаль ее. Лезвие блеснуло в руке Джеймса. Я подумал, что, наверное, хотел бы сделать это сам…»

Луч моего фонаря скользнул по горе непронумерованных страниц – это все «Очарованные попутчики», рукопись, которую Фрэнсис писал в мотелях и на заднем сиденье «Импалы». «Последний аналоговый гений перед цифровым апокалипсисом», – так писали о нем в прессе.

Я выдвинула один из ящиков стола и увидела там, в аккуратной коробке, еще один манускрипт. На первой странице заглавие – «Дом на краю обрыва». Сев на пол, я пробежала глазами по страницам. Тот же слог, тот самый узнаваемый стиль. В моей голове зазвучал голос Фрэнсиса. Тот же главный герой – Фрэнки. Правда, здесь он студент, влюбленный в девушку, которая встречается с его лучшим другом. Он подглядывает за ними, когда они занимаются любовью в комнате общежития, и фантазирует о том, как убьет друга. Я прочла еще несколько страниц – это писал Фрэнсис, сомнений нет. Однако то, что в «Попутчиках» звучит почти как молитва, здесь – вульгарно и плоско. Значит, после «Попутчиков» он все же создал еще один роман. Но плохой. Настолько плохой, что решил никому его не показывать. Выходит, он совсем не такой, как я.

Я осветила фонарем стену над столом. Ее сплошь покрывали фотографии – те самые «полароиды» из романа. Они были приклеены пластилином к рваной карте Америки, зачирканной ручкой, испещренной сигаретными веснушками и отпечатками от кофейных чашек. Вот оно – лето из книги Фрэнсиса. Лето конца света. Сезон комет. Его бесшабашная улыбка, битая «Импала», серые мотели и голубые бассейны, желтая разделительная полоса, величие кукурузных полей, снежные шапки Скалистых гор. Его прозрачные голубые глаза не в фокусе. Фрэнки, совсем молодой, в футболке с Doors, с огромным рюкзаком и с табличкой в руках, на которой красным маркером написано слово «Калифорния». На белой гладкой полоске под каждым снимком ручкой была нацарапана какая-то подпись. «Инстаграм девяностых[9]», – усмехнулась я. Потянувшись к снимкам, я прикоснулась к ним, провела пальцами по глянцевой поверхности. Из множества фотографий меня притягивала одна. Женщина с длинными темными волосами положила голову на плечо Фрэнсиса – так, что лица ее совсем не видно. Они стоят на ступеньках, позади них – стеклянная дверь, и в ней над их головами отражается солнце.