Шемячичъ

Если зима в прошлом году запаздывала вступать в свои права, то и весна в этом также явно не спешила. То ли в салки с зимой играла, то ли в пятнашки: с полудня вроде оттепель, с крыш капель, а на асфальте лужицы, в которых небо, подрагивая, купается; но за ночь так завьюжит, что утром вновь все белым-бело. Солнышко людей не балует. Даже в оттепель не всегда теплом одаривает. Впрочем, природу не обмануть: по утрам, если снежком не сыплет, воробышки так весело и звонко чирикают, что на душе теплеет. И не только воробышки, самые верные пернатые друзья городских жителей, но и голуби любовно воркуют, и синички радостно поцвенькивают. А бездомные собаки, собравшись в стаю до десятка разномастных голов и хвостов, добросовестно прочесывают квартал за кварталом в поисках еды, не забывая при этом о своих собачьих свадьбах. По отношению к людям особой агрессивности не проявляют, чего не скажешь о людях. Так и норовят чем-нибудь стегануть беззащитных братьев младших. Если палки или камня под рукой нет, то непременно матом обложат. И ничего не поделаешь — цари природы… Правда, не все. Находятся и сердобольные горожане, которые не пинают и не бьют «первых друзей человека», не бранят и не матерят, а стараются хоть как-то подкормить. То косточку бросят, то кусочек купленной в магазине колбаски, то корочку хлебца. Правда, и тут случается казус: даже полуголодные собачки не всегда подбирают кусочки колбаски. Понюхают-понюхают — и отвернутся с виноватым видом умных собачьих глаз. Мол, извини, добрый человек, но эту гадость есть не стану — одна химия. От нее недолго и заворот кишок получить или совсем околеть. Ешь уж сам!.. Сердобольный горожанин, точнее, сердобольные горожанки, ибо они куда гуманнее мужчин, подбирать брошенный кусок колбаски, конечно, не будут. Смешно и несолидно! Но то, что осталось у них в хозяйственной сумке, домой отнесут. И там уплетут за милую душу. Со всей семьей! Не бродячие же собаки, чтобы добром разбрасываться… Потом — куда уж денешься — станут ходить по больницам, создавая работу врачам. Словом, прогресс налицо!

Далекие предки курян, несмотря на скудность жизни, умели веселиться даже зимой. Не страшились ни морозов трескучих, ни ветров студеных ни снегов глубоких да колючих. Кроме важных церковных праздников: Рождества Христова, Крещения и Сретения Господня, отмечали народные. 16 января — Петра-полукорма; 18 — Афанасия-ломоноса, 22 — Тимофея-полузимника, 24 — Аксинью-полухлебницу. Это в январе, чаще величаемом сечнем и изображаемом хищным волком с острыми зубами. В феврале, называемом лютым, 11 — праздновали день Власия — сшиби рог с зимы! А 28 — Василия-капельника.

В марте же, с началом весны, праздников было еще больше. И отмечались они не так чинно и благостно, как зимние. Оживление природы требовало энергичной отдачи и большего веселья. И отдача была. Так, до середины века, новый год на Руси начинался с 1-го марта. И, конечно, отмечался бурно, яро и яростно, как требовало того языческое божество весеннего солнца — Ярилы.

Но потом начало года было перенесено на 1-е сентября. На время сбора урожая и заполнением яровым зерном закромов. Однако отмечать начало марта и в XIV, и в XV, и в XVI, и в более поздних веках не забыли. На первое число гуляли праздник Евдокии-плюшнихи. Той самой, что с сосулек-плюшин капелью течет, плюхает, звенит, звенькает. На 4-е — отмечали Герасима-грачевника, прилет первых грачей, крикливыми стаями мечущихся по еще голым вершинам деревьев. А с 11 по 17 — целую седмицу, всем миром гуляли Масленицу. Тут уж блинами со сметаной да медом, чаями крепкими да киселями сладкими не обходились. Даже квас, самый любимый и доступный напиток славян, цену прежнюю терял. Тут уж зелье заморское подавай, и калачи из печи на стол мечи, и сбитни медовые по ендовам да жбанам разливай! Для веселья песен, хороводов да танцев было маловато — требовалась иная потеха: катания с гор на санках и кулачные бои. Чтобы визг, крик, шум, гам! Иначе, как силушку молодецкую парням да мужам перед девицами краснощекими и женками степенными показать?. Никак! Вот и охаживали друг дружку со всего маху по мордасам да сопаткам, пока юшка красная не потечет, пятная снег не алостью зорь, а человеческим естеством.

Не успели отгулять широкую Масленицу, отметить Прощеное воскресенье, как подошли Сороки. Это 22 числа. И хотя начался Великий пост, но куличи пекут с румяной корочкой. А детвора с ними прямо по утренней зорьке спешит на взгорки зиму провожать, весну закликать.

Не стоит забывать, что 17 марта — еще Алексей — с гор потоки, а 19-го — Дарья — загрязни проруби.

Вот так умели отмечать праздники наши далекие предки. Ныне все иначе. О многих народных праздниках и слыхом не слыхано. Вроде бы и не отмерли, но и не празднуются. Впрочем, Новый год и Старый новый год (под 14 января), а также церковно-православные нынче в почете. И Рождество, и Крещение, и Сретение Господнее, и Масленица, и Сороки-кулики.

Отмечали шумно, весело. А, главное, с зельем хмельным. Ныне без хмельного — и праздник не праздник, а так — суета сует… И хотя ныне кулачных боев не проводится — культура и цивилизация побеждают, но с разбитыми сопатками, с подбитыми глазами, с выбитыми зубами некоторые бывают… Как же иначе, ведь на Руси живем!.. Не где-нибудь…

Не забыли отдать дань уважения 23 февраля — Дню защитника Отечества. Потом 8 марта — Международному женскому дню. Нашлись и такие, что вспомнили и 19 марта — День Парижской коммуны. Грех было не отметить. Отметили. А вот 21 марта — Всемирный день поэзии прошел как-то тихо и незаметно. То ли поэты настоящие перевелись, то ли дерзости не хватило…

Впрочем, достаточно лирических отступлений. Пора вернуться к делам насущным. И начнем с того, что как бы ни капризничала и ни куксилась весна, а миновать славного города Курска ей не удалось. Однажды утром заглянула вместе с солнечными лучами, да и осталась на радость курянам.

— Привет. Как дела? — увидев сочинителя, грузновато да одышливо поднимающегося по порожкам лестничного марша, поздоровавшись, поинтересовался заместитель начальника отдела Дремов Алексей Иванович.

— Дела — как сажа бела, — переводя дух, останавливаясь на площадке, отозвался тот. — Привет! — протянул щупловатую, с пожухлой, как трава по осени, и в синевато-бугристых извилинах вен руку.

— В Совет ветеранов?

— А куда еще… На тот свет пока рано…

— Да мало ли… Может, кто обидел, вот и спешишь добавить нам головной боли… Ветераны — они такие… — повел иронично-язвительно черными цыганистыми глазами. — Один уже приходил, жаловался на соседку. Мол, украла пенсию, бесстыжая…

Сочинитель не поинтересовался именем жалобщика-ветерана, слушал молча. Дремов, отметив это обстоятельство быстрым легким прищуром (опер — он и в Африке опер), продолжал:

— Заявление приняли, провели проверку — оказалась самая настоящая туфта. Сам пропил. Да за пьянкой и забыл, что пропил… Теперь хоть в отношении самого дело возбуждай за ложный донос…

— Сразу видать: полиция, — пошутил сочинитель. — И ложный донос… и дело возбуждать… А может, человек искренне заблуждался?.. Ну, возраст… Ну, выпил лишку… Ну, померещилось… А вы — сразу дело шить! Подумать — дел не хватает других…

— Да хватает, черт бы их побрал, — посерьезнев, сердито передернул широченными плечами Дремов. — Этого добра или все же дерьма?.. — подмигнул сочинителю, — всегда с избытком. И в ваше, и в наше время. А в отношении того ветерана никакого дела не возбуждали, — пояснил на всякий случай. — Не дураки, понимаем, что к чему… Да и сам скоро к вашим рядам примкну, — добавил после небольшой паузы. — Осточертела работа — спасу нет. Каждый день в одно место, — жестом руки указал на крепкую, черноволосую, но уже начавшую покрываться изморозью седины голову, — то «пистон» вставляют, то «болт»… вместе со шляпкой…

Он хотел еще что-то добавить, но сочинитель перебил:

— А сам подчиненным разве «гайки» не закручиваешь до самого упора?

— Приходится, — оскалился весело. — Иначе с самого семь шкур снимут и пинка под зад дадут.

— Слышал, что увольняться собирался… Так чего лютовать, нервы рвать и себе и сотрудникам?

— Было дело, — вновь посерьезнел заместитель начальника отдела полиции. — Вожжа под хвост попала — собирался увольняться… Но руководство тормознуло: еще, мол, не всю кровь из жил моих высосали… А тебя самого разве не тормозили?

— Да тормозили… — развел руками сочинитель. — Раза три или четыре…

— Вот видишь?.. А если серьезно, то сотрудников не хватает, некому преступления раскрывать. Попросили подождать до лета.

— При такой зарплате — и вакансии? — удивился сочинитель. — А по телеку «поют», что в ментовские кадры очередь, как при советах за дефицитным товаром…

— Брешут! — взъярился Дремов. — Брешут почище Троцкого и полицейских собак в вольерах, когда их забывают покормить неделю.

— Так уж и брешут?! — сделал вид, что не верит в искренность последних слов заместителя начальника сочинитель.

— Посуди сам, — стал заводиться тот, — на зоне КТК, вместо четырех оперов, три (и то один из них приболел), на Магистральном — двое, вместо трех, а про зону РТИ вообще говорить не хочется: вместо четырех, один зеленый. Как работать?.. Вот седьмого марта…

Но сочинитель перебил:

— И куда же подевались опера?

— Трое от «хорошей» жизни сбежали в другие службы, — стал перечислять Дремов, загибая пальцы. — Один — в Чечне, один — в Сочи, один — в отпуске, один — на переподготовке… Штаты большие, а работать некому… Да и загружают всякой хренью так, что и знаменитый владимирский тяжеловоз не потянул бы…

— В мое время один умный начальник про участковых говорил, что это «лошадь, которую все погоняют, но никто не кормит», — ввернул сочинитель. — Слушая вас, можно подумать, что вектор нагрузки изменился с участковых на оперов? И теперь опера — не просто лошади, которых все погоняют и никто не кормит, но и лошади-тяжеловозы, перегруженные сверх меры…

— Еще как изменился! — тут же подхватил заместитель начальника отдела. — Опера — в конвой, опера — в наряды, опера — в засады, опера — в рейды, опера — в усиления, опера — на перехваты, опера — на спортивные мероприятия! Словом, куда ни кинь — всюду клин. А во главе его сотрудники уголовного розыска. Без оперов ни одно мероприятие в городе не обходится.

— И если продолжать ассоциативный ряд сравнения с лошадью, то на память приходит анекдот о свадебной, у которой перед в цветах, а зад — в мыле. Только у оперов не только зад в мыле, но и перед в поту.

— Хорошо поговорили, душевно, — улыбнулся сочинитель. — Давно так ни с кем не разговаривал. Кстати, что ты хотел про седьмое марта рассказать? А то я тебя перебил…

— Я и говорю, что оперов не хватает. Приходится всему руководству отдела за оперативников отдуваться…

— Надеюсь, что оперскую хватку еще не забыли? — поддел сочинитель незлобиво.

— Забудешь тут… — усмехнулся с полынной горечью Дремов. — И седьмого, и восьмого, и девятого почти без сна… Как ужики на сковородке…

— Что так?

— Время есть? — взглянул остро.

— Раз не за компьютером, значит, есть.

— Тогда пойдем ко мне в кабинет. Нечего тут стоять-распинаться… Расскажу в спокойной обстановке. Может, сюжет понравится и в какой-нибудь рассказ вставишь…

В словах Дремова был резон: мимо сочинителя и заместителя начальника отдела полиции то и дело пробегали сотрудники. Одни летели стремглав, чуть не задевая собеседников. Другие, наоборот, останавливались, мельком взглянув на ветерана, признавали в нем «своего» и, не стесняясь, что-то спрашивали. Тут Дремову приходилось делать «грозное» лицо и отмахиваться, чтобы не прерывали беседу.

— Пойдем, коли зовете. Но предупреждаю, пить спиртное не буду — сердце шалит… — похлопал сочинитель себя по груди.

— И не надейся на спиртное, — усмехнулся Дремов. — Прошли те времена, когда в сейфе рядом с секретными делами стояла бутылка водки или коньяка. Ныне с этим шутки плохи… Могу чай предложить.

— Это подходит.

В кабинете заместителя начальника отдела не только лакированная мебель, но и оргтехника, и плазменный экран в добрую половину стены — материальные символы нового времени. У стены офисные стулья — сочетание металла и синтетического заменителя кожи. А на стене, что за креслом полицейского начальника, где раньше красовался портрет Феликса Дзержинского, писаный масляными красками, скромно висела в небольшой деревянной рамочке цветная фотография президента Путина.

— Присаживайся, — совсем по-ментовски жестом руки указал Дремов на стул у приставного стола, сам плюхнувшись в высокоспинное вращающее вокруг свой оси и катающееся по полу кожаное кресло. Это тоже признак современного полицейского кабинета начальников средней руки. — В ногах правды нет…

— Можно подумать, правда в заднице?.. — съязвил сочинитель.

— Ха! — сдавленным смешком и острым взглядом отреагировал хозяин кабинета на реплику собеседника. — Есть, есть порох в старых пороховницах! Не один песок…

Да, зам начальника отдела полиции за словом в карман не лазал.

— Пошутили — и к делу, — оценил встречную шутку сочинитель. — Так что там случилось в преддверии Международного женского дня?

— Начну по порядку, — поладнее угнездившись в кресле, приступил к рассказу Дремов. — В середине февраля текущего года на поселке КТК неизвестными была обчищена квартира. Среди похищенного имущества был мобильный телефон. Раскрыть преступление по «горячим следам», как понимаешь, не удалось. Поэтому одна надежда была на то, что мобильник «засветится». Ну, опера сделали ряд заданий в нужные технические службы…

— Это Винокуров что ли?.. — перебил сочинитель. — Тот самый, который громче всех кричит, что один за весь отдел «пашет»?

— И Винокуров в том числе… — поморщившись, что прерван, не стал вдаваться в подробности заместитель начальника отдела. — Так вот, — продолжил он, — до седьмого марта — ни слуху, ни духу. А седьмого, рано утречком, коллеги из смежной службы засекли «выход в эфир», как говорится в книгах о шпионах и разведчиках, похищенного из той квартиры телефона. И что поразительно — выход был зафиксирован на границе Курской и Воронежской областей.

— Значит, подцепили на «крючок»…

— Да, на электронный «крючок», — кивнул Дремов. — Подцепили и ведут в сторону Курска. Мы уже с начальником отдела стали готовиться к встрече. Но сигнал перестал поступать, а еще через какое-то время дежурный докладывает, что у нас на все том же поселке КТК квартирная кража. Делать нечего, надо выезжать на квартирную… Выехал со следственно-оперативной группой. На месте происшествия выясняется, что пока чета супругов-стоматологов спала сном праведников, кто-то проник к ним в квартиру и как следует «похозяйничал». И золотишко на десятки тысяч, и ноутбук навороченный, и мобильники по двадцать-тридцать тысяч… А замок на входной двери не нарушен!

По мере того, как разворачивалась динамика повествования, эмоции все больше и больше овладевали Дремовым Алексеем Ивановичем, начавшим вновь переживать уже пропущенные им через себя события и действия. И вот глаза его загорелись черным азартным огнем охотника, идущего по следу. Обе ручищи, которым и подкову согнуть, и кочережку в узел завязать — пара пустяков, пришли в движение, усиливая эмоциональный фон рассказа.

— Как всегда в таких случаях стандартные версии: квартиру обчистили родственники, знакомые, имевшие доступ к ключам… — делился заместитель начальника мыслями вслух. — Ну, соседи там… наводка… судимые…

— Само собой, — поддакнул сочинитель, сам некогда начинавший расследование с аналогичных версий.

— Но не успели мы с этой бодягой разобраться, как оперативный дежурный еще об одной квартирной краже сообщает. И опять на поселке КТК.

— По закону подлости, — вновь встрял с репликой сочинитель, начавший заряжаться эмоциональностью собеседника.

— Вот именно! — сверкнул глазищами Дремов. — И тут, не поверишь, ожил затихший было мобильный телефон с первой кражи. И где ты думаешь?

— Наверное, в Курске…

— Мало того, что в Курске, на поселке КТК!

— Надо же!

— Начальник подтягивает техническую службу, чтобы не перезванивались с нами, а были рядом. И тут выясняется, что наш фигурант сообщает своему абоненту о краже в квартире стоматологов. А через некоторое время и о том, какие вещи похитил по только что заявленной в отдел полиции другой краже.

— Ну, это вообще из области фантастики! — искренне удивился сочинитель.

— Это еще не фантастика и даже не сказка, — усмехнулся Дремов снисходительно, — это, как в песне, «только присказка, сказка впереди»!

Словом, заявления о квартирных кражах в этот злополучный день посыпались как из рога изобилия. И все с поселка КТК. Оперативный дежурный не успевал их вносить в книгу сообщений о преступлениях. Работала уже не одна следственно-оперативная группа, а несколько. По указанию начальника их собирали на скорую руку из тех следователей, оперов и экспертов-криминалистов, которых удалось «выловить» в отделе. И уже без технарей с их прехитрыми электронными устройствами мы понимали, что «работает» наш фигурант. «По-видимому, обдолбанный наркотической дрянью, — был наш вывод о фигуранте, — раз ему все нипочем». Но от этого легче не становилось. Особенно, когда фигурант отключал мобильник, и поиски его продолжались «в потемках». Раза два или три наши сотрудники буквально на одну-две минуты с ним разминулись. В том числе и начальник розыска Демин. Он в один момент почти за руку вора схватил, но тут местный пьянчуга, как по закону подлости, под руку подвернулся — и всю малину перегадил.

Сочинитель, захваченный остротой сюжета, уже не перебивал. Слушал внимательно, как говорится, затаив дыхание, чтобы что-то не упустить. А Дремов, распаляясь пережитыми эмоциями, продолжал:

— К этому времени руководство города уже было в курсе происходящего. По его приказу со всех отделов и служб к нам спешили новые силы, в том числе и патрульно-постовая служба. Исходя из первичного анализа перехвата телефонных переговоров фигуранта с абонентом, все думали, что надо искать автомобиль с воронежскими государственными номерными знаками. И его искали, методично прочесывая улицу за улицей, квартал за кварталом, двор за двором. Это позже узнали, что прикатили они на такси. А тогда… — сделал паузу Алексей Иванович, глубоко вздохнув. — Словом, действовали так, как подсказывал опыт и интуиция.

И тут было повезло постовым. Недалеко от ресторана «Встреча» на улице Гагарина двое постовых, фамилии даже не хочется называть, — поморщился Дремов и, встав с кресла, ссутулившись, артистически изобразил то ли полусонных, то ли вальяжных, но в тоже время дебиловатых стражей порядка, — увидели двух мужчин, озирающихся по сторонам. Это их насторожило, и они решили проверить документы у мужчин. А вот на большее ума не хватило. Ибо упустили именно того, который бомбил квартиры и имел на кармане кучу золота.

— Как так? — не утерпел сочинитель, заерзав на стуле.

— А вот так, мать их, козлов косолапых, побери! — забористо плеснул через край эмоциями Дремов. — Схватили жулика за куртку, но он из нее ужом выскользнул и убежал в одном свитере.

— А постовые?

— А постовые от неожиданности хлебальники пораскрывали и время упустили, — вновь эмоционально разрядился зам начальника отдела в адрес коллег-постовых. — Жулик успел скрыться во дворах.

— А второй мужчина?

— Второй-то был всего лишь таксист, который видел у жулика кучу золотых изделий, когда тот на поселке «Волокно» пытался сбыть это «рыжевье» в ломбард, но получил от ворот поворот. Таксист сам подошел к постовым и вместе с ними добрался до отдела, где стал давать показания. Оказывается, он-то был не при делах! Его использовали «в темную».

— Я не поверю, чтобы вы повелись на его басни, не прокачав на «слабо», — подпустил сарказма сочинитель.

— Ну, это само собой! — хмыкнул снисходительно и самодовольно опытный оперативник. — Однако из его показаний мы поняли, что жулики, прибыв в Курск, каким-то образом разделились. Потому и поддерживали между собой связь по телефону.

— Ну и чем закончилась эта криминальная эпопея? — решил ускорить финал рассказа сочинитель.

— А тем, что один подельник, понимая, что полиция села им на хвост и вот-вот возьмет, решил слинять из Курска в Воронеж.

— Из переговоров просекли?

— Из них самых.

— И что?

— А то, что оперативников не хватало. Пришлось мне и начальнику отдела на его авто, прихватив сотрудника технического подразделения с его портативным чудо-пеленгатором, начать преследование. В Тиму вроде бы настигли. С тамошними полицейскими перекрыли движение и шерстили все автомобили. Но он, козел, обхитрил и прорвался на рейсовом автобусе. Автобус-то ни мы, ни местные опера не догадались тормознуть, — смущенно поморщился Дремов, сообщая о своем проколе». — Все авто искали, будь оно неладно…

Увидев смущение на крупном смуглом лице заместителя начальника отдела полиции от собственного промаха, кто-то бы позубоскалил: «Мол, и на старуху бывает проруха». Но сочинитель, знавший цену и успехам, и промашкам в сыскном деле, злорадничить и злословить не собирался. Лишь про себя отметил, что «проколами» никто хвастаться не любит. Принято или умалчивать о них, или обставлять дело так, словно этого и не было. А вот Дремов не побоялся признаться в собственном промахе — значит, настоящий мужик. А «мужик» между тем продолжал:

— Уже подумали, что упустили, но тут беглец наш вышел на связь с подельником в Курске. И мы узнаем, что он «залег» у какого-то родственника в селе Быково. Оно на трассе Курск-Воронеж, недалеко от административной границы с Воронежской областью, — пояснил Алексей Иванович, поискав глазами карту, но вместо нее на этой стене ныне красовался плазменный экран. — А еще то, что его друг, сбежавший от постовых, продолжает бомбить на поселке КТК квартиры.

— Ну, это уже ни в какие ворота, — развел руками сочинитель. — Точно «обдолбанный» или сумасшедший. Такого раньше отродясь не случалось!

— Раньше много чего не случалось, — снисходительно-назидательным тоном произнес Дремов, после минутного смущения уже обретший прежний уверенный тон. И продолжил: — Оказывается, вор, упущенный постовыми, взобравшись на крышу одной из высоток, полтора часа наблюдал оттуда, посмеиваясь, за полицейской беготней. Когда наряды полиции, устав гоняться за призраком, покинули поселок КТК, он спустился на один из этажей и проник в квартиру, где дремал хозяин-пенсионер. В коридоре нашел куртку и сумку с документами на автомобиль и ключи от этого автомобиля. Неспешно спустился вниз, отыскал у подъезда по электронному сигналу нужное авто, сел в него и укатил на территорию первого отдела полиции. И там не залег на «дно», как стоило ожидать, а снова начал бомбить квартиры.

— Точно — сумасшедший! — вновь не сдержал эмоций сочинитель. — А ваш бегун? Что с ним? — вернул он разговор к первому подозреваемому.

— Нашли мы его. В подвале. Правда, не сразу, но нашли. Сначала вышли на дедка одного, приютившего вора. Потом этого дедка пришлось колоть по всем ментовско-полицейским нормам и статьям, чтобы добиться от него правдивого слова. Похлестче партизана на «раскол» был дедок. Тугой был… ох, тугой, — в голосе Алексея Ивановича поневоле прозвучало уважение к дедку. — Только когда я на него, осерчав «до невозможности», как говаривал Жиглов в известном фильме, наехал, заявив, что он убийцу прячет, поддался: «Ну, тады ладно…».

Тут Дремов вновь, как заядлый артист, в лицах показал, как он «колол» дедка. И как тот, будучи «прижат к стенке» научно-техническими достижениями, согласился, наконец, показать схрон. Это вызвало едва ли не гомерический смех сочинителя.

— Тебе вот смешно, — нисколько не обиделся рассказчик. — А мне тогда было не до смеха. Весь день на ногах, куча нераскрытых преступлений, неудача за неудачей, а тут еще старый сморчок, возомнивший себя партизаном…

— Извините уж великодушно, — сгоняя остатки смеха, покаялся сочинитель. — Но если бы видели себя со стороны, Алексей Иванович, честное слово, тоже бы не удержались…

— Ладно, проехали, — сделал отмашку Дремов. — И хорош выкать! Мы тут вдвоем, а не перед личным составом… Нечего гнилых интеллигентов, как говорил Ленин, корчить.

— Извините, привычка, — смутился сочинитель. — Но мне так удобнее…

— Ну, как хочешь, — хмыкнул Алексей Иванович и продолжил: — Когда нашли и доставили в отдел нашего «бегунка» Степана, стали «колоть». Только «колоться» он и не думал. Уперся, как бык: «Я — не я, и хата не моя». Раньше бы его по рогам — и поплыл бы как миленький! Нынче — это себе дороже… Потому нервами исходим, а он, гад, ни подельника не называет, ни собственной вины не признает. А, главное, ни одной зацепки, чтобы его прижать! Электронный маячок к делу-то не приложишь… Ни одной вещи с обчищенных квартир! И мобильник успел в последний момент разобрать по запчастям и куда-то забросить — допер, видать, что по нему следили. Телек на досуге тоже смотрит… — дернул нервно тугими желваками.

— Телек — это как водка: все морщатся, но никто не отказывается, — ввернул сочинитель, соглашаясь с рассказчиком. Тот взглянул с интересом, видно фраза понравилась, и снова за суть дела:

— Ситуация — хуже не придумаешь. Час-другой — и надо задержанного отпускать да еще и извиняться. Предъявить-то ему фактически нечего…

— Да… — посочувствовал ветеран-слушатель.

— И тут, на наше счастье, на территории первого отдела, куда были стянуты после первой квартирной кражи все полицейские наряды, на очередной квартире задерживают подельника доставленного нами «молчуна»…

Заметив, что сочинитель ждет пояснений по факту задержания второго фигуранта криминальной эпопеи, Дремов мгновенно перестраивается.

— Второй, назовем его Романом для ясности, угнав с КТК «Жигуленка», как я уже говорил, прорвался на территорию первого отдела и с ходу «замочил» квартирную кражу. Когда убегал из квартиры, то в дверях столкнулся с хозяйкой. Та, опомнившись, заяву полицию. Так, мол, и так… В отделе полиции опера не пальцем ляпанные… Прикинули, что к чему — поняли, что тот самый злодей, который квартиры на КТК бомбил. Операцию «Сирена» ввели. Правда она ничего не дала, хотя сил туда нагнали — мама, не горюй! Но вор Рома в это время ломится в следующую квартиру. И тут счастье его бандитское кончилось… — расцвел в довольной улыбке Дремов. — От соседки домой вернулась хозяйка, которая, почувствовав в своей квартире чужого, соображала быстрее других: ключ из кармана — и дверь на замок. Потом за мобильник — и в полицию. Словом, Рому взяли без лишней пыли…

— Колонулся? — перебив, поинтересовался сочинитель.

— Еще бы не колонуться, когда на нем куртка ворованная. А в ней — документы, ключи от угнанной машины… — самодовольно ухмыльнулся заместитель начальника отдела. — Так зароманил, что тебе и не снилось.

— А ваш бегунок… Степан? — улыбнулся дремовскому каламбуру ветеран.

— И наш Степа — заноза в попе, — подпустил тот очередную руладу, нажимая на шипящие, — узнав, что Рома, у которого не все дома, взят, потек, как ржавый дуршлаг. Только успевай записывать… Наперегонки показывали, где прятали похищенное имущество: и в подвалах, и в металлических контейнерах на свалках, и даже на крышах киосков. У продавцов, когда мы с крыш их киосков снимали пакеты с золотишком, глаза на лоб лезли! Более десятка квартир пробомбили…

Заместитель начальника отдела с такой легкостью выдавал словесные перлы, подтверждая сложившееся о нем мнение ходячего острослова и зубоскала, что сочинитель поневоле заулыбался им. Ему, сочинителю, до такого мастерства шагать и шагать…

— А знаешь, что самое поразительное во всей этой криминальной свистопляске? — вдруг посерьезнел опер.

— Что? — не стал мудрить с вопросом ветеран-слушатель.

— А то, что и Рома, и Степа — дети воронежских оперов… Я Рому спрашиваю: «Как же ты, имея отца-мента, до такой жизни докатился?» А он мне: «У тебя сын есть?» — «Есть», — отвечаю. — «А ты его много видишь?!» Тут я задумался: сына действительно не вижу, пропадая целыми днями, а то и сутками на работе. А он мне: «Вот то-то…»

В голосе Дремова звучали уже не ирония, не сарказм, не насмешка, а грусть и тревога. Ибо, спасая и оберегая от бед чужих, при такой бешеной, изматывающей работе, как у оперов, как бы своих близких не утерять…

Повисшую паузу нарушил сочинитель, решивший поставить последнюю точку в этом криминальном сюжете:

— Наверное, приказ о поощрении был?

И лукаво прищурился, зная, как любят «верхи» поощрять сотрудников на «земле».

— Конечно, — тут же вернулся Дремов к прежнему насмешливому тону. — Шефу и начальнику розыска прежние выговора сняли. А обо мне, слава богу, даже не вспомнили. И хорошо: а то бы сначала взыскание вкатили, о котором прямо намекали, а потом бы его и сняли. Чтобы и волки были сыты, и овцы целы…

— Разве такое бывает? — усомнился ветеран уже не понарошку, а всерьез.

В его времена такого, чтобы в один день и приказ о наказании, и приказ о снятии наказания сотруднику, не практиковалось. Но все течет, все изменяется…

— Сейчас все бывает, — заверил Дремов, взглянув на часы. — Однако мы заговорились…

— Что ж, спасибо за интересную беседу, — встал сочинитель. — Может быть, где-то использую… Правда, сейчас я пишу все больше на исторические темы… О князьях курских да воеводах…

— Что-то слышал… — придержал его репликой заместитель начальника. — Опера говорили, что из-за этого даже розыскника Письменного достаешь…

— Есть малость, — в тон полицейскому начальнику отозвался сочинитель. — Думаю опять к нему зайти…

— Не стоит.

— Почему?

— Да укатил он в Воронеж других подельников Ромы-истомы и Степана-басурмана задерживать.

— Жаль.

— Да ты не жалей, а в другой раз приходи. А сегодня, раз имеешь желание общаться с операми, лучше к заместителю начальник отделения уголовного розыска, Кутыкину, загляни. Ему присвоено звание «подполковника полиции». Вот и поздравь его.

— Обязательно, — направился к дверям сочинитель. — Хоть одно светлое пятно на сером безрадостном фоне вашей службы.

— Ничего не поделаешь, — снимая трубку с телефонного аппарата, отозвался Дремов, — служба у нас такая… Днем и ночью… Алло, дежурный…

Кабинет заместителя начальника ОУР Кутыкина Дениса Владиславовича, теперь уже подполковника полиции, находился на том же втором этаже, что и кабинет заместителя начальника отдела. Только в другом крыле. Был он, конечно, победнее обставлен и без портретов вождей и президентов. Но тоже ничего. Вполне современный офисный кабинет. Только папками всевозможных оперативных дел да бумагами со штампами и броскими резолюциями завален под потолок. И на столах, и на сейфах, и на полках деревянных шкафов — везде красовались эти бумажные носители тайн и полутайн, а чаще всего засекреченной «пустоты» и бесконечных забот ежедневной деятельности оперативного сотрудника.

— Здравия желаю, господин подполковник, — постучавшись и открыв дверь в кабинет Кутыкина, сразу взял «быка за рога» сочинитель. — Говорят, вас можно поздравить?..

— Можно, — смущенно улыбнулся Денис Владиславович, вставая со стула и протягивая руку. — Не думал, не гадал, но случилось…

— Тогда поздравляю от всего сердца, — подойдя, пожал руку сочинитель. — И как говорится, новых успехов на поприще борьбы с преступностью.

— Спасибо. И какими ветрами? — указав на свободный стул, поинтересовался Кутыкин.

— Шел в Совет ветеранов, но встретился с Дремовым. Он не только о криминальной одиссее воронежских гастролеров поведал и своих бессонных днях и ночах, но и о присвоении вам очередного звания. Вот такими ветрами и занесло…

— Понятно, — протянул Кутыкин, усаживаясь в кресло не меньших размеров, чем у Дремова. — А о раскрытии убийства Дремов не поведал? — поинтересовался тут же все так же улыбчиво.

— Знаете, нет… — навострил ушки, как охотничий пес, на новую добычу сочинитель.

— Значит, поскромничал…

— И когда же это случилось?

— Да девятого марта, — взглянул Денис Владиславович на большой трехъярусный настенный календарь.

— Можно, хотя бы краткой фабулой? В двух-трех словах… Остальное уж как-нибудь домыслю…

— Если только фабулой, — вновь улыбнулся свежеиспеченный подполковник, — а то дел невпроворот. — И не дожидаясь ответной реакции сочинителя, стал рассказывать: — Позвонили сотрудники «скорой помощи», которые и сообщали, что при вызове на квартиру… думаю, что точный адрес вам ни к чему… — взглянул он на сочинителя, и тот, соглашаясь, кивнул головой, — ими обнаружены два трупа и живой узбек, который их и вызвал. Вот Дремов, я и все опера, которые были в отделе, «поскакали, сломя голову» по указанному адресу. На месте выяснили, что труп, правда, один, а второй человек только тяжело ранен… Присмотрелись: ранен вроде бы славянин, а убит узбек. Стали допытываться у живого узбека — назвался Юсупом — что тут случилось? Тот нам на ломаном русском: «Ничего не знаю… Пришел — а тут трупы… Вызвал «скорую…» И все. Как мы его ни крутили, стоит крепко на изложенной версии.

— А на «детектор лжи» не пробовали?

— Какой там «детектор», — сразу отмел это предложение Кутыкин, — когда эта чудо машина вместе с оператором нормального русского мужика расколоть» не может. А тут — я твой не понимает…

— Да, — согласился ветеран. — С «детектором» я лажанулся.

— Случается, — улыбнулся снисходительно подполковник и тут же вернулся к главной теме: — Правда, потом «вспомнил» о каком-то их общем знакомом узбеке, часто посещавшем данную квартиру. Но адреса этого узбека назвать не может. Говорит: «Не был у него ни разу». Мы проверять по КАБ и другим базам — бесполезно. Не значится. Скорее всего, нелегал. Словом, «глухарь» прорисовывался голимый…

— По опыту знаю, что в таких случаях Юсуп — подозреваемый номер один, — поделился догадками и опытом сочинитель. — От этой «печки плясать» начинают, за неимением других данных…

— И мы от той же «печки» плясать начали, — обронил тихий короткий смешок Кутыкин. — Только «танец» долго не получался… Все как-то не вытанцовывалось… А время бежит и бежит…

— Бывает…

— Но тут Дремов «зацепился» за мобильный телефон, с которого Юсуп вроде бы вызывал «скорую». Телефон-то разбит, а Юсуп утверждает, что звонил именно с него… — в двух словах пояснил Кутыкин причину «зацепки» за телефон. — И пошел мало-помалу раскручивать Юсупа, ловя его на оговорках, недомолвках, нестыковках и прочих придумках «на скорую руку».

— Значит, сработал все-таки первый постулат сыщиков?

— Сработал.

— Думаю, что и ты, и другие опера, сложа руки, не стояли? Чем-то же помогали Дремову?

Не стояли — это верно. Однако первую скрипку в нашем полицейском оркестре играл все же Алексей Иванович. А мы были на подхвате… — не стал выпячивать свою роль в раскрытии убийства скромный и интеллигентный заместитель начальника уголовного розыска. — К вечеру был получен полный расклад. Вкратце он таков: Юсуп, его односельчанин Махмут и русский прораб Иван решили выпить.

— Так мусульманам грех пить спиртное… — не удержался от реплики сочинитель, даже саркастического ядку прибавил.

— Это им грех у себя на родине, когда мулла рядом, — усмехнулся Кутыкин. — А тут — никакого греха нет. Аллах среди православных пьющего правоверного не видит. Потому и пьют похлестче наших забулдыг. А если серьезно, то завязалась вскоре ссора между Махмутом и прорабом: тот якобы когда-то Махмута в чем-то обманул. Слово за слово — и вот Махмут уже бьет Ивана ногами на полу. Юсуп стал защищать прораба. Но Махмут — бык здоровый — Юсупу пинка под зад. Не лезь, мол. Тот разозлился, схватил кухонный нож — и односельчанину своему в грудину! В итоге: один — избит до полусмерти, второй — прямой дорогой отправился на суд Аллаха.

— Дело возбудили следователи следственного комитета? — проявил профессиональный интерес сочинитель.

— Да.

— Не завидую я тому, кто его будет вести, — прозвучала ирония вперемежку с сожалением из уст сочинителя.

— Почему? — не скрыл удивления Кутыкин.

— Одни характеристики на обвиняемого и потерпевшего собрать с их милой родины — труд Сизифов. А собрать документы на личности — это что-то из области фантастики, — пояснил свою мысль сочинитель. — Эх, не сладко придется следаку, не сладко…

— Понимаю, — улыбнулся Кутыкин. — Но чем сможем, тем поможем. Нам же вести оперативное сопровождение дела до суда… вот и будем помогать. К тому же и суд, думаю, будет снисхождение к Юсупу иметь…

— Это еще почему?

— Так пытался защитить русского прораба… — сделал оперативник акцент на слове «русского».

— Возможно, — согласился сочинитель. — Но тогда просматривается вариант и превышение необходимой обороны, а это уже далеко не умышленное убийство…

— Не исключено.

— Спасибо! — встал со стула сочинитель. — За один час столько информации огреб, что и за месяц не разжевать. Но ничего, попробую… Может, что и выйдет… Спасибо и до свидания.

— Чем богаты, тем и рады… — протянул на прощание руку заместитель начальника отделения уголовного розыска, вновь привстав с роскошного кожаного кресла.

Из кабинета Кутыкина сочинитель повернул в Совет ветеранов. Но дверь этого помещения была закрыта на замок — председатель то ли уже ушел домой, то ли совсем не приходил, приболев. Ведь не мальчик — восемьдесят шесть стукнуло. Дай бог каждому столько прожить и быть таким же деятельным! И ветеран зашагал к себе домой, спеша хоть бегло зафиксировать в электронной памяти компьютера услышанное в отделе полиции.

«Жаль, конечно, — размышлял он, — что с Письменовым не встретился и никаких новых сведений о Шемячиче не получил. Да и как их получить, когда даже поездка в Рыльск, в тамошний краеведческий музей, ничего нового не дала… Там лишь о «домах Шемяки» и подземных переходах говорят, да о церквях, будто бы им когда-то построенных, но позже, из-за дряхлости снесенных. Еще о церкви-красавице, возведенной в Боровском и сохранившейся до времен Великой Отечественной войны. Однако фашисты и ее сожгли…

Но сколько новых впечатлений, сколько информации… — переключился сочинитель на более свежие впечатления. — На отдельную книгу хватит, а то и на две… А пригодится ли она? — задал он себе каверзный вопрос. — Возможно… — затруднился ответить утвердительно. — Информация — это как и все в природе: ниоткуда не берется и никуда не исчезает, только переходит из одного качества в другое… И вообще это такой груз, который, как любые знания, карман не тянет…

Не плохо было бы расспросить Дремова или Кутыкина о дальнейшей судьбе Зацепина, — испуганными птицами мелькнули мысли в новое русло. — Только, судя по их занятости новыми делами и проблемами, они о нем и думать забыли. Дело в суд — из сердца вон, — усмехнулся он, переиначив известную пословицу. — Так что тоже не будем ворошить ушедшее».

Весна была в разгаре, но деревья еще не покрылись листвой и выглядели как-то сиротливо на фоне серого, бессолнечного, низкого и тяжело-свинцового небесного свода. Впрочем, серым было не только небо, но и крыши двухэтажных домов, и их фасады, и тротуары, и полотно дороги, и даже люди, спешащие куда-то по своим делам. И хотя все они были разные: высокие и низкие, толстые и худощавые, русые и смоляные и одеты в пестрые одежды: красные, желтые, бордовые, синие, зеленые куртки и пальто — однако выглядели серыми и скучными. Лица и взгляды суетливо спешащих особей были какими-то померкшими, поблекшими, пустыми, неживыми.

«Это все из-за социального неравенства и несправедливости, — сделал вывод для себя о людях сочинитель. — Социальное и имущественное расслоение такое, что добра ждать нечего… Когда-то так плеснет, что не дай бог!

Вот количество церквей растет: старые реставрируются, новые возводятся, сверкая золотом и серебром куполов, крестов и алтарей, а люди какие-то бездушные. Хотя ныне и в церкви многие ходят, и молитвы знают, и на службах присутствуют. Но бездушные. Словно кто-то у них души вынул и забросил куда-то далеко-далеко… за ненадобностью. И они уже не люди, а зомби. Бессмысленные, бездумные, бессловесные, действующие механически и автоматически, по какой-то непонятной программе. А если у кого-то в глазах и загорается огонь, то он черный, алчный, совсем не божественный… Такой огонь не может быть божественным, он из другого источника, как некогда сказал один курский писатель. К сожалению, не только черный огонь в глазах банкиров да бизнесменов, чиновников и депутатов, хапнувших в свое время достояние народа и плюющих на такие понятия, как совесть, честь, благородство, но и у многих деятелей церкви. В проповедях говорят о нестяжательстве, а сами раскатывают на иномарках, стоимостью в несколько миллионов рублей. Вещают о воздержании, а у самих физии красные — хоть прикуривай. И от жира лоснятся, едва не трескаются… Сребролюбие выхолащивает души.

Потому нет веры ни правителям, не раз предавшим свой народ (вспомним Горбачева, Ельцина и их присных) и живущим только для себя, ни священникам, погрязшим в словоблудии и роскоши, забывшим о простом человеке и божеском страхе, погрязшим в грехах.

И что делать человеку, видя все это?.. Пить? Наркоманить? Идти в бандиты и проститутки? Или становиться пофигистами, что происходит с большинством?..»

Сочинитель размышлял, а город жил своей безрадостной жизнью. Иногда слышались голоса вездесущих воробьев, хлопотавших о новых гнездах и будущем потомстве. Но их чириканье не шло ни в какое сравнение с городским гулом от проносящихся по улицам города машин, грохота трамваев, уханья строительной техники — копров, вколачивающих железобетонные сваи в растерзанную грудь земли. В этом давящем гуле гасли и карканья пролетавших ворон, и суетливая перебранка грачей из-за прошлогодних гнезд на деревьях.

Воздух, перенасыщенный бензиново-солярными парами, никак не напоминал весенний озон. И на этом сером фоне первая зелень газонов смотрелась чем-то чужеродным и неестественным.

«Но все равно зелень… жизнь… — грустно улыбнулся сочинитель. — И кто я такой, чтобы судить кого-то, давать оценки событиям и деяниям? Разве я не такой серый, как все вокруг; разве в моих глазах свет добра и радости?.. Нет. Там такая же тусклость и бездуховность, как и у большинства русского народа, заведенного нашими «кормчими» в мир стяжательства и словесного блуда; в мир эксплуатации человека человеком; в мир ложных идеалов и кумиров; в мир, где черное пытаются выставить белым, а белое — очернить и опорочить.

Только больно, очень больно видеть это и быть к этому поневоле причастным. Ибо, живя в этом времени и будучи песчинкой в прогнившем мире, ни на что не влияешь и изменить ничего не можешь. Больно видеть, как из некогда гордого русского человека, человека-победителя, вновь пытаются, как во времена монголо-татарского ига и литовско-польского владычества, а позднее, во времена крепостничества, сделать раба и холуя. Но еще больнее — видеть, как многим нравится холуйствовать, как многие, не утруждая себя мыслями, с радостью идут в лакеи к богатым и успешным, к ворам и жуликам, к власть предержащим. И мало того, гордятся своим положением, гордятся подачками и объедками с барского стола. Больно видеть, как с подачи недругов наших, обезьянничая, хулят свою историю и культуру, преклоняясь пред чужой».

Глава вторая

Новый век по христианскому летоисчислению для рыльского князя Василия Ивановича Шемячича ознаменовался нелегким выбором: остаться под Литвой или перейти под руку Москвы.

«Литва с новым великим князем Александром слабеет на глазах…» — сидя в легком платье в жарко натопленной одрине, размышлял Василий Иванович о житье-бытье.

Вот уже несколько лет, как князь Василий перебрался из замка на горе Ивана Рыльского в новый, сложенный из красного, хорошо обожженного кирпича дом на посаде. Здесь и комнаты-клети были куда просторнее да светлее замковых, и землицы во дворе было — хоть верхом скачи, не обскачешь. Потому и сад яблоневый да вишнево-сливовый заложен преогромный. Весной и летом тут — одно удовольствие: деревья цветут, травы под ногами шелестят зелеными шелками да разными цветами, птицы поют, пчелки жужжат, бабочки порхают. Не двор, а рай… Колодцы выкопаны глубокие. В них вода такая студеная, что зубы сводит!

Впрочем, новых домов-теремов княжеских построено несколько. Все они имеют дворы, обнесенные крепким тыном. Но живет князь в самом большом и красивом, расположенном недалеко от торжища. Торжище в Рыльске всегда шумное да многолюдное. Но людского гама в княжеском доме не слышно. Он хоть и близко, да не рядом.

А случись, не дай бог, какая беда, можно и на гору в замок подняться. Подземные ходы не только между княжескими домами на посаде прорыты, но и до самой подошвы горы. Мало того, они и до стен Волынского монастыря прокопаны. Расстояние немалое, но рыльские мастера потрудились на совесть. И попотеть, конечно, им пришлось… Отдушины от подземных ходов на поверхность выведены. Но чтобы в глаза не бросались, под разные постройки прилажены — где под часовенку, где под сруб колодезный с двухскатной крышей, где под хозяйский амбар близких к князю людей.

Одрина, в которой сидел князь, большая, просторная. Внутри из бревен сложена, чтобы теплее да суше было. Два окошка со ставнями — от ночных татей и на случай непогоды. В восточном, святом, углу киот с иконами и лампадка перед ним. Вдоль стен лавки, сундуки под суконными цветными попонами. На одной из лавок, что пошире, — княжеское одро — постель. На постели — горкой перины с лебяжьим пухом, подушки. Поверх перин — попоны-одеяла. На дубовом полу ковры. На стенах — медвежьи шкуры с клыкастыми мордами, оружие всякое: копья, мечи, луки, стрелы в колчанах, сабли и кинжалы в серебряных ножнах, секиры, боевые топорики. Что-то от дедов и прадедов досталось, что-то уже самим князем приобретено. В святом углу, недалеко от постели — дубовый стол. Вокруг него крепкие лавки с резными ножками. Особняком стоит кресло с высокой спинкой, на котором восседает князь. На столе жбан с квасом, птица жареная, закуски разные.

«Многие русские князья бегут, — сверлят невидимым коловоротом княжескую голову тревожные мысли. — И не просто бегут с собственными вотчинами и уделами, но и соседние прихватывают… Взять хотя бы князей Воротынских. Семен Юрьевич с племянником Иваном Михайловичем и сами с уделами к великому князю московскому Иоанну Васильевичу перешли, и еще два города по дороге прихватили — Серпейск и Мещовск, принадлежащие кому-то из их родственников по младшей ветви Ольговичей. «Разбой средь бела дня», — возопил Александр Казимирович и ну искать тех, кто бы мятежных князей возвратил.

Вызвались воевода смоленский Юрий Глебович да князь черниговский Семен Иванович, родной дядя матушки Аграфены… И что же? — переспросил мысленно сам себя Шемячич, нахмурив более прежнего чело. — А то, что московский государь, призвав племянника своего Федора Васильевича Рязанского, князя Василия Ивановича Патрикиева да воеводу Даниила Щеню, так турнул этих «ратоборцев», что они только в Смоленске и опомнились, — скривил рыльский князь в иронической улыбке уголки губ. — Мало того, что московские воеводы города Серпейск и Мещовск присоединили к Московскому государству, заставив жителей присягнуть Иоанну Васильевичу, они еще и Вязьму, и Козельск из-под Литвы вывели. И сколько Александр Казимирович ни пытался их вернуть себе, посылая своих послов в Москву — все бесполезно. У великого московского князя, как у прожженной бабы-пирожницы на торгу, сто отговорок».

Когда князь черниговский Семен Иванович вызвался «проучить» изменников, он звал с собой и родича — Василия Ивановича. Рыльский князь было рыпнулся, но воевода Клевец посоветовал с этим делом не спешить. «Чужую бороду драть — свою подставлять! — предостерег со знанием дела. — К тому же верх часто одерживает не тот, кто в поле ратоборствует, а тот, кто со стороны на это смотрит. Да и забывать о крымских татарах не след — в любой час могут нагрянуть. Кто удел тогда защитит?..» Василий Иванович прислушался к словам старого воеводы и, сославшись на защиту края от крымчаков, от похода против московского князя воздержался. И не прогадал, как показало время. И перед литовским государем вины не имел, и перед московским обид не увеличил, и дружину в ненужных походах не подрастерял. Впрочем, вспоминать о данном обстоятельстве он не любил. Не своим умом до того дошел — чужим попользовался.

«Да разве только князья Вяземские, Семен Юрьевич да Иван Михайлович, перешли на сторону Москвы?.. — как наждаком, по свежей ране скребнули новые мысли в разболевшейся голове Василия Ивановича Шемячича. — И князья Белевские, Василий да Андрей Васильевичи, и князь Михаил Романович Мезецкий, и князь Андрей Юрьевич Вяземский, и князь Семен Федорович Воротынский. Все — далекие потомки Ольговичей Черниговских… Все от сынов Михаила Святого… Кроме Вяземского. Этот наш, Мономашич, из смоленских князей».

От невеселых дум пухнет и болит голова рыльского князя, которому скоро сорок годков исполнится и у которого сын Иван, родная кровинушка, подрастает. Княжичу Ивану пятнадцать. Он безус, но на коня, не опираясь о стремя, вскакивает и на дворовых девок давно мужским горячим похотливым глазом поглядывает. Сын тоже и радует, и тревожит рыльского князя. Радует, что вырос, что скоро первым помощником будет — вместо наместника отправится в Новгород Северский. Тревожит тягой к церковной и монастырской жизни, любовью к книгам о житиях русских святых. «В деда что ли уродился?» — часто задается вопросом Василий Иванович. Но с ответом не спешит. — Время покажет… Да и дед-то только к концу жизни в монастырь ушел, а по молодости так куролесил, что боже упаси!»

Размышления о князьях Ольговичах, перешедших на сторону Иоанна Васильевича, подняли из-под спуда еще одного из них — князя Петра Ольшанского. Того самого Ольшанского, которого, если верить слухам, соблазнила Аграфена Андреевна, став то ли женой при собственном живом муже, то ли содержанкой. После первой попытки перейти в подданство московского государя Ольшанский был прощен королем Казимиром. Но Казимир в 1492 году отошел к праотцам в ирей. Его старший сын Владислав находился на венгерском и чешском королевском престолах. Поэтому претендовать на польский и литовский не стал. Зато младшие — Ян Альбрехт и Александр — разделили между собой польский и литовский столы. Ян стал величаться королем польским, а Александр, по традиции, — великим князем литовским. И когда Петр Ольшанский и Михаил Олелькович, следуя примеру князей Вяземских, Белевских, Мезецких и Воротынских, вновь попытались перейти на сторону Москвы, то были схвачены и казнены по приказу Александра.

Смертная казнь грозила и Аграфене Андреевне, матушке рыльского князя, которую слуги Александра заподозрили в подстрекательстве супруга на измену. Но Александр Казимирович, помня о романтических встречах с ней, оказал ей «милость» — упрятав навечно в женском монастыре Вильны. Там она, как сказывали верные люди, вскоре умерла от тоски и горя. Умерла еще до смерти своего бывшего супруга Ивана Дмитриевича — инока Волынского монастыря Феодора, тихо скончавшегося в феврале 1494 года и похороненного также тихо на монастырском подворье у Троицкой церкви.

«Вот и развязались сами собой все семейные узлы, все докуки, некогда так угнетавшие меня, — горько вздыхает Василий Шемячич. И тут же поправляет себя: — Ахти мне, нет, не все… За всеми делами, за строительством домов и церквей как-то забылся выводок Настасьи Карповны. Забава, пожалуй, уже замужем… А вот Дмитрий… Ему, надо думать, лет двадцать-двадцать пять… Поди, тоже женат — он куда старше сына моего Ивана… По всем статям пора бы ему уже и проявиться, в дружину ко мне попроситься… Но не идет. По-видимому, Настасья Карповна слово, данное мне, не докучать, соблюдает… А может, и гордыней уязвлен… Непременно надо кого-нибудь к ним в сельцо родительское отправить, разузнать, что да как…»

Дмитрий хоть и был рожден Настасьей от отца, но Василий не только брата в нем не видел, но и родственником не считал. Таких байстрюков, надо думать, немало бегает по весям и градам земли Северской… И что же — их всех братьями считать?.. Да и от самого Василия немало девок брюхатило — и опять что ли сыновья?.. Нет! Дети рождаются только в браке, при святом венчании. Остальное — глупость и несуразица.

«Однако этого байстрюка лучше на глазах держать, — решил окончательно рыльский князь судьбу Дмитрия. — Пошлю-ка я в сельцо пана Кислинского не разузнать о нем, а привезти его сюда. Вместе с семьей, если женат… Так-то ладнее будет».

Поразмыслив о делах близких, семейных, Василий Иванович снова возвратился к делам большим, государственным. Тревожили, не отпускали они рыльского князя. То пчелками, то ядовито жалящими осами жужжали в начавшей лысеть на затылке голове.

«А великий князь московский хитрец из хитрецов… — вновь с каким-то неприязненным удовлетворением отметил он действия Иоанна Васильевича. — Верейское и Тверское княжества к рукам своим прибрал. Сначала вроде за сыном Иоанном Иоанновичем закрепил, а как тот умер, за собой оставил. Хитер!»

Хоть Москва и далеко от Рыльска, но и сюда вести разные оттуда докатываются. Когда в 1490 году умер старший сын московского князя Иоанн Иоаннович, рожденный от брака с Марией Борисовной, княжной тверской, то был слух, что его отравила великая княгиня Софья Фоминична. Возможно, не сама, а через своих слуг, но суть-то одна. В природе византийских цариц было травить неугодных им императоров и царей ядами. Большие мастерицы на то были, особенно, если к престолу рвались. К тому же слух подтвердился последующей вскоре опалой великой княгини и возведением в чин великого князя московского внука, отрока Дмитрия Иоанновича. Тому только пятнадцать лет исполнилось. Сказывали, что бояре, сторонники Софьи, было взроптали такому выбору великого князя, но он им заявил: «Разве я не волен в своих детях и внуках? Кому хочу, тому и дам княжение, и вы мне в этом не указ!». Бояре, услышав такое, сразу прикусили языки. Но все это рыльского князя до поры до времени особо не волновало, хотя на заметку и бралось.

«Вроде бы и с Литвой открыто не воевал до последнего времени, и даже дочь Елену за Александра отдал1, но земли из-под Литвы ежегодно к Московскому государству присовокуплял, — вздохнул тяжело Василий Иванович и потянулся за жбаном — промочить горло ядреным ржаным кваском. — Не зря же велит своим послам величать себя государем всея Руси. А чуть Александр Казимирович зарыпается, тут же молдавского господаря натравливает или крымского хана Менгли-Гирея науськивает. Хорошо, что хоть до Путивля и Рыльска не велит тому ходить… — отпил еще глоток холодного кваса. — А так быть бы беде неминучей. Крымчаки — это половодье, которое ничем не остановить… Ни крестом, ни мечом.

Впрочем, с супругой, Софьей, слышно, не особо ладно живет, — метнулись мысли конским табуном в иную сторону. — То в узилище держал, то вновь ко двору допустил… То же самое с сыном Василием и внуком Дмитрием… То одного на великое княжение ставит, то другого; то одного опале предаст, то другого. А если кто из ближних бояр, князей или даже братьев роптать начинает, то сразу: «Разве я не волен в своих детях и внуках? Кому хочу, тому и дам княжение, и вы мне в этом не указ!».

А у меня лучше ли с супругой? — тут же получил крепкий укор от собственной совести. — Охладел так, что и спим, и трапезничаем порознь. Правда, я еще с боярышнями некоторыми, — хмыкнул самодовольно, — а она — с подушками да попонками. — Князь вздохнул и вновь возвратился к тому вопросу, с которого начал: — Как быть? Какой стороны ныне держаться, чтобы в проигрыше не оказаться? И посоветоваться не с кем. Сын молод, родителя нет Ушел из жизни старый духовник Никодим. Покинул этот свет и игумен Ефимий… С Никодимом и Ефимием можно было бы поделиться, а с теми, кто сменил их — ни в коем случае… Веры им нет».

Мысль о вере натолкнула рыльского князя на размышления о краткости человеческой жизни. Она, словно весенний ручеек, пожурчит-пожурчит и иссякнет. А еще о засилье в Литве католического священства над православным. «Получается, — сделал вывод Василий Иванович из нелегких размышлений, — что с Богом в безбожье живем. А этого допускать нельзя. Значит, надо Москвы держаться, где все-таки вера наша, православная. Только как?.. Как примириться с великим московским князем? Да так, чтобы потом горевать не пришлось… Ибо близок локоток, да не дотянется роток…»

Осторожный, но настойчивый стук в крепкую дубовую дверь одрины прервал размышления.

— Кого там еще нечистая сила несет? — вместо разрешения войти, сказал в сердцах князь. — Я, кажется, ясно рек: не беспокоить.

— Батюшка-князь, — протиснулся в приотворенную дверь с поклоном огнищанин Прокоп, кряжистый муж пятидесяти лет с черными, как смоль, глазами и пегой бородой, — простите великодушно, но до вашей милости князь черниговский прибыл, Семен Иванович. Иначе бы не побеспокоил…

— Собственной персоной или посланными им боярами? — принялся буравить двумя буравчиками глаз огнищанина Василий Иванович.

— Собственнолично, — пояснил Прокоп. — Хотя и при сопровождающих детях боярских и прочих служивых…

Появление в Рыльске черниговского князя среди зимы, когда и морозы — будь здоров! и метели — не редкость — было делом необычным. И точно — не в привычках престарелого князя Семена Ивановича.

«Просто так по зимнику князь не поедет, — соображал Василий Иванович. — Значит, такая нужда приперла, что и зимник — не помеха… И что бы это могло быть?..» — быстро прикидывал и так, и этак. Даже прищурился, чтобы думалось лучше. Вслух же молвил:

— Князя зови в светелку, а сопровождающих его людей в горенке размести. Да распорядись накормить. Поди, проголодались… И нам вина с закусками подай.

— Слушаюсь, — склонился в поклоне огнищанин и, попятившись, закрыл за собой дверь.

Встав из-за стола, Василий Иванович неспешно огладил ладонью бороду, потом пятерней пробежался раз-другой по волосам. Посчитав, что теперь все в порядке, что не соромно и перед черниговским князем появиться, направился в светелку.

В последнее время рыльский князь погрузнел. Потому ступал тяжко, весомо. Но ни одна половица под его весом не скрипнула, не пожаловалась. «Пол добротно сработан, — в который раз с внутренним довольством отметил он, — на совесть».

Переход из одрины в светелку времени много не занял. Потому Василий Иванович появился там первым. И уже в качестве добросердечного и радушного хозяина с распростертыми руками встретил появление черниговского князя. Тот, уже без теплой шубы, в нарядном камзоле, войдя, первым делом быстро перекрестился на образа в святом углу. Мелко зашевелил губами, читая благодарственную молитву.

Обнялись, троекратно, по русскому обычаю, расцеловались, поинтересовались здоровьем друг друга, близких. Поахали, поохали. Словом, все сделали так, как и положено хорошим знакомым либо родственникам при встрече.

— Как добрался? — поинтересовался Василий Иванович, искрясь заботливостью и радушием. — Не замерз ли? Ныне морозы стоят — носа не высунуть. Да и поземка порой так метет, что ни зги не видно…

— Слава Богу, добрались хорошо, — дышал сипловато раскрасневшийся на свежем воздухе Семен Иванович. — Ведь не верхом скакал, а в кибитке. Возраст уже не тот, чтобы верхом… Это вот ты — молодой! Тебе и верхом проскакать десяток верст — ничего не стоит… А мне ноне и одной не одолеть. Потому в кибитке, под медвежьими шкурами.

— Ну, не совсем и молодой, — улыбнулся с едва заметным снисхождением рыльский князь. — Однако на охоту выезжаю частенько. Особенно, когда и морозец не крут, и солнышко пригревает…

— А я уже все больше в опочивальне сижу да у печки греюсь, — разоткровенничался гость, не забывая быстрым внимательным взглядом охватить все углы хозяйской светлицы. — А если и охочусь, то опять возле печи за тараканами, — пошутил, игриво подмигивая белесыми ресницами.

— А что это мы все стоим да стоим?! — спохватился Василий Иванович. — Не присесть ли нам за стол да отведать хлеба-соли? Сейчас слуги принесут.

— Как хозяин пожелает, — расплылся в улыбке черниговский князь.

— Тогда к столу! — увлек рыльский князь черниговского. — Ибо в ногах правды нет, и горло промочить следует…

Как только они уселись друг против дружки за широким столом, наскочили слуги. Кто с пирогами да калачами, кто со свиным окороком на серебряном подносе, кто с парящейся птицей, вынутой только что из печи, на деревянных блюдцах, кто со сбитнем в жбанах, кто с вином в заморских узкогорлых сулейках. Миг — и стол накрыт! Другой — и разлито вино по серебряным чарам!

— Ступайте! — отпустил слуг Василий Иванович, чтобы не мешали разговору.

— Приступим что ли, благословясь, — прочтя кратко молитву и осеняя крестным знаменем еду и питие, рек хозяин. — И перво-наперво промочим горло. Разговор, чувствую, предстоит непростой…

— Точно, непростой, — подтвердил гость, берясь за чару. — Среди зимы за сотни верст из-за простых разговоров путь не торят.

Выпили, не жадуя. Больше ради приличия. Закусили неспешно. Оба готовились к беседе.

Эх, хороша амброзия! — вытер перстами усы и огладил бороду князь Семен, как бы давая сигнал собеседнику о готовности к разговору.

— Так какая докука привела уважаемого князя в наши места? — первым приступил к сути дела Василий Иванович.

— А такая, что ныне стало тяжко жить под Литвой, — глядя в упор на хозяина, не стал тянуть с ответом черниговский гость. — Католические попы, ксендзы, уже не только до черного люда добираются, но и бояр, и князей своей верой неверной примучивают. Насильно перекрещивают. Но даже не это беда, а то, что великий князь литовский Александр Казимирович, их в этом полностью поддерживает.

— Что верно, то верно… — скорбно, по-бабьи, поджал губы рыльский князь. — Сам о том, недавно размышлял. А что делать-то?.. Не войной же на Александра идти…

— Зачем войной идти, — отпил пару глотков вина князь Семен. — Надо уйти… как другие русские князья.

— И куда же? — впился, словно двумя шильями, немигающими глазами в лицо черниговского гостя Василий Иванович.

— Да под руку великого князя московского, — прокхекавшись, будто враз запершило в горле, тихо молвил князь Семен. — Вон князья Мезецкие да Воротынские перешли — и в ус не дуют… Ничего в Руси московской живут… В чести ходят…

— Так у них опалы, как у наших родителей от московского великого князя не было — то ли возразил, то ли попечалился хозяин, опустив долу взгляд.

Василий Иванович хоть и моложе черниговского князя на десяток с лишним лет, умом и сметкой не уступит. Знает, когда и что сказать, а когда и промолчать. Но при этом и громко сказанное могло ни о чем не говорить, и молчание бывало красноречивее слов. Вот и теперь «загнул» так, что как хочешь, так и понимай…

— Так то у наших дедов и отцов замятня случилась, — окольными путями повел речь Семен Иванович. — А мы, вроде, и ни при чем… — потянулся он всем телом через стол ближе к хозяину, будто желая его лучше разглядеть. — Или ты по иному мыслишь?..

— Ну, мыслю я, как и ты, князь, — тут же отозвался на укор Василий Иванович. — А вот как мыслит великий московский князь, неведомо. Помнится, когда у них с Александром дело о сватовстве да о свадьбе шло, так отписывал он грамотку в Вильну, чтобы ни тебя, ни меня Александр не выпускал. А коль куда ино уйдем, чтобы назад не принимал. Забыл что ли?

— Не забыл, — прищурился скептически князь Семен Иванович. — Только когда это было? Ныне иные ветры дуют и иные песни поют…

— Так-то оно так, только боязно, — поморщился князь Василий, будто от зубной скорби. — Вдруг мы туда, а нам и рады — сразу в узилище…

— Но зачем нам сразу ехать в белокаменную? — постарался развеять сомнения рыльского князя черниговский. — Можно ведь, находясь тут, туда людей верных послать: пусть порасспросят княжьих бояр да дьяков. Если великий князь зла не держит, то можно под его руку перейти, опять же оставаясь тут.

— А еще бы лучше потребовать от Иоанна охранную грамоту, — съязвил князь Василий. — Только мыслю, что как бы нам впросак не попасть: от одного берега откачнемся и к другому не прибьемся. Как бы не оказаться между молотом и наковальней… Тогда точно гибель.

Были ли искренними последние слова рыльского князя или так он «прощупывал» серьезность намерений дальнего сродственника своего, трудно сказать. Могло быть и так, и этак, и все вместе. За несколько мирных лет Василий Иванович, не позволяя себе втянуться в пограничные конфликты с московскими воеводами, успел и грады свои обстроить, и княжество укрепить, и дружину нерастраченной иметь. А перейди он под руку Иоанна Иоанновича — обязательно начнутся конфликты с литовскими воеводами. И тут о мирной жизни только вспоминать придется. Но с другой стороны великий литовский князь Александр ему столько дурного сделал — отца из татарского плена не вызволил, мать сначала соблазнил, а потом в монастыре уморил, в вере преследовать начал — что пора и ему сторицей отплатить.

Не менее всего прочего опасался Василий Иванович и подвоха со стороны соседа. Кто знает, не положил ли князь Семен глаз на его удел, да и придумал весь этот сыр-бор, чтобы опорочить его в глазах Александра. Люди часто говорят одно, думают другое, а делают третье. Потому и поговорка бытует, что «чужая голова — потемки». Тут надо не только нос по ветру держать, но и ухо вострить: как бы где маху не дать, не оскользнуться, не упасть… Вот и ведет рыльский князь словесную игру, словно в кости играет: чет или нечет…

Семен Иванович тоже не лыком шит, он прекрасно понимает, что не так просто рыльскому князю довериться ему. Сам бы тоже не очень доверялся… Потому нахрапом не прет, дает возможность поразмыслить, все как следует обдумать. А чтобы пауза не так томила, потягивает винцо мелкими глотками да в очередной раз ощупывает светелку слегка прищуренными глазами. Не князь, а кот добродушный. Но Василия Ивановича этим добродушием не обмануть. Знает, как Семен Иванович после смерти брата Андрея, князя стародубского, удел его, в обход взрослого племянника Семена Андреевича, к рукам прибрал, оставив за братеничем лишь наместничество.

— Как идут дела с Литвой? — грозно взглянул из-под тяжелых бровей великий князь и государь всея Руси на думного дьяка Василия Курицына.

Иоанну Васильевичу шесть десятков. Он погрузнел телом, стал морщинист ликом, строг очами. Двигается мало и сутулится более прежнего. Однако на златом троне восседает в полном царском обличье, в шубе и тяжелых бармах. На седовласой главе шапка Мономаха. В речах краток и категоричен, возражений даже малых не потерпит.

Вслед за князем уперлись тяжелыми взглядами в дьяка и бояре думные, и митрополит Симон, поставленный на митрополию святым Собором после сведения с нее Зосима-похмельника1. Особо зорко всматривается князь и ближний боярин Василий Даниилович Холмский, сын знаменитого воеводы Даниила и зять великого князя. Совсем недавно он женился на Феодосии Иоанновне2. И ныне, после казни Семена Ивановича Ряполовского на льду Москвы-реки3 и опалы князей Патрикиевых, Ивана Юрьевича да сына его Василия Ивановича Кривого, ходит в любимцах. Вон каким коршуном взирает. Но старого опытного дьяка и толкачом в ступе не поймать.

— Великий князь и государь, — отвесив земной поклон, затрещал, затараторил громкой скороговоркой, словно сорока в лесу, — из Вильны прибыл подьячий Михайло Шестак, сын Юрка Шестака. Он и обскажет. Самые свежие и самые верные сведения у него.

— Обсказывай да не ври, — устремил взор на подьячего Иоанн. — А то за брех собачий главы лишишься…

Тот, отвесив низкий поклон за оказанную честь, робея и заикаясь, сообщил, что в Литве идет натиск на православных.

— Даже дщерь твою, великую княгиню Елену, понуждают принять веру католическую… Владыку смоленского, Иосифа-перевертыша, перекинувшегося на римскую веру, епископов и монахов бернардинских подсылают…

— Ведаю, — скорбно прикрыл тяжелыми веками очи великий князь. — Боярин Иван Мамонов да дьяк Микула Ангелов о том отписывали. Что еще? — вновь тяжело вперился он в щуплого подьячего.

— А еще литовский князь, — опустил Михайло то ли с перепугу, то ли умышленно титул «великий», — отсылает из Вильны бояр наших Василия Ромодановского, Прокопия Скуратова, Дмитрия Пешкова с боярынями и попа Фому, последнюю духовную опору великой княгини.

— Совсем зарвался брат наш и зять, — глухо прокомментировал это известие государь, не обратив никакого внимания на «оговорку» подьячего. Только глазами зло блеснул. Да и то не на подьячего — птаху малую, а на зятя. — Забыл о крестном целовании и договорной грамоте. Войны жаждет…

— Жаждет, жаждет… — глухо зашевелились думные бояре.

— Раз жаждет, да дочь мою Елену обижает, то быть ему самому биту. — Поведя очами, уперся в боярина Холмского. — Князь Василий, что у нас на литовских рубежах?

— Шалят литовские людишки, — подхватился со своего места дородный князь Холмский, быстро сориентировавшись в желаниях московского властителя. — На владения перешедших на нашу сторону князей Воротынских и других нападают. Грабят, жгут, в полон люд черный уводят.

— Значит, бесчестят? — гневом полыхнули глаза московского владыки.

— Бесчестят.

— А мы что?.. Терпим?!

— А мы, великий государь, с божьей помощью острастку им даем да городки их в лоно Руси нашей московской понемногу прибираем.

— Это какие же?

— Да Серпейск, Мезецк, Воротынск, Одоев и иные по Угре-реке — стал перечислять Холмский русские города, отошедшие от Литвы к Москве. — А еще Козельск, Мценск, Белев, Оболенск…

Иоанн Васильевич хотел напомнить зятю, а то и упрекнуть его в том, что часть градов из перечисленных отошла к Московскому государству еще в год свадьбы Елены и Александра. Даже недовольно повел глазами. Однако Холмский упредил:

— Ныне князь Бельский, Семен Иванович, бьет тебе, великий государь, челом, чтобы ты, великий государь взял его к себе на службу вместе с уделом и волостями.

— Отпиши, что берем и наградим. И в обиду не дадим.

— Исполню, государь, — с готовностью поклонился князь Холмский. — А еще, светлый государь, бьют тебе челом князь черниговский Семен, сын князя Ивана Андреевича Можайского, да князь рыльский и северский Василий, сын Ивана Дмитриевича Шемякина.

Сказал и воззрился на великого князя: как тот отреагирует на такую весть. Думцы притихли так, что пролети муха, — слышно бы стало в любом углу Грановитой палаты, где собрались думцы. Но Иоанн Васильевич ни одним мускулом не дрогнул, словно речь шла не о врагах его рода, а о друзьях:

— Челом бьют с вотчинами или лишь от себя?

— С вотчинами и всеми людьми своими, — тут же уточнил Холмский.

— И им от моего имени отпиши, что будут приняты с любовью.

— Немедленно исполню, великий государь, — поклонился князь Василий Данилович, тогда как «позабытый» всеми подьячий Михайло Шестак продолжал стоять, боясь шевельнуться и вызвать тем самым великокняжеский гнев.

— А теперь бояре, — обратился Иоанн ко всем думцам сразу, — надо войско собирать да воевод назначать. Думаю, рать с Литвой не за горами. Нанесенное мне, государю вашему, бесчестье литовским князем, только кровью можно смыть.

— Верно, верно! — дружно шумнули думцы.

— Вот и решайте, кому рати наши доверим.

Получив право на слово, бояре подняли такой галдеж, что хоть уши затыкай.

— Да тише вы! — поморщился великий князь и государь всея Руси. — Спокойнее надо. Не на торжище, чай…

Бояре попритихли после окрика, но ненадолго. Пришлось встать митрополиту, чтобы тоже призвать думцев к порядку.

— Стыдитесь! Ведь царь пред вами…

После долгих споров решили, что войска вести воеводам Якову Захарьевичу Кошкину да брату его Юрию, Даниилу Щене и сыну великого князя Дмитрию Иоанновичу. Первым идти на Брянск и Дорогобуж, а князю Дмитрию — на Смоленск. По приговору боярской думы послами в Вильну с объявлением перечня обид и неправд, а также войны направлялись Иван Телешов и Афанасий Вязмятин.

В апреле 1500 года великий князь московский и великий князь литовский, обменявшись послами, новыми упреками и обидами, о мире не сговорились и начали военные действия. Воевода Яков Захарьевич Кошкин и хан Магмет-Амин 3 мая взяли Брянск. При этом в плену у них оказались наместник Александра, пан Станислав Бардашевич, и епископ, которые тут же были отправлены в Москву. За Брянском последовали Радогощ и Мосальск..

— Ходко идут, — находясь в Стародубе, отметил данное развитие военных действий князь рыльский и северский Василий Иванович, — надо присягать на верность великому московскому князю Иоанну Васильевичу.

— И жителей градов наших да волостей к той же присяге приводить, — вторил ему князь черниговский и стародубский Семен Иванович.

Никто из бояр северских и черниговских не воспротивился. Все были согласны со своими князьями перейти под руку великого московского князя: земля одна — русская и вера одна — православная. Вместе выехали на берег реки Кондовы, где, по существующей договоренности встретили московских думных бояр, князей и воевод. А встретив, через целование креста и подписания укладных грамот, присягнули на верность государю московскому Иоанну.

И вот уже жители Чернигова, Стародуба, Новгорода Северского и Рыльска приведены к присяге. Радость простых людей была неописуема: наконец-то воссоединились со всей Русской землей. В храмах целыми днями неумолчно звонили колокола, все, не чинясь, целовались, как в светлый день Пасхи и Воскресения Христова.

Все это время князья рыльский и черниговский не расставались, были вместе. Так, чувствуя локоть друг друга, им обоим было как-то спокойнее и увереннее.

— А народец-то, народец как радуется… — морщился презрительно Семен Иванович. — Словно каждого рублем золотым одарили…

— Не говори, — поддакнул Василий. — За душой и гроша ломаного нет, зато веселья на весь свет.

Позлословили, позлословили да и разъехались по своим градам: князь Василий в Рыльск, а князь Семен в Чернигов. Надо было готовить дружины к ратному делу. Урядились оказывать воинскую помощь воеводе московскому Якову Захарьевичу Кошке для взятия Путивля, Любеча и Трубчевска.

Вскоре князья трубчевские, Ольгердовичи, не дожидаясь осады града, сами изъявили желание перейти на сторону Москвы. И тут же воеводой Яковом Кошкой были приведены к присяге вместе с жителями города.

За Трубчевском последовали недолгая осада и взятие Путивля. При этом путивльский наместник князь Богдан Глинский вместе с супругой стали пленниками московского воеводы и были отправлены в Москву на великокняжеский суд. Случилось это событие шестого августа. А шестнадцатого августа был взят без боя покинутый литовскими служивыми людьми Любеч — один из древнейших городов земли Русской.

Так к началу осени все Черниговские и Северские земли вплоть до самой Киевской волости оказались в подданстве Московского государства.

Тем временем другая московская рать под предводительством Юрия Захарьевича Кошкина взяла Дорогобуж. Взяла почти без боя. Стрельнули раз-другой из пищалей — врата и отворились. Привели жителей к присяге. Как и в прочих русских городах на литовской стороне, жители присягали с охотой.

Но тут стало слышно, что к граду из Литвы идет большое войско под руководством гетмана Константина Острожского. Это польский король Ян Альбрехт решил порадеть брату Александру. Юрий Захарьевич, прознав про то, тут же запросил помощи. И великий князь направил ему на подмогу тверскую рать под началом Даниила Васильевича Щени. Большой полк передавался Щени, а Юрию надлежало принять Сторожевой.

«То мне ли стеречь князя Данила!» — возмутился Юрий Захарьевич. Но Иоанн Васильевич велел передать ему: «Гораздо ль так делаешь? Говоришь, что тебе непригоже стеречь князя Данила. Но ты не князя Данила будешь стеречь, а меня, мое государево дело! К тому же, каковы воеводы в Большом полку, таковы и в Сторожевом. Тут нет никакого позора для тебя! Но кто как себя покажет на ратном поле, то видно будет».

С великим князем и государем не поспоришь. Да и правда-то на его стороне, если поразмыслить. Юрий усовестился и по договоренности с Даниилом отвел Сторожевой полк в глубь Митькова поля, подальше от речки Ведроши. Спрятал в лесочке, чтобы враг его раньше времени не обнаружил.

14 июля, перейдя по оставленному нетронутому мосту, в пяти верстах от Ведроши, польско-литовское войско гетмана Острожского, насчитывавшее более сорока тысяч человек, увидело русскую рать.

«Тысяч пятнадцать-двадцать — определил, разглядывая Большой полк гетман. — Ударим и сметем, как вихрь солому!»

Ударили и… Большой полк русских стал откатываться назад, за небольшую рощицу.

«Поднажмем — и победа наша!» — не заподозрил пан Острожский подвоха, бросив в бой все резервы.

Но Большой полк русских, вроде бы панически бежавший, вдруг, словно по мановению волшебной палочки, остановился. И встретил наступавших литовцев и поляков огнем из пушек и пищалей, тучей стрел из луков и арбалетов. А в тыл зарвавшимся раззявам уже ударил Строжевой полк, ведомый Юрием Захарьевичем Кошкой. Грозное русское «Ура!» взметнулось над ратным полем. Ошеломленное польско-литовское войско побежало к мосту. Там образовалась пробка, как в горлышке бутылки. Не протолкнуть ни вперед, ни назад!

Восемь тысяч убитыми осталось лежать литовско-польских ратников на Митькове поле, около двадцати тысяч попали в плен. Среди пленных оказался сам кичливый гетман Острожский, и все его воеводы.

17 июля весть об этой победе долетела до Москвы, и та откликнулась колокольным звоном сорока сороков своих храмов. Бояре и священники во главе с митрополитом Симоном поздравляли государя с победой.

Вскоре вести об этой победе докатились и до князей рыльского и черниговского. И они в очередной раз возблагодарили Бога, что надоумил их вовремя принять руку Москвы. Иначе быть бы и им битыми, как были биты гетман и другие воеводы литовские.

— Что ж, Рубикон перейден и назад хода нет, — сказал Василий Иванович старому своему ратоборцу Прохору Клевцу. — А правильно это или неправильно — покажет время.

В легких камзолах польского покроя они сидели на широкой дубовой скамье в саду возле каменных хором князя. Совсем недавно прошел грозовой дождь. Но выглянувшее солнышко и легкий ветерок быстро обтянули сушью землю и травку. Воздух был свеж и чист, словно весной. И даже с какой-то приятной кислинкой на вкус. Так бывает, когда увлажнишь слюной былинку и положишь ее в муравейник, а когда вынешь да попробуешь, стряхнув мурашей, лизнуть языком — и разольется приятная кислинка по рту и телу. Глаз радовала умытая дождем зелень сада, слух — щебетанье птах.

Стоит заметить, что разговор сей происходил через год после принятия присяги и знаменитой победы воевод Юрия Захарьевича и Даниила Васильевича Щени. Весь русский люд только про то и говорил. Вот и князь рыльский призвал своего воеводу потолковать об этом и многом ином.

— Не жалей ни о чем, княже, — поддержал воевода. — Ты поступил мудро. Будешь теперь заодно со всей православной Русью. А вера православная, вера наших дедов и прадедов, много чего стоит… За нее и претерпеть можно, ежели что…

Последние годы не прошли даром для рыльского воеводы. Постарел, потемнел ликом. И огузок некогда кудрявой русой бороды стал бел, как лебяжий пух. Но Клевец по-прежнему был крепок телом и бодр духом.

— Да, многого она, вера, стоит, — вроде бы согласился князь. — Только, мыслю, не мира… А потому готовь, Прохор, дружины наши к ратному делу. А в остальном ты прав: ибо, взявшись да гуж, не говори, что не дюж, а, лишившись головы, стоит ли плакаться по волосам…

— Дружины наши давно изготовлены, — заверил с присущей ему искренностью тот, с удивлением всматриваясь в князя: к чему такие мысли и рассуждения. Дело-то, вроде бы, давно решенное. — Княжеского слова ждут.

— Смотрю я на тебя, воевода, — остро взглянул Василий Иванович в глаза Клевца, — и все больше и больше убеждаюсь в том, что ты — старый радетель Иоанну. Вон, с какой готовностью и радостью спешишь против литовского князя! А от ратных дел с московским всегда меня отговаривал да удерживал…

— Я, княже, радетель земле нашей русской, — не отвел взгляда Клевец. — А еще я радетель нашему княжеству, миру и спокойствию в нем. Так что же в том худого, княже?

— Ладно, не серчай, — поспешил рыльский владетель успокоить старого воителя. — Это я без зла… к слову пришлось. — Ты лучше скажи, как там новый полусотник Дмитрий с воинской наукой осваивается? От сохи ведь взят…

Приказав Янушу Кислинскому доставить из сельца сына Настасьи Карповны, Василий Иванович ни его, ни, позднее, воеводу, когда просил воинскому делу обучить, о родословии молодца в известность не ставил. Только повидавший жизнь ратоборец сразу сообразил, что к чему. Но думками своими ни с кем делиться не стал. Настасьин сын, ну и Настасьин… Сказано обучить ратному делу — значит, будет обучен. Не таких деревенских олухов учил, а этот и грамоту разумеет, и схватывает все на лету.

— Смышленый вой. К тому же и силушкой не обижен… В раменах — аршин целый! Ручищи же, что два молота в доброй кузне. Ежели кого «приласкает», то дух сразу вышибет. Копейному и сабельному бою хоть конно, хоть пеше достаточно обучен. Может не только полусотником быть, но и сотником. К тому же ни семьей, ни детьми не скован… по рукам и ногам… как другие.

— Ну, сотником, пожалуй, ему еще рановато, — не согласился князь. — Пусть пока в полусотниках походит. Надо посмотреть, как в настоящем деле себя покажет. А то вдруг: здоров молодец против овец, а против молодца и сам овца…

— И такое бывает, — не стал возражать воевода. — Один, смотришь, худ да тощ — еле-еле душа в теле, — но духом крепок. Другой — и дюж да дебел, и ростом взял, а как приспичит нужда, то и сдулся весь, как пузырь болотный. Хлоп! — и нет его.

— А что о себе сказывает? — отведя взгляд в сторону, как бы мимоходом, для поддержания разговора, поинтересовался Василий Иванович.

— Да говорит, что с сестрой росли сиротами, без отца, лишь при матери… Что ныне сестра его замужем за местным священником, которому помогла храм божий поставить в сельце… А теперь детишек рожает. Только что-то все девочки плодятся…

— Это как? — усмехнулся князь, услышав про строительство церкви. — С топором бревна тесала?

— Нет, конечно, — вполне серьезно ответствовал Клевец. — По его словам, сестра часть материнского приданого (то ли серьги, то ли колечки какие) торговому гостю сбыла. На вырученные же деньги леса купила да работников нанять помогла. Вот и построили церковь для сельского мира.

— Ишь ты, — хмыкнул в бороду Василий Иванович, — не каждый сподобится, чтобы свое кровное да на мирские дела пустить… Всяк под себя гребет.

— Да, не каждый, — кивнул седой главой Прохор. — Но мир не без добрых людей.

— Или не без юродивых…

— Или не без юродивых, — согласился Клевец, пробежав по князю цепким взглядом.

Но тот, потеряв интерес к беседе, думал о чем-то другом, внимательно разглядывая божью коровку, карабкавшуюся вверх по тонкой травинке.

«Интересно, что станет делать эта мелюзга, когда доберется до вершины: взлетит или, развернувшись, поползет вниз?» — подумал воевода, проследив за взглядом князя. И стал также внимательно, как и князь, наблюдать за неспешными действиями божьей коровки.

Однако увидеть конечный результат не удалось. Прибежавший в сад княжеский слуга прервал их созерцание:

— Московские воеводы со дружиной пожаловали.

— Кто именно и большая ли у них дружина? — потребовал уточнения Василий Иванович.

Неохотно оставив божью тварь заниматься своим делом, он встал с лавки и воззрился на слугу.

— Кажись, бояре-воеводы князь Ростовский да князь Воронцов… — растерянно захлопал белесыми ресницами рыжеватый детина. — А дружина небольшая… Воев сотни две либо три будет. К замку на горе Ивана Рыльского повернули. Меня пан Кислинский, дворецкий наш, к вам направил. Лети стрелой, говорит, извести князя…

— Кажись, кажись… — передразнил в сердцах князь слугу. — Сколько вас не учи толково говорить — бесполезно. Одно «нябось» да «кажись»… — И обращаясь уже к воеводе, молвил спокойнее: — Придется скакать в замок да встречать гостей… дорогих…

— Думаю, на рать зовут, — вставая со скамьи, обмолвился Клевец. — Что ж, поратоборствуем… Мы к тому готовы.

— Но сначала похлебосольничаем, — подмигнул воеводе Василий Иванович. — За столом и выясним, какая докука занесла к нам нежданных гостей. И вообще о многом ином порасспросим. Почитай, год слуг московского государя у нас не было, а тут появились…

Действительно, зима и весна нового, 1501 года по Рождеству Христову во владениях рыльского и северского князя прошли без ратных походов и присутствия московских воинских отрядов. Занимались охраной с помощью сторожевых застав порубежья от крымских татар и ордынцев. Но ордынцы, втянутые в очередные междоусобные войны, заняты были собой и в сторону русских земель не глядели. А крымчаки Менгли-Гирея, являясь союзниками Москвы, терзали Подолию и Киевское воеводство Польши. Грозили походом и в земли валашского господаря Стефана, разругавшегося с Иоанном Васильевичем из-за дочери Елены, оказавшейся с мужем Дмитрием в опале и изгнании.

Ожидали ответных действий литовского князя Александра Казимировича, но тому, получившему столь ощутимые поражения, было не до ответных походов. В Кракове умер его брат Ян Альбрехт, и он озаботился польской короной.

И вот на исходе лета, в Москве, не добившись новых уступок переговорами, решили военные действия против Литвы и Польши возобновить. Хотелось вернуть Смоленск и другие исконно русские города, находившиеся под пятой иноземцев.

Опытный воевода не ошибся. Прибывшие московские воеводы — князь Александр Владимирович Ростовский, боярин Семен Воронцов и государев дьяк Григорий Федоров — объявили волю государя: рыльскому и черниговскому князьям со своими служивыми людьми идти вместе с московской ратью на литовскую землю, под город Мстиславль. И взять его приступом, если жители окажут сопротивление. Если сопротивления не будет, то литовских начальных людей пленить и отправить в Москву. Жителей же града и всей округи привести к присяге на верность московскому великому князю и государю всея Руси для пущей досады Александру Казимировичу.

Но самое главное, как поняли рыльский князь и его воевода из уклончивых объяснений московских бояр, заключалось даже не во взятии Мстиславля, а в связывании своим присутствием там воинских сил неприятеля, чтобы не было помощи Смоленску. На Смоленск же направлялось войско под началом сына великого князя Дмитрия Иоанновича.

— Понятно? — переспросили московские воеводы, изрядно откушав вин и яств за столом Василия Ивановича.

— Понятно, — ответили князь Василий и его воевода Клевец.

— Тогда Бог вам в помощь! А нам надо еще к князю Семену Черниговскому путь держать. Общий же сбор через седмицу в Стародубе. Кстати, сколько войска приведете? — поинтересовались у князя.

— Тысяч пять-шесть, — взглянув с прищуром на Клевца, чтобы тот не ляпнул лишку, ответил Василий Иванович уклончиво. — Больше собрать не удастся: осень на носу, крестьяне жито станут убирать.

— Маловато… — с сожалением и неудовольствием потеребили пышные бороды московские бояре. — Но Бог не выдаст, свинья не съест…

— Истинно так, — поддакнул им Клевец. — Воевать надо ни числом, а умением.

— Одним махом всех побивахом?.. — с недоброй иронией взглянул на него князь Ростовский.

— Зачем же, — не остался тот в долгу. — Рать покажет, кто махом, а кто и с божеским страхом да с умом…

Видя, что за столом вот-вот вспыхнет скандал и начнется мордобой — у русских без этого ведь никак — Василий Иванович поспешил перевести разговор на московские новости. Нехитра затея, но удалась. Все успокоились и вперемежку с разговорами усиленно работали челюстями, уничтожая в одночасье месячные запасы рыльского князя. Слуги едва успевали добавлять вина в чары и кубки да менять блюда с яствами.

В начале ноября месяца рати рыльско-северского и чернигово-стародубского князей, усиленные пушечным нарядом и поддержанные небольшим отрядом московских служивых людей подошла к Мстиславлю. Литовцы не стали отсиживаться за стенами града и выступили в поле. Силы примерно были равны, тысяч по десять-пятнадцать с каждой стороны. И вот 14 числа, при легкой поземке и небольшом морозце рати сошлись у стен Мстиславля.

По несколько раз гаркнули пушки с той и иной сторон, более тонкими и визгливыми голосами им вторили пищали. И вот уже литовский князь Михаил Ижеславский повел в атаку польско-литовскую конницу, стремясь смять полки рыльского князя.

— Держитесь, братья славяне! Держитесь, русичи! — подбадривал рылян и северцев воевода Клевец, находясь в рядах пешцев. — Они сейчас выдохнутся. И наша конница возьмет над ними верх. Лучники и самострельщики, готовсь! Подпустим ближе и ударим дружно — враз собьем спесь и азарт. Собственной кровью умоются…

— Держись, рыляне! — вторил воеводе полусотник Дмитрий Настасьич, на полголовы возвышаясь над своими ратниками. — Помните, чему вас учили воевода и тысячники. Не поддавайся, не гнись! Они сами боятся более нашего…

Гулко стучали тысячи копыт по прихваченной морозцем земле. Громко кричали вои с той и другой сторон, заглушая свой страх, со смертельной тоской ржали кони, уязвленные стрелами из луков и арбалетов.

Атака литовцев, увязнув в рядах северских полков, ощетинившихся копьями и рогатинами, захлебнулась. Воевода Евстафий Дашкевич, желая поддержать своего князя, бросил ему на помощь литовскую пехоту. Рыльский князь Василий Иванович ввел в действие свою конницу, ударившую в бок наступавшим всадникам и пешцам. Рубка завязалась нешуточная. Никто не хотел уступать, заваливая мертвыми телами землю. А в это время московские воеводы со своими отрядами конницы и черниговцы, ведомые Семеном Ивановичем, уже охватывали железными клиньями литовские полки.

Когда литовские военачальники поняли, что попали в клещи, было уже поздно. Окружение завершилось, и русскими войсками пошло безжалостное уничтожение запаниковавших литовских воев. Тут уж и полусотня Дмитрия Настасьича, уцелевшая под ударом вражеской конницы благодаря своей сплоченности и выдержке, потрудилась на славу.

— Круши ворога! — время от времени заходился в крике полусотник, вложивший саблю в ножны и орудовавший огромной палицей. — Бей! Не щади!

Он, как и все воины его полусотни, весь в брызгах чужой крови, но вряд ли это замечает. Не разум владеет им и воями, а зов сечи и жажда чужих жизней. Инстинкт уничтожения и крушения.

— Бей! Круши! Не щади! — кричат его ратники и рушат, рушат на землю вражьих воинов, устелают ими, словно черными снопами, ратное поле.

Если кто и сохраняет разум в этой мясорубке, так это князь Шемячич и воевода Клевец. Да и то потому, что на них лежит груз ответственности управления полками. Вот и приходится им меньше махать саблями самим, но больше следить, как машут их воины.

Семь тысяч литовских ратников навсегда остались лежать под стенами Мстиславля. Несколько тысяч попали в плен. И среди них князь Ижеславский и воевода Евстафий Дашкевич.

Немало пало и русских пешцев. Но потери северцев и черниговцев ни в какое сравнение не шли с потерями врага. Впрочем, это обстоятельство послужило тому, что на военном совете князей Семена Ивановича, Василия Ивановича, Александра Владимировича и их воевод, было принято решение града Мстиславля не брать, чтобы не терять напрасно людей.

— Довольствуемся этой победой, денежным и продовольственным откупом горожан, а также разорением окрестностей, — подвел итог военному совету Александр Ростовский. — Думаю, что государь одобрит наши действия. Ведь вражескую воинскую силу мы уничтожили… А это было главное.

«Все верно, — мысленно согласился с ним Василий Иванович. — Достаточно лить кровь за Иоанна. Надо и о себе позаботиться, пройдясь частым гребнем по окрестным весям и слободкам». Но рыльский князь немного лукавил. Его полки хоть и лили кровь, но и добычу имели немалую: около тысячи лошадей, бесчисленное множество воинского снаряжения и оружия. Даже пяток пушек и десяток пищалей достались ему при разделе добычи. А вот пленных литовцев и поляков не досталось — их всех следовало отправить в Москву. Вот о пленниках с окрестностей Мстиславля и думал Василий Шемячич. И не он один.

Уже находясь в Рыльске, Василий Иванович узнал, что, кроме их победного похода, удачным был поход и ратей во главе со старшим сыном московского государя, Василием Иоанновичем в Литву и Ливонию. В этом походе участвовали новгородские, псковские и великолуцкие полки. Воеводами в них были также племянники Иоанна Иван и Федор Борисовичи да боярин Андрей Челяднин. Им удалось взять город Торопец и ряд ближайших волостей. А вот поход Дмитрия Иоаановича на Смоленск оказался бесплодным. Град не взяли. Правда, окрестности Смоленска вычистили подчистую, уведя полон в Москву. Кроме того, был взят город Орша.

«Неплохо мы прогулялись по Литве, — оценил эти известия рыльский и северский князь. — Теперь надо ждать, что и Литва с Польшей захотят по нашим землям вот так же весело пройтись. А потому надо быть постоянно начеку».

Глава третья

Решительные победы московских ратей сделали, наконец, великого князя литовского и короля польского Александра Казимировича более сговорчивым. И вот 25 марта 1503 года при посредничестве венгерского посла между Московским государством и Литвой был заключен мирный договор сроком на шесть лет. Согласно этому договору, Александр Казимирович обязывался не мстить русским князьям Семену Стародубскому, Василию Шемячичу, Семену Бельскому, а также князьям Трубецким и Мосальским за их выход с уделами из-под литовской короны. Из Литовской Руси к Московской отходили города Чернигов, Стародуб, Путивль, Рыльск, Новгород Северский, Гомель, Любеч, Почеп, Трубчевск, Радогощ, Брянск, Мценск, Любутск, Серпейск, Мосальск, Дорогобуж, Белев, Острей и другие. Всего 19 городов, 70 волостей, 22 городища и 13 сел.

В Москве откровенно торжествовали. Еще бы! Из заурядного московского удела, некогда доставшегося младшему сыну Александра Ярославича Невского Даниилу, из одного из десятков улусов Золотой Орды вдруг, в одночасье, стало огромное государство. От Белых вод на полуночи простерлось до тихих вод Псла-реки на полудне и от днепровских вод на западе до Каменного пояса на восходе. И всем этим огромным государством державно правил Иоанн Васильевич без оглядки на недавно почивших братьев, на детей и внуков, не говоря уже об удельных князьях и Боярской думе.

Торжествовали не только великий князь и государь всея Руси Иоанн Васильевич, не только его сыновья и ближние родственники, не только родовитые князья и бояре, не только воеводы, одержавшие победы, но и простые московские жители. Именно они, заломив на затылок облезлые от долгого ношения шапки, расправив костлявые груди под рваными армяками и сермягами, ходили гоголем, так и норовя толкнуть друг друга плечом. А то и толкали. И тут же получали кулаком по мордасам. Отсюда, видать, и пошла гулять по Руси поговорка: «Москва бьет с носка!»

Не остались безучастными к победам московского государя и властители соседних стран. В Москве за год перебывало столько послов иноземных держав, сколько их ранее и за десятки лет не было. Тут и от султана турецкого, и от хана ногайского, и от папы римского, и от господаря валашского, и от короля венгерского, и от хана большеордынского, и от императора Священной Римской империи Максимилиана, и от немецких герцогов из Ливонии. Все спешат в Москву, все ищут дружбы с великим московским князем и государем.

Но прошел год, и о великих победах забыли. Не стало поводов и к веселью: что ни месяц, то похороны в великокняжеской семье. Сначала не стало великой княгини Софьи: седьмого апреля 1503 года прибрал ее Господь. А осенью покинули белый свет княгиня Ульяна, супруга Бориса Васильевича, племянника великого князя, и брат его, Иван Васильевич. Вскоре занедужил и сам государь.

Но Москва на то и Москва, чтобы любым слезам, даже великокняжеским, не особо верить. Она строилась вширь и ввысь, украшалась дворцами и храмами, в ночное время отгораживалась от воров и татей решетками. Иоанн Васильевич хоть и недужил, но за происходящим следил зорко. Это с его благословения была построена, а шестого сентября 1504 года освящена церковь архистратига Михаила, ставшая украшением Чудова монастыря. А из Крыма и других иностранных земель привезены послами русскими мастера серебряных и золотых дел, пушечники и строители каменных стен. Вскоре эти мастера приступили к перестройке Архангельской соборной церкви, меняя деревянную на каменную.

Это по его слову в Грановитой палате кремля состоялся священный церковный собор, обязавший вдовых попов и дьяконов в церковных хорах не петь, служб не служить и мзды с прихожан не брать.

Не забывал великий князь и о торговле. По его указу из Владимира, Переяславля Залесского и прочих городов на Москву стали переводить бывших новгородских гостей. И вот уже имена купцов Медведевых, Есиповых, Афанасьевых, Чудовых, Моисеевых. Коковкиных, Аверкиевых и многих других стали не сходить с языков старых московских жителей. Уж больно разворотливы и оборотливы были эти купчики — все у них горело в руках. Все получалось. Хоть и лысоваты были почти каждый. Но на мерине лысина — не порок, а на детине плешь — не укор. Да и прибыль государевой казне стала заметнее. А за казной, как за каменной стеной. Кто-то от нее горюет, а кто-то и воюет…

Узнав, что архиепископ новгородский Геннадий, забыв о божьих заповедях, стал мздоимствовать сверх всякой меры, Иоанн Васильевич призвал к себе митрополита Симона и вместе с ним лишил мздоимца епархии. Сведенный с престола епископ был отправлен на исправление в Чудов монастырь, где вскоре и преставился.

Приложил руку великий князь и государь всея Руси и к казни еретиков, которые в своих проповедях утверждали, что Иисус Христос не Сын Божий, а всего лишь смертный человек. Оспаривали воскрешение Христа и отвергали таинства крещения, покаяния и причащения. Среди еретиков были и знакомцы самого государя: думный дьяк Иван Курицын и его брат Федор. Для борьбы с ним был собран Собор во главе с митрополитом Симоном и епископами. Собор и постановил: «Казнить!». Великий князь утвердил приговор. И вскоре на льду Москвы-реки главные еретика Иван Курицын, Дмитрий Коноплев, Ивашка Максимов, бывший архимандрит юрьевский Кассиан и его брат были посажены в деревянную клетку и сожжены живьем под улюлюканье толпы ротозеев. Остальных еретиков, урезав языки, отправили в узилища и по монастырям — на перевоспитание.

Учредив городские решетки от татей, Иоанн Васильевич учредил и специальную службу из людей служивых — воротников. А старшим над всеми воротниками московскими назначил боярина Юрия Захарьевича Кошку. И вот уже по Москве слухи ползут: «Ныне Захарьины-Кошкины — большие люди на Руси, в силу вошли…» Но есть и злопыхатели: «Поднявшимся высоко и падать глубоко. Ибо возле царя, как возле огня: обжечься легко».

Конечно, говорить и мыслить можно было разно. И всем, кому не лень. Но настоящие дела творил и решал судьбы только один человек — великий князь московский и государь всея Руси Иоанн Васильевич. И тут даже хворь не была ему помехой.

Весна нового 1508 года по Рождеству Христову все не хотела и не хотела вступать в свои права. Сначала она вроде и надумала посетить земли Рыльского княжеского удела. На Масленицу даже порадовала ясным солнышком, капелью, веселым переговором воробьев и голубей, проталинами на макушках бугров и у корней деревьев. Но на Сороки, когда рыляне собирались выйти в поле с румяными от печного жара «куликами» и «жаворонками», так завьюжило, так сыпануло снегом, что о веселых закличах пришлось забыть. За две ночи такие сугробы намело, каких и в декабре с январем не наметало — взрослому по пояс, а мальцам — так и с головой…

Такое поведение весны смущало — все устали от долгих и холодных ночей. Хотелось тепла и света. Но обилие мартовского снега радовало: году быть урожайным. Ведь не зря же мудрые предки присказку сложили: «Много снега на полях — много хлеба в закромах». Правда, снежное обилие должно было вызвать бурное половодье. Только рылян это не пугало: на всхолмье, где находился посад, вешние воды не дойдут. А то, что притопят пойменные места да низины, так это прекрасно: потом и рыбы в оставшихся озерках можно на год запасти, и сена на две зимы вперед накосить.

Князь рыльский и северский Василий Иванович скучал. Не радовали его ни пышнотелые да румянощекие девки-песенницы в цветастых сарафанах да меховых душегреях, подчеркивающих ядреные перси обладательниц, ни вертлявые скоморохи — сопельщики и дудочники, ни речистые гусляры и гудочники. «Надоели!» — выпер их всех огулом князь из дому и приказал слугам впредь до его распоряжения на порог не пускать.

«Может позвать отца Иеронима, священника из церкви Рождества Христова?.. — думал он, уставившись пустым, грустным взглядом в проем окна, за которым сиротливо опустили ветви березы, едва различимые на фоне белого безмолвия. — Так я его уже вчера звал, — отверг князь задумку. — Что он нового скажет? Ничего. Только будет амброзию чара за чарой потягивать да бороться с зевотой, то и дело крестя рот, чтобы туда бесы не вскочили. Но для пития и без него желающих немало… А зевается сладко и мне самому», — перекрестил Василий Иванович собственные уста, только что сомкнувшиеся после очередной зевоты.

После смерти настоятеля Волынского монастыря, игумена Ефимия, князь больше других сошелся со священником Иеронимом. Даже подумывал взять его себе в духовники, ибо отец Никодим совсем одряхлел и не мог навещать своего духовного сына в доме на посаде. Из замка вниз он спуститься еще мог, но взойти на гору Ивана Рыльского уже никак. Либо княжеские слуги его туда взносили, либо другие священники или монахи. Иероним же еще был молод и крепок не только телом, но и умом. Прекрасно знал жития русских святых, слушать которые любил Василий Иванович. Особенно жития первых — святой княгини Ольги, святого князя Владимира Крестителя, преподобных игуменов печорских Антония, Феодосия, Никона и Нестора-летописца. Опять же его стараниями на Тускуре, куда чудесным образом из Волынского монастыря перенеслась икона Знамение Божией Матери, была возведена новая часовенка. Правда, он, князь, дал тогда и лесу строевого и плотников. А еще не стал добиваться, как свершилось «чудо» перенесения иконки. Монахов о том пытать — только время терять. Обрелась на берегу Тускура — и слава Богу… Но закоперщиком в строительстве часовни все-таки был Иероним. К тому же и церковь Рождества, в которой он нес службу, была под рукой — в какой-то сотне саженей от дворца князя.

«Нет, звать отца Иеронима не стоит, — уже твердо решил князь. — Пусть молится Господу… И за меня, многогрешного, тоже… Лишний раз грешить с ним не стану — пост все-таки… Не буду звать я и думца своего наипервейшего пана Кислинского. Ибо в замке он. Пока слуги до него доберутся, да пока он приползет — и день пройдет. Позову-ка я для беседы воеводу Клевца. Этот хоть и стар, но под рукой, на посаде. В советах же и Кислинского умоет».

— Эй! Кто-нибудь!.. — крикнул Василий Иванович, повернувшись к двери и хлопая в ладоши.

На зов тут же появился дворцовый служка и молча склонился в поясном поклоне.

— Позови-ка ко мне воеводу да скажи ключнице, чтобы сбитня принесла и яств нескоромных. Мне и воеводе, — уточнил, зная глупость и нерасторопность челядинцев.

Слуга удалился, а Василий Иванович в ожидании Прохора Клевца вновь воззрился в белое, завораживающее своей чистотой и бесконечностью безмолвие за окном. Вскоре в светелке появилась ключница со служанками, принесшими два деревянных жбана с исходящим паром и вкусно пахнущим сбитнем, серебряные и деревянные блюда с кашами и грибами, приправленными конопляным маслом, фруктами и овощами. Поставив все на стол, поклонились и вышли. Удалилась и ключница, зорко оглядев стол: все ли на месте, не забыты ли ложки, вилки, чары. А через полчаса все тот же молчаливый слуга, постучавшись, ввел в княжеские покои воеводу. Тот был без шапки, но в теплой шубе. Перекрестился на образа, по темным ликам которых блуждал блик огонька лампадки.

— Снимай шубу и присаживайся к столу, — после обоюдных приветственных слов сказал князь. — Истоплено изрядно. В камзоле не замерзнешь. Видишь, я тоже в камзоле — и ничего.

Клевец снял шубу, свернув, положил на лавку у входной двери. Остался в добротном суконном зипуне доброй работы. Подойдя к столу, присел на скамью напротив князя.

— Ну и марток — наденешь трое порток, — пошутил, намекая на неожиданный снегопад. Но тут же посерьезнел: — Что тревожит, княже?

— Особых тревог нет, — ответил тот тускло. — Тоска гложет… Вот решил с тобой потрапезничать, а заодно и поговорить, думы тяжкие развеять.

— Есть да пить — не на рать ходить, — улыбнулся воевода, желая приободрить князя. — А коли в беседе есть нужда, то чего не поговорить… и нужду не удалить.

— Прохор Силыч, — не сдержался от ответной улыбки князь, — я смотрю, чем ты старше, тем на слова задиристее, петушистее. Эвон, какие цветастые вирши выдаешь! Тут и нашим святым отцам, златоустам и краснобаям, не угнаться… Видать, не даром говорят, что седина в бороду, а бес в ребро.

— Что делать — старею. А старый — он, как ребенок малый: то заплачет некстати, то засмеется невпопад. Не досмотришь — и обделается…

— Ладно, воевода, не прибедняйся и в старцы себя не записывай, — не дал договорить Прохору Клевцу князь, чтобы ненароком не оскоромиться от слов, за столом непотребных. — А то с кем прикажешь на ворога ходить, Русь оборонять?.. Бери-ка лучше жбан да отведай сбитня, что стряпуха моя изготовила. Он еще горячий. Можешь прямо из жбана, но и чары имеются… — указал глазами на названные предметы обихода.

— Хоть и поел дома малость — пост ведь, — но с удовольствием отведаю сбитня и яств, — потянулся воевода сначала за серебряной чарой, а потом и за жбаном.

Князь также взял свой жбан и отлил из него в чару. То же сделал и воевода. Отпили по несколько глотков горячего, бодрящего душу напитка.

— Эх, хороша амброзия! — остался доволен княжеским сбитнем воевода, оглаживая крепкими пальцами пышные усы.

— Да, ничего… — как бы согласился князь. — Иногда бывает и лучше… Только я позвал тебя, воевода, не для оценки свойств княжеского сбитня, а поговорить о том, что ждет нас летом сего года.

— Полагаю, что крепкой рати не миновать… — отхлебнув из чары, кратко отозвался Клевец.

— Вот и я так считаю. А почему? — задал князь вопрос и тут же сам поспешил на него ответить. — А потому, что без больших стычек с Литвой пяток лет прожито. Пора и о брани подумать… К тому же ведь столько перемен произошло…

Об изменениях в мире рыльский и северский господарь вспомнил не зря: их произошло действительно много. Самыми значимыми для Московской Руси стали смерть в 1505 году1 великого князя Иоанна Васильевича и восхождение на престол его сына Василия Иоанновича. А также смерть в 1506 году2 в Вильне великого литовского князя и короля польского Александра Казимировича, короны которого подобрал его брат Сигизмунд.

Потряс Московию и неудачный поход в 1506 году русских войск на Казань, когда русские рати, захватив пригород, перепились и стали легкой добычей ордынцев хана Магмет-Аминя. Правда, погибли не все, многим удалось возвратиться восвояси со своими воеводами. Но позору-то сколько было… Ведь рати водили брат великого князя Дмитрий Иоаннович и воевода князь Федор Иванович Бельский. А в помощь им посылался еще и князь Василий Данилович Холмский. Вот тебе и «Москва бьет с носка»…

И хотя Магмет-Аминь в марте следующего года, не дожидаясь нового похода московских людей, прислал своих послов и заключил с великим князем Василием Иоанновичем мирный и союзнический договор, осадок оставался неприятный.

Не получилось у нового московского государя дружбы с крымским ханом Менгли-Гиреем. Со смертью Иоанна Васильевича бывший верный союзник Москвы все больше и больше стал поглядывать в сторону Кракова и Вильны. Особенно после того, как там у кормила власти встал Сигизмунд Казимирович, пообещавший золота и серебра в виде добровольной дани да прекрасных девушек для ханского гарема.

И вообще Русь теряла союзников, одного за другим. Отвернулась Валахия, недовольно смотрела Венгрия, ногайские ханы отозвали своих послов. А Ливония уже открыто потрясала мечами, угрожая Пскову и Новгороду. Зашевелились недобро на севере шведы.

Все это волновало рыльского и северского князя, вызывало грустные размышления и желание поделиться собственными не очень-то радостными мыслями с кем-либо еще. А кто лучше поймет заботы князя, если не его проверенный в походах и битвах воевода.

— Вот именно, — ставя чару на стол, поддержал князя в его видении развития дальнейших событий Клевец. — Сигизмунд, вошь его забодай, уже попробовал прошлым летом и осенью крепость Руси. Но получил по зубам от московских воевод. Следовательно, в этом году обязательно попробует повторить. И не один двинется на Русь, а с ханами крымским и ногайским. Возможно, и с ордынцами казанскими…

— Вот и я о том мыслю. И что тогда нам делать? — отставив чару, впился прищуренными глазами князь в лицо воеводы.

— Москвы держаться, — твердо ответил тот. — Что бы там ни было, но за Москвой сила. А еще надеяться на Бога и на себя.

— Это как: на себя надеяться? — еще больше прищурился Василий Иванович.

— А так, чтобы всегда быть готовыми к рати хоть с одной, хоть с другой стороны. Крепкие сторожи в поле выставить. До самого Псла, а то и далее… На татарские сакмы и шляхи дозоры справные выставить. Словом, поберечься надо… Да и войско увеличить требуется, особенно конное. Татар, сам знаешь, пехом не предупредишь… и не догонишь, коли что… — вновь взялся за чару Клевец, посчитав, что сказал достаточно.

— У меня и так войска около пяти тысяч, — хмыкнул князь. — Да дюжина пушек, да две дюжины пищалей, да сотни три самострелов… Куда еще… Не прокормить.

— Так то, княже, с крестьянами, с землепашцами, с лапотниками, — мягко возразил воевода. — А без землепашцев и двух тысяч воев не наберется. Да и те разбросаны по городам и весям… Нагрянь неожиданно крымчаки — пока наше воинство соберешь, они столько беды натворят, что и за десяток лет не изжить… Надо постоянного конного войска не менее трех тысяч держать. И в одном месте, под рукой… Или хотя бы в двух — в Рыльске и Новгороде Северском. Одно бы берегло град от татар, второе от литовцев…

— В твоих словах, Прохор Силыч, есть резон, — согласился князь.

Отпив несколько глотков сбитня, он стал выискивать глазами на блюдце с мочеными яблоками, какое бы взять на пробу. И одно хорошо, и другое любо. Наконец определился, взяв тугое да желтобокое.

— Только кто, кроме тебя, воеводствовать будет?

Клевец догадался, что князь имеет в виду второе войско, которое должно размещаться в Новгородке, и ответил:

— Да хотя бы сын твой, Иван Васильевич. Благо он там и наместничает… Лет двадцать пять уже есть молодцу?

— Пока что двадцать два, двадцать третий идет… — ответил Василий Иванович с какой-то внутренней болью. — Только он что-то к ратному делу особой охоты не оказывает. Больше на храмы монастырские посматривает. А о ратном поприще или о женитьбе даже слышать не хочет. Не княжич, а мних какой-то…

— А матушка его, княгиня твоя, что?.. — взглянул воевода на князя. — У женок выбор невест да дела сватовства и свадьбы лучше всего получаются… Стоит им только захотеть — ни один молодец не устоит, враз охомутают.

— Видать, еще невестку не приглянула, — уклонился Василий Иванович от ответа.

Не скажешь же Клевцу, что с супругой у него жизнь не особо ладится. Как-то давно охладели друг к другу. Даже рождение двух дочерей — Марфы и Ефросинии — не растопило льда отчужденности. Не поделишься и тем, что княгиня во многом потакает сыну. Не воеводское дело знать чужие семейные тайны, особенно княжеские. Да и какой из него помощник в этом вопросе, когда сам хоть и женат некогда был, да детьми не обзавелся. Впрочем, кто знает, не бегают ли у него где-нибудь на стороне байстрюки. Ведь и в походы хаживал, и в плен не одну красавицу брал, и челядинок смазливых имел. Да и с виду был удал и пригож. Это сейчас стал к земле-матушке пригибаться, на гриб-сморчок смахивать…

Воевода, по-видимому, догадался о княжеских семейных неурядицах и тактично перевел разговор:

— Ну, ежели Иван Васильевич на рать не рвется, то можно приискать и другого…

— Кого, например? — не скрыл Василий Иванович своей заинтересованности.

— А хотя бы Дмитра Настасьича, — не замедлил с ответом Клевец. — Воитель добрый, хоть и из худого рода.

— Дмитрия что ли? — уточнил Василий Иванович, пропустив «худость рода» мимо ушей. — Думаешь, справится?

И взглянул так остро, словно ножом полоснул прямо по лику воеводе: знает или не знает о том, кто отец Дмитрия.

— Полагаю, что справится, — остался тот тверд в своем мнении. При этом ни одним движением глаз либо лица не обнаружил своего истинного знания о родителе молодого воителя. — Хваткий малый, жук его задери.

— Подумаю… — как-то разом обмяк и потускнел очами князь.

Впрочем, разговор на этом не прекратился. Рыльский князь и его воевода еще долго обсуждали вопросы формирования и вооружения новых полков, их размещение, возможные сроки начала боевых действий с учетом таяния снегов и половодья, обещавшего быть большим и бурным.

Несколько раз заходил разговор о великом московском князе Василии Иоанновиче, получившем по воле покойного родителя в личное владение 66 городов, тогда как его четырем братьям досталось только 30, да и то не самых значительных. Прослеживающаяся в действиях великого князя самодержавность не только настораживала рыльского князя, но пугала. Воеводе Клевцу несколько раз приходилось успокаивать своего сюзерена, заверяя, что его удельной власти нет пока никаких причин опасаться роста мощи великокняжеской власти.

Военные действия между Литвой и Московской Русью начались сразу же после таяния снегов и спада половодья. Причиной тому послужил переход на сторону Москвы князя Михаила Львовича Глинского и его братии, которую Сигизмунд вместе с польской и литовской шляхтой стал притеснять, лишив Киевского воеводства. Особенно в этом усердствовал пан Ян Забрезенский, постоянно обвинявший Глинских в измене. И надо же было случиться тому, что Михаил Львович в Гродно случайно встретил своего обидчика и свел с ним счеты, отправив к праотцам. Заодно — еще десяток польских шляхтичей. Но Глинский не хотел идти с пустыми руками. Вместе с братьями Иваном и Василием он огнем и мечом прошелся по волостям Слуцого и Ковыльского воеводств, овладев Туровом и Мозырем. Отсюда он с братьями направил челобитную Василию Иоанновичу. Московский государь благосклонно отнесся к просьбе Глинского и приказал рыльскому князю Василию Шемячичу, князьям Трубецким, Одоевским и Воротынским выступить к нему на помощь. Старшим над северскими дружинами был поставлен Василий Шемячич.

— Великая честь, княже, оказана тебе, — узнав о милости государя, заявил простодушный воевода Клевец.

Василий Иванович Шемячич тоже был польщен такой честью, но выразился куда сдержаннее, если вообще не скептично:

— У государя любовь и опала рядом ходят, а что пересилит, лишь на небесах известно. Еще древние говорили: «Царь, что огонь, и ходя близ него, опалишься» и прибавляли «Не держи двора близ государева двора, не имей села близ государева села». И того, и другого можно лишиться. Вот так-то!

— Так и о князьях подобное бают, — возразил воевода. — Поживем — побачим…

— Что ж, поживем — увидим, — не стал развивать эту тему князь. — Ты лучше скажи, кого за воеводу оставить на собственных землях? Наместничать будет сын Иван, а вот о воеводе стоит поразмыслить…

— Ставь, княже, Дмитра Настасьича. Полагаю, не подведет.

— А не рановато?

— В самый раз. Пусть ответственность за весь удел почувствует на плечах-раменах своих. К тому же, мы ведь не за тридевять земель будем…

— Хорошо, — согласился Василий Иванович. — Пусть будет Дмитрий. Но осрамись он, спрос с тебя, воевода…

Заручившись поддержкой рыльского и северского князей, Михаил Глинский стал разорять литовские села и города. Все тянул на Слуцк, решив жениться на слуцкой княгине Анастасии, вдовствующей супруге князя Семена Олельковича, казненного по приказу Александра Казимировича. Таким образом мыслил получить права и на Киев, которым ранее владели предки слуцких князей. Только рыльский князь предлагал начать с полуночных земель, с бывшего Полоцкого княжества. «Сюда скорее московские рати поспеют, чтобы отрезать Смоленск от прочей Литвы», — выставлял он крепкие доводы, зная, как московскому государю не терпится вернуть сей град в лоно Руси. И Глинскому с братией, видя за Василием Шемячичем силу, пришлось согласиться.

Василий Иванович не успел, как советовал ему воевода, собрать большое конное войско, — не хватило времени. Но и с теми полками, которые имелись в его распоряжении, он вместе с Глинским прошел до Минска. А пущенные впереди полков загоны, чтобы пустошить округу, вносить панику и мешать сбору литовских сил, доходили до Вильны и Слонима. Литва трепетала, Сигизмунд был в бешенстве. Глинские торжествовали: «Это тебе, король, добрая плата за твою заносчивость и нелюбовь».

Взять малыми силами Минск не удалось. А московских войск все не было и не было.

— Да что они там… спят что ли?! — возмущаясь нерасторопностью московских воевод, жаловался рыльский князь своему воеводе.

Знал, что далее его ушей неприятные для московского государя, нелестные слова не пойдут.

— Москва… — разводил тот руками. — Она хоть и бьет с носка, да глуха, как доска. А еще сонлива да неповоротлива, вошь ее загрызи.

— Но нам-то не легче… — хмурился рыльский воитель.

У Василия Ивановича сложились добрые отношения с Михаилом Глинским, темноликим, несколько широкоскулым, с раскосыми черными глазами красавцем, в котором явно просматривалась татарская кровь, побывавшим даже в Испании и знавшим несколько иноземных языков. Сам рыльский князь знал литовский и польский. Но Михаил Львович, кроме этих, ведал еще немецкий, французский и испанский. Поэтому общаться с ним было интересно и поучительно. Да и дружить тоже — у князя была юная сестра, которая могла быть невестой для сына Ивана. Однако делиться сокровенными мыслями, как с проверенным воеводой, — избави Бог! Кто знает, под какой приправой он может поднести это в Москве. Тут, как говорится, дружба дружбой, а мысли при себе… Голова на плечах целее будет.

Простояв около двух недель у Минска и наведя ужас на его жителей, Шемячич и Глинские отошли с полками к Борисову. Отсюда Василий Иванович (по совету воеводы и князей Глинских) послал Василию Иоанновичу грамотку, в которой со всевозможным смирением просил воинской помощи. «Государь, — писал он, — ради Господа Бога и всего православного христианства, ради пользы государства русского, велел бы ты своим воеводам спешить к Минску, иначе приятели и братья Глинского и все христианство придут в отчаяние. А города и волости, отошедшие под руку твою, подвергнутся опасности, ибо ратное дело делается летом…»

Великий князь и государь всея Руси Василий Иоаннович, получив это послание и прочтя его, для себя сделал вывод, что рыльский и северский князь не глуп, но заносчив. Однако в ответном послании приказал думному дьяку отписать, чтобы Василий Шемячич и Михаил Глинский с братией и полками шли к Орше, куда из Новгорода идут ратные люди воеводы Даниила Щени, из Москвы — Якова Захарьевича Кошки, а из Великих Лук — окольничего Григория Федоровича, сына новгородского наместника Федора Давыдовича. Князь Холмский вел полки под Смоленск.

Подчиняясь приказу государя, Василий Иванович Шемячич со товарищами повернул северские полки к Орше. Подойдя к Друцку, обязали тамошних князей присягнуть на верность московскому государю. Затем, соединясь, приступили к осаде Орши. Доставленные московскими воеводами пушки стали разбивать каменными ядрами стены крепости, а калеными чугунными — поджигать деревянные строения.

— Пушки — великая сила! — глядя, как Орша окутывается тучами пыли и дыма, поделился впечатлениями с воеводой Василий Иванович Шемячич. — Вон как град ломают да вверх ногами ставят! Жаль, что стоят дорого и мастеров для литейного дела нет… А то бы на стены Рыльска и Новгорода Северского установить десятка по три-четыре — ни одному ворогу градов тогда не взять!

— В том-то и дело, — согласился Клевец. — Потому пушки да пушкари в достатке только у великих государей.

Но, несмотря на беспрерывный рев пушек и частые пожары, вражеская крепость держалась. А тут прошел слух, что к Орше спешит огромное польско-литовское войско, ведомое лично Сигизмундом. От приступа пришлось воздержаться и осаду снять.

Посовещавшись, московские воеводы приняли решение отойти к Кричеву и Мстиславлю. Сюда и пришло указание великого князя и государя Василия Иоанновича: московским полкам отойти к Вязьме и Торопцу. Василию Ивановичу Шемячичу поручалось вместе с Семеном Ивановичем Черниговским и Стародубским и другими князьями пограничных с Литвою уделов оберегать Северскую землю.

«Давайте радеть каждый о своей вотчине», — предложил князь Семен Иванович, не желая быть под началом более молодого рыльского князя.

Его поддержали князья Трубецкие, Одоевские и Воротынские: «Каждый бережет свой удел».

Князья Глинские промолчали, так как их вызывали в Москву, чтобы наделить волостями для кормления.

«Быть по-вашему», — не стал спорить с соседями Шемячич и со своими полками вернулся в собственный удел. Здесь у него стараниями воеводы Клевца, его помощника Дмитрия Настасьича, а также собственной заботой была налажена охрана порубежья с помощью сторож, дозоров и станиц.

В конце сентября 1508 года стало известно, что в Москву к великому князю приезжало посольство от Сигизмунда во главе с воеводой полоцким паном Станиславом Глебовичем и маршалком Яном Сапегой просить мира. И, как ни странно, мирный договор, названный вечным миром, был подписан. Согласно ему, к Московскому государству отходили Курск с волостью, а к Литве пять волостей, занятых русскими войсками в ходе порубежных военных конфликтов. Так как Курск ближе всего был к Рыльскому уделу, то волей Василия Иоанновича он был отдан рыльскому князю для «сбережения, охранения и умножения людьми».

Но «громом средь ясного неба» для Василия Ивановича Шемячича стало известие о том, что великому государю поступила челобитная от сына черниговского князя Василия Семеновича, только что похоронившего родителя и вставшего во главе удела. В челобитной Василий Семенович обличал рыльского князя в честолюбивых замыслах, в желании овладеть всей Северской землей. А еще, что более страшно, в измене государю и умыслах переметнуться на сторону Сигизмунда.

— Но ведь ни сном, ни духом, — не находил себе места во дворце Шемячич. — Я ли не радел государю в прибавлении земель и в борьбе с Литвой?.. Я ли пот не лил на ратных полях за Русь православную?.. И на тебе — каверза, оговор, донос! И от кого?.. От ближайшего соседа…

Видя князя и в гневе и в скорби одновременно, слуги старались не попадаться ему на глаза: рука у князя тяжелая, «приголубит» — мало не покажется. Даже постаревший пан Кислинский, на что «правая рука» князя в хозяйских делах и дока в других вопросах, но и тот держался в сторонке. С одним неосторожным словом можно в немилость попасть. Княгиня же, Ксения Михайловна, и в обычное время редко расхаживавшая по дворцу, теперь же стала не слышна и не видна, словно ее и в живых не было. И только сивобородый воевода не страшился приблизиться к князю.

— Княже, не бери оскуду в голову, — утешал, как мог, воевода Клевец. — Кто чист душой и мыслями, к тому грязь не пристанет. Правда восторжествует над лжой. Всевышний не даст в обиду…

— Твои бы слова да Господу в уши… А еще лучше — сразу в уши великому князю и государю Василию Иоанновичу, — не очень-то верил в благополучный исход дела Шемячич. — Его племянник Дмитрий, — на что кровь по батюшке родная, — но и тот не помилован, так и сгиб в заключении1. А я кто таков, чтобы правду искать?..

Однако случилось невероятное. Из Москвы прибыли служивые люди во главе с думным дьяком Андреем Волосатым, но не для того, чтобы взять Василия Ивановича в железа, как хотелось черниговскому князю, а для расспроса видоков и послухов.

Без малого полгода «копались» дьяк и подьячие в тонкостях дела, кормясь у того, на кого искали вины. Был опрошен воевода и прочие начальные ратные люди, в том числе Дмитрий Настасьич, входивший в силу. Не оставили в стороне пана Кислинского, уже несколько лет ведавшего всем хозяйством князя — замком, дворцами, казной. Да что там пан Кислинский, опросили десятка три челядинцев и слуг. Потом дошла очередь и до священнослужителей. Особенно много беседовали с отцом Иеронимом, священником церкви Рождества Христова. Но никто из опрошенных не показал против князя. Все, словно сговорившись, высказались о нем по-доброму, без изъяна и оговора. Даже слуги и челядинцы, которым князь, чего греха таить, случалось сгоряча и в морду мог двинуть, и плетью отхлестать. Московские подьячие, ведшие опрос, только хмурились да руками разводили — уплывал от них хороший куш и ясак от богатств княжеских, найди они его вину.

Вступились за рыльского князя и московские бояре Даниил Щеня и Яков Захарьевич Кошка, хорошо знавшие Василия Шемячича по походам против Литвы. Замолвили перед государем слово Глинский Михаил и митрополит Симон. И Василий Иоаннович велел розыск по делу прекратить, рыльского князя оправдать. А с черниговского и стародубского князя Василия Семеновича повелел взыскать деньгами в государеву казну за обиду и клевету. А чтобы во всей Руси знали о справедливости государя, по данному делу была издана специальная грамота, копия которой подарена Шемячичу, как проявление великокняжеской любви и милости к нему.

— Фу! — облегченно вздохнул Василий Иванович и стал готовиться к свадьбе сына на сестре братьев Глинских Анастасии.

Принципиальная договоренность уже была достигнута, ждали только благоприятного исхода разбирательства по оговорной челобитной.

— Я же говорил, что Господь не оставит своим попечением, — откровенно радовался за князя Прохор Клевец, как-то разом сдавший и постаревший за последние месяцы.

— Да, да, — согласился Василий Иванович, осеняя себя крестным знаменем. — Господь не допустил торжества кривды над правдой. А вот седин в волосы добавилось. Ну, держись, князь Семен! Отплачу сполна!

— О волосах ли думать, княже, когда голова цела, — улыбнулся воевода, переиначив поговорку.

В другое время улыбка бы озарила лик воеводы, раскрасила бы его яркими красками, но ныне она только сморщила, еще больше обнажив старые боевые шрамы и сделав похожим на печеное яблоко.

«Жаль, стареет воевода, — с сожалением подумал князь. — Еще если годок продержится, то слава Богу… А кем заменить? Дмитрием?.. Но как он себя покажет без воеводской опеки, еще неизвестно. Тысяцкий или помощник воеводы — это одно, а воевода — совсем другое… Впрочем, время покажет. А пока нечего ставить телегу впереди лошади».

Впрочем, расстраивали рыльского князя не только мысли о дряхлости воеводы. Еще больше его беспокоили отношения с черниговским князем, который, как справедливо считал Василий Иванович, довольствоваться собственным поражением не станет. Вновь будет плести нити оговора и клеветы. «Теперь князь Василий Семенович мне ворог наипервейший, — определил для себя Шемячич статус соседа. — И я ему — должник. А долг на Руси с исстари платежом красен. Потому не поскуплюсь, отплачу сторицей. Дай только случая подходящего дождаться… Посеявший ветер должен пожать бурю».

Глава четвертая

Несмотря на заключение «вечного мира», Сигизмунд Казимирович соблюдать его не собирался. Мало того, что он позволял своим шляхтичам собираться в отряды и нападать на порубежные земли Московского государства, он всячески науськивал крымских ханов на поход против Москвы. Обещал за это золото, но еще больше манил несметными богатствами, имевшимися в русских городах. И само собой — красивыми русскими полонянками.

Одряхлевший хан Менгли-Гирей уже не мог держать в узде своих многочисленных сыновей и внуков, мечтавших о богатстве и воинской славе. И вот весной 1512 года царевичи Ахмат-Гирей и Бурнаш-Гирей, собрав орду в тридцать тысяч сабель, повели ее на московские земли.

Высланные заранее в глубь Дикого Поля дозоры, следившие за передвижениями татарских орд по шляхам и сакмам, вовремя заметили приближение беды. Тревожные сигнальные дымы, обгоняя всадников, заставили всех жителей края спешно бросать работу и вместе с семьями искать убежище в ближайших лесах и яругах. В Рыльске ударили в набат, созывая горожан на защиту града. Василий Иванович призвал к себе Дмитрия Настасьича, поставленного воеводой после кончины Прохора Клевца, и приказал выдвинуться с конными полками к порубежью.

Со всей силой татарской вступать в сечу даже не думай, — напутствовал бывшего тысяцкого. — Сомнут и не заметят. Что им твои две тысячи, когда их может быть несколько десятков тысяч. Действуй больше из засад, наскоками. Помни, у них любимое дело — загон. Разбрасывают свои крылья широко, чтобы как можно больше захватить пространства. Тут они кулак разжимают и норовят действовать отдельными отрядами — чамбулами. Потому нападай на отдельные отряды, оторвавшиеся от главных сил. Налетел, как сокол, нанес удар — и назад, чтобы подкрепление не успело к ним подойти. Если же втянешься в долгую сечу, считай, пропал…

Молодой воевода хоть и сам все это знал, но выслушивал молча, не перебивая князя. Только желваки временами пробегали по его смуглому лицу, едва-едва начавшему опушовываться бородкой и усами. На воеводе легкая кольчуга, шелом. Князь пока без брони, в обычном повседневном одеянии. Врага все же близко нет, так к чему тяжесть таскать.

— Ты понял? — вопрошает Василий Иванович с хрипотцой в голосе.

Сказывается напряжение последних часов.

— Понял, — спокойно заверяет воевода. — К граду врага не допустим.

— Не зарекайся, — одергивает князь. — Главное, сбереги дружину. А враг, даже если и доберется до града, взять его не сможет: какой-никакой, а запас пушек и пищалей у нас есть. Отобьемся. Степняки не любят пушечного боя, им дай сечу на просторе… Ты же помни, что за тобой не только Рыльск. Но и Ольгов, и Курск, и другие городища до самой Рязанской земли, до Мценска и Тулы, что государь в прошлом году заложил… Не дай ворогу напасть на них. Там такой обороны градам нет. Ты — ныне всему этому краю оборона…

Проводив воинство на порубежье, Василий Иванович стал думать о защите града, вооружая ремесленный люд и прибывающих из волостей крестьян. Не забыл он послать конных вестовых к своим соседям в Трубчевск и к сыну Ивану в Новгород Северский. Сыну-наместнику приказывал присылать подмогу в Рыльск. «Только конную! — подчеркивал в грамотке. — Пешцев и здесь достаточно». Послал он нарочного и в Брянск к государевым воеводам, чтобы готовились к отражению вражеского нашествия. Однако на душе было тревожно. «Эх, был бы жив Прохор Клевец, — вздыхал не раз, — мне было бы спокойнее. А так…»

Никаких родственных чувств к новому воеводе князь Василий Шемячич не испытывал. Поставил на воеводство, следуя своим наблюдениям о его воинской сметке да совету покойного Клевца. Но в боярство не возвел, землицей не оделил. Это еще успеется. Не торопил и с женитьбой — холостым, не имеющим крепких корней, куда проще управлять и повелевать. Под жилье отдал один из своих домов на посаде, что поменьше прочих. К чему зря простаивать да пустовать, приваживая всякую нечисть. Пусть пользуется княжеской добротой — возможно, вернее будет… Для прислуги по дому отправил своих челядинцев: и с домашним хозяйством справятся, и за воеводой присмотрят, что немаловажно…

И пока было тихо, Дмитрий, действительно ухватистый молодец, напоминавший князю самого себя в такие же годы, в том числе и обличьем: ростом, фигурой, походкой — отменно справлялся с обязанностями. А как проявит на рати — это покажет только рать.

Добравшись до порубежья Северщины Муравским шляхом, татары свернули на Изюмский, нацелив острие набега на земли Рязани. Ни рыльский князь Василий Иванович, ни другие северские князья не знали, что Сигизмунд, натравливая татар на Московское государство, просил северские городки не трогать, так как считал их своими. Считал, что они временно отошли к Москве и скоро вернутся вновь под корону Литвы. А кто, будучи в уме и твердом рассудке будет рушить свое?.. Этой точки зрения придерживались и в Крыму. Правда, на словах. На деле же алчные отпрыски хана Менгли-Гирея грабили и окраины Литвы, и окраины Польши. Доходили даже до Минска и Полоцка.

Вот и на этот раз несколько чамбулов то ли сбились с пути и заблудились в степи, то ли умышленно «завернули» в окраинные волости Рыльского удела в надежде на легкую добычу. Один из них, сабель в пятьсот, увлекшись поиском поживы, напоролся на полки рыльского воеводы Дмитрия Настасьича. Даже не напоролся, а был выслежен ертуальными рыльской рати, которые и «подвели» к нему свои полки.

Оценив обстановку, воевода приказал центру начать паническое отступление, заманивая врага, а флангам держаться, чтобы потом охватить противника со всех сторон. Не разгадав маневра, крымчаки попали в ловушку и были перебиты почти до единого. Немногим степнякам удалось вырваться из стальных клещей и добраться до своих сородичей в других чамбулах. Были потери и в рыльских полках. На войне без потерь не бывает. Но они были ничтожны и не шли ни в какое сравнение с потерями татар.

Не добившись успеха в Рязанской земле и не взяв самой Рязани (ее осаждал Бурнаш-Гирей), крымчаки с захваченным полоном повернули восвояси. Проводив незваных гостей за пределы края, еще раз успешно разбив в короткой схватке приотставший чамбул, прибыли в Рыльск и полки Дмитрия Настасьича. Порадовали князя случайной победой и воинской добычей — двумя сотнями коней да множеством оружия и доспехов, снятым с убитых степняков.

— С паршивой овцы хоть шерсти клок, — шутил воевода, докладывая князю о делах ратных.

И в эту минуту так был похож на покойного князя Ивана Дмитриевича, что Василий Иванович невольно засмотрелся. Потом, правда, с внутренним недовольством сбросил с себя это наваждение. «Не хватало только слезу умиления пустить да с объятьями кинуться», — укорил себя.

— Что ж, с почином тебя, Дмитрий, — поблагодарил довольно сухо. — И впредь так действовать. Дружину не распускать. Думаю, ей еще найдутся дела.

— Буду стараться, светлый князь, — совсем по-боярски склонил голову Дмитрий.

«Ишь ты, — усмехнулся про себя князь, — гордость воинскую показывает. Ну-ну…»

В следующем году в Вильне умерла королева Елена Иоанновна1, сестра московского государя. Это печальное событие, похерив «вечный мир», стало поводом к началу новой войны между Московским государством и Литвой. В Москве верили в слух, что вдовствующую королеву отравили. Вот Василий Иоаннович и решил отмстить литовским панам и самому Сигизмунду за смерть сестры. Но так как до Вильны было далеко, то московские рати 19 декабря, несмотря на морозы и метели, двинулись с обозами и пушками к Смоленску. Собрался к Смоленску и князь Шемячич, но из Москвы прибыли служивые люди, которые в грамотке и устно довели слово государя: оставаться на уделе и беречь земли от крымчаков и литовцев.

«Беречь, так беречь, — не стал возражать и противиться воле государя князь. — Придут иные указания — исполним и их. Служить православной вере и Руси Святой можно разно».

Ближе к осени, когда от крымчаков, по сообщениям дозоров, очистилась степь, Василий Иванович, собрав под своей рукой около трех с половиной тысяч ратников — рылян, курчан и северцев — повел их на Киев.

— На что нам Киев? — удивился Дмитрий Настасьич.

— Нам он не нужен, — нахмурился князь, которому не понравился тон воеводы. — Но он нужен московскому государю.

— А тому зачем? — не распознав недовольства, продолжил допытываться Настасьич. — Разве у государя земель не хватает?..

— Земель-то, возможно, и хватает, но Киев — это русский город. Ни литовский, ни польский, а русский! И он должен быть с Русью. Теперь понятно? — повысил голос Шемячич. А про себя подумал, что Дмитрию далеко до Прохора Клевца: тот бы глупых вопросов не задавал, сам все понимал.

— Теперь понятно, — уразумел, наконец, воевода.

— Раз понятно, то больше ненужных речей не веди. Голова целей будет. Лучше за порядком в полках следи.

Воевода понял, что князь не в восторге от общения с ним, и направился к первой сотне, чтобы проследить за порядком.

Хоть Киев и был захвачен врасплох, но взять его не удалось. Впрочем, такой задачи рыльский князь перед собой не ставил. Достаточно было внести панику и пощипать окраины. А это получилось как нельзя лучше: не жалели ни изб ремесленного люда, ни теремов торговых гостей и польской шляхты, ни храмов. Особенно досталось католическим костелам. Отягощенные добычей, но без полона, который бы сковывал движение, возвратились в Рыльск.

Дома ждало радостное сообщение: у сына Ивана и невестки Анастасии появился первенец, нареченный Юрием.

«Может теперь сын за ум возьмется, — подумал Василий Иванович, — и хоть к старости опорой мне и сестрам станет. Сколько можно нос от ратных дел воротить да на храмы монастырские поглядывать… А случись со мной, не дай бог, что… кто о сестрах единокровных позаботится?.. А им лет через десять и о замужестве задуматься надо».

Дочери Василия Ивановича, Марфа и Ефросиния, рожденные буквально через год с небольшим одна за другой — так уж случилось — росли дружно. Целая дюжина мамок да нянек пестовала их с утра до вечера. От челядинок не отставали боярыни и боярышни, проводившие многие часы во дворце с княгиней Ксенией Михайловной. Та после рождения дочерей от тихой сытной жизни разрумянилась ликом и раздобрела телом. От прежней березковой стройности даже следа не осталось. Зато возлюбила властвовать. И не только над прислугой и челядью, но и над женами немногочисленных рыльских бояр и боярышнями. Соберет их со всей округи и ну, давай, туда-сюда по дворцу шастать. Шум да гам стоит, словно в курятнике, когда какая-нибудь пеструшка снесется, а все товарки ее радуются. Случалось, что порой всем скопом садились за вышивание. А чтобы работа не была скучной, княгиня приказывала сенным девицам песни петь. И так с утра и до вечера. С перерывом разве что на обеденное застолье.

Князь в дела княгини не вмешивался, придерживаясь древней мудрости: «Чем бы баба не тешилась, лишь бы не докучала».

Следующие четыре года, по велению государя Василия Иоанновича, рыльский князь с северскими полками оберегал южные рубежи Московского государства. Особенно тяжко пришлось в 1516 и 1517 годах, когда волна за волной накатывались крымчаки и ногайцы на южное порубежье Московского государства. И как сказывали разведчики, их было не менее двадцати тысяч. Одни шли на Тулу и Рязань, другие к Путивлю и Рыльску. От Тулы врага гнали молодые князья-воеводы Василий Семенович Одоевский и Иван Михайлович Воротынский. От Путивля и Рыльска трижды гнали князь Василий Шемячич с воеводой Дмитрием Настасьичем. И не просто выпроваживали за пределы земли Русской, но и били их на берегах Псла и Сулы.

Особенно удачной была битва полков северского князя на Суле, когда не менее пяти тысяч степняков навсегда остались лежать на берегах этой реки. С победной реляцией отправил Василий Иванович своего служивого человека Михаила, сына Януша Кислинского, в Москву — порадовать государя. Государь оценил по заслугам ратное старание рыльского и северского князя: по собственной воле наделил его градом Путивлем.

«Володей и помни о милости моей, — писал в дарственной грамоте Василий Иоаннович. — А еще помни, что за Богом молитва, а за государем служба — не пропадает».

Получив новый удел, Василий Шемячич своим наместником направил туда Дмитрия Настасьича, дав наказ, подобный тому, который получил от государя сам:

— Правь, но не забывай, кому ты этим обязан.

Дмитрий благодарил и клялся в верности. После чего вскоре отбыл в Путивль. Как решил Василий Шемячич, за ним оставалось и воеводство над всеми северскими и рыльскими полками. Это обстоятельство не позволяло Дмитрию долгое время находиться в Путивле. Обязанности воеводы требовали его присутствия то в Новгороде Северском, то в Рыльске, то в Курске, то в малых городищах по Сейму и Пслу. Не князю же, на самом деле, в свои пятьдесят пять лет мотаться по градам и весям, проверяя воинскую готовность местных ратников и укрепленность отдаленных крепостиц.

Василию Шемячичу после успешных ратных дел и государевой милости жить бы да радоваться. Но не тут-то было… Старый недруг, князь черниговский и стародубский Василий Семенович, не имея такого ратного успеха, ревнуя к государевым милостям и имея виды на Путивль, вновь направил в Москву донос. И не только сам отправил со слугой своим, но подговорил еще и пронского князя на подобный оговор.

— Что, бояре, делать станем? — после того, как дьяк зачитал обложные челобитные, спросил Василий Иоаннович думцев, сверкнув грозно очами.

И хотя в Грановитой палате был плотный полумрак, но сверкание государевых глаз ощутилось явственно. Это как в осеннюю непогодь, когда небо, темное от грозовых туч, вдруг озарится сверканием молнии. Либо в ночную грозу.

Государь в последние годы, в отличие от своего покойного батюшки, действительно любившего советоваться с боярской думой, на думцев не оглядывался. Все решал сам. Или с ближними боярами. А вот ныне собрал и сам во всем царственном обличии восседал на тронном месте.

— А пусть прибудет сюда да оправдается, — при общем напряженно-тревожном молчании бояр предложил сухонький митрополит Варлаам. — Мы послушаем и решим: оговор да клевета сие или же правда… Пока же нам князь Василий, внук Шемякин, известен как добрый слуга государев и ратоборец против Литвы и татар. А там кто его знает…

— Верно, верно, — ожили разом бояре. — Пусть приедет и обелится. Тогда и решим, как быть.

— Что ж, бояре, решение ваше мудрое. По сему и быть, — усмехнулся Василий Иоаннович. — А теперь перейдем к другим делам. Эй, дьяк, что у нас следующим значится?

Дьяк дернулся, словно его ожгли плетью, и затараторил о послах, прибывших из Кафы и Казани.

— Как быть? — спросил рыльский князь своих ближайших служивых людей Януша Кислинского, Дмитрия Настасьича и вызванного из Новгорода Северского сына Ивана. — Государь вызывает по навету в Москву. Ехать или не ехать. Поедешь — можно головы не снести. И не поедешь — еще вернее можно без нее остаться…

— Поезжай, батюшка, — молвил первым князь Иван. — Грозен государь, да милостив Господь. Не даст в обиду невиновного.

— И я мыслю, что надо поехать и дать отповедь клеветникам, — тихо заметил Дмитрий. — К тому же, не поедешь ты, княже, приедут за тобой. И тогда разговор иной…

— Прежде чем ехать, надобно челобитную грамоту государю послать. Да обсказать в ней все как есть, — предложил пан Кислинский, поднаторевший за последние годы в крючкотворстве. — А там: Бог не выдаст — и свинья не съест…

— И сам вижу: надо ехать, — согласился с думцами Василий Иванович. — Только грамотку обязательно напишу. Точнее, с тобой, пан Кислинский, сочиним и напишим. Ты, ведаю, большой мастак по этой части.

— Да уж послужу… не за страх, а на совесть, — улыбнулся Кислинский с долей самодовольства и некой развязности.

Это не укрылось от князя, но он предпочел промолчать и оставить неуместную выходку служивого дворянина без последствий.

На следующий день челобитная грамота, переписанная набело на пергаменте, была готова. С подсказки Кислинского в ней говорилось: «Ты б, государь, смиловался, пожаловал, велел мне, своему холопу, у себя быть, бить челом о том, чтоб стать мне пред тобою, государем, очи на очи с теми, кого брат мой, князь Василий Семенович, к тебе, господарю, на меня прислал с нелепицами. Обыщешь, господарь, мою вину, то волен Бог да ты, господарь мой: голова моя готова пред Богом да пред тобою. А не обыщешь, господарь мой, моей вины, то смиловался бы, пожаловал, от брата моего, князя Василия Семеновича, оборонил, как тебе, господарю, Бог положит по сердцу. Потому что брат мой прежде этого сколько раз меня обговаривал тебе, господарю, такими же нелепицами, желая меня у тебя, господаря, уморить. Чтоб я не был тебе слугою. Да и то тебе, господарю, известно, сколько прежде ко мне из Литвы присылок ни бывало, я от отца твоего, великого князя, и от тебя, господаря, ничего не утаивал».

— Не слишком ли раболепно? — прочтя грамоту, смутился князь Иван Васильевич. — Писано так, словно челобитничает не удельный князь, а совсем никчемнейший человечишко.

Василий Иванович нервно дернул щекой и губами, отчего щетинистым ежиком зашевелились усы, но смолчал. Зато пан Кислинский тут же поспешил с оправданием:

— Не слишком. Великие государи любят, когда их величают, а себя уничижают. Везде так… Что в Литве, что в Орде, что у турок и крымчаков.

— Ладно, — махнул Василий Иванович рукой, — пусть такой будет челобитная… Только кого пошлем с грамоткой-то?..

— А пошли, княже, меня, — вызвался пан Кислинский охотливо. — Или сына моего, Михаила… Благо, ему и путь уже известен: совсем недавно сеунщиком к государю был.

— Хорошо, пусть Михайло везет грамотку, — согласился князь. — Только в пути пусть поопасливее будет: тати еще не перевелись. На позапрошлой седмице на Московской дороге у града Курска на игумена монастыря нашего, отца Феодосия, напали. Поживиться хотели. Думали, что серебро да злато везет. А он только книги священные вез, Псалтырь да Патерик. Книг не взяли, а отца Феодосия за браду потаскали, нехристи, не смутились его сана… Слава Богу, что живым отпустили.

— Поопасется, — заверил Кислинский. — Голова на плечах, чай, не чужая…

И в тот же день в сопровождении трех верховых служивых Михайло отправился с челобитной грамоткой в Москву.

— Что посоветуешь? — ознакомив митрополита Варлаама с челобитной князя Василия Шемячича, спросил Василий Иоаннович, — Давать или не давать северским князьям опасной грамоты?

В помещении великокняжеского дворца, где находились государь и митрополит, мягкий полумрак скрывал очертания, способствуя тихой неспешной беседе. Этому же способствовала и трапеза — угощение заморским вином, только что доставленным послами из Константинополя, переименованного турками в Истамбул, и экзотическими диковинными фруктами. В святом углу теплилось несколько лампадок на золотых и серебряных цепочках, освещая темные лики святых на иконах в киоте мягким, колеблющимся светом.

— А дать обоим опасную грамоту, чтобы без страха ехали сюда. Да и послушать, как будут обличать друг друга. Чем больше выкажут укоров, чем больше опорочат друг дружку, тем больше будут зависеть от твоей милости, — пробуя сладкое вино мелкими глотками, ответил митрополит. — Тебе, великий государь, укреплять государство единое. И тут удельные князья, какого бы они роду ни были — тебе только помеха. Вот и пусть они ослабляют друг друга — твоя власть лишь крепче будет…

— И кого поддержать в этом споре? — метнул острый, как лезвие клинка, взгляд великий князь на собеседника.

— Да праведного, — не задумываясь, ответил митрополит.

— И кто же это ныне такой? — усмехнулся Василий Иоаннович, наблюдая, как первосвященник Руси выберется из столь щекотливого положения. Но тот не оробел:

— Думаю, ныне более праведный это князь Шемячич.

И пригубил осторожно чару.

— Почто так? — уже с интересом обмолвился государь.

— А потому, что он, в отличие от князя Черниговского, не раз бил крымчаков, ногайцев и литовцев. Тем самым, по моему скудному разумению, приносил пользу государству и великому князю. Так пусть еще послужит…

В ловах митрополита была сущая правда. Никто из северских князей столько сил на борьбу с крымчаками и литовскими ратными людьми не положил, сколько положил Василий Шемячич. Это знал и понимал сам великий государь. Только понимать — это одно, а о государстве думать — это другое. К тому же не забывал он и о полувековой вражде меж собственным родом и родом Шемячича. Знал о буйном нраве предков северского князя, а вот что в голове нынешнего отпрыска — не ведал. Там же, по его разумению, могло твориться всякое. К тому же раз предавший, как гласила старая мудрость, мог предать и вдругорядь. Потому веры ему никакой. Но… пока в нем имеется нужда, приходится терпеть.

— А с князем Василием, сыном Семеновым, что делать? — побуравил взглядом лик собеседника.

— Обличить в оговоре да и послать в его удел своих воевод и бояр с воинской силой. Чтобы и за уделом присмотрели, и за князем, — посоветовал митрополит. — Сам же рек задиристо: «Уморю Шемячича или же сам заслужу гнев государев». Вот пусть и заслужит.

— Мудро, мудро… — улыбнулся довольно Василий Иоаннович. — Потом можно также своих людей направить и к Шемячичу.

— Зачем «потом», — по-кошачьи мягко возразил митрополит. — Сразу же и пошлите, например, в недавно данный же ему Путивль своего человека. Тут вроде и обиды никакой не будет, но град уже станет не Шемячичев, а твой, государев. Как говорится, своя рука владыка: то дал, то взял…

— Так и поступим, — поблагодарил взглядом за подсказку Василий Иоаннович собеседника и тоже пригубил серебряный кубок с заморским хмельным зельем.

Вскоре митрополит, поблагодарив хозяина за гостеприимство, засобирался домой. Василий Иоаннович не стал его удерживать. И, помолясь, постукивая посохом по дубовым доскам пола, митрополит Варлаам, отбыл в свои митрополичьи палаты. А великий князь вызвал своего дьяка Елизара Сукова и приказал написать ему грамоту о направлении боярина Семена Федоровича Курбского с воинской силой в Стародуб земли Северской. Второй грамотой направлялись в Рыльск и Новгород Северский княжеский дьяк Иван Телешов да подьячие Шига Поджогин и Григорий Федоров — дознание на месте провести.

Ранней осенью 1517 года, имея на руках охранную грамоту государя, рыльский и северский князь Василий Иванович Шемячич в сопровождении двух десятков боярских детей и дворовых служивых людей прибыл в Москву. Москва встретила заставами, решетками, воротней стражей, неумолчным звоном колоколов и людским гомоном.

«Эк, как ширится Москва-матушка! — крутил главой вправо и влево. — Домов-то каменных сколько! А Кремль-то, Кремль… — весь из камня красного строен! А палаты-то, палаты… — каменные да высокие… А церкви-то церкви… — светлые да златокупольные!»

Остановился на посольском дворе. Сначала решил было к кому-нибудь из знакомых бояр да князей обратиться, но передумал: «Неизвестно, как встретят. А то и позору не оберешься, коли от ворот покажут поворот, и не солоно хлебавши останешься».

Через приказных людишек, «крапивное семя», ошивавшихся на дворе, дал знать в Кремль о своем прибытии. И 17 августа был принят в митрополичьих палатах самим государем.

Оба: и государь, и митрополит были милостивы и радушны. Усадили на стол, предложили угощенья: вина, яства. Хоть этим рыльского князя не удивишь — и у себя во дворце трапеза без вин и вкусных яств не обходится — был доволен: «С честью встретили». Распросили о житье-бытье на окраине государства, о походах против татар. Потом перешли на отношения с соседями. Пожурили, что братской любви нет, а это государству поруха.

— Так то не я каверзы делаю, это на меня нелепы и поклепы возводят, — стал оправдываться Василий Иванович. — Я же смирен, яки агнец божий.

— Вот потому и честь тебе, — улыбнулся ласково да медоточиво митрополит, а великий князь согласно главой кивнул. — А супротивнику твоему опала государева: в его земли государевы люди наместниками поехали. Будут следить, чтобы он кому-либо худа не сделал…

— Я готов с ним глаза в глаза встретиться и все его неправды высказать… — ободренный ласковым приемом, продолжил Шемячич. Но митрополит перебил:

— Всему свое время, всему свое время… Ты, князь, яства пробуй да государя благодари.

Рыльскому князю ничего не оставалось, как пробовать подаваемые яства да сердечно благодарить великого князя и митрополита.

Потом был свод «глаза в глаза» с доводчиками князей Пронского и Черниговского, на котором Василий Иванович Шемячич полностью обелился. И доводчики супротивных князей ему были выданы головой.

— А где же сами князья-обидчики? — поинтересовался Шемячич у великокняжеских дьяков, проводивших свод.

— В Москве, — ответили заучено те, — но хворыми сказались… — И подмигнули игриво. — А тебя великий князь и государь всея Руси на пир приглашает.

Званый пир у государя был еще великолепней, чем у митрополита. За столом прислуживали дети боярские — стольники и чашники. Все — в парчовых, шитых золотом одеждах, в красных сапожках, в шелковых рубашках. Все — светлорусы да голубоглазы. А главное, молчаливы да исполнительны: стоит великому князю бровью повести, как они уже возле него кружат, стоит моргнуть — как вина да яства с государева стола на стол того или инога пожалованного князя либо боярина несут.

В великокняжеских палатах от свечей во множестве подсвечников светло как белым днем да при ясном солнышке. Сам великий князь во всем своем царственном уборе восседает на златом троне. Если у гостей посудка серебряна, то у самого государя — золотая. Так и горит, так и сверкает, так и переливает огнями семицветными!

Но вот пир закончен, и пора рыльскому князю домой возвращаться. Тут к нему и подошел государев дьяк Елизар Суков и вручил с ехидной улыбкой грамотку, согласно которой грады Путивль, Малый Ярославец, Каширу, Кременец и Радогощь необходимо было временно отдать на кормление государеву брату Дмитрию Иоанновичу.

— Скудно ныне князь Дмитрий живет, — оскалил щербатый рот государев служка. — Помощь надобна…

— Спасибо государю за честь, оказанную мне, — скрывая за вымученной улыбкой гнев, поблагодарил рыльский князь сюзерена. — Рад оказать ему посильную помощь, коль казна скудновата.

А что оставалось делать? Не с кулаками же набрасываться на дьяка — вестника дурных новостей. Он-то тут при чем? Ему приказано — им исполнено. Правда, с наглецой не по чину и роду…

— Да ты, князь, особо не расстраивайся, — подмигнул нахальный дьяк. — Один из твоих супротивников вообще удела лишен, в другой, князь черниговский, остался без Стародуба, без Гомеля и без Любеча. Да и Чернигова не нынче-завтра лишится… Так что ступай с Богом да впредь будь разумен… Помни государеву милость.

— И тебе, добрый человече, спасибо, — дурашливо, на манер польской шляхты, научившейся у французских дворян, поклонился Шемячич, махнув у ног сорванной с головы собольей шапкой. — Век не забуду…

Дьяк хихикнул и удалился.

В расстроенных чувствах возвращался рыльский князь в родной удел. Душила обида на московского государя, а еще больше — злость на Василия Семеновича. «Я не я буду, — решил он, — а злыдня со свету сживу. Если не войной пойду, то чародеев-чернокнижников найду, но обязательно в могилу сведу. Нет нам вдвоем больше места на Северской земле… Кто-то должен уйти. И этим кто-то будет черниговский князь».

Кто знает, исполнил ли свою угрозу о чернокнижниках Василий Иванович Шемячич, но «злыдень», князь черниговский, вскоре после возвращения в удел занедужил. И, промаявшись около полугода, отошел в мир иной. Не успели его похоронить в одном из храмов Спасо-Преображенского монастыря, как черниговский удел отошел к великому князю. «То-то же, — позлорадничал рыльский властитель, — не рой яму ближнему, сам в нее угодишь».

Жалости к рано умершему соседу у него не было никакой. Как говорится, околел Иероним да и черт с ним… А вот боль по утраченному Путивлю и прочим градам и весям, отошедшим к государю, разъедала душу, как ржавчина разъедает клинок даже самой острой сабли, оставленной без присмотра со стороны ее владельца. Она усилилась стократ, когда стало известно, что его воевода Дмитрий Настасьич остался наместником в Путивле, служа уже князю Дмитрию Иоанновичу. «Неблагодарный раб, — серчал Шемячич, — я тебя вывел из грязи в князи, а ты отплатил черной изменой. Но берегись!..»

Донесли ли доброхоты княжеский гнев до бывшего воеводы или нет, неизвестно. Только Дмитрий Настасьич ни в Рыльск, ни в Новгород Северский ни ногой…

Эти напасти, вдруг свалившиеся на плечи уже немолодого рыльского князя, заставляли его все чаще и чаще высказывать в кругу семьи недовольство действиями московского владыки. И с тоской в глазах вспоминать вольное житье при Казимире и даже Александре — великих князьях литовских.

— Поберегся бы, князь-батюшка, — предостерегала княгиня Ксения. — Попридержал бы язык свой: до добра не доведет…

— Так я среди своих, — отмахивался Василий Иванович от супруги, как от назойливой мухи. — И вообще — это не бабье дело… — гневался он. — У баб волос долог, да ум короток.

Княгиня обижалась, надувала губки и, квашня-квашней, уходила на свою половину. Там ее уже ждали дочери, мамки и няньки, боярыни и боярышни, сенные девки со смешками, щипками, болтовней. Там она царствовала, и сама могла унижать кого угодно.

В 1521 году по Рождеству Христову, 13 февраля, на Федоровой седмице, в Угличе умер Дмитрий Иоаннович, брат великого князя. Тело покойного было привезено в Москву и погребено 23 числа в церкви архангела Михаила возле Дмитрия Ивановича Донского. Узнав об этом, Василий Шемячич воспрял надеждой: «Московский государь, помня былые мои заслуги, вернет Путивль под мою руку. И уж я тогда со всеми изменниками поквитаюсь, а с Настасьичем — в первую очередь», — мыслил он, потирая руки.

Но Василий Иоаннович Путивля не вернул. Даже намека на это не сделал. Наоборот, отобрал Курск и Льгов, как никогда не входившие в Рыльский либо Северский удел. А еще, не спрашивая совета, прислал во все окраинные земли Московского государства своих воевод и полки московских служивых людей: «Оберегать порубежье от степняков и литовцев». Впрочем, с крымским ханом Махмет-Гиреем, сыном Менгли-Гирея, вскоре был заключен мир. И крымчаки русские окраины не беспокоили. Им было выгоднее вместе с московским государем воевать с Литвой и Польшей.

Без рыльского князя московские полки, поддержанные ордами татар, дошли до Вильны, взяв Логгеск, Минск, Красное село, Молодечну, Марково. Лебедево, Крев, Ошмяну, Медники, Меделю, Коренск, Березовичи, Вязы, Борисово и много иных градов и сел. Русские войска из Москвы водили воеводы: князь Василий Васильевич Шуйский, князь Иван Михайлович Воротынский, князь Федор Васильевич Оболенский-Лопата, князь Василий Андреевич Микулинский, бояре и окольничие Андрей Васильевич Сабуров, Андрей Никитич Бутурлин, Юрий Иванович Замятин. Из Новгорода и Пскова — князь Михаил Васильевич Горбатых, князь Даниил Бахтияров, князь Иван Васильевич Оболенский-Каша, боярин Иван Васильевич Колычев, боярин Дмитрий Григорьевич Бутурлин и другие. Из Стародуба Северского — наместник и князь Семен Федорович Курбский, князь Иван Федорович Оболенский, боярин Петр Федорович Охлебнин и другие.

А о рыльском князе в Москве словно забыли: на рать не звали, хранить порубежье не наказывали.

Предоставленный самому себе Василий Иванович, хоть и имел возраст немалый — шесть десятков разменял, — от безделья чах. Ему бы саблю в руку да в бой полки повести, а он то целыми днями по дворцам своим слонялся, то с горы Ивана Рыльского, стоя часами на крепостной стене замка, бесцельно всматривался в засеймские луга и долы. А что высматривал, и сам не ведал…

Даже походы по церквам и храмам монастыря не могли утолить душевной раны. Домашние и дворовые служивые, также изнывавшие от безделья, сочувствовали князю. Да чем поможешь?.. Пытались увлечь охотой — не захотел, думали подгадать ловом — отмахнулся.

Обида на государя и приятные воспоминания о прежнем житье-бытье под литовским князем как-то сблизили его с паном Кислинским. Хоть и не ровня, но поговорить мастак. И однажды этот мастак как бы проговорился, что в Киеве ныне наместничает его дальний родственник.

— Он мог бы за тебя, княже, словечко перед королем замолвить, коли что… — не поднимая на Василия Ивановича глаз, полушепотом обмолвился Януш.

Князь сначала вздернулся, как боевой конь перед сечей: «Ты, мол, что, вражья твоя душа, предлагаешь?..». Но тут же обмяк. А через седмицу пан Кислинский уже писал под диктовку князя тайную грамотку киевскому воеводе и наместнику — зондировал почву, «если что…»

Случилось сие в феврале 1523 года, а в марте из Москвы прибыли государевы люди.

Великий князь и государь всея Руси желает видеть тебя пред своими очами.

— Что такое? — насупился Василий Иванович.

— Поступила челобитная на твою, князь, неправду, — коротко пояснил старый знакомец по Москве дьяк Елизар Суков. — Требуется обелиться.

— Охранная грамота имеется?

— А как же, — расплылся улыбкой дьяк, как блин по сковороде во время Масленицы: и тонко и широко.

— Кем писана?

— Великим государем и митрополитом Даниилом. Прежний-то митрополит, Варлаам, почил и похоронен, — перекрестился дьяк.

— Кто же подал челобитную? — потребовал отчета князь, но дьяк только усмехнулся:

— Чего не знаю, того не знаю. Мне приказано тебя доставить…

— Мертвым или живым? — выдавил горькую улыбку Василий Иванович.

— Зачем мертвым, — как-то по-татарски отозвался Елизар Суков, — живым.

— Что же, — не стал упираться рыльский князь, понимая всю бесполезность этой затеи, — соберу малую дружину — и в путь.

— Можно и с дружиной, — не моргнул и глазом дьяк, — можно и без дружины. Мы сопроводим.

Провожая князя в Москву, княгиня зарыдала. Женское сердце — вещун, и оно предвещало беду.

— Не плачь, дура, — бодрился князь. — Еще не покойник. Два раза случалось — обеливался, оправдаюсь и в третий. Бог троицу любит… Ты лучше за хозяйством присмотри, пока меня не будет, — намекнул он супруге, чтобы спрятала драгоценности и злато с серебром. — Да о дочерях подумай — невесты ведь…

Но зареванная княгиня вряд ли поняла намек.

Вместе с князем в Москву забрали пана Кислинского и Дмитрия Настасьича из Путивля.

— Этих-то зачем? — хмурился князь.

— Не ведаю, — скороговоркой отбоярился дьяк. — Приказано…

Он-то знал, что Кислинский и Настасьич являлись главными доводчиками на своего господина, но ему было велено князю об этом, под угрозой смерти, не сказывать. Вот он и помалкивал.

17 апреля рыльский и северский князь Шемячич, сопровождаемый московским служивыми людьми и дьяком Елизаром, был в первопрестольной.

— А Москва все растет да ширится, — отметил он подавленно появление новых застроек и улиц в столице.

— Все по воле государя нашего… — подчеркнул дьяк с благоговением.

— И куда же направимся? — задал вопрос князь.

— В Кремль, конечно, к государю, — не задумываясь, отозвался государев поверенный.

Прибыли в Кремль, но государь не пожелал встречаться с рыльским князем: «Недосуг мне с изменником общаться. Пусть его судит боярская дума». Это насторожило и обескуражило Василия Ивановича, еще надеявшегося, возможно, на закорках души, на самом ее краешке, на благополучный исход.

А 18 апреля перед боярской думой Василий Иванович был обличен в измене, в том числе и главными доводчиками — Янушем Кислинским и Дмитрием Настасьичем. В качестве основных доказательств фигурировала копия грамоты, сочиненной Кислинским к киевскому воеводе и ответ того из Киева.

Рыльскому князю хотелось крикнуть: «Так это же сам Кислинский и сочинил!.. — Но рассудок, не затуманенный обидой и гневом, подсказал: — Молчи! А то сам себя и уличишь… Хуже будет». И князь прикусил язычок.

Молча выслушивал обличительные речи того же Кислинского. Хоть и с запозданием, но понял, что тот давно уже снюхался с московскими служивыми людьми да дьяками и следил за ним. Мало того, подлый Януш по их указке и подбил князя на погибельное письмо… И только в сконцентрированном во взгляде презрении явственно читалось: «Иуда!». А когда последовал вопрос думного дьяка: «Признает ли он вину?» — ответил, сглотнув ком неподатливой слюны: «Нет!». Так же молча, к тому же с презрительным, брезгливым видом, прослушал путаные обличительные речи Настасьича и тоже ответил «Нет!» на вопрос дьяка.

— Не делай людям добра, — горько усмехнулся Шемячич, когда по приговору боярской думы его, князя и прямого потомка Дмитрия Донского, брали в железа, — не получишь и зла.

Но его слова лишь вызвали ироничные улыбки у бояр, вершивших по слову государя суд и расправу. В Москве и не такое видали: давно ли сам великий князь и государь всея Руси вместе с матушкой своей Софьей Фоминичной был в опале… А разве племянник государев Иоанн Иоаннович не умер в заточении?! Так что Москву ни слезами, ни клятвами, ни кровным родством не удивишь и не умилостивишь. Она ни слезам, ни словам давно не верит!

Шемячич попытался воззвать о милосердии к митрополиту Даниилу. Но моложавый митрополит Даниил, сменивший более милосердного предшественника Варлаама, лишь сурово взглянул в его сторону и ни слова, ни полслова в защиту.

«Так будьте вы все, до двенадцатого колена, прокляты, — зло и бессильно блеснул очами Шемячич, пошевелив сухими, потрескавшимися от горьких дум и переживаний губами. — Пусть каждый, посеявший зло, пожнет его стократно! А сам-то ты лучше? Сам разве не сеял зла? — верткой жалящей змейкой скользнула под черепом изобличительная мысль. — Такой же, как и они… Тогда и я вместе с ними…»

На следующий день Василий Шемячич был отправлен под стражей в Троицко-Сергиевский монастырь, где должен был находиться в узилище до скончания своего века. И уже там, потеряв счет дням и ночам, окруженный четырьмя гнетущими душу стенами и молчаливыми стражниками-монахами, узнал от игумена, что супруга его вместе с дочерьми, лишенная не только богатств, но и сенных девок, была привезена в Москву.

«Знать, баба-дура за слезным воем не поняла моего прощального слова выдать девиц замуж и спрятать богатства до лучших времен…» — вяло подумал Шемячич под тихое потрескивание свечи, принесенной игуменом. Однако спросил иное:

— И где же они?

— В Суздальско-Покровском девичьем монастыре. Пострижены в монахини…

— Насильственно? — задал узник очередной вопрос, хотя отчетливо понимал его бесплодность.

Добрый игумен на этот вопрос лишь пошевелил губами.

— А с сыном как? С Иваном…

— Этот сам хочет принять иноческий сан. К нам просится… Хочет быть ближе к матушке и сестрам. А тебе помогать молитвами…

— В деда пошел, — понурился головой Шемячич. — Тот, как вышел их татарского плена, тоже в монастырь ушел. Только в наш монастырь, в Волынский… Все свои грехи отмаливал да за нас, грешных, перед Господом радел. Видать, не дорадел…

— Не гневи Господа! — строго заметил игумен.

— А тут хоть гневи, хоть не гневи, конец один: узилище да смерть, — вспомнил о прежней гордости князь. — Ты, мних, лучше скажи, что с супругой сына Ивана стало да с его сыном Юрием. Поди, бедствуют?

— Не бедствуют, — успокоил игумен шепотом. — Они ныне под покровительством Глинских. Ведь Елена, дочь князя Василия Глинского, ныне супруга государя. Словом, позаботились Глинские о сестре своей Анастасии и о ее чаде.

— Вот и, слава Богу! — вздохнул облегченно узник. — Может, хоть ему в жизни повезет?..

— Дай-то Бог! — осенил себя крестным знамением игумен, заставив движением руки и широкого крыла рукава рясы язычок пламени свечи нервно заметаться от дуновения затхлого воздуха. — Я пойду, — заторопился он. Но Шемячич придержал:

— Постой, ради Бога… Вот ты сказал, что Елена Глинская стала супругой великого князя, а что стало с первой его супругой, Соломонией?.

— Она там же, где и супруга твоя, — от двери узилища, не оборачиваясь, глухо отозвался игумен.

И, сгорбившись, покинул поруб узника. Возможно, навсегда…

Оставшись в сумеречном одиночестве кельи-узилища, Василий Шемячич в тысячный раз предался грустным размышлениям. И, странное дело, он не винил уже великого князя, как прежде. Ибо давно пришел к неутешительному выводу: будь на его месте, он ради единства Руси поступил бы точно так же, если не жестче…

Не винил он и предавших его ближних своих: Дмитрия Настасьича и пана Кислинского. Даже их судьбами не интересовался, словно их никогда и не было.

А судьбы обоих доводчиков, если бы пожелал узнать, не были радужными. Дмитрий сгинул в одной из стычек с татарами, прорвавшимися до порубежий Северщины. Кислинский же, взалкав якобы спрятанных в подземных ходах Шемякинских теремов сокровищ, несмотря на преклонные годы, бросился на их поиски и был завален обвалившейся землей. Словом, воздалось обим по делам их…

Не жалел он и себя, смирив гордыню и отдавшись на Господний промысел. Ибо «без воли Всевышнего и волос с головы не падет». Да чего жалеть — коли толку от жалости этой никакого.

И чем больше размышлял о своих деяниях, тем больше убеждался, что ничего доброго им за все годы не сделано. Церкви? Монастырь? Так их все князья строят… Ничего необычного. Ну, разве что, защита Руси от татар, где он преуспел поболее многих князей Севершины, да подарок Настасье. Но и тут последнее сделано по воле его родителя, а не по его разумению. Так что даже этим гордиться нет причины. К тому же ни Дмитрия, ни Забавы — побочных детей отца — он так и не признал. А они, наверное, тоже страдали…

Темно и душно в узилище. Воздух сыр и затхл. Ни одного живого звука, лишь шуршание и возня мышей в сгнившей соломе — последнего одра князя.

Глава пятая

— Как служба, старлей? — поздоровавшись за руку, поинтересовался сочинитель у розыскника Алексея Письменова. — Забодала, как коза-дереза, или задрала, как волчица?..

Ветеран и сыщик встретились возле отдела полиции на улице Черняховского. День был по-весеннему ясный и теплый. От снежных сугробов, возвышавшихся на обочинах с Сороков до Благовещенья, не осталось и следа. Радуясь оживающей природе, из кирпичных и железобетонных клеток-квартир на улицу выпорхнули жители поселка резинщиков. Даже старики, подпирая себя палочками и костыликами, двинулись в сторону рынка: на товары поглазеть. Купить-то с их хиленькой пенсией, да к тому же после обдираловки управляющими компаниями ЖКХ, вряд ли что можно. А за погляд современные бизнесмены денег пока не брали — вот и тянулись старики на рынок, лишь бы подальше от поднадоевших за зиму и затяжную весну квартир. И куда им еще идти, не в театр же… Впрочем, можно было и в церковь строящуюся заглянуть. Она рядом с рынком. Только и там тоже любят денежки…

Поселок резинщиков, хоть и окраина города, хоть и не соответствует уже своему названию — от былой славы завода резиново-технических изделий лишь воспоминания остались, — но живет. По улице Черняховского не только пешеходы по тротуарам топают, но и машины снуют одна за другой. Хорошо, что в одном направлении, в сторону проспекта Кулакова, а то и не перейти дорогу. Народ хоть и жалуется на бедность и несправедливость, на власть и неустроенность, но автомобилей стало — не протиснуться.

— Не старлей, а капитан, — поправил мягко розыскник, дернув многозначительно бровью. — Хватит в старлеях бегать, пора и в капитанах походить… Хотя от количества звездочек на погонах суть-то не меняется…

— Поздравляю, — вновь протянул ладонь сочинитель.

— А жизнь?.. И забодала, и задрала, — махнул рукой опер. — А ваша как? Слышал, заходили, искали, но я далече был…

— И заходил, и искал…

— По какой надобности? — распахнул широко-широко свои черные глаза опер.

— Да поговорить собирался…

— О чем же? — теперь прищурился он, спрятав в прищуре черное пламя заинтересованного взора.

— О рыльском князе Шемячиче.

— А что о нем говорить: был да сплыл… — хмыкнул удивленно. — Кажется, умер в тюремном заключении или, как тогда говорили, в узилище какого-то монастыря в августе 1529 года…

— 10 августа, — уточнил сочинитель.

— Да, 10 августа, — вспомнив, подтвердил Письменов. — И, как помнится, у него остался сын Иван, также закончивший свои дни в монастыре. А вот когда умер, уже не помню. Ныне, сами понимаете, другие цифры волнуют…

— Иван Васильевич умер в 1561 году, будучи иноком Троицко-Сергиевского монастыря.

— Оказывается, вы все сами знаете, — полыхнул вновь черным пламенем взор розыскника. — Или ума пытаете?..

— Поговорить хочется, а не ума пытать, — попытался развеять оперские сомнения и подозрения сочинитель. — К сожалению, когда на темы истории… то и не с кем… А ты, знаю, не только Интернетом в минуты досуга увлекаешься, но и историей Отечества. Вот и хочется, где послушать, где мнением обменяться, где наболевшим поделиться…

— Понимаю, — пригасил пламя глаз опер. — Но должен заметить, — тут же широко и открыто усмехнулся он, — только, конечно, без обиды, это у вас, уважаемый ветеран, от избытка свободного времени. А тут за день так накувыркаешься, как сказал некогда Высоцкий, что уже ни до Шемяки, ни до Шемячича, ни до их потомков… Кстати, кроме Ивана Васильевича, были ли еще князья в этом роду?

— Мне удалось найти сообщения о двух Шемячичах. Первый, по имени Юрий, жил во времена царя Ивана Грозного и упоминается классиками отечественной истории под 1552 и 1554 годы. Участвовал во взятии Казани и в походе на Астрахань.

— Воинственный был, как дед…

— Да, воинственный. Второй упоминается уже в Петровские времена. И что удивительно: среди членов «Всепьянейшего и Всешутейшего собора».

— Этот, значит, питухой был… — ухмыльнулся опер многозначительно. — Как большинство русских…

— У Петра — хочешь, не хочешь — все питухами были, когда ему хотелось… — заметил сочинитель и, возвращаясь к прежней теме, продолжил: — А далее я, должен честно сказать, не искал…

— Уже того, что найдено, достаточно… — ободряюще улыбнулся опер. — А ведь, как мне помнится, все началось с задержания овошниками горе-разбойника Зацепина и обнаружения у него женских украшений… Интересны же кульбиты жизни: не пойди Зацепин на преступление, не поймайся — и… неизвестно, пришла бы эта тема вам на ум… Диалектика жизни: единство противоположностей…

— Не эта, так другая бы пришла… — отозвался сочинитель. — И вообще: пусть в этом несовершенном мире как можно меньше будет преступлений и прочего зла. Опостылило бесконечное зло. А темы для произведений лучше находить светлые и добрые. Так, кстати, рекомендовал один известный в России писатель… Михаил Николаевич Еськов.

— Вам, писателям, виднее, — улыбнулся опер. — Однако заболтался, а работа ждет, — протянул он руку. Но сочинитель придержал:

— Работа не волк, в лес не убежит, — пошутил неуклюже. — Ты лучше расскажи, что нового в отделе. Не ушел ли на пенсию Дремов — гроза бандерлогов? Слышал: собирался…

— Когда жареный петух клюнет, многие собираются. А перестал клевать — и про сборы забыто… Пока трудится. Ни себе покоя не дает, ни нам… Однако, честное слово, надо бежать, — вновь протянул он руку, чтобы попращаться.

— Ну что ж, бывай! — пожал ее сочинитель. — И поменьше вам модернизаций и реорганизаций… и жареных петухов.

— Ну, без этого в нашей системе никак, — обернулся от дверей входа Письменов. — Новая началась — и мы все за штатами…

Металлическая дверь, звонко хлопнув, окончательно поставила точку в беседе…