Шикаста

С процессом как будто спешили. Полная луна упраздняла необходимость в факелах. Скорым шагом прошли Тихоокеанский бассейн, уничтожение старых родовых обществ, насильственное насаждение христианства, разрушение островов в интересах западной индустрии и сельского хозяйства, использование островов для ядерных испытаний, как будто океан принадлежал лишь белым. Затем обратились к Ближнему Востоку, к взаимоисключающим обещаниям и заверениям, адресованным арабам и евреям, и опять: презрение, глупость, заносчивость, невежество…

Хочу отметить мимоходом, что бывшие заклятые враги арабы и евреи во время «процесса» продемонстрировали полное единение, не упускали возможности подчеркнуть для всех интересующихся свои общие корни, схожесть религий, культур и единство целей на будущее.

Обсуждалось на «процессе» также и поведение белых в Австралии, Новой Зеландии, в Канаде, в Антарктике.

Ты заметил, конечно, что Россию я едва помянул. Основная причина — отсутствие русских, хотя колонии их — Польша, Болгария, Венгрия, Чехословакия, Румыния, Куба, Афганистан, ближневосточные — были представлены.

Далее делегаты сменяли друг друга через каждые десять минут, стоя в проходах в очередях, выходя на арену, чтобы перечислить свои обиды, изложить свои мысли, провозгласить свои обвинения и вернуться на места.

Процесс дошел до половины: пятнадцатый день. В донесениях всех агентов сквозит досада, они дышат разочарованием. Наши агенты — сплошь члены тех или иных организаций, не какие-нибудь отщепенцы-одиночки. Они работают на нас, как правило, безвозмездно, движимые чувством благодарности за наше благотворное влияние. Они члены молодежных армий и не могут избежать влияния господствующих в этих организациях настроений.

Снова спрашиваю себя: чего ожидали эти молодые люди, чего им не дали? Ибо на первый взгляд они получили именно то, ради чего прибыли.

Цитирую Ци Куань:

«Неверный дух царит здесь. Организаторы мероприятия не в силах преодолеть сложности ситуации. Разброд, шатания, много ошибок. Не чувствуется достаточной готовности дать бой буржуазным искажениям, использовать ценный опыт искренней молодежи…» И несколько страниц в том же духе. Все наши агенты в те дни записывали примерно одно и то же.

А вот мнение Бенджамина Шербана:

«Центр не выдерживает, на мир спускается анархия». Мне сказали, что этим строкам тысячи лет. Хотел бы я услышать этот источник целиком, ибо высказывание представляется весьма поучительным в данной обстановке.

Ясно, что делегаты достигли предела выносливости, что лишь гибкость и терпимость организаторов спасает процесс. Алкоголь поступает в лагерь во все больших количествах. Секс, поначалу стыдливо скрываемый и лишь «между своими» теперь нагло выпирает на передний план, причем активно участвуют и местные жители. В лагере беспокойное движение: все копошатся, снуют среди палаток, от места проведения одного семинара к другому, между лагерем и берегом.

В качестве транспорта используются ослы и древние армейские грузовики, откуда-то добывается горючее. Полный разброд в настроениях, попадаются сломленные духом, рассуждающие о самоубийстве; цветет буйным цветом трагическая любовь обреченных расстаться навсегда.

Все это, однако, не означает оттока участников заседаний. Амфитеатр полон внимательных слушателей, внимание присутствующих устремлено на арену, с четырех до восьми, затем с пяти вечера до полуночи. Сейчас все, однако, стали активнее, иной раз перебивают выступающих, дополняют их, исправляют. Можно сказать, что публика и… чуть не сказал «актеры»… полностью понимают друг друга.

Кажется, поток свидетелей никогда не иссякнет, однако кое-кто уже интересуется, когда наконец белый старик начнет «отбиваться». От частных вопросов в перерывах Брент — Оксфорд, однако, не увиливает, охотно беседует со всеми желающими, пользуется популярностью, и заметно, что эпитеты, которыми награждают его наши агенты, утратили язвительную остроту.

Открыто говорится, что на месяц процесс никак не растянуть.

А тем временем случилось нечто новое. Над амфитеатром появился летательный аппарат, очевидно, наблюдатель. В свете полной луны прямо над ареной на несколько минут завис вертолет без опознавательных знаков, став причиной вынужденного перерыва в заседании. Все агенты отмечали возмущение, даже ярость делегатов. Гадали, кто шпионит с воздуха. Русские? Китайцы? (Привожу без комментариев.) В следующую ночь повторилось то же самое. Снова возмущенная реакция делегатов. В дальнейшем самолеты и вертолеты без опознавательных знаков (в основном летящие низко, хотя иногда поднимающиеся так высоко, что превращались в крохотную точку; иной раз летательные аппараты каких-то неизвестных типов) стали появляться по нескольку раз в сутки, днем и ночью. Делегаты шутили насчет инопланетян, международной полиции, неизвестных террористов.

Эти полеты привлекли внимание к теме неизбежности войны. Не исключено, что именно это и было целью пославших воздушную разведку.

Луна пошла на убыль, стала появляться в небе позже, факелы снова заняли достойное место в ночных бдениях.

Неожиданно для всех на девятнадцатую ночь выступил вперед до этого упорно хранивший молчание Джордж Шербан и как-то мимоходом, к раздражению всех без исключения агентов, заметил, что, мол, пора бы и закругляться. Этого, конечно, никто не ожидал, но едва Шербан закрыл рот, как все поняли, что он прав. Что еще можно добавить к услышанному?

От него ожидали какого-либо итогового, подводящего черту заявления, но он просто сказал:

— На этом я завершаю обвинение и призываю Джона Брент-Оксфорда ответить.

Первая реакция — недоумение, но она тут же вылилась в гул одобрения. Молодые люди считали, что обвинитель верно выбрал момент, да и подход его считали правильным.

В наступившей тишине белый старик, не вставая — никто от него этого и не ожидал, все знали, насколько он слаб здоровьем, — но очень четко произнес:

— Я признаю белую расу виновной по всем пунктам обвинения. Что я могу еще сказать?

И снова тишина. Затем бормотание, смех, возмущенные возгласы. Раздался перекрывающий шум шутливый вопрос:

— Ну и что теперь? Линчевать его, что ли?

Смех. Хотя некоторые агенты записали, что лично они не видят в этом моменте ничего смешного. Ци Куань отметила «недостаток уважения к историческим решениям».

Через несколько минут белый старик поднял руку и заговорил снова:

— Хочу спросить всех присутствующих: почему вы, обвинители, столь рьяно перенимаете повадки обвиняемых? Конечно, у некоторых из вас нет выбора. Например, у индейцев Северной и Южной Америки. Но остальные могли выбирать. Почему столь многие из вас, вовсе к этому не понуждаемые, скопировали материализм, алчность, потребительское отношение к жизни, хищность — словом, все недостатки технократического общества белого человека?

Он замолчал, вслушиваясь в возмущенную реакцию амфитеатра.

И тут снова заговорил Джордж Шербан:

— Поскольку уже почти полночь, предлагаю прерваться и продолжить завтра в четыре часа, как обычно.

Ярусы амфитеатра быстро опустели. В эту ночь мало кто покинул лагерь. Повсюду жужжали голоса; преобладающее настроение, на основании тщательного анализа агентских донесений, я бы назвал несколько несерьезным.

Четыре часа прошли в энергичных дискуссиях. Повсеместно гадали, что же кроется за тем, что они услышали от белого старика. Никто не мог припомнить, чтобы хоть раз выяснилось, что он ошибся. Полагали, что Брент-Оксфорд обвинит их, особенно те из небелых наций, которые усвоили технологические достижения белых — включая и китайцев — во многих преступлениях, которые приписывались белым. Составлялись варианты таких обвинительных речей, и кое-кто даже предлагал их для использования белому старику.

Наши агенты единогласно осудили такой поворот событий, называя его несерьезным и оскорбительным.

Ближе к рассвету прошел сильный дождь, затем, перед самым зажжением факелов, еще один. Утро ожидалось влажное и даже прохладное. Прошел слух, что заседание откладывается, чтобы дать время амфитеатру просохнуть. Многие улеглись спать, пользуясь наступившей прохладой и общим спадом напряжения.

Утром и днем дебаты продолжались, но без задора и напряжения, однако более серьезно, без шуточек. Выдерживался общий спокойный и дружелюбный тон. Стало ясно, что фактически процесс подошел к концу, однако всех терзало любопытство, что же случится дальше.

В пять делегаты снова заняли места в просохшем амфитеатре. Все ждали выступления белого старика, но в центр арены вышел Джордж Шербан, поднял руки, призывая к тишине, и начал:

— Вчера обвиняемый привел контрдоводы. Понимаю, что вы живо обсуждали его заявление. Сегодня я хочу выступить с самообвинением, не выходящим за рамки тематики нашей встречи.

Этого никто не ожидал. К Джорджу подошла и остановилась рядом с ним Шарма Пател. А он продолжил:

— Вот уже много дней мы слышали обвинения в адрес белой расы — ее обвиняли в преступлениях против небелых рас, к коим, как вам известно, специально для целей нашего процесса, имею честь принадлежать и я.

Это высказывание встретили громким смехом — причем смех этот был разного оттенка, от простодушно веселого до сардонического. С разных сторон послышалось: «Мой бабуля хиндустани…. Мой дедуля иудей…»

Джордж Шербан чуть выждал, поднял руку.

— Дед мой польский еврей. Одна из бабушек родом из Индии. Стало быть, два неевропейских предка из четырех. А еще во мне по двадцать пять процентов ирландской и шотландской крови, то есть двух порабощенных Британией наций.

Снова взрыв смеха. Запеть, однако, не успели, ибо он продолжил:

— Я хочу привести одно наблюдение. В течение трех тысячелетий Индия жестоко преследовала и преследует часть собственного населения. Я имею в виду касту неприкасаемых. Варварски, жестоко, бессмысленно — знакомые эпитеты, не правда ли? И сейчас многие миллионы индийцев терпят такое, чего не выпадало на долю черного южноафриканского населения. И это не временное порабощение, не результат британской колонизации, не десятилетний взрыв дикости гитлеровского режима, не пятьдесят лет злодеяний русского коммунизма, а нечто настолько неразрывно связанное с религией, культурой, образом жизни, что люди, живущие по канонам кастового общества, просто не замечают его дикости и жестокости.

Шарма Пател продолжила без паузы:

— Я родилась и выросла в Индии, во мне течет индийская кровь. Я не принадлежу к неприкасаемым, иначе я не могла бы стоять здесь перед вами. Но я заверяю вас, что все жестокости, о которых мы здесь слышали, применяются индийцами против индийцев на протяжении тысяч лет. До сих пор мы не можем избавиться от этого зла. Что не мешает нам осуждать других.

Она отошла назад, в группу обвинителей, за ней последовал Джордж Шербан.

Наступившую тишину через минуту нарушили признаки зарождающейся активности слушателей, но тут раздался голос Джона Брент-Оксфорда:

— Мы знаем, что сейчас на планете есть небелые нации, подавляющие силой другие, среди которых как белые, так и небелые.

Молчание.

— Могу привести множество примеров из истории, когда черные, коричневые, желтые с варварской жестокостью обходились с покоренными народами вне зависимости от цвета их кожи.

Молчание.

— К примеру, кто не знает, что работорговля в Африке, сосредоточенная главным образом в руках арабов, не могла бы приобрести такого размаха без активного содействия черного населения?

С места раздался чей-то выкрик:

— Самое время для семинара «Человек человеку друг»!

— Хватит уже твердить о жестокости человека к человеку! — выкрикнул женский голос. Кричала девушка из Германии.

— Понятно, почему тебе хватит! — через весь амфитеатр закричала ей в ответ полька. — Расскажи лучше о зверствах немцев во время Второй мировой!

— Ой, хватит!.. Ради бога!.. Давайте кончать!.. — раздались выкрики с разных сторон.

Забурлила неразбериха голосов, народ зашевелился, частично двинулся к выходам. Кто-то призывал воздержаться от перехода к личным сварам. Немка с торчащими в стороны косичками бросилась на арену, где уже возвышалась ее крупная польская оппонентка, одетая в костюм, который все агенты определили как «безнравственный»: грязные белые шорты и бюстгальтер. Столь непристойным костюмом, однако, могла похвастаться не она одна.

Джордж Шербан поспешно объявил заседание закрытым. И сразу же низко над амфитеатром, мигая странным набором огней, навис тяжелый вертолет. Все возмущенно заорали, грозя кулаками, покидая места, отступая к палаткам. Всю эту ночь над голодными, немытыми делегатами, уже обсуждающими как результаты процесса, так и способы возвращения домой, кружили и проносились самолеты и вертолеты. Спать под их грохот оказалось невозможным. С рассветом почти все направились к морю.

Почти, но не все.

Около семи утра над лагерем появился одинокий летательный аппарат и с большой высоты сбросил точно нацеленную бомбу, полностью разрушившую амфитеатр. Осколки посыпались на палатки. Белый старик, одиноко сидевший неподалеку, получил камень в висок и упал замертво. Больше никто не пострадал.

Вернувшиеся с моря делегаты тут же начали покидать лагерь. Палатки снимали, сворачивали; засыпали вонючие ямы сортиров. За китайской делегацией прибыли автобусы, в них доставили питание. Многие тут же принялись утолять голод.

На следующее утро по опустевшей территории бродили лишь тощие собаки.

Так закончился «процесс».

Еще в течение «процесса» я получал сообщения о слухах, распространяемых, по большей части, в Индии и Африке, что существуют планы массового переселения населения во все части Европы. Подразумевалось, что эта миграция должна сопровождаться погромами, экспроприациями и тому подобным. Красной нитью проходила тема виновности белого человека, показавшего себя «недостойным занимать почетное место в братстве народов».

Предполагалось, что мы должны занять позицию благожелательного невмешательства.

Вскоре после того, как делегаты покинули Грецию и рассеялись по планете, слухи эти угасли.

Следует ли на основании вышеизложенного считать, что все это громогласное сотрясание воздуха, все эти несколько примитивные и прямолинейные, но верные по сути «обвинения», высказанные на «процессе», исчерпали потребность в проявлении эмоций, утолили жажду мщения? Или же эти молодые люди, вернувшись домой и отчитавшись перед пославшими их, перечтя аргументы и контраргументы сторон, отрезвили тех, кто вынашивал страшные планы?

У меня нет рационального объяснения, но факт остается фактом: уж по случайному совпадению или нет, но истребление населения Европы планировалось на официальном уровне, хотя сейчас об этом ничего не слышно.

Этот курьез, событие по сути незначительное и подозрительное, этот «процесс» широко обсуждается и комментируется, несмотря на отсутствие там представителей СМИ. Конечно, отчеты об этом мероприятии появились в разных газетах мира, включая и официальные органы Воли Народа, но всегда публиковались где-то на втором плане, как бы между прочим. Телевидение обошло «процесс» своим вниманием, по радио тоже упоминаний почти не встречалось.

Теперь что касается Джорджа Шербана.

Этот «процесс» способствовал укреплению его позиции как бесспорного лидера, несмотря на то что в ходе данного мероприятия он произнес всего десятка два фраз. Чего Шербан добивался, выдвигаясь таким образом на передний план? Оставляя этот вопрос открытым, напоминаю, что он исчез сразу после процесса. Исчезли и многие делегаты, а также лица, тесно с ним общавшиеся. Не могу сделать определенных выводов и из докладов о его контактах в лагере. Джордж Шербан ловкий оратор, остроумный собеседник, умелый спорщик, но при этом не похоже, что он стабильно придерживается какой-то определенной точки зрения. Более того, этот человек сторонится классовой точки зрения, политической позиции. И тем не менее ему доверяют в высшей степени политизированные молодые кадры.

Агент Ци Куань, на которую он произвел сильное впечатление, отмечает: «Делегат Джордж Шербан не соответствует возвышенным устремлениям боевого духа Народа. Ему не присущ революционных размах. Он не способен действовать в интересах широких трудящихся масс. Шербан страдает идеалистической расплывчатостью взглядов и оторванностью от конкретных требований момента. Его следует разоблачить и подвергнуть перевоспитанию».

Я вновь отдал распоряжение устранить Джорджа Шербана по обнаружении.

Посылаю тебе свой братский привет. Воспоминания о старой дружбе скрашивают мне досуг в здешней ссылке.

(Вскоре после отправления данного письма этого Надзирающего отозвали. Его друг Ку Юань был смещен еще раньше. Обоих арестовали и направили на «перевоспитание», в процессе которого они и скончались. — Примечание архивариусов.)

«История Шикасты», том 3014. «Период между Второй и Третьей мировыми войнами».

Это был период бешеной активности. Нельзя сказать, что поглощенные процедурами самоуничтожения обитатели Шикасты не ощущали приближения конца. Зловещими предчувствиями, казалось, был напитан сам воздух, однако они не ассоциировались с конкретной обстановкой. Внимание уделялось частным проблемам, то и дело возникавшим кризисам локального значения, и лишь немногие были способны представить себе общую картину грядущего.

Жители какой-либо страны или местности, подобно обитателям муравейника или пчелиного улья, бросались заделывать ту или иную брешь, в отличие от насекомых сопровождая свои действия всяческими конференциями, советами, консилиумами, дискуссиями. Участники этих в высшей степени осмысленных действий пытались подняться над узкоместными устремлениями, но чаще всего не обладали необходимыми для этого данными.

О существах из космоса никто ничего толком не знал. Подозревали, что правительствам было известно больше о посещениях инопланетян, но власти утаивали информацию от населения, среди которого постоянно ходили толки о всяческих «видениях», «посещениях», «летающих тарелках» и «неопознанных объектах» в атмосфере и звездном небе. Между тем прямо под носом у непосвященных разыгрывались драматические события.

Прежде всего, наш бывший враг, а ныне беспокойный союзник Сириус. За долгую историю Шикасты Сириус, по большей части с нашего ведома и согласия, проводил всевозможные эксперименты в южном полушарии планеты, выводил новые виды животных, которых, в случае успеха, расселял на других планетах в пределах своей сферы влияния.

Благодаря все большей доступности перемещения по поверхности Шикасты усилились контакты между расами, усилилось смешение рас, результатом чего стало сворачивание Сириусом многих экспериментов. Об этом своевременно сообщалось нам. Обмен информацией происходил постоянно, и при планировании своей деятельности мы учитывали полученные данные. Сириус постоянно высылал на Шикасту самые современные суда своего космофлота, как для наблюдения, так и для того, чтобы держать в узде зловредную планету Шаммат.

Хотя Шаммат стала тем временем наиболее могущественной планетой в системе Путтиоры, однако она ради собственного удобства сохраняла видимость подчиненного положения. На Шаммат было известно, что неблагоприятное стечение обстоятельств, приведшее к истощению потока ВС на Шикасту, должно когда-то претерпеть изменения к лучшему, и тогда влиянию их агентов придет конец. Но на Шаммат не знали, когда это произойдет. Не знали там и наших планов. Они вообще не могли понять наших устремлений. Будучи по натуре паразитами, неспособными усвоить никаких устремлений, кроме «хватать» и «разрушать», обитатели сей зловредной планеты и других считали подобными себе.

Всё усилившаяся и вышедшая на первое место в системе Путтиоры Шаммат, населенная расово однородными жителями, представляла собой как бы широко распахнутую пасть в центре Путтиоры, опасность для развития всей галактики. Планета Шаммат, самая большая из известных, суха и бесплодна, не обладает никакими ресурсами, туда все нужно завозить извне. Без поддержки извне невозможно также поддержание баланса энергетических потоков. Захваченная горсткой преступников, Шаммат развилась в злобную силу, паразитирующую на чем только можно. Какое-то время она процветала за счет энергетического пиратства, в основном, за счет Шикасты. Шаммат тянула все что можно и как только возможно. Но они, эти злодеи с Шаммат, не были способны понять, что происходит, вредили, как могли, в надежде, «авось что-нибудь да получится». Они знали, что мы, обитатели Канопуса, их враги, что мы мощны, наше присутствие постоянно ощущается, но не знали, чего ожидать. Они не могли распознать нас в многообразии нашей маскировки.

До самого конца они там на Шаммат надеялись, что «как-нибудь» удастся удержать связь с Шикастой, что «все образуется». Не такой была Шаммат в дни, когда ее агенты просчитывали последствия ослабления нашей связи с Шикастой и выгоды, проистекающие из этого ослабления. Но Шаммат опустилась, дегенерировала. Бесстыдная эксплуатация чужих ресурсов, разнузданное поведение на своей планете и во Вселенной привели к плачевным результатам. К тому же эманация Шикасты в последней фазе оказалась ядовитой. И Шаммат охватили раздоры, на планете разгорелась дикая, бессмысленная, разрушительная гражданская война.

События развивались не только в дальнем небе над Шикастой. Вокруг планеты носилось множество различных объектов, как мирного, так и военного назначения. Метеорологические, астрономические, навигационные станции связи, и, конечно, военные станции кружили над головами жителей Шикасты, ослабляя космические потоки, о существовании которых «ученые умы» планеты лишь гадали по той же методике, что и досужие домохозяйки или завсегдатаи питейных заведений. Ученые умы Шикасты за тысячелетия существования на ней науки обзавелись надежными шорами, позволяющими видеть результаты их изысканий лишь на фоне кормушки. Они не замечали даже таких очевидных фактов, как неизбежность безумия или дисбаланса психики для проживающих на Шикасте в определенных типах зданий. Естественно, они не заметили и сражений инопланетных сил над Шикастой, не заметили, как звездолеты Канопуса и Сириуса уничтожали мелкие автоматические станции Шаммат, усиливающие давление на обитателей Шикасты.

Навещали Шикасту и корабли Трех Планет. Их благоприятный, в высшей степени удачный баланс нарушался возмущениями, сотрясавшими Шикасту. Война XX века, столь полезная для Шаммат, причиняла вред Трем Планетам. Они навещали Шикасту для наблюдения и прогнозирования. Мы всегда оказывали им всемерную поддержку, а они, как и мы, с нетерпением ожидали окончания долгой шикастинской ночи, возврата этой многострадальной планеты к свету.

Но где было шикастянам заметить корабли посетителей, когда небо над ними усеяло множество собственных агрегатов, аппаратов, конструкций, принадлежащих разным правительствам и зачастую окутанных ореолом секретности.

На Шаммат тоже чаще всего не имели представления, что за корабли и с какой целью посещают Шикасту. Многого они не понимали и потому немало причинили вреда. В результате собственного невежества агенты Шаммат уничтожали множество народу, чей срок на Шикаете не подошел к концу, больше всего вредя этим себе самим. Нам приходилось возвращать их через Зону 6. Примеров такой топорной работы Шаммат во вред себе не счесть.

По всей Шикаете в те последние дни передвигалось множество наших агентов, наших слуг, наших друзей, осененных Сигнатурой, которая запечатлелась на них, в них, в их сути, и все, заметившие отблеск Сигнатуры, следовали за ней, следовали за нами. Или пытались. Не хочу приукрашивать обстановку. Борьба велась в отчаянных условиях, с большими потерями, с допущенными впопыхах ошибками. Но свет Сигнатуры внушал надежду, обещал лучшее в тот период истории, именуемый Последними Днями.

Замечания, добавленные Джохором, Тофиком, Усселом и другими эмиссарами

Перед лицом столь всеобъемлющего опустошения мы прилагали неимоверные усилия к сохранению репрезентативного генетического фонда планеты. Частично это достигалось путем оказания давления на индивидов и группы индивидов, способных пренебречь собственными интересами во имя будущего. Перемещение их в места более безопасные производилось в первую очередь не в целях личного их выживания. Некоторые сразу же реагировали весьма адекватно. Но положительные черты в этих существах всегда тесно переплетены с отрицательными. Сириус и колонии, Канопус и колонии, Шаммат, другие планеты… словом, все интересовались Шикастой и ее перспективами. Население подвергалось воздействию местной и космической радиации, его окружала отравленная атмосфера, поверхность планеты покрывали ядовитые химикаты. По-разному реагировали на эту изменившуюся среду обитания жители планеты.

Вот лишь один из примеров, как благодаря точному прогнозу и тщательному планированию удалось преодолеть одну из многочисленных трудностей. Пример приводится, потому что он отражен в данных записях, а не по причине его большей — или меньшей — важности.

Мы предвидели, что последует мощная вспышка возмущения белой расой, технология которой уничтожила столь значительную часть мира. Возникли опасения, что вспышка эта приведет к потере генетического материала. Эта так называемая «белая раса» представляла собой комбинацию всевозможных сочетаний. В некоторых частях планеты население еще сохранялось относительно однородным, но центральная и западная части Основного Материка, особенно его Северо-Западные Окраины, вобрали в себя невообразимое количество различных наций. Такой материал, разумеется, жалко было терять. Как и повсюду в северном полушарии, да и по всей планете, здесь предпринимались попытки, иной раз своеобразные и причудливого свойства, обеспечить выживание этого генетического материала.

К сожалению, состояние морали белой расы не способствовало успеху наших попыток. Наплыв «желтых», вымирание «белых» из-за притеснения их «цветными» (что представляло с их стороны своего рода месть за прошлые унижения и притеснения), а также то, что сами «белые» смирились со своим положением, забыв о былом чувстве превосходства над остальными расами, — все это сказывалось не только на их воле к жизни, но и на эманациях из населенных ими областей. «Белые» сами считали себя разрушителями планеты, и в этом мнении их утверждала пропаганда, столь же узколобая и однонаправленная, как и в те дни, когда она провозглашала этих же «белых» благодетелями планеты. Обе точки зрения отказывались учитывать взаимозависимости, сложные связи реального мира. Оскорбленные, обездоленные, голодные «белые», используемые «цветными» в качестве источника дешевой рабочей силы, чувствовали себя изгоями, чужими на планете. Этой точке зрения противостояли лишь наши агенты, неустанно работавшие над восстановлением баланса.

ТАФТА, ВЕРХОВНЫЙ ПРАВИТЕЛЬ ШИКАСТЫ ВЕРХОВНОМУ НАДЗИРАЮЩЕМУ ПРАВИТЕЛЮ ЗАРЛЕМУ, ШАММАТ

Приветствую!

Слава Правлению Шаммат!

Повиновение!

Повиновение Путтиоре!

Все склоняется перед Путтиорой, о всевеликолепнейшей!

Шикаста распростерта под пятою Твоей, Шикаста покорна Твоей воле!

От Зоны до Зоны, от полюса до полюса.

Всецело повинуется нам Шикаста. Жалкая мелочь, ее населяющая, корчится в муках под нашим всевидящим взором.

Повсюду эти жалкие твари бьются, убивают, страдают. Ароматы боли и крови сладким дымом вздымаются над всей планетой, щекочут ноздри достойной Шаммат.

И все мощнее с каждым днем поток, питающий Шаммат, все прочнее связь, удерживающая Шикасту в повиновении, ибо в нашу сторону склоняется чаша галактических весов.

Достойно положение сие, да пребудет Шикаста источником силы и благоденствия Шаммат, да способствует она сохранению нашего могущества.

День и ночь да снабжает нас Шикаста энергией умирания своего, воплями воинов, скрежетом машин убийства, звоном мечей. Нижайшая планета сия да послужит возвышению возвышенной Шаммат, славе славной Путтиоры.

Червь в пыли придорожной, Шикаста, снабжай нас силой своей ненависти.

Всё видим мы, ничто не ускользнет от нашего взора, везде наши глаза и уши.

Остерегайся неповиновения, Шикаста, ибо страшен будет гнев наш!

Видим мы происки врагов наших, и страшны кары, постигающие их.

Поток вечен, Поток неиссякаем, Поток растет и крепнет…

К официальному донесению прилагается также записка частного характера.

Эй, Зарл!

Требую отпуск по болезни. Здесь какой-то трюханый вирус, в душу его мать. Надо бы его подвести под какое-нибудь Предательство подходящего ранга. И сколько мне еще ждать ввода в Правительство? Где благодарность? Вы там все офонарели, что ли? Смотри, как бы вам там собственной кровушкой не упиться. Я помогу, не сомневайся…

Линда Колдридж (см. (№ 17 «Персоналии») Бенджамину Шербану

Ваш брат велел мне Вам написать. Сказал, что Вас предупредит. Надеюсь, предупредил, иначе Вы мне не станете доверять. Трудное дело в эти дни — просить. Вы должны поверить мне ради людей, которые к Вам идут. Иначе они погибнут. Умрут. Если вы полагаете, что хуже уже некуда, уверяю Вас, Вы заблуждаетесь. Я давно уже знала, что такое случится. Но все равно, даже ожидаемое, подобное вызывает потрясение. Джордж сказал, что эти люди должны обратиться к Вам. Он сказал, что Вы в Марселе. Нелегко, должно быть, сейчас там, где Вы. Люди эти заслуживают доверия. Они все из лечебниц, в которых я побывала. По большей части пациенты, но есть также сестры и врачи. Настолько больных, что могут оказаться проблемными, среди них нет. Подобрать их помог доктор Герберт. Он хорошо в этих вещах разбирается. Мы с ним долгое время сотрудничали. Уж и не помню, сколько. Я хочу его отправить вместе с остальными, но он упирается. Говорит, что, мол, уже слишком стар, помирать пора. Я с ним не согласна. Он знает много полезного, но не страдает безумием, как я. Я спросила насчет доктора Герберта Вашего брата, но он сказал, что доктор Герберт должен поступить так, как считает нужным. Как ему велит совесть. Это его право. Я тоже уже немолода. Ваш брат попросил меня остаться. Он сказал, так будет больше пользы. Все равно кто-то выживет, несмотря на ужасы. Мало того, есть укрытия под землей. Бункеры для шишек и толстопузов. Наши друзья соорудили где-то такой бункер человек на двадцать. Попыталась установить с Вами контакт, но не смогла. Может быть, у нас разная длина волны. Шутка. Двадцать человек разного возраста, есть и дети. У них Способности. Они ко всему готовы. И еще есть гнев. Иногда думаю, что, знай они, к чему их готовят, то не были бы, пожалуй, готовы. Поскорей бы уж все закончилось. Мы собираемся взять в бункер больше народу, чем положено. Я долго не проживу. Доктор Герберт тоже. И еще там два старика. Доктор Герберт — единственный врач с нами, если не считать еще одного студента. Он способный. Доктор Герберт умрет, я умру, остальные чему — то научатся. Доживут, дотянут до тех пор, пока появятся спасатели. Англию снова откроют. Не знаю, что Вам сказал Джордж. Он много не говорит, только что нужно. Очень занят. Я вышла на него случайно. Думала, мой внутренний голос со мной беседует, не знаю, поймете ли вы меня. Твой собственный ум может к тебе обратиться. Ты думаешь, что это кто-то другой, ан нет… Я чрезмерно многословна. Это потому что я долгие годы пыталась спасти людей, не зная, смогу ли. Иногда очень трудно. Сначала нам с доктором Гербертом никто не верил. А потом вдруг — в Марсель! Ужасно. Мы все бумаги собрали… подделали. Форменная одежда… Все, что нужно. Но я все равно беспокоюсь. Но то, что хотели, сделали. Сказали, что спасем, и спасли. Вот они. И все, больше никаких связей, никаких контактов. Если не преуспеете в Способностях. Итак, всего Вам доброго. Хорошо бы это письмо добралось раньше людей. Такое доверие — смех, да и только. Я имею в виду сообщение «по воздуху». До свидания.

Линда Колдридж

Доктор Герберт Бенджамину Шербану

Настоящим препровождаю список лиц, отправляющихся в опасный путь, к Вам. Миссис Колдридж полагает, что краткое описание каждого не повредит, ияс ней согласен. Описываю профессиональные характеристики, даю выписки из историй болезни пациентов. В разных лечебницах мы обнаруживали людей, одаренных в зародыше или в потенциале. Способностями, вследствие непонимания воспринятыми как аномалии. К счастью, назначенные процедуры им не повредили. Нелегко было убедить этих людей в наличии у них таких способностей, ибо весь образ нашего мышления приспособлен к восприятию подобного рода информации как антинаучного бреда. Но помогли терпение, кропотливая долголетняя работа за спиной начальства. Психлечебницы на этой планете никоим образом не лучшие места. Все эти люди привыкли встречать непонимание со стороны окружающих, испытывать трудности — это лишь повышает их ценность. Сужу по собственному опыту. Когда я обнаружил в себе Способности, первой моей реакцией было: враг у ворот! До встречи с миссис Колдридж, до того, как понял ее, я остерегался блуждать в совершенно новой и незнакомой мне области, воспринимал ее как вражескую территорию.

Пишу и дивлюсь несовершенству нашего языка. Наша теперешняя жизнь хуже, чем предупреждали нас худшие из кошмаров. Но мы все же выжили, некоторые продолжат жизнь. И это все, что нам, людям, надо. В данном случае меня вдохновляет пример миссис Колдрилж. А ведь что пришлось испытать этой женщине! Если день за днем существовать в нескончаемом аду и пережить все это, то что потом окажется недостижимым? Когда я впервые встретил ее в больнице Ломаке, в безобразном пригороде безобразнейшего из городов мира, она представляла собой настоящий скелет с испуганными голубыми глазами, в котором никак нельзя было заподозрить какие-либо способности, кроме способности умереть. Но она научила меня стойкости, смелости, и не меня одного. А без смелости у нас сейчас ничего не выйдет. Примите мои наилучшие пожелания и надежды на счастливый исход Вашей попьипки. Доверяю Вам этих людей. Расстаюсь с ними с тем чувством, с каким малыш запускает в ручей бумажный кораблик. Буду молиться за Вас и за них. Замечу в скобках, что миссис Колдридж к религии относится без почтения. Учитывая, что этой женщине пришлось пережить, я ее не осуждаю.

Бенджамин Шербан Джорджу Шербану

Привет, братишка!

Мы в сборе, в полном порядке, нас пять сотен. Побережье Тихого океана — кошмар неописуемый. Но пресная вода здесь удовлетворительная, пищи хватает, местных жителей нет, двадцать лет назад их выгнали перед испытаниями водородных бомб. Пока все в порядке, не считая мелких заболеваний, для борьбы с которыми у нас достаточно и лекарств и медиков. Уже обустроились, и даже с удобствами, хотя и не вполне люкс. Мелкий раишко — надолго ли? Все еще дивлюсь, что мы живы. Борюсь с соблазном сунуть это письмо в бутылку и бросить в океан, отсылаю свое послание с каноэ, затем его ждет калоша побольше, ну а потом — авиапочта. Остатки цивилизации, которой мы были столь недовольны. Прими заверения в совершеннейшем… Остаюсь твоим покорным слугой,

Бенджамин.

P. S. Полагаю, что Сюзанна в лагере 7 в Андах, ты, наверное, уже знаешь. С ней Касем и Лейла.

Джордж Шербан Шарме Пател

Дражайшая Шарма, прежде всего, приветствую!

В любом стиле, на любой манер, как прикажешь. Уверяю, что вовсе не смеюсь над тобой. Пишу в спешке, впопыхах, ибо у меня создалось впечатление, что планы твои изменились. Помню, что обычно на мои заявления подобного рода ты отвечаешь смехом. Печалюсь, ибо хочу тебе кое-что сказать, но чувствую, что ты и слушать не захочешь. Но вдруг… Поэтому я настаиваю: прошу тебя не меняй намерений, отбудь в намеченное ранее время. Заклинаю тебя не посещать Восьмой лагерь. И возьми с собой столько народу, сколько сумеешь, как можно больше. Не оставайся там, где ты сейчас, и избегай Восьмого лагеря! Как мне тебя уговорить? Знаю, что ты не послушаешься, но не могу не пытаться.

Поверь мне, Шарма. Если я скажу тебе: брось пост лидера своей армии, оставь свои привилегии и откажись от ответственности, ты в ответ прочитаешь мне лекцию о моей неспособности оценить равноправие, о роли женщин. Но в то же время ты вдруг сама все бросаешь, неожиданно для себя самой и сама себе удивляясь, и слепо следуешь за мной. И вот ты улыбаешься мне — и с этого мгновения ни в чем со мной не соглашаешься, ни в чем мне не доверяешь. Вся твоя жизнь превращается в спектакль под названием «Он меня не понимает!» Тебе это по душе? Прошу тебя, Шарма, прошу… Послушай меня, любовь моя, послушай…

(См. «Историю Шикасты», том 3015 «Век Разрушения; Война XX века: третья (последняя) фаза».)

Сюзанна из Седьмого лагеря в Андах Джорджу Шербану

Дорогой мой!

Сегодня холодно. Трудно привыкнуть к этой высоте. Касем и Лейла здоровы, это главное. Многим здесь трудно, у них проблемы с дыханием. У врачей работы по горло. К счастью, лекарств хватает. Однако надолго ли? Прибыли 63 человека из Франции. Говорят, от Европы мало что уцелело. Новеньким есть что рассказать, но я не хочу слушать. Что сделано, то сделано. Поэтому я оставила их, вернулась в нашу лачугу. Хорошо бы разжиться теплыми вещами для детей. Их у нас уже почти 1200. Как ты сказал, так я и сделала, поручила детей Хуаните. Она привлекла мужа, и у них неплохо получается. Детям они нравятся. Сегодня 94 человека прибыли из Северной Америки. Они хотят остаться с нами, но я сказала, что лагерь переполнен. И это действительно так. Как всех прокормить? Это моя главная забота. Я разрешила им пока остаться передохнуть, а потом пусть идут в Четвертый. До него всего 200 миль. Тех, кто совсем ослабел, и детей могут оставить. Говорят, в Северной Америке плохо, но я опять не стала слушать. У меня своя работа. Можешь достать детскую обувь? Надо основать еще лагеря, если поток беженцев не ослабнет. Касем хочет отправиться к тебе, но я возражаю, мал он еще. Хотя ему уже пятнадцать. И Лейла туда же. Я наотрез отказала, но пообещала спросить у тебя. Как скажешь, так и будет.

Когда проводишь зиму на севере — это хорошо с точки зрения предотвращения эпидемий, но людям приходится несладко. Опять мрачные мысли.

Вернулся Филипп, сказал, что видел тебя, что ты погружен в работу, что прибудешь через неделю. Когда приедешь, нам придется пожениться, потому что я беременна. Конечно, все говорят, что в теперешние времена это неважно, но мы должны быть образцовой парой.

Беременности моей уже два месяца и два дня. Надеюсь, это мальчик, но с моим везением должна непременно получиться девочка. Впрочем, я и на девочку не обижусь.

Педро отлично починил крышу нашей халупы. Славный мальчишка. Хочу предложить тебе его усыновить. Просто сказать Педро, что мы его считаем своим ребенком. Это его поддержит. Нехорошо для восьмилетнего ребенка расти без родителей. Можно устроить в честь усыновления небольшой праздник. А потом довести число детей до дюжины. Многое с шутки начинается.

Но Педро я ничего не скажу, пока ты не согласишься.

В центре лагеря горит большой костер, в небе луна, вид прекрасный. Люди сидят, делятся историями, рассказывают, что с ними приключилось. Поют, в основном что-то печальное, иногда про любовь. Детей скоро нарожают уйму, придется кормить. Врачи следят за беременными и за детьми.

Все делается, как ты велел, дорогой.

Очень без тебя скучаю, хотя знаю, ты не любишь таких слюнявых признаний. Скучаешь ли ты, не спрашиваю, все равно отделаешься улыбкой.

В общем, с Богом, до свидания на следующей неделе.

Твоя Сюзанна

Письмо от Касема Шербана

Здравствуйте, дорогая Лейла и дорогая Сюзанна! Привет Педро, Филиппу, Анки, Шошоне.

И поцелуйте за меня маленькую Рэчел, самую главную и знаменитую. Скажите ей, что у меня есть для нее красивая желтая птичка.

В общем, всем приветы и пожелания. Понимаю, что Сюзанна ждет, что я расскажу ей о Джордже, но рассказывать мне нечего, потому что я застал его уже отбывающим на север, и он мне сразу всего напоручал и выпихнул прочь. Но сообщил приятную новость, и я надеюсь, что на этот раз у тебя, Сюзанна, наконец появится мальчик. А как же иначе!

Городишко совсем новый. Я прибыл сюда на прошлой неделе. Странно выглядит. Конечно, камень, дерево, вощеная бумага… Но вот формы… Я еще толком не осмыслил. Я сюда пришел, как во сне. Что еще хуже, поджилки тряслись. В конце концов, я молодой, этого не скроешь, на мне старая армейская форма, а они гнали юнармейцев и даже убивали их до Третьей мировой. Короче охотники охотились. Как в старой песне:

Охотники охотились, Вся птица улетела; Пока они охотились, Деревня их сгорела.

Больше не помню. И вспоминать не хочу. И как выжили — не постигаю. Сколько раз решал больше об этом не думать, а вот, снова лезет в голову.

В общем, в город я спустился, стуча зубами от страха. Не знал, чего ждать. Надеялся уговорить их, что я хороший. У них на центральной площади фонтан. Каменный бассейн. Я подошел к этому фонтану, там люди были. Но почему-то убеждать их не пришлось, никто и не считал меня плохим. Странно?

Есть в городишке гостиница. Приблудных туда пускают на неделю, кормят. Найдешь за это время работу — можешь оставаться, нет — топай дальше. Поиском работы я не озадачивался, мне Джордж велел искать факты. Для этого нужно задавать вопросы, чем я и занялся. Где? В той же гостинице, в кафе, в лавке, на площади у фонтана. Кому? Людям, самым разным. И люди не отказывались отвечать на мои вопросы. Факты… Сейчас в мире меньше фактов, чем было до катастрофы. Женщина с севера, из Аргентины, пригласила меня к себе домой, рассказала о пережитом, устроила мне встречи со своими знакомыми. Что-то вроде смутного воспоминания забрезжило в моем сознании; ночами я лежал без сна, пытаясь понять, о чем же вспоминаю. Как будто Рэчел, Ольга, Симон рассказывали мне, как они учились у других людей, учились у времени. Я встречаюсь с людьми, и они почему — то сразу понимают, кто я и что меня интересует, знают, что мне сказать. Очень странное чувство. Многое странно, иногда и не знаю, что именно.

Взять, к примеру, форму, планировку этого поселения. Да и нет никакой у него планировки. И архитектора тоже нет. Но, если взглянуть на него с высоты птичьего полета, видно, что город растет в форме шестиконечной звезды. Я понял это, когда однажды утром вышел на прогулку и взобрался на холм. Кого я ни спрашивал, никто не смог мне ничего сказать о планировке, о плане развития или генеральном плане — ни о чем подобном здесь и представления не имели.

И еще одно я заметил. Когда я зашел в город, я понимал как нечто само собой разумеющееся, что в нем есть партии и правители, и войска, и полиция, и что я должен следить за каждым своим шагом, за каждым словом. Как все мы привьиши. Я не имею в виду маленькую Рэчел, или даже Педро или Филиппа. Следить за собой — в нас это вдолбили. Но, проведя в городе день-другой, я почувствовал облегчение. Как будто зевнул и потянулся, расслабился. Я понял, что не боюсь не так шагнуть, не то ляпнуть и оказаться за это за решеткой, а то и под землей с отделенной от тела головой. Не верилось. Да и теперь не верится. Я ни разу не видел драк. Не видел, чтобы кто-то швырял камни, бил стекла, витрины, чтобы волокли куда-то вопящих людей. Живет здесь один очень старый индеец, мы с ним беседовали, я поделился с ним своим изумлением, а он ответил, что я дитя большой беды и должен менять свои привычки. Знаете, оказывается, когда сюда давным-давно пришли путешественники, здесь жили гиганты? Старый индеец сказал мне это. Он сказал, что учился в Белой Школе, его предки знали о старых временах. Что ж, лучше не будем заострять внимание на фактах, зарегистрированных мною в этом городе. Завтра я его покидаю. Я надеялся, что люди, которые были ко мне столь добры, скажут: в следующем городе обрати внимание на то-то и то-то, — но не дождался. Со мной идут еще шестеро: старик-ученый из Тель-Авива, девушка из Объединенных Арабских Эмиратов, старуха из Норвегии и женщина с Урала с двумя детьми. Говорят, в соседнем городе нужны рабочие руки.

Прошла неделя. Спускаясь в долину, где раскинулся следующий городок, я всмотрелся, стремясь определить его форму. Граница города представляла собой волнистую окружность. Волнистость эта вызывалась окружающими городок садами. Как и предыдущем городке, здесь есть вымощенная камнем центральная площадь с фонтаном, неглубокий бассейн которого сложен из какого-то желтовато-розового минерала. Струи фонтана образуют узор, тот же узор повторяется и на дне бассейна, он же украшает стены домов, мостовые, кровли домов. Прекрасное место! И здесь тоже никто ничего не знает о планировке. Как будто этот городок вырос сам по себе, как куст на лугу. Нас разместили в гостинице, женщина с детьми нашла работу в поле, а ученый в лаборатории. Остальным пока не повезло.

Снова люди рассказывают мне, что я хочу знать, отвечают на мои вопросы. Я узнаю, что это за местность, кто живет в городе, чем они занимались до войны, о чем они думают, мечтают. Собственные мысли меня пугают, но это мои мысли, и я должен с ними сладить. Завтра я ухожу, и со мной девушка-арабка и старая норвежка. Они пока не нашли работу. И еще один попутчик появился у нас — ягуар, пришедший в гостиницу вечером и оставшийся до утра. Никто здесь его не знает. Мы предложили зверю миску кукурузной каши и миску простокваши. Думали, что он с отвращением отвернется, но он вылизал обе миски. Кроме ягуара с нами также путешествуют птица крошки Рэчел — не настоящая, сделанная из соломы — и симпатичная дворняга, которой я весьма приглянулся. Собака и ягуар бросились вперед, когда мы зашагали по дороге дальше.

Прошла еще неделя.

Чтобы попасть в следующий город, мы карабкались вверх по склону холма. Город оказался восьмиугольным, но мы это поняли, лишь когда прошли по нему. Его составляли сомкнутые шестиугольники. Шестиугольники — сады, заборы — дома. Странные дома, если сравнить с обычными, привычными, из кирпича обожженного и необожженного, из сушеной травы и лакированной бумаги. Все здесь легкое, воздушное. Центральная площадь в виде звезды, на ней фонтан, камень и вода которого перекликаются друг с другом. Узоры на стенах иные, чем в предыдущем городе. Старая норвежка нашла работу при гостинице, на кухне. Девушка из ОАЭ осталась с мужчиной, с которым познакомилась у фонтана. Так что теперь у меня лишь двое попутчиков — ягуар и пес. Разговаривал с местными жителями.

Ну а сейчас попытаюсь сформулировать то, о чем я думал, шагая по дорогам, взбираясь на холмы. Мы полагали, что Джордж особенный — и это так, не спорю. Но я встретил многих таких же, как Джордж. Можете вы это понять, Сюзанна и все вы, там? Люди, которых я встречал в городах и с которыми шагал по дорогам, с которыми встречался в пути, эти люди той же породы, что и Джордж. Они такие же. Понимаю, что этого не может быть, и тем не менее я пришел к такому выводу. Все больше становится таких людей, как Джордж.

В этом городе все то же самое. Привыкаю входить в город, расслабившись, не сжавшись в пружину, не на цыпочках, не чувствуя себя до смерти испуганным при встрече с группой молодых людей. Что ж, я и сам пока еще не старик. Полагаете, что так же жилось в городах и раньше? И народ был спокоен, и все шло по порядку без законов и правил, без приказов и армий? И тюрем, тюрем, тюрем… Могло ли такое быть? Невероятная мысль, но, может, верная?

Четыре месяца прошло. Еще в четырех городах я побывал, все новые. Построены в виде геометрических фигур: треугольника, квадрата, еще одного круга, шестиугольника. Люди покидают старые города и строят новые в новых местах по-новому. Значит ли это, что они и мыслят по-новому? Они вспоминают о старых городах, как об аде. Не значит ли это, что и в сердцах у них тоже ад?

Новые попутчики, новые рассказчики. Со всех концов света. Сюзанна, полагаю, ты была абсолютно права, когда не желала слушать ужасы о событиях в Европе и в мире. А ведь раньше я не думал, что ты права, я тебя даже презирал. Я говорю тебе это, потому что ты добрая, Сюзанна, ты не обидишься. Я тут кое-что заметил. Я иду по дорогам с верными своими псом и ягуаром, иногда с какими-либо попутчиками. И когда речь заходит о чем-то ужасном, люди как будто не слышат. Нет, они слушают. Но не слышат, просто не в состоянии услышать. Они не верят в это. Иногда я и сам не верю. Как будто ужасное не из этого мира. Не знаю даже, как это выразить. Когда случается что-то ужасное, наш ум не воспринимает его. Между улыбкой, предложением стакана воды и падающими с неба бомбами, испепеляющими лазерными лучами — пропасть. Поэтому никто не в состоянии предотвратить ужасы. Никто не в состоянии оценить эти ужасы.

Я понял, что этот рассеянный пустой взгляд остался от прошлого. Он не принадлежит настоящему. Сейчас мы намного более живые, бодрые, нам не надо все время спать. Мы стали цельными, гармоничными натурами, мы больше не скроенные из обрывков тряпичные куклы. Понимаете, что я имею в виду?

Увы, лишился я своих верных друзей — ягуара и дворняги. Поднимаясь по узкой тропе мимо лугов, мы встретили пастуха с собакой и ослом. Я сразу забеспокоился насчет ягуара. Собака-то меня слушалась, а вот ягуар… Пастух, молодой человек живущий с женой и с двумя детьми в маленьком домишке на склоне холма, тоже насторожился и занервничал. Но собака моя сразу подружилась с его собакой, а ягуар улегся рядом с обоими псами. Жена пастуха вьшесла миску молока, ягуар ее залпом осушил. Я переночевал там, а утром отправился дальше один, потому что мои спутники решили остаться с пастухом и его женой. Отойдя подальше, я обернулся и увидел, что ягуар помогает пастуху и собакам направлять овец.

Более двадцати миль я прошагал один, а затем увидел впереди человеческую фигуру и подумал, что это Джордж. И действительно, это оказался Джордж.

Он сообщил мне, что ты родила мальчика, Сюзанна. Я очень рад. Джордж сказал, что его назовут Бенджамином, из чего я заключил, что наш Бенджамин умер. Бенджамин и Рэчел,

Весь долгий свой путь, в гостиницах и на дорогах, я размышлял, о чем спрошу Джорджа. И я спросил его о городах, почему они такие, и он ответил, что города эти функциональны.

Он сказал, что вы строите там, наверху, город и что этот город будет похож на старую звезду Давида. Я спросил, как узнать, где и какой город следует строить. Джордж ответил, что я сам это пойму, когда повзрослею.

Он завел меня в один из небольших старых городов на притоке Риу-Негру. Неприятное чувство охватило меня, как только мы туда вошли. Этот город умирает, люди бегут из него. Постройки обрушиваются, их никто не ремонтирует. Центр совсем вымер.

Я спросил:

— Почему?

И вновь он ответил:

— Новые города функциональны.

Я понял, что подробного объяснения не дождусь, что придется соображать самому.

Ночь мы провели в полуразвалившемся отеле. Народ там держался настороженно. Мне стало не по себе, да и Джордж чувствовал себя не лучшим образом. На следующий день мы бесцельно бродили по городу. Люди замечали Джорджа, обращались к нему с вопросами, и он отвечал. Некоторые молча следовали за нами. Выглядели все тут задерганными и усталыми.

Вечером мы покинули город, около трехсот человек без приглашения последовали за нами. Ночью сильно похолодало, сгустился туман, ощущение было паршивое, но все шагали без жалоб, не отставая, не растягиваясь.

Поднялось солнце, но теплее не стало. И мучил голод.

Джордж остановился на крутом скалистом склоне перед выходом на плато. Над нами кружили уже освещенные солнцем птицы. Не помню, чтобы я когда-нибудь в жизни ощущал подобный холод.

Джордж заметил совершенно обыденным голосом, что неплохо бы основать здесь город.

— Где? Где именно начать строительство? — спрашивали его. Но он не ответил.

Голод становился нестерпимым. Тут из-за скалы вышел пастух со стадом, мы купили несколько овец, развели костры, стали готовить завтрак.

Человек двадцать из нас принялись обследовать склон и плато, и вдруг все поняли, где следует начать строительство. Мы наткнулись на ключ, питавший ручей. Здесь должен был зародиться новый город, город пятиконечной звезды. Нашли сырье для производства кирпича, начали разбивку садов и полей. Каждый день группа уходила в старый город за провизией и материалами. Росли первые дома, мостилась центральная площадь, приобретал очертания бассейн фонтана. Сами собою под нашими руками появлялись узоры, как будто кто-то обучил нас этому искусству. Чудесное место, высокое небо, большие птицы придирчиво следят за работой.

Через несколько дней Джордж покинул нас. Я проводил его.

— Что происходит, почему все так меняется? — спросил я его.

И он сказал мне.

Он сказал, что отправляется в Европу. Сказал, что ты знаешь это, но не думала, что это произойдет так скоро. Он велел мне передать тебе, Сюзанна, что, когда он закончит работу в Европе, задача его будет выполнена. И лишь когда Джордж уже ушел, я понял, что тогда он умрет и мы его больше не увидим.

Я пишу эти строки, сидя на низкой белой стене, расписанной синим узором. Вокруг меня работают люди. Живем пока в палатках, много трудностей, но это никому не мешает. Все происходит по-новому, без споров и раздоров, без обвинений, драк, убийств. Все это в прошлом, забыто и похоронено.

Как мы жили тогда, раньше? Как мы это переносили? Мыкались во тьме, жаркой и душной, полной врагов и опасностей; слепые, подозрительные, боязливые.

Бедные люди минувших дней, ничего не ведавшие на протяжении тысячелетий, блуждавшие, спотыкавшиеся, к чему — то тянувшиеся, не знавшие, что с ними происходит, к чему они стремятся.

Не могу не думать о них, о наших предках, несчастных человеко-животных, убивающих и разрушающих, неспособных к иному.

А мы продолжаем подъем, омывает нас пение ветра, затягиваются раны, умы проясняются и заполняются новым знанием, новым стремлением.

И мы вместе. Мы все вместе.

1. Краткая история Канопуса.

2. Контакты между Канопусом и Сириусом: том 1. Война, том 2. Мир.

3. История Сириуса.

4. История Путтиоры.

5. Шаммат Постыдная.

6. Тофик. Воспоминания.

7. Назар, Уссел, Тофик, Джохор. Избранное.

8. Эксперименты Сириуса на Шикасте.

9. Период Предпоследних Дней.

10. Шикаста накануне катастрофы.

11. Раса «малышей»: торговля, искусство, металлургия.

12. Деятельность последних эмиссаров: краткий курс.

13. Сказания Трех Планет.

Более подробно информацию об узах Канопуса (на Шикасте — ВС): свойства, плотность, воздействие на различные виды, полное отсутствие (Шаммат) — см. в учебнике физики в соответствующем разделе.