Шпион под подозрением. Спасские ворота

1

Самолет только еще возник над северным мысом, а он уже услышал его и увидел внутренним взором, как тот, сдувая с поверхности снег, черкнул над торосистыми льдами — за два часа до наступления ночи.

Утро было роскошное, яркое, солнце катилось по горизонту, словно золотой слиток. Но ближе к вечеру погода испортилась, над тундрой сгрудились грозовые тучи.

Гул реактивных двигателей перешел в жалобный скулеж — значит, пилот пролетел мимо и, заходя на посадку, развернулся к югу. На стометровой высоте самолет взрезал потемневшее небо. Тонкий серебряный карандашик быстро терял высоту и в падении раскалывал полярную тишь. Но вот перед ним жеваное, серое, потрескавшееся от холода полотно взлетно-посадочной полосы. «Неприветная встреча», — подумал Геннадий. Да, неприветная — после дальней дороги.

Он дождался, когда колеса стукнут о полосу перед поворотом к командному пункту. Длинный белый ряд куполов в опереньи антенн — самая северная площадка, уши Москвы, следящие за шорохами, мерцанием, тенями с вершины мира.

Рев двигателей оборвался. Через двойные двери Геннадий прошел в коридор. И тут Россия: грязное белье, увязанное в узлы перед отправкой в прачечную; разбитые лампочки, которые словно бы никто никогда не менял; отсутствующие запоры в стандартных панелях домов… Да, это Россия.

Знаете анекдот: отправь русского в Арктику, и там средь зимы не достанет снега. Вот как с ним говорили, когда он принял назначение сюда, несколько месяцев назад в Ленинграде, в расцвете ранней весны. Мир тогда казался прекрасным, и друг его друга сказал, что он, Геннадий, может сделать его еще краше. «Вы нам нужны, майор». Он им нужен. Он, который давно забыл, что это такое: быть кому-то нужным.

В коридоре — запах духов. Капитан Беляева читала что-то на доске объявлений. Она, она, она. Редчайший представитель своего вида на арктической базе. Кивнула — нет, не из тех, что всегда и для всех готовы на все, но кое-что кое с кем — пожалуй, да. В холодную, безотрадную ночь, когда подкатывает тоска, она могла перенести тебя в мир самых смелых твоих фантазий. По крайней мере, так говорят. В глаза бросились высокие сапожки, пригнанная по фигуре форма, крыло черных волос.

Не сейчас. Не тогда, когда прибывает самолет. Сейчас может понадобиться весь его ум, все внимание.

В окно Геннадий увидел, что реактивная «спарка» уведена в южный конец взлетно-посадочной полосы. К ней уже подъезжал автозаправщик, счихивая перед собой снег. Тот же самолет, тот же план полета, так ведь?

Он вернулся на пост и включил компьютер. Обдумывай каждый свой шаг, каждое слово — все легко проверяется… Дисплей немедленно отозвался колонкой слов. Из хаоса возникал порядок. Компьютер не соврет, не обманет. Он воплощает в себе все, чем никогда не была Россия.

Геннадий вызвал на экран монитора расписание полетов в северном авиационном округе: ряды контрольных точек для каждого самолета. Есть в графике и «спарка». Он запросил данные о цели полета. В ответ компьютер потребовал подтвердить полномочия. Геннадий ввел свой пароль: «мороз». «Ну, откликнись же! Откликнись!» Компьютер не отвечал.

Заблокирован. В который раз. Геннадий потер друг о дружку ладони — влажные… А что еще хуже, данные часто были неполные, информация, словно святая вода, поступала жалкими каплями.

Он стер с оконного стекла изморозь. Грузовик с топливом откатил назад; судя по туманному облачку за реактивными соплами, самолет был готов к отправке. В кабине виднелся только один шлем. Как в прошлый раз. И как в позапрошлый. Снова летчик не остался на ночь, и никто так и не встретился с ним, не было ни ночных бдений в офицерской столовой, ни бесконечных стаканов чая, ни пересудов о столичном начальстве, ни последних московских сплетен. Что за черт!.. Все равно как с диспетчершей: вскочил, выскочил — и вперед.

Геннадий потом гадал, что заставило его опять выйти на воздух. Перчатки, куртка на меху, сапоги… Только попробуй не засупонься как следует, холод такой — сразу что-нибудь отморозишь. И он увидел, как, подвывая, «спарка» заспешила на север, а ведь ураганный ветер уже поднимал голову, и вокруг с треском раскалывались первые пучки молний. Вот оторвалась от земли передняя стойка шасси, нос задрался кверху, еще мгновение — и самолет полетит. Две секунды, три. Не видно, где заканчивается взлетная полоса: нужно тормозить или лететь, то и другое вместе неосуществимо.

Геннадий стоял у строения, и небо грузно обваливалось на него. В ту минуту он мог бы поклясться, что услышал, как страшно вскрикнул пилот. До него не сразу дошло, что самолет чересчур далеко и летчика услышать нельзя. Не говоря уже о том, что с земли вдруг сорвался и засвистел ветер… В рокоте двигателей и громыханьи грузовиков поисково-спасательной службы два взрыва с места аварии прозвучали прямо у него в голове. И он, как все остальные, решил, что услышанный крик был его собственный.

Ему дали два дня отгула. Так полагалось. Как полагалось не рассуждать о том, что случилось, не думать, не говорить с окружающими. Короче: выбросить из головы. Не было ничего — и точка. Скользя взглядом мимо что-то проповедующего гэбиста и золотых галунов у него на плечах, Геннадий глядел в окно. С аэродрома возвращались последние машины спасательных служб. Наконец выключили прожекторы, а то, что осталось от «спарки», погребут под собой северные снега.

Впереди у него два свободных дня, транспортным самолетом он доберется до Мурманска и два дня будет сидеть на кухне: слушать мать и глядеть на отца. Два дня овощной диеты. Мамин рыбный суп.

— Что это за рыба? — как-то за обедом спросил он.

— Рыба и рыба, — ответила мать. Он что, думает, это осетр?

На следующий день Геннадий подхватил отца под руку, осторожно свел старика по лестнице вниз на улицу и по заледеневшему тротуару повел мимо фонарей, которые, словно под ударами ветра, клонились, падали и никак не могли упасть. Отец, казалось, не замечал жуткого холода. Ничего удивительного, на его долю выпали более тяжкие испытания: этапы, пересылки, лагеря, и всюду он понемногу умирал. В магазине они купили кефир и сливки. Рыбы не было.

— А что есть? — спросил Геннадий.

— Только я, — пожала плечами продавщица.

И домой: отец рано ложится спать. Жестяной голос московского диктора — это ново: мать включила радио. В прежние дни оно обычно молчало. И за газетой-то не выходили. Вдруг все переменилось; вековой лед безмолвия подтаял и тронулся, страна ожила, событие за событием вершились на русской земле.

Старая женщина сидела на табуретке прямая и жесткая.

— Ну мир, — прошептала она, ткнув пальцем в сторону динамика. — Один день одно, назавтра — другое. То перемены, то затор. Вперед — назад, вперед — назад, когда это кончится?

Геннадий будто не слышал.

— Папа устал.

Он взглянул на мать. Слова его прозвучали как обвинение.

— Он не вчера устал. День за днем молчит, потом вдруг улыбнется, и я думаю: ну, слава Богу, наконец-то все пойдет как надо. А потом снова слезы, и стояние у окна, иногда по целым неделям. Оттягиваю его за руку, заговариваю с ним, а его будто и нет. — Она тяжело провела рукой по глазам. — Как-то, по-своему, он сумел выжить. Это я теперь умираю.

Они молча глядели друг на друга. Далекая передача из Москвы закончилась, из динамика доносилось только тихое потрескивание.

Мать встала и, наклонясь над кухонным столом, потянулась к полке. Достала какую-то страничку — по виду официальное извещение.

— Пришло три недели назад… твоему отцу… Я не стала показывать.

Рука Геннадия, протянутая к письму, дрогнула. Дыхание участилось. Он никогда прежде не видел подобных писем. Перемены внесли столько нового в их жизнь. Вдруг он понял, что это такое, и панический страх и возбуждение сменились гневом.

Доклад комиссии… бывшие политзаключенные… судебная ошибка… за отсутствием состава преступления… полное признание Ваших заслуг и беспорочного служения отечеству… От имени такого разэдакого Союза Советских Социалистических Республик. И — пощечина: шестьдесят четыре рубля в месяц — мать их в лоб, будто собаке кость, жрите, мол, уважаемый.

Они оба услышали, как вскрикнул старик. Геннадий первым оказался у его постели. Отец скинул с себя одеяло и с закрытыми глазами уселся на узкой кровати, хватая руками воздух, как слепой, на ощупь познающий мир, что меркнет и угасает вокруг него.

Геннадий протянул руку к влажному, в испарине лбу, ласково уложил отца на подушку. Но старик продолжал беспокойно метаться. В темной, жарко натопленной комнате бывший политзаключенный тщетно гнал от себя видения прошлого.

Геннадий встал. Он отдавал себе отчет, почему так поступил: в Ленинграде отправился в американское консульство, нашел дипломата с вьющимися черными волосами, последовал за ним в Киров, пополнил ряды разведчиков и уже раз десять выходил на связь — что могло стоить ему свободы и жизни.

Но все равно, судьба его отца пострашнее. Геннадий глядел на скрюченную фигурку в кричаще яркой полосатой пижаме, на человека, спящего в России, которая больше не могла причинить ему зла.

На следующий день в сумерки они добрались до командного пункта. Самолет толком и приземлиться не успел, а огни взлетной полосы уже погасили; за Геннадием захлопнулась бортовая дверь. Ветер против обыкновения стих. Он вышел из самолета и приостановился, ошеломленный окружавшей его красотой. К западу алые зубцы гор врезались в небосвод, а выше и ниже их лежала глубокая синь Арктики. «Вы можете приехать сюда в гости, — подумал он, — можете поселиться здесь насовсем и делать вид, что стали хозяевами положения, но выиграть вам не дано. В конце концов необъятная ширь льда вытеснит вас отсюда, выест душу, оставив только одиночество, только тоску и страх».

Нигде никаких следов аварии. Как быстро и тщательно все прибрала зима!.. Геннадий присоединился к гогочущим офицерам, гурьбой возвращающимся в городок. Закатное солнце светило прямо в лицо, отбрасывая на снег длинную тень.

И беспокоиться не о чем, верно? Уж по крайней мере, не об аварии. Не лучше ли заняться планами покушения на нравственный облик капитана диспетчера? Не то чтобы она была неприступна… А может, он переоценивает значение «спарки»?

Прошло почти двадцать четыре часа, прежде чем вновь послышался рев реактивных двигателей. Геннадий сидел за компьютером, понимая, что нельзя обернуться и поглядеть в окно. Он и без того знал: машина из Москвы, ни на крыльях, ни на руле нет опознавательных знаков. Почему сейчас? Почему опять? Вопросы, вопросы, вопросы — как всегда, как век за веком в России.

В «спарке» находится только один пилот. И это тоже странно. Учебные полеты предназначаются для обучения. И «спарка», как свадьба, предполагает двоих. Если это учебный полет, то кто и чему обучается? И почему здесь, на самой отдаленной авиационной базе?

Спрашивать нельзя, это понятно. Время задавать вопросы прошло, и было оно кратким. Вопросы сыпались один за другим. Пару лет их терпеливо сносили, а потом резко затянули гайки. Заглянули в пропасть, перепугались до смерти — и дали обратный ход.

Геннадий направился в столовую. Опять рыбный суп. Такой же, как у матери. Может, иначе не бывает? Одна и та же рыбная баланда на всю Россию, а тебе подавай другое? Все вокруг хлебали из одинаковых мисок: офицеры, диспетчеры, руководители полетов, служба госбезопасности — под ярким неоновым светом в белом пластиковом шике столовой.

На доску объявлений помещена не слишком распространенная фотография Генерального секретаря в рубашке без воротничка. Всей семьей собрались у озера на пикник. «Запомни его», — подумал Геннадий. У этого человека вскоре появится уйма свободного времени. По крайней мере, так поговаривают. Но коней на переправе не меняют. Итак, вопросы ты не задаешь, а если еще удается заставить себя вообще не думать, и того лучше.

Но не думать Геннадий не мог. Каждый день в любую погоду «спарка» прибывала на базу. Гротескный почтовый голубь, не приносящий известий, бесполезный. Неделя следовала за неделей, а самолет все чиркал по бетонной дорожке, взмывая в арктическую ночь.

Однажды Геннадий решил поговорить с Володей, который работал в другой смене.

— Да кому она нужна, эта «спарка»? Тебе, например, не все равно?

— Мне нет.

— Ну и дурак, — безапелляционно заявил Володя.

— Ладно, а что с аварией?

— С какой аварией? — Володя уставился на портфель. — О Господи, я бутерброды дома забыл, а ты лезешь с какими-то глупостями!

«Только у нас, — подумал Геннадий, — истина вообще ничего не значит». Русские знают правду. Еще как. Володя вон тоже все знал об аварии. Но авария никак не задевала его, ничего не меняла в образе жизни, не отражалась на настроении, на текущих делах. И он выкинул ее из головы, подобно тому как целое поколение русских выкинуло из головы все прочие аварии и все страдания и беды, за которые несет ответственность Советская власть. К чему обсуждать то, что просто не имеет никакого значения? Живешь своей жизнью и живи, закройся в своей коробочке и предоставь грандиозные задачи государству.

Вот почему его отец, как все другие отцы семейств, лежал, стеная в ночи, — жалкая, измученная душа со своими шестьюдесятью четырьмя рублями в месяц, компенсацией за тело и разум. И вот почему Геннадий, дождавшись следующей недели, снова отправился в Мурманск и в местную «Полярную правду» поместил объявление из двух строк.

Как сказал американский дипломат, это было просто. О чем-то узнаешь — кому-то говоришь. Простой акт коммуникации, существующий испокон веков — с тех пор, как человек перестал быть обезьяной.

2

В Мурманск пришла весна. Но лед не отпускал город, вцепившись в него когтями хорька.

Маркус ступил в гостиничный коридор и отряхнулся. Крошечные чешуйки снега каскадом посыпались с плеч; на улице метель. Внизу, в баре, собрались коллеги — западные журналисты, охотившиеся за информацией вдали от дома. Их хриплые голоса выбивались из общего гомона. Они не умели вести себя тихо на чужой земле.

Одну секунду он постоял, нежась в тепле. Темная, Почти графическая фигура — как дерево, в бурю растерявшее ветви. Ты устал, Маркус, ты хочешь спать. Да, пора отдохнуть, хоть чуть-чуть, пока все не прояснится.

Завтра журналисты собираются посетить базу подводных лодок на Кольском полуострове: первое посещение иностранной группы. Россия прилюдно разоблачалась — всякому охота взглянуть хоть одним глазком.

Но это еще впереди. А пока разберись, что к чему, разберись без суеты, не спеша. И прежде всего — переживи эту ночь.

Сначала надо убедиться, что встреча состоится. Маркус пересек главную площадь, поднялся по двумстам каменным ступеням, ведущим к военному мемориалу и жилым кварталам. А ветер, казалось, вознамерился содрать кожу у него с лица. Еще метров сто вправо, и впереди показались первые жилые коробки; небольшой стадион с футбольным полем остался внизу. «Поспеши, — сказал себе Маркус. — Солнце вот-вот сядет. Через несколько минут ты ничего не увидишь».

Он сорвал перчатку, сунул руку в карман и вытащил крошечный бинокль. Теперь издалека можно разглядеть футбольные ворота, затоптанный, почерневший снег вокруг них и привязанный к сетке красный шарфик, исступленно рвущийся на ветру в угасающем свете арктического солнца.

Вроде бы все хорошо. Вниз по ступеням, и он — в объятиях какой-то тепло укутанной, замотанной в платок старухи, стоящей со своими корзинами у подножия лестницы и пыхтящей как паровоз. «И даже здесь, — подумал он, — можно вырваться из плена, подняться над обстоятельствами и попытаться их изменить».

Вернувшись к себе в узкий, как кишка, номер, Маркус выключил свет и долго лежал без движения. В окно с улицы заглядывали уличные фонари, холодный голубой свет разрисовал тенями снежный покров; где-то безустанно дергалась неоновая реклама… Но из квартир и бараков, по заснеженным ухабистым дорогам, над серостью и долготерпением они выходят на встречу. Не знакомые, не друзья — души, двигающиеся по схожим тропам, предназначенные друг другу в разных странах, в разное время.

Окажи нам любезность, Маркус, — бубнил голос. Как поедешь в Мурманск, окажи любезность. Есть работенка. Никакого риска. И ведь ты так давно ничего не делал. За тобой нет наблюдения, тобой не интересуются. А у нас там славный парень…

Он тяжело сглотнул и уставился в потолок. Говорил ведь им, как ему теперь трудно. Нет больше Хелен. У девочки остался только он, на нем лежит большая ответственность. Но его и слушать никто не стал. Ладно, еще чуть-чуть и конец. В гостинице есть задняя дверь, покоробившаяся и кривая. Запереть ее невозможно. Тут иначе и не бывает. Везде — глупость и бестолковщина, совсем не так, как мы думали. Так что никакого риска. Или почти никакого.

Маркус повернулся на бок, а голос у него в голове продолжал бубнить. «Понимаешь, русские знают, что мы никогда не прибегаем к помощи журналистов. Хватит, поработали с ними — убедились. Все они трепачи, пустозвоны, им бы только добраться до джина С тоником. Но ты не такой, Маркус. Ты — исключение. Вот почему мы решили нарушить правило и обратиться к тебе». Много лет прошло с тех пор, но коротенькая речь так же явственно звучит у него в мозгу.

Он взял с этажерки часы и с шумом завел пружину. Девять тридцать. В десять нужно выйти.

В двух милях к западу от Мурманска гряда холмов опускалась почти к самому морю. Дикая необитаемая земля, на которую людей привела гонка вооружений и страх перед сверхмощной энергией, обосновавшейся тут, вдали от больших городов.

Геннадий вклинился между двумя громадами скал. От ветра он спрятался, но дрожь не унималась. И не удивительно. Он не мог выйти из города в обмундировании полярника. Его бы тут же остановили. Мужчина в полной полярной форме… Почему? Зачем? Возникнут вопросы. Вот и одет легко: в старенькое пальтишко и жиденькие туфли с отстающими подметками, — так он ходил на «гражданке». Не хватает только обморозиться.

Вдруг издалека донесся собачий лай. Геннадий замер, припав к стылой земле. Одна минута, две. Но больше ничто не нарушало тишину — только зубы его стучали от холода и неумолчно завывал ветер.

Из-под пальто Геннадий достал малюсенький передатчик и вытянул антенну. «Может однажды вам пригодиться», — сказал американец. Мол, на всякий пожарный случай. При крайней необходимости вам понадобится эта крошка — лучшее, что у нас есть. Она вас не подведет.

Тьфу-тьфу-тьфу! Русский сквозь зубы ругнулся и сплюнул. Разве можно такое говорить вслух? Он перекрестился и попытался выбросить из головы слова американца.

На мгновение ветер притих, и стало слышно, как бьются о берег волны. Попробуй вообразить, что это и не Россия вовсе. Вокруг только скалы и тундра, которым все равно, на чьей ты стороне. И нужно только одно — выжить.

Геннадий включил передатчик, и рука его снова дрогнула, но не от холода. Какого же он свалял дурака! Зачем ответил на звонок, зачем не повесил трубку сразу, лишь только услышал этот жалкий русский акцент и нервную дрожь в голосе?

— «Интурист»? Нет? Простите. Ошибка.

Следовало бы понять, что это неспроста. Перед выходом на связь потребовалась последняя проверка. Они хотели знать точно, что встреча состоится.

Передача сообщения отняла у него двадцать секунд, не больше. Только позывные и сигнал вызова на встречу, и кто-то там, далеко, услышал его. Кто-то за волнами, в море или в самолете принял коротенькое послание из России, от крохотной пташки в клетке, поющей свою песнь ветру.

«Тебе пора выходить, — подумал Маркус. — Обещаю, ты не почувствуешь холода. Не позволит нервное возбуждение. Ты привык называть это состояние страхом, но теперь оно под контролем. Ты сосредоточен, собран. Все будет хорошо».

Черный ход — и резиновые сапоги на льду. В то же мгновение ветер подхватывает и несет его. Погода, как нарочно, самая пакостная! Но это только погода.

С противоположного конца улицы доносятся голоса. Закончился вечер отдыха в доме культуры, и публика расходится по домам. В основном, подростки. Пошатываясь, гурьбой бредут через площадь, пьяненькие, легко одетые, нагловатые, их голоса в тишине звучат пронзительно, резко.

С секунду Маркус помедлил за дверью, скрытый от любопытных взглядов бетонным выступом здания. Как они кстати, эти разгулявшиеся подростки! Словно из-под земли возникла милицейская патрульная машина и остановилась рядом с ними. Выскочили двое милиционеров в тулупах, и под желтыми фарами ватага притихла, молодечество улетучилось.

Маркус не стал ждать развития событий и быстрым шагом, почти бегом обогнул площадь, направляясь к футбольному полю. Улицы пустынны, прохожих — раз-два и обчелся… Самое подходящее время для встречи. Ты не один и не в толпе. Есть пространство для маневра.

У высоких железных ворот Маркус украдкой оглянулся: не следует ли за ним кто? Широкий бетонный проспект вел вниз, к порту. В витринах магазинов света нет. Метрах в ста торчат колонны местного исполкома, покрытые коркой льда, окоченевшие, темные. Удивительно, как вообще по утрам удается раскочегарить город?

Толкнул ворота. Они поддались не сразу: смерзлись створки, скованные налипшим льдом; потом отворились беззвучно, и Маркус шмыгнул в проем. Опыт у него не богатый, но всегда остается надежда на интуицию, на ускоренно забившийся пульс. Но он мог думать только о холоде, пробирающем до мозга костей, убийственном холоде под чистым, в звездной россыпи небом. И вспоминать, как ребенком он глядел на те же самые звезды из безопасной страны детства.

Геннадий возвращался домой пешком, а луна плыла в облаках, и по заснеженным улицам колыхались тени. Квартал за кварталом оставались позади — высокие, жесткие блоки с освещенными или темными окнами, как квадратики в головоломке.

Мимо в черных пальто и ушанках двигались люди. Казалось, все они направляются на похороны. Согбенные спины; стертые холодом лица, застывшие в бессмысленном отупении; в глазах отчаяние и безысходность. Может, русская зима и в самом деле сродни похоронам?

Но опусти голову вниз, и никто тебя не узнает. Все прохожие на одно лицо, все одинаково одеты. А потому: быстренько домой, пережди с часок и выходи на встречу.

Встреча через час. Геннадий подошел к первому пролету длинной-длинной лестницы, ведущей к квартире родителей, и тут почувствовал давление на своей руке. Он попытался, не обращая внимания, прошествовать мимо. Но не тут-то было. Если российская бабушка запустит во что-то свою клешню, то это серьезно. Геннадий опустил глаза и увидел крошечную кисть в перчатке, которая мертвой хваткой вцепилась в его рукав. Голова замотана шарфом, но эти глаза ему хорошо знакомы — черные глаза старухи грузинки, живущей по коридору напротив. Ах, какое у нее было острое зрение! Мало что ускользало от внимания наблюдательной старушки, ее взгляд следовал за всеми, кто приходил или уходил, равнодушно и въедливо перлюстрируя жизнь соседей.

— Позвольте высказать вам свое соболезнование, ваши родители… Какая жалость! — прокаркал ветхий голос из-под шарфа.

Геннадий развернулся и сверху вниз посмотрел на нее.

— А что случилось?

— Час назад приехала «скорая» и забрала обоих. — Старуха отвела глаза. — Дворничиха рассказывала, в то время меня как раз не было дома.

Лгунья, подумал Геннадий. Лжешь-лжешь, и все никак не научишься. Он метнулся мимо нее наверх. И остановился. Добрую минуту простоял на площадке, вперясь невидящим взглядом в окно.

Что-то тут не так. «Скорая помощь»? Ночью к старикам она не выезжает. Если очень повезет, врач еще может прийти. Но «скорая»?.. Беда с отцом? Да, что все-таки сказала старая ведьма? «За ними приехала «скорая». За обоими? Забрала обоих?

И тогда Геннадий почувствовал, как по телу побежал холодок, который рождается внутри, набирает силу, пронизывает до мозга костей, почище арктических ветров. И понял, что стены вокруг него рушатся. Верно говорит мать, рано или поздно стервятники почуют мясо. Мог ли он вообразить, что это случится так скоро?

Вокруг далеко в тень уходили ряды пустых сидений. Маркус подошел к трибунам и остановился; потом, склонив голову, медленно пошел вниз. Из всех игр, что разыгрывались здесь, на стадионе, эта игра была самой странной.

В лунном свете хорошо видны футбольные ворота. Которые тут южные? Он разглядел в отдалении подъемные краны в порту. Значит, эти.

Последние ступеньки. Встреча должна состояться у южных ворот. Туда четыре минуты. Ожидание — пять минут, а потом уноси ноги. Выучено назубок, как стихи, как молитва, как свои пять пальцев.

Столько всего по мелочи набирается, что уже почти забываешь, зачем проделан этот долгий путь на край света.

От края трибуны вниз чуть поболее метра, земля в этом месте расцарапана то ли граблями, то ли жесткой метлой. Похоже, что тут проходила игра. Или что-то вроде игры.

Обожди здесь. Не спускайся. Время терпит. Может, он уже здесь и наблюдает за тобой.

Маркус припал к ступенькам. Но что это там, на земле, рядом с футбольными воротами? Не отвлекайся. Одна минута, другая. Отсчитав в уме последнюю секунду, ты наконец понимаешь, что он не придет, что где-то там разорвалась нить — или нерв.

А теперь спуститься на поле поглядеть, что же это такое там у ворот? Что-то легкое, трепещет, полощется на ветру… Наклонившись, Маркус узнал тоненький красный шарфик, дерзко рвущийся из сетки и так много означавший для них обоих. Отброшенный за ненадобностью красный шарфик, холодный, как имущество покойника.

От них не убежишь, значит, бежать нужно навстречу. Геннадий вспоминал теорию, стоя на унылой замерзшей улице. Фыркая подъехал старенький грузовичок с уродливым капотом и одной-единственной фарой. Это просто — выступить вперед и, подняв руку, небрежно бросить шоферу: «Госбезопасность!» Лестью, уговорами или деньгами склонить к сотрудничеству еще одного верноподданного Советов — тоже просто. Все просто, если нужно.

Двадцать минут ехали в тишине, машину со скрежетом заносило на посыпанном песком, заледенелом шоссе. Геннадий прислонился к дверце кабины и прикрыл глаза.

Если они спешат, если уверены в своих силах и не хотят подорвать в народе веру в их всемогущество, общая тревога объявлена не будет, и тогда ты сможешь, подобно песку, просочиться у них между пальцев.

Снова теория. А что еще остается?.. Геннадий посмотрел на часы. Два транспортных самолета вот-вот отбудут в Москву. Это один из самых загруженных воздушных путей в Союзе. Он довольно часто отслеживал на компьютере расписание.

Вдалеке показались огни аэродрома. Водитель заколебался.

— Теперь куда?

— Прямо.

Из будки на контрольно-пропускном пункте выскочил дежурный, у него на груди висел автомат. Геннадий опустил стекло и протянул в морозный ночной воздух удостоверение. Дежурный посветил фонариком, отдал честь.

— Ваше предписание, товарищ майор?

— Предписание ждет меня у трапа.

— Но его нужно предъявлять здесь, вы же знаете.

Геннадий улыбнулся. В каждой двери свой замок, так говорили они, но к каждому замку можно подобрать ключ. Как любой русский, он знал, где найти универсальную отмычку.

— Буду тебе очень обязан, старшина.

Взгляд юноши с лица-Геннадия переместился к его правой руке и, притягиваемый видом пятидесятирублевки, зажатой между большим и указательным пальцами, вместе с ней описал дугу. Рука остановилась в нескольких сантиметрах от лица старшины.

— Ворота, старшина, ворота!

Проезжая мимо, Геннадий позволил бумажке порхнуть в протянутую руку. Взглянул на водителя и прочел у него на лице откровенную зависть.

— Друг мой, для тебя тоже такая найдется.

Остановились у главного здания. Геннадий наклонился вперед, как бы для того, чтобы открыть дверцу, потом резко качнулся назад и заехал кулаком водителю по лицу, вложив в удар вес всего тела. Деньги он оставил у приборного щитка — в двух-трех сантиметрах от головы шофера, лежащего без сознания.

Не скажешь, что все так уж легко. Эти их приемы либо срабатывают, либо нет, третьего не дано. Но предписание у него больше никто не спросил. Зачем? Ведь его уже проверяли на КПП. Во вторичной проверке вроде бы нет никакой надобности, и потому к ней относятся спустя рукава.

Наконец огромный темно-зеленый Ил содрогнулся, побежал по полосе, тяжело и одышливо, как больной, поднялся в воздух, не оставив на земле сведений о пассажире на борту.

Геннадий был одет в воинскую меховую куртку, но холод пронизывал его насквозь.

Только теперь, в самолете, он мог позволить себе вернуться мыслью к матери и отцу, заставить себя увидеть, что же произошло в тесной квартирке, услышать топот тяжелых ног, когда с поросячьим визгом, круша все, что попалось под руку, эта сволочь ворвалась в дом. Мама, наверное, плакала, а отец ничего не понимая, конфузился; и потом их обоих, униженно что-то бормочущих, полуодетых, выгнали, как скотину, на мороз.

Как мог он их обречь на такое? Неужели и на старости лет они не заслужили покоя?.. Отвернув голову от других пассажиров, судорожно сжав кулаки, Геннадий бессильно заплакал. Его идеалы, его надежды преданы и растоптаны в прах. Те, кого он любил, умрут в страхе и муках, как в недавнем прошлом умирали другие русские, даже не понимая, почему и отчего.

3

Замерзшие, невыспавшиеся, злые, журналисты собрались на рассвете в холле гостиницы и ждали Юрия из министерства иностранных дел. Того самого Юрия, который организовал поездку. Как осел: упирается, но везет, так Юра волок на себе бремя ответственности за них.

Но вот и он: занятый собственными мыслями шагает через кипу чемоданов, аппаратуры и растянувшихся на полу людей. Выглядел он плохо.

— Давай-давай, милок, шевелись, — закричал оператор из группы.

Громкий возглас, казалось, заставил русского очнуться.

— Попрошу тишины. Мне нужно кое-что сообщить, — подойдя ближе, обратился к ним ко всем Юра. Журналисты продолжали негромко переговариваться. В группе было человек двадцать. «Они ему еще покажут веселую жизнь», — подумал Маркус. Хотя бы из принципа. Что это за журналистика, если не на кого ополчиться! Сегодня козлом отпущения выпало быть Юре.

— Да замолчите же вы наконец!

Журналисты замолкли и оторопело воззрились на чиновника. Ну, Юра! Экого же ты свалял дурака! Теперь держись, получишь на всю катушку!

Лицо у Юры страдальческое, усталое, отметил Маркус. Как после бессонной ночи. Не в местном ли отделении КГБ? Стало быть, расстилался ужом, и лепетал, и просил прощения, что еще живой, — в то время как они, доблестные защитники Родины, вынуждены отдуваться за всех и каждого — на них ведь лежит ответственность за будущее.

Ладно, а что с его собственным будущим? Много ли им известно? Арестован ли русский агент? Или ему удалось уйти?

Полчаса назад в окно своего номера Маркус наблюдал за кипучей деятельностью, которую развила милиция. По центру на большой скорости беспрерывно мотались какие-то фургоны, патрульные машины. На главной площади города, ни в чем не пытаясь разобраться, торчали понатыканные там и сям патрули — живой пример недееспособности властей.

Юре, конечно, никто ничего не объяснил. Хотя при одном лишь намеке на осложнения он — первый за все ответчик. Таков порядок. Самые основы бытия. Русский в одной упряжке с иностранцами. И все под подозрением.

Маркус знал, о чем пойдет речь.

Юра поднял руку:

— У меня плохие новости. Пожалуйста, поймите, мне так же неприятно, как вам. Но экскурсия на верфь отменяется. Мы должны вернуться в Москву.

— Какого черта?! Вы что, взбесились? — Крик, казалось, вырвался из дюжины глоток одновременно.

— Причины отмены экскурсии мне неизвестны…

Маркус чуть заметно ухмыльнулся.

— Решение принято на высшем уровне. Понимаете, соображения государственной безопасности…

— Значит, говорите, там что-то случилось?

Американский репортер подтолкнул своего фотографа. Лицо Юры осветила магниевая вспышка.

— Ничего такого я не говорил. У меня для вас нет никакой информации, ничего ровным счетом. — Удаляясь, Юра бросил через плечо: — Через пятнадцать минут подадут автобус в аэропорт. Если хотите, можете сначала позавтракать.

— Так значит, мы понапрасну протряслись сюда, в Мурманск? Значит, незачем было беспокоиться?

Вопросы летели ему вслед, а он, не отвечая, поднимался по лестнице и наконец скрылся из глаз. Спасся бегством!

Маркус почти жалел его. Поездка несомненно стоила немалых трудов: были исписаны горы бумаг, составлены кучи запросов и предписаний. Да и поездить по инстанциям тоже пришлось: ведь дозвониться ни до кого невозможно. Мир Юрия пошел вразнос, и он никогда не узнает отчего.

Журналисты вошли в автобусы еще затемно. И только когда самолет побежал по взлетной полосе, на востоке занялся поздний, худосочный и бледный полярный рассвет.

Маркус сунул руку в карман пальто и почувствовал под пальцами красный шерстяной шарфик, еще влажный от растаявшего снега, снега Арктики, которая сейчас стремительно уносилась из-под крыла.

4

Прошли сутки, прежде чем Лондон сообщил ему о вызове в Вашингтон.

К несказанному изумлению Маркуса ему забронировали билет самого дешевого туристского класса. Не иначе как добросовестный и экономный чиновник потратил на покупку билета весь свой обеденный перерыв.

Большую часть времени в полете Маркус проспал, не обращая внимания на детишек, игравших между рядами кресел, на женщин в сари и гомон Азии вокруг него. Он покидал Москву в дождливый ветреный день, в иллюминаторы барабанил дождь, и все же им наконец завладело чувство очищения и свободы от гнетущих, тягостных дум, какие всегда навевала на него столица русских.

Что такого особенного в этой Москве? Отчего, находясь там, не перестаешь копаться у себя в душе в поисках немыслимой вины? Почему снова и снова роешься в подсознании? Трудно сказать. Да, каверзное место — Москва. Не из тех, где на вас нисходит душевный покой. Да и время, видно, не то.

Стюардесса принесла цыпленка. Маркус давно не едал ничего вкуснее.

Последнее время снабжение Москвы катастрофически ухудшилось, так что даже иностранцы улавливали чуть слышный, стелющийся по низам шепоток надвигающихся голодных бунтов. Перестройка — перестройкой, а хлеб — хлебом, — шелестело по стране. Голод подступал к России в обличье полного экономического развала. Больше не слышно трепа о «пробуждающемся советском колоссе». «Колосс», по всеобщему мнению, давным-давно умер.

Маркус взглянул на часы: пожалуй не стоит переводить стрелки. Пусть себе идут по британскому времени. Так он хотя бы всегда будет знать, что сейчас делает дочка: спит, ест или играет — в мягком, нетребовательном обиходе детства.

Пока что она с няней поживет у бабушки, в доме около Хатфилда. Пусть у нее будет чай со сливками по расписанию, да груши и яблони в саду. Там малышка скорее забудет мамочку. Забудет, что больше никогда ее не увидит.

Маркуса в Нью-Йорке никто не встретил, и целый час он отстоял в очереди на иммиграционный контроль. Но за ним наблюдали.

Никто не подбросил его с одного аэропорта на другой; пришлось двадцать минут дожидаться такси. И в «шаттле» он снова дремал, пока тот летел вдоль восточного побережья Америки, а потом резко нырнул вниз возле столицы США — там собираются выспросить, что же случилось с их агентом два дня назад, на другом материке.

Голос все тот же. Но на вид слегка постарел, морщин побольше и явственнее проглядывает усталость. Давным-давно это было, он тогда представился: «сотрудник Министерства иностранных дел» — словно назвал собственное имя.

И на этот раз он холодно улыбнулся и предложил Маркусу присесть в скучном, сером кабинете, размещавшемся в лондонском аэропорту Хитроу.

— Просто расскажите им то, что уже говорили нашим людям в Москве. Пожалуйста, придерживайтесь фактов. Вы прибыли на встречу. Их человек — нет. Что там случилось, вам неведомо, а потому не следует ничего выдумывать, ни о чем гадать. Хорошо?

Это не был вопрос.

— Им всего-навсего хочется обо всем услышать от вас лично. И не надо психовать. Чувствуйте себя как дома. Если, конечно, сладите с нью-йоркским климатом.

Да, погодка тут — не дай Бог. На него сразу же набросился зной, прилип к нему, словно дешевая проститутка, обволок липкой влагой, перехватил дыхание. «Типичный англичанин за границей, — скривился Маркус. — Мы всегда слишком тепло одеваемся». Он сбросил с себя тяжелую шерстяную куртку и обратился к Господу с мольбой о грозе.

Такси довезло его до гостиницы, расположенной в самом конце Эм-стрит.

— Постарайтесь поскорее с ними встретиться, — сказал тот «Сотрудник». — Их контора находится на Кей-стрит. Это за две улицы до Эм-стрит.

— Неужели? — Маркус приподнял бровь.

— Да, найти нетрудно. У них там этажом ниже располагается магазинчик — специализированная книжная лавка. Предназначена, в основном, для чудаков и советских дипломатов. Книги по криптологии и военным искусствам. Об убийцах, которых мы знаем и любим. Такого рода литературка… Звезданутая эта страна, Америка.

На дверях кабинета не было таблички с именем хозяина — только номер. Как не было имени у платиновой блондинки, которая пригласила его присесть в приемной.

— Что будете пить? Кофе, содовую?

Он выбрал кофе. Бог его знает, какая она у них, эта содовая.

«Точно в больнице, в ожидании результатов анализов», — подумал Маркус. Выйдут ли к тебе с улыбкой на лице или с опущенными в пол глазами? И если новости по-настоящему плохие, поставят ли тебя вообще об этом в известность?

По крайней мере, мужчина, который вышел ему навстречу, оказался довольно радушным хозяином.

— Дэвид Рассерт, — вежливо представился он. — Хорошо долетели? — И он улыбнулся, словно поделился секретом.

Они присели за кофейный столик в низкие темно-зеленые кресла.

— Да, кстати, мы на самом деле очень благодарны, что вы согласились с нами встретиться.

Улыбка исчезла. Рассерт, кажется, по-настоящему расстроен. Он, как бульдог, свесил голову, и под подбородком собралось множество складочек.

— Нам бы очень хотелось услышать от вас лично, что вы-то сами об этом думаете. Понимаете, ваше восприятие того, что случилось. Курите? — Он махнул в сторону кожаной шкатулки на письменном столе. — Я попросил коллегу заскочить к нам по окончании беседы. Ну как, годится?

— Более чем. — Маркус действительно так считал. Он ожидал куда более официального приема, готовился к встрече с бронзовокожим, мускулистым двадцатилетним агентом, только что из-под душа. Рассерт же больше напоминал провинциального учителя, непритязательного, нечестолюбивого, медлительного. Да и лет ему, похоже, сильно за пятьдесят. Должно быть, уже слишком стар для суетных устремлений.

И Маркус заговорил. Без наводящих вопросов, без принуждения. Снизу несся шум транспорта — близился час пик. Рассерт ослабил узел галстука и удобно устроился в кресле. Только много позже до Маркуса дошло, что американцу не понадобилось его ни о чем расспрашивать. Он рассказывал сам: и как на рассвете они возвратились в Москву, и о влажном шарфике в кармане куртки, и о своем разочаровании…

— Друг мой, вы хорошо излагаете факты. А что вы можете рассказать о своих впечатлениях? Почему все сорвалось? Что такого важного собирался сообщить наш приятель? И что его заставило нажать аварийную кнопку? — Рассерт вопросительно приподнял седую бровь.

Маркус покачал головой.

— Вам известно больше, чем мне. Ведь первоначально он общался с вами. О чем он поведал?

— Вам незачем это знать…

— Тогда я ничем не смогу вам помочь…

— Вы нам все равно ничем не поможете. Так мы, по крайней мере, думаем. — Рассерт встал, как бы снова обретая контроль над разговором. — Мы попросили ваших людей оказать нам любезность. Наш агент в Мурманске потребовал личной встречи. От нас никто не мог туда попасть. У вас же был дивный предлог — журналистская командировка, первая поездка такого рода. Вот мы и обратились к вам. А мурманский агент так и не вышел на встречу… Что это — грандиозный розыгрыш, подлянка, черт побери?.. Прошу прощения. — Рассерт отвернулся и поднял телефонную трубку. Звонка Маркус не слышал. — Хорошо, пригласите его.

Человек не вошел, а скорее скользнул в дверь. Серый двубортный пиджак, лоб с залысинами, черные волосы, оливковая кожа — это и уик-энды у моря, и собственные деньги, и возраст.

— Фокс, — кратко представился он и, протянув Маркусу холодную левую руку, склонился над письменным столом Рассерта. — Так о чем вы беседуете?

— Наш друг как раз собирался рассказать о своих впечатлениях…

— Да-да, впечатления… Чувства — это всегда не просто. Так ведь, Маркус? Не возражаете, если я буду вас называть по имени?

Как и Рассерт, Фокс говорил тихо и вежливо. «Одна школа, — подумал Маркус, — только у этого оценки явно были повыше».

— Я не бывал в России, так что простите мое невежество. У них там сейчас совсем не скучно. — Фокс взял со стола журнал, обозрел первую страницу и положил обратно. — Не представляете, куда это их заведет — борьба за власть, перестройка и прочее в том же духе?

Атмосфера ощутимо разрядилась, тихо жужжал кондиционер. Рассерт прикрыл глаза. Маркус говорил о том, что он знал.

— Генсеку, возможно, не удастся удержать власть в своих руках. С каждым днем слабость его позиций все заметнее.

— А как насчет вас?.. — Вопрос донесся словно из другой комнаты.

— Простите, не понял?.. — Маркус вскинул глаза.

— Я говорю о вас. О вашем положении в Москве, о ваших мечтах и надеждах. Сколько вы получаете, Маркус?

— Это мое дело.

— Сколько вы получаете, нам известно…

— Зачем же спрашивать?.. — Что-то там, в глубине души, удержало его от взрыва — плакатная строчка: не показывай виду, что потеешь.

Фокс подошел к окну.

— Хочется понять, что вы сами думаете о… о ваших заработках. Довольны?

— А вы своими?

— Мы можем сыграть и в другую игру, раз эта вам не по нраву. — Фокс опустил глаза на свои туфли.

— Это что, угроза?

— Маркус, Маркус… вы среди друзей. Договорились? — Он хлопнул в ладоши, как бы отмечая конец главы. — Договорились. Значит, обстоятельно, каждую мелочь — вы согласны? Операция закончилась крахом. На пятом этаже хотят составить полную, без купюр картину событий, их интересует все: что вы ели, какие башмаки были на вас, цвет вашего нижнего белья, мелочь у вас в кармане. Вы — маленькая частичка общей картины. И здесь вы затем, чтобы помочь мне обозреть ее целиком.

Твердый и внятный голос, не знающий ни колебаний, ни раздумий. Рассерт в углу выпрямился и зевнул:

— Хотите кофе?

Они промолчали. Словно бы и отвечать не стоило. Маркус услышал, как захлопнулась дверь. Это Рассерт вышел в приемную. Его место на диване занял Фокс.

— Ваше семейное положение тоже ведь не способствует работе в Москве?

— Что ж делать…

— Не хотите об этом говорить?

— Да говорить-то не о чем. — Маркус глядел американцу прямо в глаза. — К тому же вам и так все известно. Моя жена, Хелен, погибла в прошлом году в автомобильной катастрофе. Мы тогда находились в Западном Берлине. Приехали специально из Москвы, чтобы отремонтировать машину и пару дней отдохнуть. Выпить приличного кофе, кое-что подкупить. Ну и так далее. Я ожидал звонка от нее в гостинице: они с дочкой поехали прокатиться. Грузовик наехал на их машину. Попросту подмял под себя. Девочку выбросило, она осталась жива — непонятно как. Вообще нигде ни царапинки.

Маркус поднял глаза. Фокс не пошевелился. «Странно, — подумал Маркус. — Англичане тут же засуетились бы, смущенно забормотали слова соболезнования, уводя глаза и обдергивая манжеты». Впрочем, этот человек шел по жизни рука об руку со смертью.

— Что побудило вас вернуться в Москву?

— А что мне еще оставалось?

— Уйти от всех и вся, исчезнуть наконец. Как исчезали другие.

— Мне помогла дочка. Ей тогда еще и двух лет не было. Вы ведь знаете, для ребенка важно одно: раз и навсегда установленный распорядок дня. Часы кормлений, купания, игры. С матерью или без, все должно идти своим чередом.

— Как по возвращении к вам отнеслись русские?

— Министерство иностранных дел прислало вежливое соболезнование. Штат дипломатического корпуса был исключительно великодушен, особенно к девочке. Кстати, ее зовут Крессида.

— Я знаю.

— Разумеется… Короче, вокруг малышки поднялась жуткая суета. Ее буквально носили на руках…

— А как насчет женщин?

— Простите, не понял?.. — Собеседник-то оказался напористый, а как сумел отвести глаза!

— Подставляли ли вам кого-нибудь из женщин? Я имею право спросить об этом.

С минуту Маркус молчал. Любопытно, какой властью наделен этот человек? И успел ли уже выудить из него необходимую информацию или все еще бродит в потемках?

— Пару раз, быть может. Точно не скажешь. Была одна девушка из министерства внешней торговли. Мы с ней большие друзья.

— Большие и близкие?

— Нет, но она бы не отказалась пойти со мной в постель.

— Только вы не захотели. Почему?

— Не в моем вкусе.

— А какие в вашем?

— Не ваше дело.

Фокс улыбнулся.

— Маркус, вы очень нам помогли. Спасибо, что приехали.

— Это все?

— Пока да. Счастливого пути.

Он подошел к двери и отворил ее перед Маркусом. Рассерт бесследно исчез, испарилась и блондинка из предбанника. Ощущение создавалось такое, словно бы у них вышло время. Словно бы кабинет был арендован на срок, который уже истекал. Или как если бы актеры внезапно потеряли интерес к игре и заторопились по домам.

Лифтом Маркус спустился на первый этаж. Машины все так же медленно ползли по улицам. Не исключено, что добираться пешком вскоре окажется быстрее, чем на машине. Для западной цивилизации это поистине будет убийственный удар.

Рассерт объехал дом и остановился у парадной двери. Платиновая блондинка сидела на заднем сиденье, рядом примостилась кофеварка, валялись журналы из приемной.

Фокс сел в машину, и они выехали на Кей-стрит.

— А сирены у вас нет?

Рассерт отрицательно качнул головой.

— Забрали. Кое-кто злоупотреблял ею в часы пик.

— Ну, как вам наш приятель?

«Какое это имеет значение? — подумал Рассерт. — Ты ведь уже составил собственное мнение».

— Мне он показался вполне безобидным.

Фокс заерзал на сиденье и покосился на коллегу.

— Когда же наконец вы усвоите, Рассерт, что англичане никогда не бывают безобидными! Вспомните из истории, сколькими треволнениями им обязан мир. Да, конечно, они говорят «пожалуйста» и «будьте любезны» чаще, чем мы. Но они так не думают. Старосветское очарование хороших манер служит всего лишь прикрытием старосветскому же лицемерию.

Они катили по шоссе Уайтхерст. Солнце бросало оранжевые блики на Потомак, деревья темной рамой отмечали границу штата Виргиния.

Более молодой с воодушевлением развивал тему:

— Видите ли, Рассерт, я англичан знаю. Для них весь мир — как начальная школа. Все-то у них просто, со всем-то они на «ты»: «Парни, у нас на ужин бисквиты… А пошел ты в задницу. Кому джина с тоником?» — Он очень похоже скопировал английский говор. — Но в глубине души англичанин — не человек, а кремень, долбаный кремень. И знаете почему? Из-за их хваленых школ-интернатов. Как исполнится англичанину восемь лет, так его пинком в зад из родительского дома, в стаю таких же спесивых зверенышей — и выживай как знаешь.

Рассерт резко тормознул: еще чуть-чуть, и он наехал бы на спортивную машину, которая едва плелась впереди. Блондинка шумно перевела дыхание, но мужчины даже не оглянулись, словно ее с ними и не было.

— Первый год он по ночам в этой своей общей спальне о подушку сопли размазывает. Потом выплачет слезы, и все-то ему станет по фигу. А последняя стадия — это когда его хоть за жопу кусай, а он — ноль внимания. Так что англичане — парни крутые, которым с высокой вышки на все накласть.

Они подъехали к Ки-бридж, свернули вправо на Джи-дабл-ю-паркуэй и понеслись в потоке машин. Теперь скорость не сбавишь до самого Лэнгли. Вопрос прозвучал для Рассерта неожиданно:

— Того парня вы вели сами, я верно понял?

— Вы же знаете. — Рассерт перехватил руки на руле. — Все дела такого рода поступают ко мне. Посольство в курсе. Это общее правило.

— А из Мурманска ничего?

— Вестей нет и не будет, — Рассерт понизил голос. — Но глядишь, и мелькнет маленькая заметочка в местной прессе. Спустя год объявят, к примеру, о несчастном случае. Что же случилось на самом деле, нам никогда не узнать.

— Откуда такая уверенность? — Фокс развернулся к коллеге лицом. — Обычно все-таки к нам просачиваются кое-какие сведения.

— Может, не столько уверенность, сколько ощущение. — Рассерт свернул с бульвара на кривую улочку, вдоль которой росли пихтовые деревья. Тут час пик не чувствовался совсем. — Бескрайние арктические льды, — пробормотал он. — Кажется, что они способны похоронить под собой любую тайну.

5

Словно гигантский зонт, кедр раскинул над ними крону в цветущем летнем саду в Хатфилде. Пледы, игрушки-брызгалки и непреходящее время дневного чая. Маркус глядел, как бабушка играет с внучкой, как крохотные загорелые ножки крутят педали, и трехколесный велосипед спешит к навесу, а бабушка трусит за ним. Счастливы те, перед кем расстилаются такие дороги. Такие прямые и мирные дороги.

А в его душе мира больше нет. Хелен унесла с собой тишину и лад, а потом департамент и русские, как гной из раны, выкачали из него все чувства. И не осталось уютных и покойных мечтаний для отдыха под раскидистым кедром.

Только ты, Крессида, говорил себе Маркус, только ты можешь помочь мне сгладить острые углы жизни. Твое лицо, радостное и веселое.

Девочка бежала к отцу, летели каштановые кудряшки, блестели глазки, и он протянул к ней руки, но она, смеясь, выскользнула из его объятий. «Не легко тебя приручить, — мысленно сказал он. — Дитя Хелен, вольная душа». Совсем недавно он сам был таким. А потом как началось…

Маркус окинул взглядом сад: вот и мать, покрасневшая, запыхавшаяся.

— Мам, ради Бога, присядь. Ты-то чего носишься как угорелая?

— Как ты смеешь так разговаривать с матерью! — Она улыбнулась и тяжело опустилась на одеяло рядом с ним.

Маркус взглянул ей в глаза. Читай ты в моей душе, мама, что бы ты сказала тогда? Ты ходишь по магазинам и в церковь, навещаешь в больницах бедных, а я в это же время по фальшивому паспорту пересекаю границу и въезжаю в Восточный Берлин, перехватываю в Киеве два микроснимка и доставляю в посольство в Москву, в моей игре на кону человеческие жизни и тайны государств, и, случается, я продлеваю одни и утрачиваю другие. Знай ты об этом, мама, что б ты сказала?

— Сынок, хочешь еще пирожного?

Он стиснул лежавшую на пледе руку, прохладную и надежную.

— Маркус, к тебе с работы.

Он задремал под кедром. Мать легонько потрясла его за плечо. В саду опустились сумерки, похолодало.

— Крессида?.. — пробормотал он.

— Она уже спит. Я провела посетителя в гостиную и подала выпить. Говорит, у него важное дело.

— Спасибо, мама. Я, кажется, знаю, кто к нам пожаловал.

«Сотрудник» сидел на диване. Длинная прядь черных вьющихся волос нависала над очками. Даже в воскресенье в коричневом пиджаке и галстуке с персидским узором, но элегантностью не грешит. Рубашка с заношенным воротничком, мятая манишка, на колене жирное пятно.

— Привет, Маркус! — «Сотрудник» неловко приподнялся с дивана.

— Неужто нельзя было подождать? У меня в кои-то веки первый выходной.

— Простите. В этот уик-энд состоялась встреча. Ну, знаете: деревенский дом, холодный пирог, пиво. И галопом по Европам.

Маркус сел. Почему он всегда говорит в телеграфном стиле?

— Хочется, однако, обсудить с вами. Речь шла о России. Похоже, у генсека трудности. Чтобы не сказать хуже. Вам предлагают возвратиться в Москву. Это из-за той женщины. Из министерства внешней торговли. Лучшего выхода на русских у нас нет. И не только у нас. Американцы сходят с ума от зависти.

— О чем вы говорите? Какие трудности? — Маркус едва сдерживал раздражение.

— Консерваторы в партии формально порвали отношения с остальными. Экономика, мол, пошла в разнос, дисциплина тоже на нуле… — Он окинул взглядом комнату. — Все, конечно, правильно, но, значит, теперь события могут развиваться очень стремительно. Хотелось бы, чтобы вы удерживали руку на пульсе…

— А я ее и не отнимал.

— Ну, вы понимаете, что я имею в виду. — «Сотрудник» встал и, к своему раздражению, оказался на целую голову ниже Маркуса. — Кстати, как у вас прошло в Вашингтоне?

— Я так и не понял, зачем я им там понадобился.

— Забавно. Мы тоже не разобрались, зачем вы им сдались. Американцы в этот раз были какие-то странные. Они потеряли важного агента в Мурманске. Вы же знаете, северная станция дальнего обнаружения представляет для нас более чем мимолетный интерес. А они вдруг к ней охладели: не стали ни обнюхивать каждую пядь, ни спускать ищеек — короче, никакой реакции. Просто закрыли книгу, не перевернув ни одной страницы. Как будто вдруг потеряли интерес.

— А почему? У вас есть соображения?

«Сотрудник» положил руку на дверную ручку.

— Да так… — Он опустил взгляд на туфли. — Знаете, пока вы были в Штатах, в Москве в посольстве случился казус…

— В каком посольстве?

— В нашем. Какой-то русский прорвался на нашу территорию. К несчастью, вслед за ним вбежали кагэбэшники, схватили его и нещадно избили. Выскочил начальник политического отдела и приказал им всем выметаться, а они как не слышали. Лупили этого мальчишку, да все по голове. Наш человек попытался встрять между ними, но только получил хорошенько. Настоящее сражение.

— Боже милостивый! — Маркус затаил дыхание. — Я ничего такого в последних известиях не услышал.

— Естественно. Мы об этом не распространялись.

— Но почему?

— Юноша умудрился незаметно бросить записку в почтовый ящик в посольстве. В ней говорилось о неком человеке из Мурманска. Кажется, из службы сопровождения полетов. Вроде бы он заметил что-то странное с одним тренировочным полетом… — сам я вам объяснить не могу. Так или иначе, этот русский должен был передать информацию американцам, но не успел. Его кто-то выдал. Он, кажется, обвинял в предательстве своих американских друзей. — «Сотрудник» взглянул на часы. — О Господи, мне пора бежать. Маркус, будьте осторожны. Ждите от меня весточки.

Маркус поспешно схватил его за руку. Он весь дрожал.

— А что с этим русским? Вы выразили протест?

— Естественно. Нам ответили тем же. Заявили, что это какой-то сумасшедший. Мол, не суйтесь, куда не следует… Вот и все. Наверное, мне вообще не надо было вам рассказывать. — Он потрепал Маркуса по плечу. — Ну, старина, не переживайте. Пустяки. Дело житейское.

6

Порученцу недавно перевалило за пятьдесят, и хотя имя у него было не из громких, для русского он немало поездил по свету.

Вырос он в убожестве и грязи захолустного селенья в Закавказье, жители которого собирались однажды поднять голодный бунт, да так и не собрались: не смогли договориться, в какой именно день начинать.

Мальчиком он видел вокруг себя нищету и ленность, и в своей жизни мог вдоволь насладиться и тем, и другим, не случись нежданно-негаданно перед его двенадцатым днем рождения печального происшествия.

Деревенский учитель, ветхий старикан, успевший к тому времени забыть почти все, что когда-либо знал, кончил тем, что позабыл даже дорогу домой. Как-то вечером, в стельку пьяный, припевая и насвистывая, он возвращался с колхозной свадьбы домой. Дорога шла узкой тропинкой вдоль реки. И вот, вместо того, чтобы свернуть налево, к мосту, учитель повернул направо, где никакого моста не было и в помине, и приземлился на заброшенный железнодорожный путь, откуда в некотором заблаговременьи и началось его последнее путешествие.

В отсутствие другого учителя деревенских ребятишек пришлось ежедневно возить автобусом в соседний поселок Шелепин, где они посещали и без того переполненные классы. Будущий Порученец оказался за одной партой с мальчиком, резвым и куда более смышленым, чем он сам, и сильно к нему привязался.

Михаил, так звали соседа, проникся сочувствием к своему менее одаренному собрату и ответил ему такой же приязнью. Дружба оказалась взаимно выгодной. Михаил помогал другу с домашними заданиями, а тот ему на службу предложил свои мускулы: иной раз по вечерам, когда они где-то задерживались дотемна, дорогу домой мальчикам приходилось брать с боем.

Будущий Порученец был не по возрасту крепок, ноги и руки у него были налитые, сильные, как молодые деревца. И что еще важнее: Миша ему всецело доверял. Вскоре в семье Миши мальчику стали давать посильные поручения. Его подкармливали, его любили — как сына, как брата. И по окончании школы, когда Михаил поехал на работу в колхоз, с ним вместе поехал друг — помогал, чем мог, бегал на посылках, уговаривал тех, кого необходимо было уговорить. С тех пор они были неразлучны: и в колхозе, и в партийной школе, студентом которой Порученец так и не стал — мозгов не хватило. Но место на кафедре он получил — его надежность и верность признавалась всеми и заслуживала награды.

В 1958 году Михаил сделал рывок и прошел по конкурсу на юридический факультет Московского университета. Порученцем тогда овладели смешанные чувства: он радовался за друга, гордился его успехами и грустил при мысли, что для них наконец-то настал час разлуки.

Чтобы не смущать Михаила, не ставить его в неловкое положение необходимостью оправдываться, Порученец принял решение, которое далось ему с превеликим трудом: он задумал исчезнуть со сцены насовсем. Без колебаний сел в автобус, идущий до Шелепина, и снял в поселке комнату. Он до сих пор не забыл тот ненастный октябрьский день, и мрачные думы, и небольшой расползшийся во все стороны городок, с которым пару лет назад расстался вроде бы навсегда.

Порученец устроился на работу на дерево-обделочный комбинат, получив первую зарплату, отправился в город, где собирался дождаться «часа волка» — времени открытия магазинов… и недолгого забытья.

Не забыл он, как в тот же вечер чья-то рука сгребла его за шкирку и вытянула из толпы — сильная и, в общем-то, дружественная рука. Его волокли мимо красных ухмыляющихся рож, мимо бессловесных тел, лежащих в блевотине на полу, — во тьму, где первый снежок уже припорошил грязь. Едва видимый в свете уличного фонаря стоял сверкающий лаком черный автомобиль, безошибочный признак верховной власти, и сердце у юного Порученца опустилось: это арест, он опозорил партию, его сошлют.

Автомобиль принадлежал местному секретарю горкома, но рука, которая высунулась из приоткрытой дверцы, принадлежала Михаилу; она протянулась к единственному человеку, которому он доверял. Михаил отвез друга в горкомовскую гостиницу, в номере уже ждал кофе и ведро холодной воды. На рассвете Порученец сидел перед Михаилом бледный и трезвый как стеклышко, а тот рассказывал о своих планах. Через месяц они вдвоем отправятся в Москву, — говорил он. Там он воспользуется своими связями в партии, Порученцу найдут работу и дадут комнату. Михаил собирается посвятить себя политической карьере, а на каникулах они смогут вместе работать. Кто знает, может, в один прекрасный день они будут ступать и по горницам Кремля.

Порученец вспоминал прошлое с улыбкой. «История», — пробормотал он себе под нос. Удивительная, волшебная сказка. Ох и длинный же путь пришлось отмахать! То была настоящая одиссея парней из Шелепина. И вот сейчас он ехал в аэропорт. Ехал, не замечая дороги, которую одолевал уже столько раз, во всякую погоду. Сегодня город, казалось, вымер от зноя, на перекрестках лениво расхаживали в голубых рубашках с короткими рукавами и фуражках милиционеры, почти не обращая внимания на идущие мимо машины. Вековая пыль и лень напитали воздух.

В то утро он, конечно, не присутствовал на совещании, но рассказы о Михаиле, словно расхожая сплетня, гуляли по коридорам Кремля. Михаил забаллотирован, Михаил зашел в тупик, старый волк больше не способен зарезать ягненка, стая следует за ним по пятам. Все понимали, что это значит.

Порученец в этот раз уезжал с тяжелым сердцем. И в прежние дни в Кремле разыгрывались битвы за власть. Только вырвав ее у других, можно пройти наверх в этой системе. Приходится прокладывать путь лестью, обманом, силой. Вот они, средства, применяемые в политической практике страны победившего пролетариата. Но сегодняшние битвы отличались от прежних. Сегодня обозначились бесстыдно зависть и алчность — и на каждом уровне страшная неразбериха.

Перед отъездом Порученец набрал единственный номер в Кремле, по которому можно спокойно, не боясь подслушивания, поговорить. Единственный телефонный кабель, не связанный с общегородской или правительственной телефонной сетью. Отделение военных связистов проложило его во время массового выхода на Первомайскую демонстрацию, когда все собираются на Красной площади и у Кремлевской стражи полон рот хлопот. А для пущей уверенности Порученец инсценировал потасовку неподалеку от Спасских ворот. К тому времени когда удалось утихомирить разгулявшихся молодчиков, связь была установлена.

Тем утром он выслушал друга по телефону и записал его указания. Странный это был разговор. Порученец даже не сразу поверил, что говорит Михаил, так сурово и озабоченно звучал запинающийся голос.

Разумеется, времени у них нет, задание его опасно и, возможно, им никогда больше не свидеться. Эти вещи понятны без слов. Так кончается сон, говорил себе Порученец. Ты это знаешь, потому что однажды наступает пробуждение: замерзший, ничего не соображающий, сидишь в своей комнате, тупо уставясь перед собой, и где-то там, на полу — твой расколотый вдребезги рассудок. Так Михаил в эту самую минуту сидит у себя в Кремле, куда он пришел, чтобы править страной.

— Ваши документы?

Гэбист на контроле у выхода к самолету для дипломатов выглядел усталым и безразличным. Равнодушно просмотрел протянутое Порученцем письмо. Только глаза его быстро бегали по бумаге. Закончив читать, он лениво потянулся к стоящему рядом серому телефону.

— Погоди чуток! — сказал Порученцу, потом что-то зашептал в микрофон.

— Мой самолет вылетает через тридцать минут, — холодно сказал Порученец. — Меня не заставляют ждать, я к этому не привык.

— Это тебе не Кремль, дружок, это аэропорт. Я сказал, погоди.

Из таможни выступили двое. Оба в гражданской одежде, на рукаве — красная повязка службы безопасности аэропорта. Мешковатые, на западный современный манер, брюки, зализанные назад волосы. Уверенные в себе, в своем праве приказывать.

— Пожалуйста, пройдите с нами. — Тот, что повыше, провел Порученца в кабинет, расположенный рядом с бюро иммиграционного контроля. В комнате находился только стол и два металлических стула. Порученец присел.

— В чем дело?

Гэбист поднес письмо к неоновой лампе.

— Нам нужно проверить законность ваших полномочий.

— Права такого у вас нет. — Порученец встал. — Вы же видели подпись.

Офицер улыбнулся.

— Читать я умею. Но как раз подпись и вызывает кое-какие вопросы. Пожалуйста, подождите здесь.

Гэбисты вышли из комнаты, и впервые Порученец почувствовал беспокойство. Прежде такого не было, наоборот: штат аэропорта обыкновенно был вежлив до угодничества, служащие перед ним расстилались ковриком.

Вдруг дверь отворилась, и вошел более молодой гэбист, с раскрасневшимся лицом. Он заметно спешил.

— Пожалуйста, пройдемте со мной. Поторопитесь.

— А как же… — По лицу офицера Порученец понял, что сейчас не время для споров. Они прошли коридором по сверкающему чистотой линолеуму к бюро иммиграции. Офицер, не останавливаясь, помахал пластиковым удостоверением, пропустил Порученца вперед и повел к выходу на посадку.

— Полетите другим рейсом, — шепнул он. — В Лондон, самолетом Великобритании. Отправляется раньше вашего. Своего рейса вам лучше не ждать.

— Что-то случилось?

Офицер службы безопасности зашагал через вестибюль к выходу на летное поле.

— Позвольте не отвечать. Подпись на вашем письме более не действительна. Кое-кому хотелось бы на вашем примере продемонстрировать силу, но единодушия на этот счет нет. У генсека еще сохранились друзья.

Они подошли к трапу. Посадочные талоны проверял только один дежурный. Офицер провел Порученца на борт.

— Счастливого пути, товарищ посол.

— Но… — Порученец замялся…

— Летите, пока не поздно, товарищ. Здесь вы больше ничем ему не поможете.

В забрызганное грязью стекло иллюминатора виделся Лондон, окропленный мелким летним дождичком: кирпичные красные дома, крыши, расплывчатые под дождевой завесой очертания улочек…

По кредитной карточке Внешэкономбанка СССР Порученец купил билет в Вашингтон и, нервничая, ожидал у четвертого терминала объявления о посадке на самолет. Пассажиры сновали возле буфетов аэровокзала и киосков, где продавались товары, не облагаемые пошлиной. На Западе Порученец никогда не чувствовал себя свободно, ему всегда было немного не по себе. Он чуть-чуть завидовал нагловатой самоуверенности, какую обретали, очутившись за границей, многие советские люди.

Семь часов полета, и самолет опустился в сельской местности штата Виргиния к западу от столицы Соединенных Штатов. «Прямо в сердце зверя», — сказал он себе, и — перед встречей с неизвестным — по телу побежал холодок.

— Добро пожаловать, мистер Констанц, — улыбнулся офицер из службы иммиграционного контроля. — Как там сейчас в Швейцарии? Как погода?

— Получше, чем здесь, — ответил он и покачал головой.

Разговор о погоде, улыбки, славные деньки. Страна его детства и Америка — какой контраст! Тут не надо улыбаться по обязанности. Тут улыбаешься просто так, потому что хочется улыбнуться. И — Бог мой! — как же редко теперь представляется к этому случай!

Порученец удобно устроился на заднем сиденье и выглянул из такси. Все казалось новым: небольшие строения, там и сям рассыпавшиеся по пригорку, деревья, и зелень, и широченное шоссе, по которому неслись машины через меридианы и часовые пояса.

Всякий раз по приезде в Америку у него возникало ощущение движения. Дороги и автомобили — все несется, перемещается вся страна, а на другом конце света Россия, как сломавшийся в пути автомобиль, расселась с краю от большака, капот поднят, а на травке, на обочине, дрыхнет водитель.

Мы, сказал он себе, хотели бы все изменить. Мы пытаемся разбудить Россию. А вдруг она давным-давно умерла? Что толку с кладбища отправлять экспресс, пассажиров все равно не добудишься…

В городе Порученец взял на прокат машину и поехал на север, откуда только что прилетел; пересекая мост через Потомак, включил кондиционер. В зеркале заднего вида полюбовался своей плохо выбритой физиономией — широкое, мясистое лицо усталого нервного человека с мешками под глазами. «Тебе бы и носа не высовывать из Шелепина, — пробормотал он. — Там твое место, там ты должен был жить и там умереть».

В окрестностях парка Грейт-Фолс природа напомнила ему Москву и московские пригороды, где находились дачи власть предержащих. Там тоже дороги были гладкими, а леса дремучими. Он припомнил повороты, не отмеченные на картах, и скрытые от любопытных глаз за глухими заборами усадьбы, к которым, если тебе не назначено, ты и за версту не приблизишься.

Порученец подъехал к воротам парка и заплатил за въезд.

— Через пару часов закрываемся, — сказал лесничий. — Как только стемнеет.

Порученец кивнул и медленно подрулил к стоянке. В парке оставалось не более десятка автомашин. Какая-то семья убирала за собой мусор после пикника — пластиковые мешки и целлофан, тучи ос, детский гомон. Порученец пошел к водопаду. Благодаря легкому ветерку жара казалась не такой изматывающей. Далеко внизу о камни разбивалась вода, и он ощущал ее напор, ее нетерпение и мощь.

Порученец узнал его по походке, еще не видя лица. Походка вообще говорит о многом: о том, что человеку довелось испытать и что беспокоит его сейчас, о его успехах и неудачах. Американец шел к нему извилистой тропкой, шел неспеша, словно бы оставлял позади свою жизнь.

Они не встречались прежде, но были чем-то похожи. Одежда русского измялась в дороге; американец, свежий, уверенный в себе, какими бывают только американцы, был в розовой рубашке и широких, свободных брюках — тоже мятых, но лишь из особого щегольства.

Порученец окинул его взглядом и со скепсисом припомнил, что ему говорили. Это, мол, не простой человек. Смотри не переусердствуй, не дави на него. Он — не наш агент, ни союзник. Ни долгом, ни взаимными услугами мы не связаны. Но даже таким, как мы, — людям на самом верху политической лестницы, — кто-то нужен. Нужен друг, просто друг. Не больше. Вот что сказал Михаил.

Они присели за деревянный стол; последние посетители покидали парк.

— Пожалуй, — сдержанно проговорил Порученец, — ему не хватает бесед с вами.

Он чувствовал себя не в своей тарелке и постоянно оглядывался по сторонам.

— Вы не за тем приехали, чтобы говорить комплименты.

— Он велел, я и приехал.

— Кто? Михаил?

— Да.

Американец схватился за голову.

— Это же очень рискованно!

— Не знаю. Здесь — вряд ли.

С минуту они прислушивались к сверчкам. Их стрекот казался оглушительным.

— Это было давным-давно, мы тогда очень подружились. Вы ведь знаете, да? — Американец наклонился вперед, он почти шептал.

— Знаю.

— Время от времени он писал. Не слишком часто. Два, может, три раза в год. Даже из Москвы, когда стал важной шишкой.

— Знаю.

— Да, конечно… Странное чувство… Как-никак большой человек на политической арене, и он мне пишет. Это же тебе не просто письма от друга юности, все-таки вождь Советского Союза. — Незнакомец передернул плечами. — Я вот что имею в виду: на каждом перекрестке кричать об этом не станешь, так ведь?

— Кричать? — Порученец на секунду оторопел. — Ну конечно. Зачем кричать?

Он привстал. Хватит расшаркиваться. Все правильно. Пора переходить к делу. Склонившись над столом, он повернулся к американцу.

— Я приехал просить вас об одолжении. — Порученец внимательно наблюдал, как отнесется к его словам американец.

— О каком же?

— Вы в курсе трудностей, которые возникли у Михаила?..

— Так о каком же? — На этот раз голос звучал громче, но сам американец даже не шелохнулся. Он не отвел глаз, не переменился в лице. Не человек — скала. Этот умеет держать себя в руках. Да, репутация у него заслуженная.

— Должен сказать, мы в курсе ваших дел.

— То есть?

— Нам известно о вашей работе в разведке. Не об официальной, так сказать, должности, по которой вы числитесь служащим в Госдепартаменте.

Порученец вынул платок и промокнул лоб. Оса зажужжала сердито и закружилась над ним, он отогнал ее. Неумолчно стрекотали сверчки. Природа, ясное дело, что ей до его откровений!

— Дальше.

— Мы не воспользовались этой информацией. Михаил бы никогда не позволил и не позволит. Для него вы — только друг. А для русских дружба — дело не шуточное. В России к дружбе относятся серьезно. Быть может, серьезней, чем к чему бы то ни было. Возможно, поэтому он сейчас обращается за помощью к вам.

— Может, прогуляемся? — Американец жестко выпрямился, встал и кивнул на водопад. И они нога в ногу зашагали по неровной щебенке.

— Мне запомнились на всю жизнь те годы в Москве. — Он шел, опустив глаза к земле. — Помню, в пятьдесят девятом году, зимой, мы все, вся группа, собрались в студенческом общежитии. Нищенские условия. Как подумаешь, убогое было время. А мы, мы были такие… — Он на мгновение поднял глаза. — Все воспринималось накаленно: любовь, ненависть… Все так много значило. Конец сталинизма. Впервые, казалось, замаячило будущее — вместо прошлого, вместо ужасного прошлого.

Они подошли к водопаду и с минуту молча глядели на воду.

— Конечно, не ясно было, что делать со мной. Американский студент. Я был в числе первых. Символ, так сказать, оттепели. Хотя все считали меня шпионом. Так что символы символами…

— А вы были шпионом?

Американец ухмыльнулся.

— Само собой. Уж не думаете ли вы, что вашингтонские умники позволили бы мне поехать в Россию только затем, чтобы читать стишки? В России я исполнял свой патриотический долг — так же, как каждый из нас. — Он широко улыбнулся. — Приходилось держать ухо востро. Устанавливать связи, встречаться с людьми, передавать адреса, номера телефонов. В то время мы были еще новичками в этой игре, не так ли, друг мой? Разве только вы — не такими зелеными. За тридцать лет хорошо напрактиковались на своем собственном народе. И кое-какие приемчики вам были уже известны…

— А Михаил?..

«Придется его направлять, — подумал Порученец. — Пора переменить тему. Он нарочно уводит разговор в сторону, тянет время, чтобы придумать подходящий ответ».

— Михаил? — Американец оторвал взгляд от падающей воды. — С Михаилом мы жили в одной комнате. И подружились. Очень подружились.

— Мы хотим, чтобы вы возвратились в Россию. Вы можете узнать то, что недоступно для нас. Например, кто нам друг, а кто враг. И кто работает против нас. Такие люди зачастую ищут контактов с иностранцами. С ними они свободнее говорят, чем со своими, с русскими. Зарубежный друг мог бы стать посредником и в наших переговорах с Вашингтоном. — Порученец на секунду замолк. — Такой человек поможет своему другу, когда придет время. — Он обернулся и снова взглянул на водопад. — Так вы согласны нас выручить?

— А что я, по-вашему, делаю? — снова улыбнулся американец.

Когда Порученец возвратился к воротам, синь неба приобрела глубину. Последний человек, похоже, покинул парк. Опустели тропинки, лужайки; вокруг ни души. С земли поднимались какие-то шорохи и шелест — зверье восстанавливало свои права на принадлежащую ему землю.

Порученец припомнил, что видел неподалеку от дирекции парка телефон. Можно было бы не спешить, подышать свежим воздухом, вернуться мыслями к России. Но ждать нельзя, некогда.

Он позвонил в Британскую телестудию, располагавшую мощным банком данных. Его записанное с голоса сообщение было введено в память компьютера Телекома. Оно было кратким и точным и содержало указания, как действовать дальше. Через несколько минут сообщение будет передано в Москву.

Ну что ж, по крайней мере, с этим полный порядок. Порученец положил трубку, по тропинке прошел к автомобильной стоянке и только тут заметил, что в парке еще кто-то есть. Впритык к его машине припарковался кирпичного цвета грузовик. Он направился было к нему. Практически вся стоянка пуста, свободного места — до черта, а водитель грузовика паркуется прямо рядом с его машиной. Странно.

А может, это всего лишь предупреждение? Время позднее. Парк закрывается. Возможно, лесничие подъехали, чтобы напомнить о себе.

Он шагнул с тропинки в кусты и тогда заметил их — двух мужчин с пластиковыми мешками в руках. Они, должно быть, только что очистили мусорные контейнеры. Не торопясь, закинули мешки в кузов грузовика и двинулись к воротам. Порученец выехал на открытое место. Солнце садилось за деревья.

«Тебе бы и носа не высовывать из Шелепина, — подумал он. — Жил бы себе в Шелепине и умер в Шелепине», — и на краткое мгновение увидел покосившиеся деревянные домишки вдоль главной улицы, разбитую булыжную мостовую, и грязь, и беспокойное серое небо. В спину ему дул ветер, тот самый ветер, что никогда надолго не затихал.

7

Трое составляли команду. Это бросалось в глаза. Три лица, точно глыбы, на каждом — выражение неуклюжего молодечества; три куртки, каждая агрессивно топорщится. Они втроем стояли в полуденном солнечном блеске, дожидаясь речного трамвайчика на Москву. «Отправляетесь с «Речного вокзала» у Новоданиловской набережной», — инструктировал их Порученец. То были его люди.

Если американец и заметил их интерес, то ничем не выдал себя. Его внимание безраздельно принадлежало болезненно тоненькой девушке лет девятнадцати, которая льнула к нему с подчеркнуто пренебрежительным видом, как если бы бросала вызов своим родителям, заявившим: «Он тебе не пара, нечего с ним валандаться!» И получала удовольствие от неповиновения. Сейчас они стояли в обнимку, его загар и ее бледность резко контрастировали между собой.

Подошел трамвайчик, парочка поднялась на палубу и встала на отшибе. Пассажирки — неопрятные, крикливо одетые, громкоголосые московские девицы с травленными перекисью волосами, набив рот мороженым и прыская со смеху, таращились на них во все глаза. А как же: это ведь иностранцы — неприкасаемые и недосягаемые. Не то чтобы иностранцев в России прежде не видывали, но эти двое были какие-то не такие. Они ни на что не обращали внимания, ничем не интересовались, не делали никаких попыток смешаться с остальными, вписаться в ансамбль.

— Сразу видно, американцы, — прошептала одна из девиц. — Спорим на что хочешь.

В команде переглянулись. «Пятидесятипроцентное попадание, — подумал старший. Мужчина — американец, точно». Он кивком отправил младшего офицера в буфет за лимонадом. Все трое волновались. Эту работу запороть никак нельзя.

Приятно было скользить мимо буксиров и барж, мимо рыбаков и загорающих на пляжах людей. На подходе к церквам с золотыми куполами публика в благоговении примолкла, и только когда показалась устрашающая громада Московского университета, высившаяся на Ленинских горах подобно пусковой ракетной установке, пассажиры вновь обрели дар речи. Пронзительно зазвучали дружные возгласы: какое, мол, счастье — жить в прекрасном городе, как, мол, им повезло.

В команде одобрительно закивали. Граждане вели себя правильно, дисциплинированно. Наши люди, законопослушные и всем довольные, не то что это отребье, с которым им приходится иметь дело.

В Серебряном Бору двое подопечных сошли на берег. Они были в белом, и следить за ними было нетрудно. Вдоль реки располагались дачи иностранцев, и песчаную полоску заполонили дипломаты с семьями. На открытом воздухе стоял стол для пинг-понга, там и сям разместились качели и парочка каруселей. Но молодые люди не обращали внимания на аттракционы. Они не просто гуляли, они определенно куда-то шли. Следовавшая за ними команда разделилась. Один из офицеров направился к телефону.

Молодые люди вдруг резко свернули в лес. Может, искали тишины и уединения? Сейчас они заметно спешили.

Достигнув поруба, остановились, огляделись. Вокруг — ни души, и они, довольные, расположились на полянке. Мужчина снял сумку с камерой и вытащил кожаный мешочек. Девушка тихонько напевала что-то, мотая из стороны в сторону головой, словно ее трясло. Но вот губы ее впервые расползлись в улыбке. В руке мужчины появился маленький пузырек, и она изобразила удивление, в нарочитом ужасе поднесла руки ко рту, потом склонилась над белой пудрой из пузырька, теснее прильнув к своему спутнику и загородив его от взглядов наблюдателей.

Для команды то был последний эпизод из программы наблюдения, намеченной еще весной. Объектом всегда был один и тот же мужчина, но женщины с ним всегда были разные, каждый раз русские. Работа привычная: наблюдай да докладывай, докладывай да наблюдай. Но то, что они видели, команде совсем не нравилось, и когда пришел приказ брать объект, медлить они не стали. Чаша их терпения давно переполнилась.

Когда до вырубки оставалось метров пятьдесят, они получили подтверждение, что машины стоят наготове, на краю леса в стороне от пляжа. Что делать, куда везти — им известно.

Оказавшись на вырубке, они увидели, что парочка прилегла и задремала, между ними лежал почти пустой пузырек. Их схватили и поставили на ноги, но они и тогда, казалось, никак не могли взять в толк, что же такое случилось. Сначала забрали женщину, она была обалдевшей от наркотика и едва живой.

Ну а мужчина, похоже, вздумал отбиваться, и его пришлось связать — для его же собственного блага, как они объяснили позже в своем рапорте. Сопротивляясь при задержании, он ударился о дерево и повредил себе кожные покровы. Так объяснили они перелом ребра и рваные раны на лице. Ему еще повезло, легко отделался, могло быть значительно хуже.

Спустя шесть часов в американском посольстве раздался звонок. Заберите-ка его да выкиньте вон из страны. Его поведение недостойно дипломата. Он и ему подобные не могут рассчитывать на статус persona grata в Союзе Советских Социалистических Республик. Может, там, у вас, на улицах Нью-Йорка, так принято, но нам это не нравится.

— Вы собираетесь сделать сегодняшний случай достоянием широкой общественности? — Консул вопрошающе взглянул на заместителя министра иностранных дел. Вызов в министерство нарушил его субботний отдых.

— Все зависит от вашего ответа, — без нажима ответил русский.

— Тогда, я думаю, мы можем покончить с этим делом прямо сейчас.

— Прекрасно.

Консул пошел к дверям, замминистра провожал его глазами. Ему тоже пришлось приехать в Москву, чтобы дать санкцию на арест. Что там сказал Кремль?.. «Нужно найти дипломата, за которым числятся кое-какие грехи. Желательно достаточно серьезные. Так вот, в чем бы он ни был повинен, подловите его на этом и выставите из Союза». Замминистра был доволен: смог угодить.

Консул тоже возвращался в посольство довольный. Хорошо еще, что у него не допытывались о побочной деятельности вышеназванного дипломата, а просто попеняли: дескать, для постоянной работы в Москве могли бы найти чиновника без пристрастия к героину.

Он составил шифровку, кратко извещавшую Вашингтон, что штат посольства отныне недосчитывает одного человека.

Порученец еще не знал, что указание его исполнено — так быстро и точно. В это время он находился на борту самолета, следующего прямым рейсом из Нью-Йорка в Москву, над Атлантическим океаном, и не имел никакого представления, какого рода прием ожидает в столице его самого.

8

«Взгляни на себя, Маркус».

Город замер в сонном дурмане наедине с полуденным зноем, от которого вскипает и пучится асфальт в предместьях Москвы. Далеко внизу в маленьком сквере раскаленные добела солнечные лучи пронзают насквозь кроны платанов. И, как всегда в этой стране, где властвует сила, — человеку не спрятаться, ни укрыться.

Маркус взъерошил волосы — так прохладней! — и подошел к окну, но и оттуда — ни ветерка. В Москве ни зима, ни лето не подойдут спокойно, размеренно, а подкрадутся исподтишка, огреют из-за угла дубиной, измочалят вчистую, не оставив ни сил, ни желания сопротивляться.

«Взгляни на себя, Маркус. И на нее тоже».

Она лежит полуодетая на коротком комкастом матрасе, длинные рыжие волосы разметались по постели, и смеется, обратив к нему лицо, потому что им было так хорошо вместе и потому что они так долго ждали, ждали мужественно и терпеливо подходящего момента. И не было нервной порывистости нечаянного действия, но взамен росло и росло — с каждым днем собиравшегося вокруг них лета — глубокое теплое чувство.

«Ничего такого произойти не могло. Мы оба это прекрасно знали. Но — случилось. И если можно убежать от кого бы то ни было, то от себя не убежишь. Не раз страсть к ней охватывала тебя, одолевала, расплющивала в лепешку. Взгляни на нее, Маркус».

И она, похоже, думала то же самое. Потому что улыбка у нее на губах вдруг застывала, и среди веснушек на лбу ложились новые морщинки. Она понимает, чем ей грозит случившееся. Должна понимать. Знает, что ее могут заставить платить за все.

Она приподнялась на постели, прислонилась к стене, опершись спиной о дешевые полосатые обои.

— Тебе плохо? — Она протянула к нему руку.

«Словно читает мысли…»

— Да нет.

— Ты уверен?

— Не совсем. — На мгновение из-за туч над крышами показалось солнце. — Может, было бы лучше…

— Послушай, Маркус, тебе и мне… нам не нужно задумываться о всяких «может быть»… Мы увидели дверь, отворили ее, вошли, посмотрели…

— И как ты ее запрешь? — «Никогда не запирай за собой дверей, Маркус. Сегодня ты идешь вперед, завтра — возвращаешься обратно. Оставляй же двери открытыми».

В разморенной полуденной тишине он сидел здесь, в этой комнате, и его глодал панический страх. Немедленно уходи отсюда, Маркус. Ты переступил черту, подошел к краю пропасти, нарушил единственно важное правило. Держи агента в ежовых рукавицах или ласкай его, смейся или плачь вместе с ним, но никогда, пока восходит над землей солнце, никогда не привязывайся к нему — или к ней.

Они оделись. Гибким движением она скользнула в черную юбку и белую блузку — лучшее, что предлагает мода деловой женщине, униформу новых советских специалистов.

— Иди вперед. Поищи себе такси. Они частенько останавливаются у метро.

Интересно, кто кем тут командует?

— А как же ты?

Улыбнувшись — рот до ушей, — она склонила голову набок, чтобы взглянуть на себя в зеркало и уложить в прическу рыжую гриву густых и длинных волос.

— Ты забыл, Маркус, я ведь сейчас важная птица. За мной пришлют машину. — Туфли ловко охватили ее ступни. — Пустячок, а приятно. Колеса есть, и не нужно ловить тачку. Ну, беги.

И — во двор, где бабушки, обрядившись по-летнему в ситцевые платья в крапинку, словно древние прорицательницы сидят лениво в тени и трясут седыми головами. Солнце сияет над Россией.

Ему захотелось пройтись пешком. Южная окраина Москвы, у тротуаров реденькая, в проплешинах, кайма порыжелой и вялой травы. Не самый красивый пейзаж, и все же…

Он взглянул на свое отражение в грязном стекле витрины. Кто это ему говорил, что в России на каждого иностранца приходится четырнадцать филеров? Невероятно. И половины, казалось бы, достаточно за глаза. А коль тебя могут застать со спущенными штанами, слишком много и одного.

Кто она такая на самом деле? Анастасия — ну и имя! Себя называет Настей. Вернулась ли на работу? И что поделывает теперь?.. Два месяца прошло с их первой встречи. Он был приглашен в Кремль — вот так-то! Присутствовал сам генсек, и впервые за двадцать лет русские могли быть спокойны: этот на банкете не закемарит. Она — в роли хозяйки; все при ней: и ум, и изящество.

Анастасия. Тридцать шесть лет. Была замужем. Бегло говорит по-английски. Американский акцент. «Я — инакомыслящая, диссидентка, Маркус», — сказала она, потом улыбнулась и громко засмеялась. Он непроизвольно оглянулся: не слышат ли их, но об этом можно было не беспокоиться.

В хрустальном сиянии люстр Георгиевского зала гости Кремля были буквально раздавлены гостеприимством хозяев. Интересно, откуда они взялись, эти прекрасные люди первой в мире страны Советов — в драгоценностях и шелках, красиво причесанные и холеные. Потрясающий, блестящий прием!

Анастасия. Она провела его сквозь толпу к выходу. У гигантских, богато изукрашенных ворот дворца они попрощались, и тут он остановился.

Маркус, кем ты был в ту секунду, когда спросил у нее номер телефона? Разведчиком, репортером или олухом царя небесного? Как ты мог отважиться на такой риск? Риск, который тебе явно не по плечу.

Она протянула ему визитную карточку и снова улыбнулась. Ее глаза, казалось, говорили: читай-читай, много ли ты во мне вычитаешь и поймешь ли, где правда, а где ложь… Читай, если хочешь.

Анастасия. Дипломат нового поколения. Диссидентка. Мы хотим пойти дальше и более быстрыми темпами, сказала она ему. Нам нужна перестройка, а перестройки нет. Нам нужны перемены, но перемены глубинные, а не поверхностные, как сегодня. И если понадобится, мы будем драться.

Отвернувшись от витрины, Маркус заметил, что около него уже начали собираться прохожие, привлеченные любопытством, что же такое он там углядел.

Он взял такси в город, устроился сзади, на липком, коленкоровом кресле, а у него в ушах стоял ее напряженный и страстный голос. Уж не кажется ли тебе, что ты сможешь отойти в сторону? Ты, верно, полагаешь, что события в России тебя не коснутся? Ты, для кого ни в одной стране не существовало правила без исключения, что заставляет тебя думать, что это одно ты будешь блюсти? Ты, преследователь и преследуемый, ты, совершающий непозволительные поступки…

Взгляни на себя, Маркус.

Знай, Анастасию тебе не простят.

По возвращении в уголок зарубежья, в центр Москвы, его ждал телекс из газеты: предлагается поездка в Армению, множество впечатлений: вам пора развеяться, оставить Москву и поездить по стране.

Маркус покачал головой. Видимо, до них дошли слухи о волнениях на национальной почве, а может, кто-то прочитал какую-то книгу или посмотрел какую-то хронику? Кто знает, что еще им там взбредет в голову? Маркус свернул послание в трубочку и выкинул в мусорную корзину. Нет, в Армению он не поедет. Ни сейчас, ни после.

Маркус собрался было домой: надо искупать Крессиду и почитать ей на ночь, но тут вдруг заметил на крышке конторского шкафчика для бумаг фотокарточку Хелен. Кто поставил ее сюда? Почему сегодня? Кто заходил в кабинет и рылся в его бумагах? И ведь не в первый раз.

Он взял карточку и поднес к свету. Глаза Хелен глядели испытующе. Хелен сфотографирована в пасмурный день на английском берегу. Больше года прошло, как она погибла. И он никогда никому не рассказывал про то, что тогда случилось. Ну да, дорожное происшествие, да, наезд грузовика. Об этом знали все. Но никто не знал о кошмарной ссоре накануне вечером. О ее слезах, ее обвинениях.

Хелен постоянно сомневалась в его любви к ней, а он… он так и не сумел ее убедить. Если бы не ребенок, ты бы давно ушел от меня, говорила она. Была ли она права? Мог ли он любить ее больше, делать для нее больше? И так ли сильно был к ней привязан?

Маркус возвратился мыслями к сегодняшнему вечеру, к рыжеволосой Анастасии, пришелице с другой планеты, из другого, не Хелениного мира.

«Ты не можешь отступить, Маркус… да и не хотел бы отступать», — вдруг понял он. По этой дороге он пойдет до конца.

В аэропорту должно быть ровно восемь человек из кремлевской охраны. Сойдя с трапа, Порученец увидел их всех. Три черных «зила» и «мерседес» из милицейского заградотряда. Самолет, как было приказано, остановился у западного конца взлетной полосы, неподалеку от ворот аэропорта. Такой точностью исполнения можно гордиться.

В некотором отдалении, за сопровождавшим его конвоем — двое офицеров КГБ из пограничных войск с биноклями. То-то была бы сценка: кремлевская охрана, пробивающаяся через международный вестибюль аэропорта к выходу, сметающая с пути милицию и военных — и худо тому, кто встанет у них на пути! Все вооружены девятимиллиметровыми «кольтами», а в машинах наготове автоматы. Кстати, подтянута ли к столице кантемировская дивизия — войска, подчиняющиеся лично генеральному секретарю? Пока нет. Дело еще не зашло так далеко. Пока не зашло.

Охрана проводила Порученца к машине. Он сел сзади, за ним свои места занял конвой. Проделано сноровисто. Он с тысячу раз уже видел, как, сопровождая генерального секретаря, они выполняют этот маневр. Охранники сидели по бокам, лицом к улице, уверенные в себе, спокойные. Им отдан приказ доставить его из аэропорта в целости и сохранности, преодолев, если понадобится, любые препоны. Со времени принесения присяги новым руководством, кремлевская охрана отделена от КГБ. Ее люди могут выдержать самый жестокий бой. Их репутация не запятнана, на них можно рассчитывать всегда и во всем.

Кавалькада машин на большой скорости двигалась по широкому проспекту, а Порученец изучал лица сопровождавших его охранников.

«Сегодня они с нами, — думал он. — Законопослушные, исполнительные, надежные. Но, как и прочие, они — продукт системы. И эта система научила их быстро приспосабливаться к изменяющимся обстоятельствам. Как только они убедятся, что дела у генсека плохи, они первые повернут оружие против него и вонзят кинжал ему в грудь. И ни бессонницы, ни угрызений совести у них не будет. Такова советская действительность».

9

— На этой неделе ваши люди дважды нас посетили. Польщены, польщены. — Фокс снял куртку и повесил ее на спинку стула. Он изображал хозяина, принимающего гостя в своем кабинете, но то была лишь игра, только видимость, и помещение тоже было арендовано на срок, о чем гость, безусловно, знал. Они не соответствовали друг другу — человек и комната, расположенная высоко над Кей-стрит: между ними не было внутренней сцепки, не было той обжитости, которая возникает, когда у каждой вещи появляется свое, хорошо известное хозяину место.

Визит пришелся не ко времени, на этот счет «Сотрудник» не обманывался ни минуты, — он наслаждался холодным тоном Фокса.

— Откровенно говоря, вы могли бы выбрать более подходящий день. — Американец присел на краешек стола.

— Мы полагаем, дело не терпит отлагательства. — Англичанин удобно расположился на темно-зеленом диване.

— Мы?..

— Ладно, пусть будет «я».

— Ну конечно, «Мы, король Англии»…

— Мне, по-видимому, вообще не следовало приезжать…

Фокс впервые улыбнулся.

— О нет, друг мой. Следовало, еще как следовало. Если б вы, заметив какую-то слабинку в нашей броне, не приехали… — Он не закончил предложения.

— Так может, начнем сначала? — «Сотрудник» одним глотком прикончил кофе и заговорил тоном школьного учителя. Уж очень обстановка располагала. — Вы читали наш доклад и знаете, о чем русский писал в той записке. Странное дело, я бы даже сказал, очень странное. С запашком… Совершенно очевидно, то был ваш человек, сомнений нет. Он врывается в наше посольство и, прежде чем его успевают избить до смерти, объявляет, что вы его предали. Ну как? Стоит билета на самолет?

— В любой другой день — возможно.

— Объяснитесь.

— Я… я… — Фокс, казалось, никак не мог собраться с мыслями, каждое слово приходилось тащить из него клещами. — Черт, ну ладно, я вам скажу. Вы приезжаете и сетуете на то, что провалился какой-то третьеразрядный русский майор. Это сегодня-то! Вы расстраиваетесь из-за ерунды, которая едва ли заслуживает одной-единственной строчки в обзоре разведывательной службы. И знаете почему? А потому, что как раз сегодня мы потеряли в Москве резидента. И кого? Второе лицо в посольстве. И, вообразите, из-за чего? — Голос его зазвучал октавой выше. — Из-за того, что ко всему прочему этот тип оказался большим любителем героина. — Фокс недоуменно развел руками. — Нет, вы только представьте, сколько мы его проверяли, сколько раз инструктировали! А друзья, а родственники! Сколько человек опрошено! Казалось, мы знаем его как облупленного, хоть сейчас разбери на атомы — и мы сложим его заново… Боже мой! Так опозорить наше посольство!

— Что ж, вы правы, для моего сообщения день не из самых удачных, — «Сотрудник» заерзал на стуле.

— Работа такая. Удача нас не балует.

— Кстати, по поводу майора… Есть тут одна идейка.

— Пощадите!

— Как знаете. — «Сотрудник» встал с дивана и, не скрываясь, подтянул штаны.

— Ладно, ладно. Расскажете по дороге.

Они спустились лифтом вниз. Первый этаж: мраморные полы, неоновый свет и поток людей, словно бы все вместе, посетители и служащие, вдруг потянулись домой. На улице англичанина снова ошеломило несоответствие между климатом и городом. Вашингтон лежал в тропическом зное, жадно глотая воздух, — но цивилизованный. Даже не верится, что где-то в другом уголке мира еще сохранились болота и джунгли.

— Ну, так что там у вас, какая идея? — Американец скользил по лицам прохожих равнодушным взглядом.

— Не у меня. — Англичанин замигал от яркого солнечного света. Да, в здании было полегче. — У вашего русского. По его мнению, он раскрыл секрет таинственных полетов. Маскировочных полетов, если хотите. Летчик совершал челночные рейсы в одиночестве, но однажды на борт должен будет подняться пассажир. Так вот, когда это случится, самолет уже станет явлением обыденным и ничьего любопытства не вызовет. — «Сотрудник» оглянулся на своего спутника. — И все бы ничего, но «спарка» потерпела крушение.

— В вашем рапорте ничего об этом нет.

— Но я для того и приехал, чтобы на словах передать наши соображения.

Фокс сердито закусил нижнюю губу.

— Странные вы, англичане, люди. Неужели так трудно сразу взять быка за рога и без околичностей рассказать обо всем? Нет, вы все крутитесь вокруг да около, подбираетесь ближе, ближе, но о главном — молчок!

«Сотрудник» удовлетворенно сощурился. Приятно время от времени шарахнуть американцев по мозгам! И ведь до чего просто! Они с этим своим чванством словно нарочно подставляются.

— Ну, ну, успокойтесь. И вот еще что. Не буду, как вы говорите, ходить вокруг да около. Полеты, о которых сообщил ваш человек, тренировочные полеты «спарки», предназначаются для того, чтобы в один прекрасный день ее пассажиром стал сам генеральный секретарь, который побежит из страны, если земля загорится у него под ногами, а дело, кажется, к тому идет. Этот маршрут может стать его последней страховкой — и дорогой спасения.

Американец невесело рассмеялся.

— С ума сойти. Генеральный секретарь? Нет, вы определенно не в своем уме.

— Беда в том, что еще кое-кто разделяет нашу точку зрения, — невозмутимо продолжал «Сотрудник». — Вот потому-то ваш агент, как у нас говорят, попал на Лубянку, а вернее, под нее. И потому он обвиняет вас.

Но тут Фокс заметил кого-то в толпе прохожих и, по-видимому, не расслышал последних слов англичанина.

— Хотите познакомиться с нашим человеком, который поедет в Москву вместо наркомана? — обратился американец к своему гостю.

— Вообще говоря, не особенно.

— Вот он.

Англичанин не успел сделать шаг в сторону, как к нему через тротуар протянулась рука любезнейшего и обходительнейшего Дэвида Рассерта. Свежий, отдохнувший, уверенный в себе… Любопытно, как это ему удается — в этом климате и в такую погоду?

10

Маркус с удовольствием снова приступил к работе. Направляясь на конференцию, он ввел «вольво» в утренний поток машин. Рядом на сиденье лежал блокнот. Мимо здания ТАСС, прежде называемого «фабрикой лжи», а ныне — «Великим обелителем», мимо новой пиццерии и недавно открывшихся фирменных магазинчиков. Интересно, как скоро переменится Москва? Как скоро она перестанет быть «заграницей» и сделается похожей на прочие мегаполисы мира? И скоро ли предприниматели — и мошенники — заполонят Красную площадь, разукрасят ее неоновой рекламой и начнут продавать бутерброды с сосисками прямо у собора Василия Блаженного?

«Я знаю, мне будет не хватать ее слепых улочек и закоулков с покоробившимся асфальтом, ее неряшливых, сонных окраин, где каждый час — сиеста и где все лето длится уик-энд. Россия, — размышлял Маркус, — проснется неосознанно для себя, и ее пробуждение не будет счастливым».

Анастасия… Сейчас не время думать о ней. Впереди ответственная пресс-конференция. В партии возникла конфронтация консерваторов с реформистами. Надо послушать, что они скажут на эту тему. И как все преподнесут.

— Доброе утро, дамы и господа, мы рады приветствовать вас в министерстве иностранных дел Советского Союза.

Маркус занял свое место среди английских журналистов. Вдруг до него дошло, что встречу проводит Юрий. Едва оправившийся от срыва в Мурманске, еще более утомленный, еще более покорный. Ведь он оступился на ведущей вверх лестнице и сошел с дистанции. А может, теперь это уже не имеет значения?

Маркус огляделся. Среди публики те же рубленые, серые лица, что и всегда. Государственные мужи, аппарат — несгибаемое, жесткое ядро системы. Они больше не произносили речей. Но они присутствовали в зале, они не уходили оттуда, и у них в руках была неограниченная власть, которая опиралась на беспредельную жестокость, жестокость, распространившуюся через континенты и только ждущую своего часа.

Юра произнес вступительное слово. Он говорил о дальнейших шагах новой демократии, о том, что оппозиция и правительство идут рука об руку. Речь можно вести не о расколе в партии, а всего лишь о некоторых противоречиях, само собой разумеющихся в такой сложный период, более чем естественных противоречиях. Разногласия не представляют опасности для партии. Различия во мнениях можно только приветствовать.

Напряжение, видимо, еще больше утомило Юру. Маркус обождал его в коридоре и пригласил в кафе на чашку чая. Они нашли незанятый столик.

— Мне хочется пирожного. — Юра поднялся и возвратился к столу с жалким кремовым изделием на тарелке.

— Вы по-прежнему сильны, — сказал Маркус.

— Не все так просто. — Юра облизал вилку. — Может, это только мое впечатление. Но лично мне похвастать нечем: неудачи буквально преследуют меня.

— Займитесь политикой. У вас это получается.

— Нет, тут свои сложности. Возьмем, к примеру, двух начальников. У одного в кабинете три телефона, у второго — два. Вопрос: кто из них более важный?

Маркус улыбнулся.

— Естественно, тот, у которого больше телефонов. Значит, я иду к нему. А он мне и говорит: «Юрий Сергеевич, мы ждем от вас правды. Докладывайте все, как есть. Вам, естественно, хочется, чтобы плохое выглядело хорошим, а хорошее — еще лучшим, мы понимаем. Но все-таки постарайтесь не отступать от правды». «Хорошо, — говорю я, — постараюсь». — Юра вздохнул и отодвинул от себя пустую тарелку. — Спустя пару минут я выхожу и натыкаюсь на другого начальника. Он говорит: «Юрий Сергеевич, зайдите ко мне в четыре часа», — и говорит это без намека на улыбку. В четыре я у него. Он даже не приглашает меня присесть. «Что это с вами происходит, Юрий Сергеевич, — спрашивает он. — Вы что, больше не хотите у нас работать? Откуда у вас эти пораженческие настроения? Это внезапное увлечение истиной? Вы очевидно забыли, что должны помогать правительству, а не вводить его в заблуждение. Вы общаетесь с иностранцами. На вас смотрит мир, Юрий Сергеевич, и я тоже смотрю на вас. И знаете, мне не нравится то, что я вижу».

Уборщица убрала с их столика стаканы из-под чая. За стойкой Маркус разглядел повара в зеленом, как у хирурга, халате; он разливал суп.

— Что сказать вам, Юра? — слегка улыбнулся Маркус.

— Само собой, события в Мурманске тоже не пошли мне на пользу. Я и сейчас не понимаю, что там случилось. А потом вопросы… — Он снова вздохнул. — Сколько трудов угробил впустую. А сколько времени… — Он сидел, потупив в отчаянии маленькие карие глазки.

Маркус уже забыл об актерских талантах Юры. Все они тут не без способностей. Славянин — что хамелеон: сейчас он кающийся, а через мгновение — исповедник. Разные стороны в натуре одного человека противодействуют и взаимодействуют с одинаковой силой.

Маркус поднялся, собираясь попрощаться.

— Рад был повидать вас, Юра.

Но Юра не собирался уходить.

— Пожалуйста, побудьте еще минутку, — прошептал он. — Я долго раздумывал, в чем состоит мой долг и как мне быть. — Он смахнул со стола на пол невидимые хлебные крошки. — Но вы пригласили меня на чай, спасибо, за радушие, и я подумал, что нужно вам кое-что рассказать.

Маркус поставил на стол локти и слегка подался вперед.

— Как я уже говорил, по возвращении из Мурманска меня кое-куда вызывали и долго расспрашивали. Ну ладно. Без этого не обходится ни одна поездка. Но некоторые из их вопросов касались вас, Маркус. С кем вы встречались в Мурманске? С кем разговаривали, чем интересовались? — Юра пожал плечами. — Ну, знаете, совсем, как в прежние дни.

Маркус кивнул. Улыбнись ему. Смягчи выражение лица, ослабь напряжение в кистях рук. Нельзя и виду показать, что ты заинтересовался. Будь с ним свободнее, проще, и он сам обо всем расскажет. Юра, ты славный мальчик, иди к папочке, поделись: кто тебя обидел?

— Само собой, я им ничего не сказал. Да ведь я ничего и не знаю. Мистер Маркус — журналист, человек приятный, всегда вежливый, не то что прочие. «А у нас сложилось другое мнение, — говорят. — Нам почему-то кажется, что Маркус вечно во что-то вмешивается, что он хулиган. Нам бы не хотелось, чтобы в будущем его приглашали в поездки за пределы Москвы. Может, хоть это послужит ему уроком». — Юра бросил на Маркуса быстрый взгляд. — Знаете, я ничего не понимаю. Я им сказал, что все это глупость и ерунда и что, мол, нечего мной командовать, нет, мол, у них такого права. Кончилось говорю, ваше время. «Вы думаете? — отвечают. — Вы так думаете? А вы оглянитесь по сторонам и увидите, кто сейчас отдает приказы».

Юра поднял ладонь и бессильно шлепнул ею о стол. Все краски вдруг ушли из его лица.

— Я слишком много говорю, да? Вы, верно, полагаете, что я пьян?.. Мне действительно лучше бы напиться. Может, у нас тут все как всегда не так? Может, русские пьют не чересчур много, а наоборот, чересчур мало? Надо было б побольше. Тогда мы могли бы вообще все забыть. А что сейчас? Что-то помнишь, а что-то нет. — Юра потер глаза. — Кто знает? Глядишь, появится начальник с четырьмя телефонами и с новыми приказами. Ничего не могу понять.

Они встали из-за стола. «Помалкивай, Маркус. Тут не годится ни: «Спасибо за предупреждение», ни «Будьте осторожны сами», ни «Если вас что-то взволнует, приходите, поговорим, отведете душу». Никак нельзя ни выказывать интерес, ни поощрять Юру к дальнейшим откровениям. Возможно, он испытывает тебя, пытается разобраться в твоей роли в мурманском инциденте. Так сразу не скажешь, что это у него — крик души или ловкий маневр инквизитора? Тычется Юра вслепую или действует по приказу?»

У лестницы они обменялись рукопожатием и разошлись. Юра пошел вверх, Маркус — вниз.

Что ни говори, Маркус, а ты покидаешь это здание с чувством нависшей над тобой угрозы. Но откуда она исходит, тебе никогда не удастся определить. Вот в чем вся прелесть советской системы запугивания. Нет необходимости в арестах, в разглагольствованиях или допросах. Пусти по ветру предостережение и наблюдай со стороны, как страх обволакивает жертву. Страх перед неведомым, самый худший вид страха, потому что его не за что ухватить, нельзя локализовать. Нет и врага, с которым можно было бы вступить в бой; только ощущение, что противник притаился где-то здесь, рядом, и подстерегает тебя.

Маркус мог бы глядеть и в другую сторону. Вдоль Садового кольца движение было довольно интенсивным. Хлипкие малолитражки с вмятинами на кузовах, надсадно покашливая, катили бок о бок с грузовиками в корке засохшей грязи. Впереди протянулась бесконечная череда смердящих металлических монстров, у некоторых отсутствовали «дворники» и почти каждый второй щеголял страшными ржавыми шрамами или облезшей краской. Маркус мог бы глядеть и в другую сторону, но он глядел на кукольный театр.

Анастасия стояла у входа, в толпе, глазевшей, как на фасаде бьют часы и как из-за створок появляются ярко размалеванные зверушки и человечки. Через шоссе, через все шесть рядов машин ему в глаза бросились ее рыжие волосы и гибкая, изящная фигурка, каких немного на улицах советской столицы.

Маркус поспешно припарковался. Запирая машину, заметил, что ключ у него в руке дрожит. Вверх по улице налево и бегом в подземный переход…

— Как ты угадала, что я на тебя посмотрю?

Не успев ответить ни слова, Анастасия оказалась в его объятиях, и Маркус почувствовал, как беззвучный смех сотрясает ее тело.

— Ты всегда глядишь на театр. Я за тобой наблюдала, — посмеиваясь, она потянула его за собой. — Наверное, уже не раз назначал тут свидания разным диссиденткам.

— Ты что-то слишком много знаешь.

Она махнула рукой.

— Сие — неотъемлемое свойство русских. Мы всегда все знаем. Но умеем держать язык за зубами.

Они пошли к подземному переходу. Маркус всеми фибрами души ощущал, как у нее вдруг испортилось настроение. Он видел беспокойные движения, нервно убегающие глаза, внезапную потерю интереса — признаки хандры, которые ему случалось наблюдать и у Крессиды.

В кафе на улице Горького они сели за свободный столик. Кофе не было. Заказали сок.

Не долго думая, Маркус взял ее руку в свои.

— Я не рассчитывал увидеть тебя сегодня.

Она отобрала руку и холодно посмотрела на него.

— Рассчитывал — не рассчитывал, какое это имеет значение?

— Прости. Просто фигура речи. Сказал, как сказалось. Я ничего такого не думал.

— Неважно, если бы и думал.

Маркус присмотрелся к ней повнимательнее. Пот тоненькой струйкой выступил сквозь макияж на лбу. Блузка помята, волосы выбиваются из-под заколок.

Какая-то женщина большой плетеной корзиной огрела его по спине. Он сердито обернулся, но та уже деловито прокладывала путь к дверям, жестоко костеря каждого посетителя кафе по очереди. Маркус улыбнулся.

Анастасия положила голову на руки и глянула на него снизу вверх.

— Что ты знаешь обо мне?

— Тебе тридцать шесть лет, умна, привлекательна.

— Я спрашиваю о фактах, Маркус, не о побрякушках.

— Ты проходишь по министерству иностранных дел, но на самом деле работаешь референтом в Кремле. Это значит, у тебя есть доступ к генеральному секретарю. Только ты — человек сдержанный и ничего мне об этом не рассказываешь. — Ни один мускул не дрогнул на ее лице. — Твоя работа имеет отношение к странам Западной Европы, в частности, к Великобритании. В начале восьмидесятых ты была замужем, сейчас в разводе.

Если о самых простых вещах говорится как о чем-то значительном, еще много дней спустя ты продолжаешь обдумывать сказанное. Вспоминаешь звучание слов, блеск глаз, погоду на дворе, время и запах дня. Так и Маркус, пока говорила Анастасия, мог бы заметить все, что их окружало. А она, высоко подняв голову, потряхивала рыжими волосами, надеясь ошеломить его своими признаниями:

— Из личного штата генерального секретаря к министерству иностранных дел прикреплено всего два референта. Я и еще один человек.

Маркус вдруг словно впервые увидел все краски, цвет стен, всякую мелочь вокруг. Его чувства в ожидании напряглись.

— Я отвечаю за оповещение генерального секретаря относительно настроений в обществе и тому подобное. Сообщаю о реакции Запада на нашу политику. Пересказываю слухи и впечатления, а он даст им оценку.

Маркусу следовало бы подхватить свою золотую рыбку, одним махом перенести в безопасное место, задать тысячу вопросов, выжать досуха и отпустить в море за последующей информацией. Она могла бы диктовать свои условия, ибо для него она — целый мир и все, что в мире есть. Для жаждущего — влага в пустыне, для молящегося — манна небесная. Она была ответом на вопросы, которые он никогда не осмелился бы произнести вслух. И свои сокровища она предлагала ему.

Но в ту минуту, в этом битком набитом кафе, которое гудело от опадающих и возносящихся голосов и звона сотни стаканов, Маркус только и мог, что дивиться ее красоте и с неожиданно пришедшим пониманием размышлять о том, как она уязвима и беззащитна.

Он не понимал, почему она плачет. Тогда не понимал. И не сразу понял. Ведь она почти ничего не рассказывала о себе. Говорила о пустяках: о забавных происшествиях на работе, о несунах, о доносчиках, о том, как бестолково проходит время на службе, как в рабочее время чиновники бегают по магазинам, как ничего не желают делать, над чем они смеются и плачут.

В этом обзоре дня не оставалось места для ее собственных чувств, для ее сокровенных дум и чаяний — тихой гавани, в какой каждая душа пытается найти прибежище. Ее гавань была глубоко укрыта от посторонних глаз, и только слезы намекали на то, что она, эта гавань, все-таки существует.

Маркус долго держал ее в объятиях. За окном поток машин, уносясь к окраинам Москвы, понемногу редел, и лениво истощался, просачиваясь в никуда, свет дня. Спустя несколько часов Анастасия встала и приготовила ужин, а потом они, не осмеливаясь разговаривать, сидели в полутемной кухне и молчали.

Уходя, он поглядел ей в глаза и понял, что ее отпустило. Он не расспрашивал, не давил на нее, истребовал ничего. Они еще успеют поговорить, и потихоньку — ох как медленно и осторожно! — он начнет извлекать драгоценную информацию, которую обязан был получить. Но тогда она будет говорить с удовольствием, она будет ждать его вопросов. В самом деле, разве уже сейчас она не готова к сотрудничеству?

В центр он возвращался на метро. Вагон был пуст, только Маркус да несколько стариков. Может, они ездят в метро для развлечения или ради компании? Люди с орденскими колодками через всю грудь, сидя на жестких скамейках, убаюканные воспоминаниями, зевая, клонили на грудь головы. Женщины сидели каждая сама по себе, обособленно от других, и лица их ничего не выражали, как у лошадей, поставленных на зиму в стойло.

Когда Маркус вышел из метро, он уже знал, что времени у него почти не осталось. Если рассказ Юры хотя бы наполовину правдив, за ним уже установлено наблюдение; за ней, вероятно, тоже. И что теперь: укрыть ее, спрятать где-то или пусть все идет, как идет?

Он кивнул дежурному у входа в дом и прошел к лифту. Нажал кнопку шестого этажа. Няня, должно быть, уже спит, Крессида спит наверняка. И ему пора спать. Утро вечера мудренее. А завтра что? Завтра можно будет поехать в аэропорт, купить билет и покинуть Москву, навсегда. Уехать отсюда. А почему бы и нет? Завтра в это время он уже будет в Хатфилде, и под развесистым кедром мама приготовит ужин, потом уберет со стола и займется внучкой.

И он так никогда и не узнает, почему же плакала Анастасия.

11

Порученец охотился в одиночку. Сколько он себя помнил, работа вынуждала его сторониться чиновников любого уровня. Впрочем, нельзя сказать, чтобы его общества особенно добивались. Он был исключением в этой стране правил. Он был личной собственностью генерального секретаря, которую приходилось терпеть, но которую никто не жаловал.

В любое время дня и ночи он имел право войти в помещение, занимаемое генеральным секретарем в Кремле. Его ключи отпирали любой замок. Он был непредсказуем и, пока его хозяин не оступился, пока удерживал бразды власти в своих руках, Порученец был неуязвим.

Часто он в одиночестве напивался, воображая, как за ним наконец придут и что будут с ним делать. Станет ли он кричать от боли и страха?.. Время шло, и фантазии, похоже, вскоре могли претвориться в реальность.

В тот вечер Порученец вышел из своего кабинета прямо под летний ливень и влился в непрерывную череду людей, тянувшуюся от Троицких ворот к Красной площади. Под деревьями в Александровском саду укрылась от дождя пара-тройка отставших от группы туристов.

Каждый день Порученец оставлял свой серый «фиат» на разных улицах, каждый день ездил другим маршрутом. Эти меры, конечно, не давали гарантии полной безопасности, но лучше что-то, чем ничего.

Он прошел километра полтора на север, потом развернулся и пошел обратно. Машина стояла у булочной. Около нее возились какие-то ребятишки. Он грозно взглянул на них, и они тут же испарились. Вынул из «бардачка» «дворники» и вставил в металлические зажимы. Снаружи их оставлять нельзя — украдут.

В восточной части города машин было поменьше, Порученец прибавил скорость. На хвосте сидели две легковушки; впрочем, это могли быть случайные попутчики. Ну что ж, если приспичит, его так и так найдут. Не хотелось только уж слишком облегчать им задачу.

Порученец внезапно развернул автомобиль и бросил его через разгораживающую шоссе подвесную металлическую цепь, отчего та бешено закачалась. Раздраженно зароптали стальные звенья.

Он направил машину в узкий проезд, ответвляющийся от главной магистрали и ведущий к изолированному кварталу современной постройки. Комплекс, похоже, предполагалось расширять. Но архитектурный план не был увязан со сметой.

Горы стальных трубопроводов и бетонных блоков высились из окружающей грязи. Бульдозер, словно гигантское насекомое, вонзил в землю огромную клешню. Однако стройка замерла, работы не велись уже больше года.

Порученец остановил машину и вышел. Дождевая вода собралась у подъезда в лужу, но он, как ни в чем не бывало, широко шагнул через нее и пошел к ступенькам. Перед ним протянулся длинный, тускло освещенный коридор, который, казалось, уходил вниз. Порученец щелкнул выключателем, чтобы зажечь свет, но электричества не было. Довольный, он прошествовал дальше, едва касаясь рукой шершавой, еще не оштукатуренной стены. Наконец оказался перед закрытой дверью.

Покричал на площадке. Эхо унесло имя по пустым коридорам и лестницам — и возвратилось, не принеся ответа. Несколько мгновений Порученец стоял неподвижно и прислушивался, потом провел рукой по дверному косяку, нащупывая кнопку. Дверь беззвучно распахнулась внутрь, и он поспешно переступил порог.

Квартира была светлая, со свежеокрашенными серыми стенами. В гостиной лежала кипа пожухлых на солнце газет. В России все квартиры такие, со спартанской обстановкой, функциональные и бездушные — каменные клетушки, ящики для членов социалистического общества, рожденных, чтобы работать до потери сознания и спать в ящике. Ящик побольше предназначался живому, ящик поменьше — мертвому, как выразился кто-то. Ничего больше, только ящик.

Порученец снял ботинки и быстро прошел по комнатам, проверяя запоры на окнах: не вломился ли кто в квартиру в его отсутствие? В ванной стоял маленький генератор, рядом громоздились канистры с топливом. Кухонный буфет ломился от запасов консервов в жестяных и стеклянных банках, сушеных продуктов в бумажных пакетах, сгущенки и бутылок с соками. Железный резерв. Изобилие невкусной пищи — в расчете на тот день, когда без нее ему не обойтись.

Еще раз обойти квартиру. Пожалуй, хватит. Что же так взволновало его, что побудило приехать сюда и осмотреть последнее свое прибежище?

Может, случай в аэропорту? Окончательно подтвердивший, что власть их не безгранична и что они стремительно приближаются к ее пределам. Они, разумеется, понимали, что дела у них плохи. Иначе почему же он так настойчиво занимался квартирой, и всю последнюю зиму, пока земля была покрыта снегом и замерзшие, ленивые милиционеры не слишком рьяно патрулировали дороги, перетаскивал запасы еды из армейского склада?

Но при взгляде издалека теряется четкость и определенность. Создаешь укрытие, но в глубине души не веришь в приближение бури. Принимаешь меры предосторожности, это успокаивает тебя, но на самом деле надеешься, что прибегнуть к ним не придется.

Порученец выглянул в окно. Двор внизу был по-прежнему пуст. Господи, до чего унылая, скучная местность! И в довершение из-за проекта разразился едва ли не самый громкий в истории Москвы строительный скандал. Затея оказалась непродуманной и дорогостоящей. А ведь стройка должна была завершиться еще год назад.

Проект финансировался из собственных средств партии. Предполагалось создать городок для функционеров со своими бассейнами, школами, магазинами, закрытыми для широкой публики. Городок на востоке столицы, подальше от мест обитания иностранцев — дабы вокруг не околачивались любопытные журналисты с телекамерами.

Мысль, вообще говоря, неплохая. Ублаготворить партийную верхушку — конечно, не тех, перед кем открывалось будущее. То был последний акт щедрости по отношению к представителям прошлого, к сухостою, от которого следовало очистить умирающий лес.

«Товарищи, примите этот маленький дар в знак нашей признательности и высокой оценки ваших заслуг на службе отечеству», — вот так вот. Небольшая симпатичная квартирка, все удобства и близко к центру. Да-да, это вам, тут вы и останетесь. В ваших услугах больше не нуждаются. Ваши отделы и ваш штат перейдут к другим людям. Ну а вы, вы вселяйтесь, живите, процветайте, размножайтесь, если еще в состоянии, а главное — уходите.

Порученец закрыл за собой дверь. Мысль хорошая… Но, как обычно, все испоганила неизлечимая болезнь русских — предрасположенность к халтуре, укоренившаяся в результате многолетних усилий злостной, уголовной некомпетентности. Задумали дешевое строительство, а кончилось тем, что одна стена фактически завалилась во время зимних буранов. Строение, разумеется, сразу же опоясали балками, подоткнули, подперли со всех сторон… а засуетились, а понаписали сколько! И протоколы, и объяснительные записки, и предостережения! Но кто же теперь согласится туда въехать? Короче, архитектора освободили от занимаемой должности — общеупотребительный эвфемизм для рекомендации уехать в город, о котором прежде ты и слыхом не слыхивал; головного подрядчика арестовали, а рабочих распустили, и они растеклись по столице, как будто стройки никогда не было. Вот он, очередной триумф социалистической системы. Еще одна соломинка в поклажу терпеливого верблюда. Можно подумать, груз его все еще недостаточен.

Порученец неторопливо покатил в центр, Остановился на Пушкинской, у бара, где никем не узнанный выпивал подчас в людской гуще кружку-другую пива. Место было не из приятных, прямо скажем, не самое подходящее место. Приходилось стоять среди помоев, водрузив локти на деревянную полку. Не умеют организовать досуг в стране Советов. Редкая удача для русского человека, если выпадет случай повеселиться, наконец просто хорошо отдохнуть: обязательно что-нибудь да подгадит.

В тот вечер посетителей в баре было поменьше обыкновенного. В углу пара-тройка лоботрясов скалили зубы, показывая друг на друга пальцами. За спиной у Порученца какая-то старуха для крепости насыпала из ложки соль в пиво.

Прикончив кружку, он сходил за второй. Бармен сердито нахмурился: похоже, узнал его.

— Что, захотелось поссать с хлеба насущного?

— Вали к маме, сынок.

Бармен заулыбался.

— Всю жизнь валил, каждый день. — Он накрыл стойку влажной салфеткой. — Впрочем, это теперь уже неважно. Жирные ублюдки в серых костюмах, вы нас год за годом посылали по матушке. Ну теперь-то мы до вас доберемся, мордой об стол приложим. Посмотрим, что вы тогда запоете.

«С меня хватит, — подумал Порученец. — Все как всегда. Стоит пару раз выпить где-то, тут же начнут приставать к тебе, задираться, навязываться — лишь бы отвлечься от повседневности, погрузиться в жалкое забытье сшибки».

Повернувшись, он ненароком задел какого-то клиента, который в это самое время отделился от собутыльников. А может, не он толкнул, а его толкнули?

— Извините. — Порученец потянулся к кружке.

Все вокруг вдруг стихло. Впрочем, какая может быть тишина в русской забегаловке? Русские не погружаются в раздумье над кружкой пива, они или визжат, или плачут, они и пьют для того, чтобы попытаться расщепить душу и тело.

— Ты чо толкаешься!

Хриплый голос, три слова слились в одно. Сзади раздались шаги. Порученец развернулся. Мужчина. Ростом повыше его, небритый, в грязной куртке. Но вдоль тела свободно висят длинные руки. Он ко всему готов.

Шаркая подошвами, подтянулись еще двое. Медленно, неторопливо: куда им спешить, настало их время… Погань вонючая! Порученец пришел в ярость. Такие не имеют права называться русскими. Ленивое, подлое быдло, сочащее зависть и алчность. Родились в канаве, в канаве выросли, там их место.

Вот они, выстроились перед ним в шеренгу, раззявив в дурацких ухмылках щербатые рты.

«Не может быть, — вдруг пронеслась мысль. — В последний раз такое случилось лет двадцать назад. В Шелепине. За фабрикой подкарауливала банда головорезов. Жалобщики, забастовщики…»

Он отступил назад. Нужно примериться, понять, каким пространством для маневра располагаешь. Они загораживают выход, дверь на улицу закрыта. Бармен…

И тут боль настигла его — слепящая, жгучая боль в глазах, в темени, внезапная и страшная; казалось, она пришла из другого мира, с которым у него нет ничего общего, боль вытеснила свет и жизнь, опеленав черным саваном тьмы.

— А я уж решил, что вас прикончили.

Голос был чужд сострадания, говорящий развлекался. Много лет назад Порученцу вырезали аппендикс, посреди операции он очнулся от наркоза. Ему еще повезло: резали его с обезболиванием, и он помнил только, что лежал тогда — так же, как и сейчас, — неспособный пошевелиться, открыть глаза, застонать…

Пиво. Что они подмешали в пиво?.. Порученец попробовал двинуть рукой. Где-то далеко напряглись мышцы. Не умер все-таки, но радоваться нечему, верно? Потому что они еще могут заставить его пожалеть о том, что он живой, — если знают, что делают. Побои — это одно. Били его не раз, но если действовать по науке, если они прочитали, что положено, и усвоили урок, его могут убивать целых полчаса. Могут найти каждую болевую точку, подобраться к основным нервным узлам и разорвать их в клочки.

Порученцу вдруг показалось, что он лишился зрения. Вокруг темнота, только легкий ветерок освежает лицо. Одно за другим к нему возвращались чувства. Впереди выросла какая-то тень, издалека мелькнул свет, донесся шум машин. Город. Он по-прежнему в Москве. Пока еще в Москве.

— Через несколько секунд вы сможете двигаться…

Говорит по-другому, чем те подонки; чувствуется, человек культурный. Голос, богатый оттенками. Однако что-то еще связывалось у него с этим голосом. Что?

— У вас был обморок. И только. Но теперь вы нас запомните. Вот почему…

Что напоминает ему этот голос?

— …мы занялись вами. Все замедлилось: перемены, расширение прав и свобод, которые, думалось, мы обрели. Приливная волна отхлынула, началась реакция… На протяжении всей нашей истории мы подходили к дверям, только когда они уже захлопывались перед нами, мы видели возможности, которые приходилось упускать, богатство и прибыль, которые отнимались у нас или расточались понапрасну. Мы больше не можем это терпеть. Довольно, на пороге новое тысячелетие. Вы меня понимаете? Понимаете?

Порученец попытался заговорить, но слова не шли на язык.

— Так вот, дверь приоткрылась, и миллионы русских ринулись к ней. Мы не просто поддерживали новое руководство, мы работали для него ночью и днем, работали, не покладая рук, не разгибая спины, мы верили в перестройку. Перед нами стоял выбор. Вы понимаете? И мы выбрали, отдавая себе отчет, что когда-то в будущем, через год, через два, через десять лет нам придется за все заплатить. Потому что в России так принято. Но — ничего не отдашь, ничего не получишь. В конце концов, в основе каждой жизни лежит чья-то смерть. Не станешь богаче, если кто-то другой не будет вынужден голодать. Такова Россия — страна крайностей. Была такой, есть и будет.

Голос смолк. Порученец ощутил, как рванул ветер. Уличный шум сделался громче.

— На сей раз мы намерены заплатить. И за ценой мы не постоим. Мы не хотим скатиться вниз, к прежнему, и не позволим руководству отступить или застопорить процесс перемен. Россия проспит века, если ее не растормошить. — Человек закашлялся. Его стало хуже слышно. — Сегодня вечером состоялась небольшая репетиция; поделитесь с друзьями своими впечатлениями. Послезавтра по улице Горького пройдет многолюдная демонстрация. Слышать доводилось? Марш свободы. Милиции велено разогнать демонстрантов. Постарайтесь добиться отмены этого приказа. Ради всего…

Голос потерялся во внезапно обрушившемся лязгающем громыханьи. Порученец почувствовал, как под ним задрожала земля. Ощутил жуткое, скорое приближение поезда. Торопливую пульсацию стали, бьющей о сталь. Он, должно быть, лежал на рельсах. Грохот стоял душераздирающий. Так значит, вот как вы действуете, господа!

Когда в поле зрения появились огни локомотива, рядом с ним не было ни души. Порученец протянул руку, как бы пытаясь отстранить мчащийся на него поезд. Ближе, ближе… Он перекатился на бок, и вдруг ударная волна разорвала воздух, неудержимая, страшная — всего в метре от него. И тогда, почти сразу, стало тихо, и Порученец замер, лежа в грязи, тяжело дыша. Пальцы судорожно вцепились в траву, тело онемело, голова разламывалась и трещала, и снова тьма опустилась и накрыла его.

12

Для русских черный автомобиль есть некий символ недостижимого общественного положения, а американский лимузин — вообще нечто запредельное, из страны снов. Тем не менее «линкольн-континенталь», на котором Дэвид Рассерт катил из московского аэропорта в центр, не вызвал особого оживления в утренний час пик.

Стоявшие на широком тротуаре школьники едва повернули вслед головы, какая-то старуха, сощурясь на солнце, бросила на машину косой взгляд, и только милиционер-регулировщик отсалютовал ему с перекрестка — в этом общественном слое старые привычки отмирают в последнюю очередь. «Ирония судьбы, — подумал Рассерт, — я еду вынюхивать их секреты, а передо мной открывают зеленую улицу».

Он поселился на территории посольства. Здание американского посольства можно было бы отнести к последнему слову архитектуры, если бы на задворках не строилось новое. Вернее, если бы не предпринимались попытки построить новое. Из своей квартиры, из окон, обращенных в сторону центра, Рассерт видел его в полуденном солнце, это новое здание, необитаемое и бесполезное.

Прошло уже более двух лет, с тех пор как госдепартамент объявил, что русские нашпиговали здание американского посольства прослушивающими устройствами и что использовать его по назначению никак нельзя. Но что делать с домом: то ли снести его, то ли позабыть обо всем и обживать — никто не знал. Похоже, советская нерешительность заразительна.

Рассерт прошелся по комнатам. Все в квартире казалось новым. Впрочем, не удивительно. Ковры были разодраны по ниточкам, кухня демонтирована, занавески и мебельная обивка разрезаны вдоль и поперек. Не осталось ни одной целой вещи. Еще бы: героин — дело серьезное.

Его предшественник заварил кашу, которую посольство расхлебывает до сих пор.

— Вам здесь понравится, сэр. — Морской пехотинец поставил чемоданы в гостиной и направился к двери.

— С чего вы взяли? — спросил, несколько удивившись, Рассерт.

— Славные собрались люди, сэр.

После ухода солдата Рассерт задумчиво покачал головой. Он как раз собирался взглянуть на этих «славных людей». Ничего хорошего он от них не ждал. В шесть тридцать встреча за выпивкой у посла. Вручение заявлений. Рукопожатия. Приветствия, приветствия, и — черт побери — зачем ты вообще сюда заявился? Обычный, никогда не задаваемый вслух вопрос. Непринято, неприлично. Обязательный галстук. Дипломатический жаргон — свой собственный язык посольской службы. Для Рассерта все возвращается на круги своя. Все до последней мелочи.

Он приоткрыл окно, и с Садового кольца донесся сильный дух дешевого низко-октанового бензина. Длинная череда автомашин вползала в туннель.

Рассерт быстро отвернулся от окна и занялся чемоданами. Минут двадцать трудился в поте лица: развешивал костюмы, укладывал в ящики комода белье. Рутина холостяцкого быта. Хочешь — не хочешь, вкалывай, за тобой ухаживать некому.

Пятнадцать лет тому назад жена Рассерта, упаковав собственные чемоданы, произнесла эти слова и навсегда исчезла из его жизни. Она непрестанно что-то прибирала за ним, раздражаясь из-за его привычек и вкусов; с ее уходом больше никто за ним не ухаживал, он как хотел, так и жил.

— Не скучно вам в одиночестве? — как-то однажды спросили у него.

— Да, скучно, — ответил он. — Но я наконец обрел душевный покой. Не нужно улыбаться, не нужно ничего из себя изображать. Никто ничего от меня не ждет.

Рассерт вышел на улицу, его темно-серый костюм выделялся на фоне вульгарной пестроты. На входе в посольство к нему кинулись советские дежурные, и потребовали предъявить документы.

«Ты у них на поводу, помни об этом. Длинная или короткая цепь сковывает твои движения, чувствуешь ты ее или нет, но она всегда есть».

Секретарша посла провела его в приемную. Быстрым взглядом Рассерт окинул собравшихся: в рубашках с короткими рукавами, в цветных подтяжках, с прилизанными волосами, зачесанными назад… Настроение у него испортилось. Вот они, новые профессионалы; таких скорее увидишь на Уолл-стрит, чем в госдепартаменте на Си-стрит. Это тебе не прежние корректные, учитывающие каждую мелочь дипломаты старой школы, которые понимали, что всему свое время и что сначала надо посеять, а потом и собирать урожай. Эти постоянно спешили, носились из комнаты в комнату с простынями графиков или таблицами балансов и никогда не забывали поставить свою подпись под практическим результатом.

Он прошел сквозь душистое облачко одеколона после бритья. Навстречу приветственно протянулись руки приподнявшихся с дивана сотрудников посольства.

— Добро пожаловать в Москву, Рассерт… Как там Вашингтон, стоит еще?.. Говорят, Чарли Петерсон приболел… Вас покормили в самолете?..

Дипломаты снова опустились на свои места, усаживаясь поглубже и позволяя ему втиснуться между ними. Но не слишком охотно. Улыбки, казалось, застыли на их лицах. Рассерту давали понять, что все они — члены одного клуба, принадлежность к которому надо еще заслужить. Как давали понять каждому новичку, что он не слишком-то им подходит, что и одежда у него не в порядке, и молод он слишком — или слишком стар, — и что шагает не в ногу со временем… Все как всегда.

А вот и посол: белая рубашка из самой дорогой ткани, на шелковом галстуке — ни единой морщинки. Он взял на себя заботу о Рассерте.

— Позвольте представить вас собравшимся, Дэвид…

И пошло: советник, секретарь, первый секретарь, атташе, референт… Рассерт стесненно кивал. Только один человек представлял для него интерес, но это позже. Процедура обычная. Сначала проходишь первый круг. Надо же поговорить, пообщаться с народом. А в конце остаются те, кто принимает решение.

— Прошу, выпить подано.

Приглашение к беседе. Посол махнул рукой в сторону подноса с напитками, блеснул червонного золота браслет. Ты из Калифорнии, вспомнил Рассерт, и, само собой, под рубашкой у тебя золотая цепочка и в сейфе — куча золота. Мортон Кохен, старинный друг президента, адвокат, работавший в суде и известный по процессам людей знаменитых и отпетых, человек, всегда готовый взять дело, от которого отказались другие адвокаты, и умеющий вытрясти деньги из самого безнадежного клиента… Но с Москвой этот фокус не пройдет.

— Время-то какое, Рассерт! Удивительнейшее! — Посол экспансивно склонился над столом. Можно подумать, и время тоже его личное достояние. Перед Рассертом появился бокал с неразбавленным мартини. — Открыты все дороги: иди куда хочешь. Каждый день возникают новые группировки со своей собственной программой. Страна стала похожа на горшок, в который свалили всякую всячину и поставили на огонь. — Он оглядел подчиненных, ожидая отклика на свои слова. — Правда, это варево в любую минуту может рвануть, если не убавить газ.

Вокруг раздались вежливые смешки.

— А тут еще лето, жара — погода не способствует разрядке напряженности в обществе. Похоже, взрыв не заставит себя ждать. — Коммерческий советник заговорил быстро, словно читал с листа.

Кохен откинулся назад, заложил руки за голову.

— Взрыв, говорите? Это мне нравится. Но давайте определимся, кто что понимает под этим словом…

«Боже мой, — вздохнул про себя Рассерт, — словесная мастурбация! Докатились! Советы ведут страну к развалу, а в это время посольство занимается академическими спорами». Взгляд его поплыл к окнам, плотно закрытым двойными стеклянными экранами. И снова — к коллегам. Ага, один из них отметил его рассеянность — человек, сидящий наискосок за кофейным столиком, читал в его глазах как в открытой книге.

— По-моему, — сказал посол, и всем присутствующим стало ясно, что их мнение ни в малой степени посла не интересует, — генеральный секретарь находится в патовом положении. Пойти вперед и продолжить процесс перемен — слопают консерваторы, не пойти — новые радикалы в знак протеста выведут на улицы миллионные — в буквальном смысле слова — миллионные толпы…

— Я бы на его месте, — выпалил ободренный успехом своего первого замечания советник, — взял Як-40 и перемахнул бы ко всем шутам через Прибалтику в Швецию.

Кохен оглядел своих подчиненных и, словно завершая серьезное обсуждение, сказал:

— На этой ноте, господа, поставим точку. Позвольте поблагодарить вас и пожелать всем спокойного вечера. У видимся завтра утром. Дэвид, — он повернулся к Рассерту, — вы не могли бы задержаться на минутку?

Советник тоже не двинулся с места, кончики его губ приподнимала легкая улыбка. Дверь закрылась, и он рассмеялся.

— Я уже отчаялся когда-либо выставить этих болванов за дверь. Дэвид, рад вас видеть. Я — Джим Такерман. Мы еще не встречались, но наслышаны друг о друге. Так мне, по крайней мере, кажется.

Такерман был толстый и приятный в обращении человек лет под сорок, с которым, чувствовалось, надо держать ухо востро. В глубине немигающих глаз Джима Такермана крылась жесткость, угадываемая и в крепком, сухом рукопожатии. Рассерт, словно получив предостережение, внутренне весь собрался.

Кохен одарил обоих улыбкой.

— Ну что, друзья, вам, наверное, не терпится поговорить с глазу на глаз? Только хочу предупредить, — посол обошел письменный стол и уселся на дорогой, массивный стул. Улыбки как не бывало. — Дэвид, имейте в виду, вы прибыли к нам не в самый удачный момент. Ваш предшественник, Стивенс, не сумел заслужить всеобщего уважения — у него были бы трудности, даже если бы он и не сел на иглу, а уж после этого грязного инцидента и говорить не о чем. Не тот, черт побери, запашок. И на ваше ведомство тоже бросает тень. — Он ткнул пальцем в сторону Такермана. — Джим, нечего качать головой, ты не хуже моего понимаешь, о чем идет речь. Бог мой, даже уборщицы знали, что Стивенс — сотрудник ЦРУ.

Такерман снова покачал головой.

— Я тебя умоляю, успокойся, это место чистенькое как попка новорожденного, — сказал Кохен. — Ваши люди только вчера все проверили… Ну хорошо, хорошо, ступайте, толкуйте о чем хотите и сколько хотите. А с меня на сегодня хватит. — Он поднялся и, выпроваживая их, приоткрыл дверь. — Дэвид, захотите поболтать, милости прошу. Я не прочь послушать ваши реминисценции о Москве. В конце концов, вы ведь здесь не впервые.

Рассерт застыл на полушаге, в недоумении повернулся к послу. Как прикажете понимать? Что это — вопрос или утверждение?

Маркус целые сутки не мог до нее дозвониться и уже начал беспокоиться. То никто не снимал трубку, то телефон был занят. Наконец в обеденный перерыв, когда он меньше всего ожидал, номер отозвался.

— Анастасия?

— Ее нет.

Говорил мужчина.

— Когда она будет?

— Попробуйте позвонить после двух.

У Маркуса защемило сердце. Словно в прежние дни — стандартный уклончивый ответ, непрошибаемое, тупое советское равнодушие. Толчешься перед глухой стеной с завязанными глазами. И ни тебе помощи, ни подсказки. Как в пустыне.

В два тридцать он позвонил из дому и получил окончательный ответ.

— Позвоните завтра, — отрезал мужской голос. Связь прервалась.

Маркус окинул взглядом комнату: крошечный островок западной цивилизации в море Москвы. В эту минуту он кожей ощутил бессильное отчаяние миллионов советских людей. В этой стране, раскинувшейся через одиннадцать часовых поясов, у человека опускаются руки.

Что если нужно получить ответ из Москвы? Или поговорить с родственником или другом, живущим в тысяче километров от тебя? Что если…

Вспомнились слова одного русского приятеля: «Маркус, в этой стране мы совершаем путешествие, тогда когда вы пользуетесь телефоном. Таков единственный способ поговорить с нужным тебе человеком. И избежать язвы желудка или инфаркта. Мы ездим. Мы это дело любим. Иногда приходится ехать сутки, иногда неделю за неделей, потому что другого выхода нет».

Сколько раз ему приходилось слышать эти слова в России, в стране бескомпромиссного выбора. «Делать нечего», «другого выхода нет», «иначе нельзя». Одна правда на всех, и на том спасибо.

Внизу, в коридоре, отворилась входная дверь, послышался детский плач. Крессида. «Неужели я едва не забыл о тебе?» Маркус сорвался с дивана и ринулся встречать свою девочку. Шею обвили крохотные ручонки. Пальчики дочери перебирали пряди его волос…

Они сидели в небольшой кухоньке и пили чай. Няня Дорин стояла у плиты — так же, как Хелен когда-то, миллионы лет назад.

— Мы ходили купаться, — провозгласила она. — На реку. Знаете, вы нас туда водили. — Дорин вынула из кастрюльки вареное яйцо. — У нее уже получается, у нашей маленькой Крессиды.

Маркус улыбнулся; Забавная она, эта Дорин. В Москве чувствует себя, как дома, в Саузенде. И тут были дни дождливые и погожие, и тут им хватало еды, тут были магазины и были мальчики. А что еще нужно? Безусловно, она права — такая, какая есть: тоненькая, бледненькая, в джинсах и розовых тапочках. А в архивах контрразведки — там, в Лондоне — на нее заведено дело, о котором она даже не подозревает. Вряд ли Дорин сталкивалась с отставными полицейскими в твидовых куртках, которые обходили дом за домом, пробрались даже в круг ее друзей, родственников и знакомых и расспрашивали, расспрашивали, расспрашивали. Зато у него в ушах словно бы звучали их голоса. Какого сорта друзей она заводит? Известно ли вам, с кем она дружит всерьез? Есть ли у нее жених? Бедная, ни о чем не подозревающая Дорин.

Она взяла от него девочку.

— Пойду уложу ее спать.

— Давайте.

И он позволил ее унести. Дочь Хелен. Скажешь так, и вроде бы полегчает. Как будто он делит с Хелен бремя ответственности за ребенка. Проще быть отцом только на время, а потом — репортером или разведчиком, работающим на правительство Ее королевского величества. И ведь еще есть Анастасия. Кто я для тебя и где ты скрылась в этой самой Москве?

Маркус сбежал вниз мимо детишек с няньками и матерями, мимо старых кухонных раковин, превращенных в горшки для цветов, — кварталы, где селились иностранцы, быстро обрастали корой быта. Сел за руль и встроился в поток машин, к вечеру заметно поредевший, — дневная сумятица потихоньку сникала.

У нее никого не было дома. Прежде чем позвонить, он несколько минут прислушивался. Из-за дверей было слышно, как в отсутствие хозяев скрипит мебель и как по трубам, покашливая и икая, течет вода. Откуда-то издалека донесся невнятный бабий вопль. Казалось, женщина, надсаживая глотку, орала на него: да отстаньте вы от меня, нет здесь вашей Анастасии.

Маркус немного помешкал у подъезда. Не слишком долго, потому что одеждой западного образца, прической и здоровым цветом лица он резко отличался от здешнего люда. Слоняться без дела свойственно им, не тебе. Да еще этот воинственный наклон туловища вперед, который тебе так трудно дается, а ими усваивается с детских лет из-за обиды на всех и вся и постоянной готовности драться с целым миром.

Он оставил «вольво» метрах в пятистах от ее дома в переулке под деревьями, которые загораживали автомобиль с улицы. И как-то так получилось, что он не заметил ее, не услышал, не почувствовал шестым чувством, что Анастасия у него в машине, на заднем сидении — пока она не выпрямилась и не велела ему ехать.

Она перестала плакать, но Маркус понял, что причина слез не устранена. Искоса поглядывая на нее, он ехал в первом ряду, и у него на руке лежала ее рука. «Как это не похоже на тебя, Анастасия. Ты болтушка, любишь посмеяться в спальне, легко находишь с людьми общий язык. Но сейчас ты выглядишь почти такой же, как прочие русские. Насупленная, ушедшая в свои думы. В глазах решительность и жесткость, каких я прежде не замечал. Вот теперь я могу представить тебя на фабричном митинге в старенькой клетчатой косынке — и с ружьем в руках, выкрикивающей лозунги или марширующей в колонне демонстрантов среди развалин, представить ненавидящей и любящей, источающей страсть каждой клеточкой тела».

Несколько минут ехали молча, наконец она заговорила:

— Останови машину, Маркус.

— Где?

— Все равно.

Он свернул с шоссе в закоулок; в Москве хватает глухих тупиков, располагающих помечтать.

Анастасия обратила к нему лицо и еще крепче сжала его локоть.

— Маркус, я больше не могу встречаться с тобой. Наши свидания сопряжены для меня со значительными трудностями. Прости, дорогой. Я не знала, как тебе об этом сказать.

Анастасия… О чем она говорит?

— Нам вообще не следовало встречаться. Слишком опасно. И может мне помешать. — Она глядела на дорогу сосредоточенно и тяжело, будто уже выплакала все слезы.

— Помешать? Чему помешать? О чем ты говоришь? — К горлу подкатил комок.

— Оглянись вокруг, Маркус. С каждым днем напряженность в обществе растет. С каждым днем увеличивается хаос. Руководство страной зашло в тупик. — Анастасия протянула руки. — Я вовлечена в политическую борьбу, Маркус. Иначе и не могло быть.

— Как вовлечена?

— Вчера вечером… — Она замолчала было, но потом, пожав плечами, продолжила: — Вчера вечером мы взяли в оборот одно ответственное лицо. И предупредили, что перестройка должна продолжаться. Пора дать отпор старикам, которые развалили нашу страну. Теперь мы будем вынуждены пойти на более крутые меры. Может, придется применить насилие. — Она снова коснулась его руки. — Ты не можешь себе представить, как мне жаль, что все так получилось. Сложись жизнь иначе… мы могли бы быть вместе. Но в России нормально жить невозможно. По крайней мере, сейчас… по крайней мере, пока… Впрочем, кто знает, — она вскинула голову, — может, такое время не наступит никогда.

Сожми зубы, Маркус. И дыши. Как-нибудь дыши.

— Да, но нельзя же просто сделать вид, будто между нами ничего не было!

Что это? Неужели его голос?

— Было, но не должно было быть.

Погоди-погоди. Что-то ее расстроило, она переживает. Не нажимай на нее, а то она заупрямится еще больше.

Анастасия потянулась к дверце, собираясь выйти из машины.

— Маркус, уж Лучше я пойду. Считай, что ничего нет и не было. Ты вскоре забудешь меня…

— Я не могу вот так тебя отпустить… — Снова тот же голос, каким он никогда прежде не говорил. — Анастасия, не смотря ни на что мы можем быть вместе, мы должны. Нас слишком многое связывает…

— Значит, придется пойти на жертвы. Так нужно. — Она подняла глаза. — Я справлюсь.

Маркус вдруг разозлился.

— Ну что ж. Давай. Нужно, так нужно. Принеси себя в жертву, как все ваше чертово государство…

Она быстро вышла из машины, и все-таки он еще мог бы остановить ее, удержать, мог повернуть время вспять. Но лишь когда ее хрупкая фигурка скрылась из виду, он выбрался из машины — а сердце его тяжело колотилось о ребра — и со всех ног кинулся к перекрестку, готовый пообещать ей и поднести в дар целый мир, если только она вернется, если только останется с ним.

Над городом неслись облака, улицы вдруг заполнились народом — в кинотеатре закончился сеанс, люди торопились домой. Москва преодолевала еще один скучный вечер. Но Анастасия ушла.

13

Лишенный власти, влияния, без друзей, без денег и документов, Порученец вдруг увидел Родину под новым углом зрения. Вот он вскарабкался по откосу над железнодорожным полотном и встал наверху, на насыпи, обозревая подмосковный ландшафт. Гигантские столбы высоковольтной линии иззубрили небосвод. Джунгли столицы накрыла тьма. И не потому, что была ночь. То была рукотворная тьма, тьма, созданная нами за годы лозунгов и молчания, годы слепоты и вранья. Советская тьма — самая совершенная, самая пагубная тьма в мире.

Порученец оступился, едва не упал, но удержался на ногах и захромал к большаку. Часы, как и другие личные мелочи, были похищены, к о времени он мог судить только по интенсивности потока машин на шоссе.

Он почти целый час ловил машину, но ни одна так и не остановилась. Похоже, придется провести ночь на обочине шоссе. Было далеко за полночь, когда рядом остановился старенький, слабосильный «Москвич». Судя по всему, водитель выехал на заработки.

Порученец склонился к приспущенному стеклу.

— Пожалуйста, подвезите меня к Ленинскому проспекту. Меня ограбили, и я, к сожалению, даже не смогу вам заплатить.

— Все так говорят. Да ладно, Бог с вами, садитесь.

Преклонных лет, по-видимому, пенсионер. Черты лица мелкие, щечки сморщенные. Востренький, как у крысы, курносый нос.

— По правде говоря, — водитель покачал головой и включил зажигание, — сегодня никто не платит. Спросишь деньги, а тебе в ответ: «А в морду не хочешь?» Или пообещает принести, а сам шмыг в проходной двор — и поминай как звали. Мне иной раз сдается, что я не для себя деньгу промышляю, а работаю на государство.

Повернувшись к Порученцу, он окинул его оценивающим взглядом.

— Ну давай, поделись, что там с тобой стряслось. Для интереса. Небось, спустил деньги с девкой, и она тебя вытурила… Что-то ты больно молчаливый. Так я тебе сам скажу. Сука она. — Улыбнулся. — Ну, так, что ли, было дело?

Спорить с ним бесполезно.

— Правильно говоришь. Ты, я вижу, тертый калач. Все понимаешь.

Водитель хохотнул. Подъехали к обелиску Гагарина.

— Опять, небось, подхватишь здесь какую-нибудь кралю. А дома, поди, жена, дети? Ну, вылезай.

Он сердито хлопнул дверцей, и «москвич» заковылял на север, к реке, один из габаритных огней не горел.

А Порученец свернул в боковую улочку; ноги едва держали его. Дома здесь возводились не так давно, и стены у них были такие тонкие, что из квартир на улицу доносились обрывки разговоров и музыки. В свете уличного фонаря он заметил юнца, который, привалившись к капоту машины и задрав голову вверх, к луне, медленно раскачивался из стороны в сторону.

Порученец перешел на другую сторону улицы, к горлу снова подкатила тошнота. В прежние времена сумасшедших запирали вместе с политическими. Теперь повыпускали всех подряд, потому что не могли отличить одних от других. Результат налицо: то ни с того ни с сего на тебя наорут, то кто-то кинется под машину или сиганет с моста. Как там говорится? «Дуракам счастье». Вот, по-видимому, в чем разгадка России. И правда, какой с дурака спрос? Вытворяй, что твоей душе угодно, тешься, а надоест, вздумаешь руки на себя наложить — тоже не велика потеря, никто плакать не станет.

Он давно уже не был здесь. Год, наверное; может, два. Но вокруг мало что изменилось. Заросшие бурьяном дворы, потрескавшийся асфальт, грязные, обшарпанные дома.

Чтобы попасть в подъезд, пришлось поднапереть на входную дверь. Впрочем, она не долго сопротивлялась. Ни на какие запоры сегодня положиться нельзя.

На третьем этаже Порученец круто свернул влево и постучал в квартиру. Дверь, как ему показалось, распахнулась в ту же секунду. Из сумрака коридора, обвешенного репродукциями с королевой Елизаветой и видами Лондона, коридора, пахнущего старыми книгами, прошелестел хорошо знакомый голос. На безукоризненном английском хозяин квартиры шепнул:

— Входи же, входи, чего стоишь.

Вот я и вернулся в прошлое, подумал Порученец, в страну солнечного света и безопасности.

— Мне было некуда пойти. — Порученец присел за старый чайный столик красного дерева.

— Понимаю.

— Но ведь вы не могли знать заранее, что я к вам приду?

Учитель улыбнулся.

— Я поглядываю в окно. Да и соседи о том о сем говорят. Скажем так: я ждал гостей. — Он похлопал Порученца по плечу — не свойственный русским жест: несмотря на долгие годы в России учитель остался англичанином до мозга костей. — Я рад, что ты не забыл язык. Наверное, практикуешься иногда в разговорной речи.

Беспомощно заморгав, учитель отправился на кухню варить кофе. Все такой же: сухопарый, высокий, как будто составленный из выбранных на глазок частей — вон одна рука заметно длиннее другой. В резком неоновом свете поблескивает лысая голова.

Порученец обвел глазами комнату. И тут без перемен: на каминной полке открытки, изображающие торжества по случаю коронации Елизаветы, и Вестминстерское аббатство, и берег моря. Те же старинные безделушки, бесценные памятки прежних дней…

— Ты пьешь по-прежнему черный? — донесся из кухни голос учителя.

— Да, спасибо.

Спасибо, учитель. Вот я возвратился в эту комнату. Странное чувство. Снова в школе. Тут он когда-то, давным-давно, в шестидесятых, изучал английский язык, который, как считал Михаил, им понадобится. Хотя бы в будущем. Мало ли что. И частные уроки лучше. Англичанин не был ни профаном, ни перебежчиком, ни шпионом… всего лишь безобидный ученый, который остался в России, потому что в Англии его никто не ждал. Родители умерли, любимая полюбила другого. Жизнь в России стала для него лекарством от разбитого сердца. Тут было легче обрести забвение. Но сувениры на память он все-таки сохранил.

— Ну вот. — Учитель поставил на стол джезву, сквозь толстое стекло очков глянул на Порученца. — У тебя все в порядке?

Порученец пригубил кофе.

— Мне не следовало сюда приходить.

— Почему?

— У вас могут быть неприятности.

Англичанин отвел глаза.

— Когда я жил в Англии, я не сталкивался с опасностью. Там нечего было бояться. Ну, разденут на улице или попадешь под машину. — Он налил себе кофе и посмотрел Порученцу прямо в глаза. — Зато не грозила и опасность оказаться вовлеченным… во что бы то ни было.

Порученец всегда считал старого учителя человеком пассивным, устранившимся от мирской суеты, но сейчас в его твердо сжатых губах, в наклоне головы, упрямо выдвинувшейся вперед, появилось что-то новое, незнакомое.

— Тут все не так, — продолжал учитель. — Тут тебя, меня, Россию, может быть, вообще всех вокруг подстерегает реальная опасность. Один Бог знает, насколько устойчив политический баланс. Но неужто ты думаешь, что я соглашусь сидеть, запершись в четырех стенах, и почитывать книжки, и учить английскому языку своих высокопоставленных учеников, в то время как в России вершится история? Именно потому я и остаюсь здесь. Если Россия пойдет ко всем чертям, я разделю с ней ее судьбу.

Порученец поднялся.

— Посиди, мой дорогой. — Учитель протянул к нему руку. — Не спеши, приведи в порядок мысли, обдумай, как действовать дальше. Мне не нужно рассказывать, что там у вас происходит. Этого я знать не хочу. Но если я могу чем-то помочь, то я готов.

Глаза учителя увлажнились. «Этот человек наконец-то обрел смысл жизни», — мелькнула мысль. Беда в том, что в России отдай только чему-либо душу, и у тебя тут же появится немалый шанс отдать и жизнь.

Мужчины сидели при свете дешевой неоновой лампы и молчали. Мысли их уносились за много миль и за много лет.

— Мальчик все еще ходит к вам? — наконец заговорил Порученец. Они оба без лишних слов знали, про кого он.

— Приходил вчера.

— Хорошо, хорошо…

— Не так уж и хорошо, как тебе кажется, — поджал губы учитель. — Он говорит, что дела у отца обстоят неважно. О нет, не в смысле здоровья. Кое-кто пытается на него давить. Он появляется только там, где появиться обязан, больше нигде. Связи с миром у него обрублены. Но хуже всего, что он, похоже, сложил оружие.

Порученец откинулся на спинку кресла и скривился от боли, его одутловатое лицо пошло нездоровой желтизной.

— Когда он снова сюда придет?

— Через два дня. У него три урока в неделю. Как обычно.

Они молча переглянулись. Порученец подошел к камину и только сейчас обратил внимание, что справа на полке стоит фотокарточка совсем еще маленького мальчика. Ее заслонял какой-то конверт. Сын Михаила был сфотографирован в солнечный день несколько лет тому назад на фоне кустов роз. Сад тогда еще не успел порасти терниями.

14

В репортаж можно включить несколько слов, которые обеспечат тебе встречу в Хельсинки с английским коллегой. Вставь эти слова, Маркус, отстучи репортаж на машинке и пошли в печать. А на следующий день к вечеру невысокий шатен с вьющимися волосами встретит тебя на входе в универмаг «Стокманнс», самый фешенебельный и дорогой в Финляндии, как если бы вы вдвоем собрались за покупками.

Инструкции всегда были предельно просты. «Просто, проще, еще проще, — любил повторять «Сотрудник», как будто вдалбливая грамматическое правило. — Так мы с вами ничего не перепутаем».

Маркус не хотел бы нажимать кнопку. Но нельзя оставаться в Москве с этакой сумятицей в голове и в сердце. Это глупо. И против правил. А правила устанавливает Лондон.

Ну а как же с головой и сердцем?.. Он провел беспокойную ночь, ложился и вскакивал снова, и бежал к столу, а перед глазами вставало лицо Анастасии, и он мысленно вопрошал ее, и оценивал, взвешивал ее ответы. Такое больше ни от кого не услышишь: на что в тайне рассчитывает генсек, чем интересуется, чего боится. Перед Маркусом бесценная корзина с золотыми самородками. Так чего же он разевает рот?

Время от времени он заходил в комнату Крессиды, чтобы взглянуть на дочку. По подушке рассыпались ее золотые волосики. Она такая же светленькая, как Хелен. И с такой же смуглой кожей. Как сильно я привязан к тебе? Что изменилось? «Я тебе не нужна, так ведь?» — Он слышал голос Хелен и вспоминал то воскресенье в Англии — как всегда, то самое воскресенье, когда они поругались. А ведь она была права. Да, не нужна. По крайней мере, так, как сейчас нужна эта русская с рыжими волосами и ее смех, которым полнится сердце.

И когда рассвет, появившись из-за сапожной мастерской с той стороны улицы, перебрался через Садовое кольцо и Маркус окончательно запутался в том, нужна ли Анастасия ему лично или его стране, вот тогда он уселся за стол и написал репортаж.

А писать он умел. Он писал прозу, крепкую, как цемент, и звенящую, как песня. Репортажи из Польши, из Чехословакии, из Южной Африки… Его песни летели из стран, где на глазах менялся политический климат.

И всегда это была лирика двух разных видов. Две не похожие друг на друга песни. Одна — для газеты, другая — для существенно более узкого круга читателей.

Временами, размышлял Маркус, он начисто забывал об этой своей деятельности. Месяц за месяцем проходили без всякого контакта. А потом вдруг оказывалось, что нужно у кого-то взять или кому-то передать посылку, куда-нибудь подвезти или где-нибудь встретить нужного человека и предоставить ему ночлег; дать оценку тех или иных событий или расспросить то или иное лицо. Эти его отчеты не предназначались для печати.

Работа по совместительству — так он называл про себя деятельность на этом поприще. Хотя что это за работа? Ему никогда не предлагали подписать договор найма, никогда не обговаривали с ним условия труда и не платили за выполнение задания. Ничего подобного и быть не могло. К нему попросту обращались из министерства иностранных дел с «кое-какими просьбами»: скажем, «не могли бы вы…» или «а что если бы вы…» — и Маркус оказывал «кое-какие услуги». Эта его деятельность покоилась на зыбких, почти бессмысленных основаниях. Временами, в период затишья, казалось, что это всего лишь сон. Может, именно потому, что на него никто никогда по-настоящему не давил, он ни разу не ответил отказом.

Сейчас все было иначе. Пять пролетов по лестнице вниз и через двор — в контору. Стоя с рукописью в руке, Маркус вдруг понял, что с тех пор, как стал взрослым, он впервые призывает кого-то на помощь.

Звук сирены заставил Маркуса отвести глаза от дороги. Через правое стекло он увидел скопление машин, застрявших на перекрестке, хотя центральный ряд — для проезда высокого начальства — был, как обычно, свободен. С ума сойти! Через туннель, вдвигаясь в город, ползет непрерывный поток бэтээров!

— Ого! — толкнула его в бок Дорин. — Вон их сколько! Можно подумать, начинается третья мировая война.

Маркус припомнил кадры старой кинохроники о мобилизации в Советскую армию. «Ты нужен своей стране!» Только на этот раз половине страны Советов армия была ни к чему. То не Родина призывала своих сыновей исполнить гражданский долг, а власть имущие готовились к так называемому «маршу свободы», назначенному радикалами на следующий вечер. Вот чем они собирались встретить демонстрантов!

Не менее десяти минут двигалась колонна бронетранспортеров, сопровождаемая конвоем на мотоциклах и верховыми. В других странах, размышлял Маркус, воинские подразделения всегда держатся в тени и используются властями только в крайнем случае, если беспорядки приобретают массовый характер. В Москве солдаты вводятся в дело прежде, чем что-либо произойдет. Так действует правительство, которое больше всего на свете боится своего собственного народа.

Он уезжал из Москвы всего на один вечер и очень спешил. Но как же трудно спокойно сидеть в машине или спокойно стоять в аэропортовских очередях и не обращать внимания, что роются в твоем багаже!

Однако, двигаясь вслед за солнцем, глядя вниз на огни аэропорта Хельсинки, наконец приземляясь на западе, Маркус впервые не ощущал привычного радостного волнения. Магазины и кафе, при виде которых у него всегда поднималось настроение, сегодня показались ему удивительно скучными.

За час до намеченной встречи он вошел в гостиницу «Интерконтиненталь» и вновь порадовался толстому, мягкому ковру под ногами. Непроизвольно отметил эффективность персонала. Гостиничная прислуга спешила исполнить каждое ваше желание. В гостиницах Советского Союза с трудом привыкаешь к равнодушному и медлительному обслуживанию. Здесь все было иначе.

Маркус уселся на кровати и вдруг почувствовал, как сильно устал. Всего пятьдесят минут от Москвы. И оказываешься на другой планете. При пересечении границы словно камень сваливается с плеч. Покинув чудовищный город с его ордами, чувствуешь облегчение, раскрепощаешься. Но Анастасию он оставлять не хотел. Впрочем уже с начала полета он понял, что уносит с собой ее облик. С ним остались ее бьющая через край жизнерадостность и душевный пыл.

Маркус потер глаза, подошел к окну и открыл его. С улицы ворвался легкий ветерок лета. Он пораньше вышел из гостиницы, подкупить кое-что: пару пустячков для Дорин, игрушку для Крессиды, немного продуктов.

«Сотрудник» стоял в отделе, где продавались носки, перебирал несколько пар пренеприятной расцветки. На зеленом и черном фоне желтые ромбы и стрелы, да еще узоры в крапинку. Маркус похлопал коллегу по спине.

— Вы что, и впрямь собираетесь это купить?

— Естественно. — На неожиданное вмешательство «Сотрудник» отреагировал совершенно безмятежно. — Ничего кошмарнее век не встречал. — Он двинулся к кассе. — У нас намечается шуточный костюмированный бал. Дочка устраивает, Тигги. Присутствие обязательно. Тому, кто вырядится смешнее всех, приз.

— Как видно, ожидается жестокая конкуренция.

«Сотрудник» будто не слышал. Он заплатил в кассу деньги и сунул в карман покупку.

— Да. Вот так-то. Погулять не желаете?

Они слились с вечерней толпой гуляющих, с теми, кто выходил из кинотеатров и кафе. Какой контраст! Словно десятки световых лет отделяли их от города серости, от страны, где все и всегда делается кое-как.

— Ну, носки я купил. Теперь приступим. Что там у вас случилось? — «Сотрудник» жестом предложил перейти улицу. Они направились к озеру.

— Не знаю, с чего и начать…

— Бог мой! Неужто все до такой степени плохо? Хотя…

Маркус сунул руки в карманы. Высыпавшие из помещений на улицу люди во всю наслаждались теплым вечерком. Понятно, это ведь не они, а он приехал только что из Москвы.

— Кажется, я потерял девушку. — Маркус не сводил глаз с коллеги, но тот упорно глядел вниз, в землю.

— Ну что же вы, продолжайте. Чего вы ждете? Поздравлений?

— Вчера вечером она подсела ко мне в машину и сказала, что больше не сможет со мной встречаться. Слишком опасно…

— И вы предложили ей выплакаться на вашем плече, утешили, разыграли понимание и сочувствие. Что ж, обычная процедура.

Маркус покачал головой.

— Не успел. Все произошло слишком быстро. Она выскочила из машины и пошла по улице. Я кинулся за ней… увы, слишком поздно.

— А дома, на работе искать не пробовали?

— Нигде ничего. Исчезла. Говорю, я не знаю, как ее найти.

«Сотрудник», казалось, внимательно наблюдал за поведением птиц, которые с пронзительными криками садились на воду, но шел он, молча, сжав губы, вытянувшиеся в жесткую, тонкую линию. Подойдя к краю озера, они уселись на скамейку.

— Ладно. Как там у вас развивались отношения? Возможные мотивы? Нюансы? Что, черт возьми, могло послужить причиной разрыва?

— Знаете, она как-то проговорилась, что связана с радикально настроенными элементами, которые настаивают на том, чтобы процесс перемен сделался необратимым, пошел вглубь и вширь…

— Горстка мечтателей…

— Нет! — Маркус неожиданно рассвирепел. — Они не мечтатели. Они все обдумали, все рассчитали. И они не хотят возврата к прошлому. Ни за какие блага.

«Сотрудник» вскинул глаза.

— Вам, кажется, по сердцу эти типы?

— По сердцу, не по сердцу!.. Причем тут это! Я их понимаю, я знаю, чего они хотят… — Маркус сцепил перед собой руки. — Моя работа состоит в том, чтобы…

— Ваша работа, — с издевкой сказал чиновник из Лондона, — ваша работа состоит в том, чтобы выбрать для себя подходящую нейтральную нишу и не высовываться. Мы не имеем права стать на чью-либо сторону, мы должны играть за любую команду, на любой стороне поля. И потому, кто бы ни пришел к власти, мы всегда сможем разделить триумф победителей, поздравить у дверей шампанским с цветами и намекнуть, что мы-то всегда были рядом. Схватываете? Это политика. — Он встал, но вспомнив о своем росте, снова сел. — Впрочем, дело не только в этом, да? Дело в этой чертовке?.. О Господи, вы и она были… Вон как. — Он поглядел на Маркуса, не ожидая от него ответа. — Шут вас возьми! Вы чересчур далеко зашли.

«Сотрудник» оглянулся. И смущенно покраснел. В нескольких метрах от них мужчина и женщина, обнявшись, глядели на озеро, не замечая никого вокруг.

— Пойдемте погуляем, Маркус.

Нахмуренные, они двинулись по дорожке. Медленно подбирался к городу поздний северный вечер. Тусклые, серые сумерки просочились на улицы, в парк, но настоящей темноты не было — не то время года.

— Подведем итоги, — вздохнул «Сотрудник». — Вы потеряли ценного агента, обладающего положением и весом в системе. Может, вы ее оскорбили чем-то. Может, она подуется-подуется и вернется. — Он посмотрел Маркусу в глаза. — А может, мой дорогой, на вас нельзя положиться? Ну что, нам нужно рассматривать эту возможность?

— Вы, кажется, кое-что позабыли. Как-никак эту женщину нашел я.

— Извините, но она — не ваше личное достояние.

— Однако…

— Она больше не принадлежит вам, она — собственность Ее королевского величества. Вы же — всего-навсего мелкая шестеренка между нами и ею. Она — это верхний этаж. Непосредственный доступ к начальству. Вход без стука. Такие, старина, дела. Неужели не понимаете? Она вам не какой-то задрипанный агентишко, которого можно завербовать за бутылку «Пепси» и который даст кой-какую цифирь о производственных мощностях колбасного цеха. Она — бесценный бриллиант.

«Сотрудник» замолк. Уголки рта у него опустились.

— Я отправляюсь к себе, в гостиницу. — Он ткнул пальцем в Маркуса. — А вы, вы возвращайтесь в Москву. Найдите эту женщину и начинайте качать данные.

Они расстались так же, как встретились — без особенных церемоний, и Маркус вспомнил о своем первом посещении кабинета на Кинг-Чарлз-стрит в Уайтхолле. Кабинет с высоким лепным потолком, разделенным безвкусными современными переборками. «Сотрудник» вызвал его к себе под предлогом собеседования при получении визы. Обычный инструктаж: участвуют ли в игре русские, в какие сроки должны рассматриваться заявления. Тогда-то он и сказал Маркусу, чего они ждут от него, а потом повернулся и пошел прочь. Так же, как и сейчас.

15

Он знал, что нужно ждать худшего — в России, где насилие дремлет у самой поверхности мыльного пузыря внешнего благополучия, более точного прогноза сделать нельзя.

С самого утра люди начали стягиваться к центру. Добирались пешком. Возникали ниоткуда, просачивались изо всех щелей. Они не походили на разодетую летнюю публику, прогуливающуюся для собственного удовольствия. У стариков через всю грудь протянулись орденские колодки, позвякивали воинские награды. Женщины несли детей и кошелки с едой. Ребятишки размахивали флажками с серпом и молотом, как на первомайской демонстрации.

И еще там были революционеры: серьезные интеллектуалы с мегафонами в руках, в джинсах и кожаных куртках, с горящими фанатической страстью глазами. В прежние дни Маркус встречался со многими из них, заходил домой, в убогие квартиры на окраинах Москвы, и они распинались перед ним, делились своими планами и мечтами, а поговорив, отправлялись спать, сознавая, что и те, и другие неосуществимы. По одиночке они производили впечатление людей безобидных, грустных, иногда жалких. Вместе — становились грозными, словно армия, вместе — внушали страх.

Сбор был объявлен у Моссовета, там, где находится приемная мэра, не более километра от Кремля. Чтобы попасть в серое каменное здание, нужно было пройти во двор с улицы Горького, от проспекта Маркса круто поднимающейся вверх. Перед Моссоветом гудела толпа, переполняя двор и выплескиваясь на улицу, на тротуар и проезжую часть.

Маркус вышел из дому и двинулся по узкому переулку за Большим театром. Нет смысла разглядывать передний план, гласит старая истина, разгадка прячется за кулисами и в задниках декорации. Там нужно искать ответ на вопрос, что же собираются предпринять власти.

А они своих намерений не таили. Милицейские посты на проспектах и магистралях состояли из гаишников и регулировщиков движения; зато те, что сидели в автобусах, мимо которых шел Маркус, явно были из другого теста. Даже в России для подавления бунтов не часто прибегали к пограничным войскам КГБ. Новые усовершенствованные шлемы, темно-синие комбинезоны, щиты и дубинки — полная экипировка, импортированная прямо из Франции, где у правительства тоже никогда не находилось времени выслушать требования демонстрантов.

Его поразила многочисленность и техническая оснащенность воинских подразделений; тут были и подвижные средства связи, и водометы, и бронетранспортеры. Вокруг раздавался треск статических радиопомех: ждали приказа сверху, офицеры неловко переминались и напряженно вслушивались, не позволяя себе расслабиться. В безоблачном небе ослепительно сияло солнце. Прекрасная погода, хотя и не слишком подходящая для спектакля, который должен состояться сегодня.

Вдоль всего пути следования колонн стояли телекамеры. Предчувствуя «судьбоносный» момент, в Москву прорвались западные журналисты с собственной аппаратурой спутниковой связи, со своими наладчиками и машинистками.

И дружно оповещали мир, что на сей раз в России «все пойдет по-другому». Старинное клише, излюбленный журналистский штамп, используемый для того, чтобы обозначить нечто, не доказанное никакими фактами, но по видимости значительное. «Теперь все пойдет по-другому». А как же иначе. День нынешний никогда не повторяет день предыдущий. Сегодня вы живы, назавтра — мертвы. Сегодня вы любите, и, может быть, никогда не полюбите вновь.

Кое-кто взобрался на стоявшие с краю троту ара невысокие деревца, из окон выглядывали любопытные, на балконах теснился народ. На крышах домов улицы Горького на фоне неба рисовались контуры омоновцев. Но вот блеснуло на металле солнце, и Маркус с ужасом понял, что они вооружены.

Дэвид Рассерт оставил машину в конце улицы Горького. Три четверти посольства наблюдали за демонстрацией и передавали новости на телевидение и радио, и, как обычно в посольствах, стремились вовлечь в эту деятельность всех остальных. Политический отдел попытался и Рассерта включить в свою команду — то-то ему пришлось бы крутиться!

Выручил его Такерман. Недаром он был резидентом. Впрочем, даже те, кто не знал о его особом положении, склонялись перед волей этого сильного человека.

— Решайте сами, чем вам заниматься, — сказал он Рассерту. — Ну а у меня руки должны быть развязаны, я собираюсь подобраться к кое-кому повыше. Не дай Бог оказаться в ловушке у миллионной толпы.

Рассерт поблагодарил его за помощь и на свой страх и риск двинулся к демонстрантам. Он, в конце концов, не для того возвратился в Россию, чтобы глядеть на жизнь из окна посольства. Дэвид буквально купался в атмосфере свершений и политической лихорадки — разительная перемена после американского столбняка! Его путь лежал к Моссовету. Те, кто сейчас вышли на улицу, не спешат к своим телевизорам и жареным цыплятам, поглощаемым в кругу семьи. Если случится худшее, кое-кто из них вообще не вернется домой.

Ему понадобилось полчаса, чтобы преодолеть триста метров. «Это еще не Сталинград, но уже что-то похожее», — подумал он. Люди жались друг к другу в наивной вере, что чем теснее они сомкнут ряды, тем труднее будет их разогнать. Рассерт пробирался вперед, действуя то уговорами, то локтями. Его осыпали бранью, какой-то пацан попытался вцепиться в него. Но вот он оказался в первых рядах. Вокруг входа в мэрию руководители расположили людей в виде полукруга. Здесь пройдет митинг, здесь зазвучат речи, обращения к правительству, призывы к действию.

Заранее назначенный президиум, состоящий из пяти-шести бородатых человек неопределенного возраста, сбился в переминающуюся группку. «Похоже, вы сами не верите, что стоите здесь, — подумал Рассерт. — После стольких лет террора, когда бросали в тюрьмы за парочку паршивых листовок…».

Какое-то время он стоял, прислушиваясь к разговорам вокруг. Их тональность поразила его. Русские жалуются всегда, но сегодня в их голосах появилась острая нотка, которой он прежде не слышал. Речь шла о руководстве и о том, почему народ должен взять бразды правления в свои руки. Толпа кипела негодованием, слышались выкрики, что «пора» — у русских всегда «пора» — сделать перестройку необратимой, «пора» перебросить мост в будущее, «пора» расширить окно в Европу, прежде чем власти снова опустят железный занавес.

— Нам не привыкать, мы делали ту революцию, — какая-то угловатая, прямая, как палка, старуха заехала ему локтем в ребро, — и сейчас пришло время совершить новую. А этих — вздернуть. — Она приоткрыла беззубый рот и закудахтала: — Заполучили на пару лет власть, тут же разжирели, оторвались от масс, забыли, каково приходится простому народу. Но теперь-то мы сумеем напомнить им о себе.

— Ну, ты даешь, бабка… — Мужчина лет тридцати схватил ее за плечи и крепко обнял. Вокруг них буйствовала толпа.

Но вот председательствующий взял мегафон и призвал к тишине. Самый высокий из всех, самый бледный и самый худой. Пищей ему служили идеи, эмоции, адреналин. Этот знал, на какую кнопку нужно нажать, искусству делать революции его обучила Россия, которая ничему другому обучить не могла.

Речь его была основательно отрепетирована. Рассерта передернуло. Ничего себе начало! Что же будет дальше, когда поднимется весь народ?

— Покой, — сказал лишенный тела, скрипучий голос, — покой — это атрибут прежнего времени. Сейчас пришло время действовать. Мы отправляемся в Кремль, к руководителям партии и правительства. Пусть видят, что народный поток не остановить.

Вдруг с улицы Горького, из толпы, взметнулся насмешливый голос: неужто они не знают, что отряды омона посланы разогнать демонстрацию? Волны страха и ненависти пробежали по толпе. Вскоре неясное бормотание перешло в рев — так на футбольном матче переходит в стон одновременный вздох тысяч болельщиков.

Рассерта вышвырнуло вперед, прижало к дверям Моссовета, сплющило, потащило вслед за вздыбившейся толпой. Он упал, и над ним прокатились голоса из мегафонов и громкоговорителей. Чей-то сапог саданул в челюсть, и метрах в семистах от него, сквозь всплеск человеческого крика, послышалась автоматная очередь.

Маркус нашел место, с которого было удобно следить за происходящим — взобрался на постамент конной статуи Юрия Долгорукого, основателя Москвы.

С ужасом он наблюдал, как солдаты выходили из автобусов и собирались в подвижные отряды в переулках. Маневр совершался не по-русски ловко и гладко; да, конечно, это-то они делать умели, умели усмирять, подавлять, душить свой народ. В стране, где так и не научились производить безотказные электрические лампочки или тракторы, с народом обходиться умели. Руки солдат в перчатках крепко сжимали резиновые дубинки. Маркус понял, что видит в действии настоящих профессионалов.

Сначала милиция попыталась протолкнуть толпу с противоположной стороны улицы во двор и отрезать ее от Кремля. Но расчет оказался не слишком удачным — недооценили количество демонстрантов. Ни в какой двор невозможно впихнуть три четверти миллиона человек, и народ сгрудился, образовал пробки в арке, кое-кто уже развернулся навстречу милицейским отрядам, лица демонстрантов горели гневом, кулаки судорожно сжимались.

В этот миг Маркус увидел, как солдаты взяли автоматы на изготовку. Те, что стояли ближе прочих, качнулись было назад, но сзади напирала толпа. Откуда-то издалека прозвучал приказ стрелять. Солдаты задрали автоматы, целясь над головами демонстрантов, и вдоль улицы побежало крякающее эхо первых выстрелов.

Вероятно даже сейчас, пусть с запозданием, еще было можно сдержать ошалевшую, потерявшую разум, затаившую дыхание толпу. Если бы не…

Толпа напирала со всех сторон, на газоне под деревьями тоже теснился народ. Маркус увидел, как спотыкались и падали люди. Вдруг какая-то женщина поднялась с колен и вознесла над собой куклу. Конечно же куклу, это не мог быть ребенок, потому что тряпичный сверток был неподвижен и покрыт какими-то пятнами, но в тот же миг Маркус увидел кровь и понял, что случилось. Когда раздался направленный вверх залп, девочка сидела на дереве и глядела на демонстрацию сверху… Боевые патроны. Господи помилуй, они одержимы!

Он оторопело глядел, как медленно повернулась к толпе женщина, протянув к ней страшный свой сверток, будто приносила жертву. Невероятная, оглушающая тишина раскинулась над толпой. А потом женщина закричала: вопль отчаяния, вопль ненависти и боли полетел над советской столицей. Словно военный клич, зовущий народ на битву.

Все, как один, демонстранты развернулись и бросились в ту сторону, откуда пришли, прямо под полицейские дубинки военных. С тяжелым сердцем Маркус наблюдал за происходящим — в этом аду он занимал выгодную позицию.

Так же внезапно, как началась, при столкновении с полицейским кордоном атака захлебнулась, и он снова услышал выстрелы. Мимо бежали люди и рассыпались по закоулкам, сталкиваясь на бегу и переворачивая легковушки и воинские фургоны. И тут Маркус понял, что народ вышел из повиновения.

Он, как и все остальные, оказался внизу, то ли спрыгнув, то ли свалившись со статуи. Снова раздались беспорядочные выстрелы, пули шмякали где-то рядом. В нескольких шагах от него кто-то пронзительно, будто в предсмертной агонии, закричал, и, опустив глаза, Маркус увидел на одежде человека кровь. Не выдержав, он тоже, сам не зная куда, побежал, старательно огибая встречных: солдат, милицию, технику — все, что двигалось. Кто-то попытался схватить его за одежду, он вырвался, побежал дальше, споткнулся о мужчину, лежащего ничком на мостовой, упал. И тут у него в душе все опустилось: чуть поодаль в толпе он увидел рыжие волосы Анастасии, она двигалась в его сторону. Словно тонущее животное, девушка то приподнималась на секунду над толпой и хватала ртом воздух, то снова погружалась в пучину шевелящихся тел. Тяжелое облако дыма клубясь ползло в улицу. Маркус вновь краем глаза заметил ее, но она уже не поднималась над поверхностью людского моря, и он начал пробиваться сквозь толпу к ней, держась однажды выбранного направления.

В него ударил слезоточивый газ, обжег глаза, глотку; опустив голову, почти не разлепляя глаз, он двигался как слепой. Откуда-то сзади ему на спину опустилась резиновая дубинка, и он упал на колени. Встал, пошатываясь, и снова увидел ее: она пыталась сесть, ничего не видя, пряча лицо в ладони. Анастасия. Его бил кашель, глаза невыносимо жгло… Маркус, ты никогда не сумеешь объяснить, как тебе удалось притянуть ее к себе и вытащить из толпы под громыхание бронетранспортеров, под неразборчивые выкрики приказов. А мужи, которые были надеждой и гордостью своего времени, полегли на поле боя.

Улицу будто заволокло пеленой. Вокруг бежали люди, прижимая к лицу носовые платки, рубашки, какие-то тряпки, но стрельба, по-видимому, прекратилась. Вдали завыла сирена «скорой помощи». Москва, Москва, что же ты делаешь?!

Маркус вдруг услышал свое дыхание, больше напоминавшее стон, и чуть не уронил Анастасию на землю. Его тело сотрясал ужасающий кашель. Он брел по переулку, пошатываясь, качаясь из стороны в сторону, брел наугад. От боли разламывалась голова. «Вперед, вперед, — твердил он про себя. — Ее нужно вытащить отсюда.» Но силы иссякали. «Опусти ее на землю, осторожно, мягко…» Он заскользил по обочине, пытаясь сгруппироваться, чтобы смягчить удар, но тут откуда ни возьмись протянулась чья-то рука и удержала его от падения. Анастасию забрали у него из рук, и страшный грохот вдруг сменился опустошительной тишиной.

Маркус осознал, что за ними захлопнулась дверь.

Каким-то чудом Рассерту удалось подняться на подламывающиеся ноги, и Дэвида, стиснутого со всех сторон, вместе с толпой понесло на милицию и войска. Впрочем, для него битва длилась недолго: то была не его война, он не понимал и не принимал ее. На улице Горького распоряжался омон, Рассерта схватили и бросили в воронок. В кузове он переполз через лежавшую рядом женщину.

Над ним склонился фельдшер, велел смотреть в потолок, закапал в глаза какую-то жидкость. И случилось чудо: жжение в глазах ослабело, обозначились контуры окружающих предметов.

Рассерт глядел наружу, как в дурмане не в состоянии отвести глаз от какого-то молодого мужчины — согнувшись пополам отболи, тот наклонился зачем-то вниз и поднял с земли рыжеволосую женщину, которая лежала на булыжниках среди гильз от расстрелянных патронов, среди разбросанного по мостовой тряпья.

Лицо этого человека показалось Рассерту знакомым, но только спустя часы, после того как он наконец объяснил, кто он такой и из посольства за ним прислали машину, после того как подготовил отчет о кровавой бойне, какой со времен революции не знала русская столица, — только тогда он наконец вспомнил, кто был этот человек.

Его разбудил учитель. Он все так же сидел на диване, — как тогда, когда пил кофе и говорил о своих страхах и подстерегавших генсека опасностях, а потом, устав от волнений дня, провалился в сон.

Телевизор был включен. Но работала только первая программа. Центральное телевидение, как называли ее русские. Многократно проверенный, стерилизованный, цензурованный «Голое Москвы».

Учитель снова потрепал его по плечу.

— Бога ради, проснись. Сейчас должно пойти в эфир правительственное сообщение. Будет говорить генеральный секретарь. Случилось страшное…

Глаза Порученца сфокусировались на лице склонившегося над ним учителя. Он не сразу понял, где находится. Медленно сел, краски снова вернулись в комнату: неоновое освещение, покрытый одеялом диван, открытки — все недорогое и порядком изношенное.

— И долго я?.. — Он не договорил, услышав с экрана телевизора голос, увидев знакомые черты.

Он слушал вполуха — прочитает потом в газете. Михаил в основном говорил о разочаровании, о поражении. Из его голоса исчезла бодрая нотка надежды — дар провинции, пропали проложенные смехом ямочки на щеках, ушла решительность. «Его не узнать, — подумал Порученец, — в Москву я приехал с совершенно другим человеком».

Когда передача закончилась, учитель выключил телевизор и взглянул на него.

— У меня нет слов…

— И не надо… — Порученец закрыл глаза.

— Как я могу молчать? Как ты можешь молчать? Сегодня на улицах Москвы погибло восемнадцать человек. Пятьсот раненых. Впервые после войны объявлен комендантский час. А ты говоришь: не надо слов.

Порученец поднялся с дивана и выглянул в окно. Его взгляд скользнул по двору, по стройке напротив, побежал вдоль пустыря и уперся в непроглядную темноту. Он повернулся к учителю.

— И что, no-вашему, я должен делать?

Англичанин захрустел пальцами. Издалека донесся звук сирены, громко протрубил над пустынными улицами столицы и над домами, в которых сидели взаперти люди.

16

Вскоре Маркусу удалось разглядеть, что он находится в широком холле, из которого куда-то вниз ведут каменные ступени. Холл освещался только несколькими керосиновыми лампами, стоявшими тут и там на каменных подставках. Не обращая внимания на него, мимо скользили темные тени.

Едва не застонав от боли, он поднялся на ноги.

— Ну что? Тебе лучше? — Невысокий человечек в тенниске с эмблемой Московской олимпиады взял его за руку. Они сошли по лестнице вниз. Маркус все оглядывался по сторонам, с удивлением обнаружив, что это место он, кажется, знает. Русский внимательно наблюдал за ним.

— Догадываешься, где мы находимся? Догадываешься, естественно. Небось не раз захаживал сюда, чтобы поесть, да?

Значит, вон оно что. «Арагви». Широко известный ресторан, один из старейших в Москве, расположенный на стыке улицы Горького и Столешникова переулка. Они прошли через обеденные залы первого этажа. Побольше светильников и больше теней. Из какого-то угла раздался звук, похожий на женский стон.

— Мы понимали, что осложнений не миновать, — прошептал русский. Нервное возбуждение развязало ему язык, он быстро и не слишком разборчиво бормотал: — Директор — один из наших. Он закрыл заведение, чтобы приютить нас.

Маркус остановился, пораженный внезапной мыслью. Анастасия!

— Погодите. Где та женщина, что была со мной?

В приоткрывшемся рту мужчины блеснул золотой зуб.

— С ней все в порядке.

— Я хочу ее видеть…

— Ее уже переправили в другое место…

— Но…

— Говорю вам, она ушла. — Рука крепко ухватила его за кисть, как бы передавая какое-то свое сообщение.

Теперь через кухню. В котле кипела вода. Лиц нет, только призраки. Русское подполье. Один Бог знает, что происходит на улицах.

— Любимый ресторан Сталина. — Мужчина обернулся к нему и снова улыбнулся. — Он велел провести лично для себя выход наружу. Жил в постоянном страхе получить пулю в спину. Только пуля для него — излишняя роскошь. — Они остановились перед кирпичным камином. — Надо спешить.

Без предупреждения провожатый нырнул головой в камин и вдруг исчез. Каминная решетка из каменной пластины выступила из стены. В обе стороны от нее уходил проем для хранения дров или угля, там и скрылся мужчина. Последовав за ним, Маркус оказался в низком тоннеле.

Русский вынул фонарик.

— Ведет прямо к Кремлю. — Он подмигнул. — Но нам так далеко не нужно. Ну-ка, давай за мной. А теперь протискивайся мимо, вот так.

Маркус почувствовал, как его сильно прижало к влажной стене.

— Вытяни руку вперед. Пройдешь метров триста, нащупаешь дверь. Она находится в стене жилого дома, ведет в подвал. Прежде, чем отворить, убедись, что в подвале никого нет. Дом расположен сразу за Большим театром.

Человек отступил назад. Маркус понял, что находится в длинном тоннеле, в кромешной тьме. И тут он услышал имя. Анастасия. Он не сразу понял, откуда донесся голос.

Его провожатый уже был метрах в пяти от входа в туннель.

— Она сказала, что сама найдет тебя, — прошелестело эхо.

— Когда? Где?

Но русский уже отвернулся, и, оглянувшись вслед, Маркус увидел только, как вверх и вниз, словно бакен в штормовом море, уносилось световое пятно, выхватываемое лучом фонарика у темноты.

Через десять минут он оказался на улице. Странно. На Москву уже опустилась ночь. Город был удивительно спокоен, как ни в чем не бывало горели уличные фонари. На посту у светофора, наискосок через широкий бульвар, где не ходил транспорт, стоял одинокий милиционер. Вдалеке прошли, смывая с улиц грязь, ветхие поливальные машины. Казалось, что никогда не звучали здесь крики гнева и ужаса, что не было ни жестокости, ни убийств. Да, разыгралась трагедия, но занавес задернули и позабыли о спектакле — как это умеют только в Москве.

Маркус сидел в полной безопасности у себя в кабинете. Чтобы попасть в офис, нужно было пройти через столь же безопасный двор, в который пропускали только иностранцев.

А снаружи Россия, встав на цыпочки, заглядывала через забор, — и мир содрогался, слыша ее громкие стоны. Кровь, ужас, страх. Но разве в глубине души русские не ожидали такого поворота событий? Перемены для степных народов всегда приходят внезапно.

Оглядываясь назад на свою тринадцатилетнюю карьеру, Маркус вспоминал периоды мощного заразительного возбуждения, но так, как сейчас, не было никогда. Достаточно искры, чтобы пробудить к жизни неописуемо грозную мощь России. Крика матери, протягивающей к толпе ребенка, убитого советскими солдатами, тупо исполнявшими бесчеловечный приказ. Вот он, символ первобытной агонии. Куда он их заведет?

Закончив писать, Маркус откинулся на спинку кресла и перечитал заголовок. Точное заглавие прежде всего, остальное придет само собой, так его учили.

Что и говорить, слова текли одно за другим свободным потоком — репортажи о событиях значительных как бы писались сами. А куда уж значительнее… Огромный локомотив, называемый Россией, ржавевший к бездействии десятками лет, наконец двинулся вперед.

Черные лимузины выстроились к очередь: послы западных держав, демонстрирующие великолепие элегантных костюмов в узенькую полосочку, с огорченными лицами вручали министру иностранных дел СССР ноты протеста, выражавшие озабоченность и брезгливость.

Тянулось серое летнее утро, влажный воздух собирался в тучи, нечем было дышать. Едва живая Москва изнемогала от зноя. Маркус опустил до предела стекло на дверце и вдоль ряда машин проехал к американскому посольству.

Послу США пришлось несколько отойти от дипломатического этикета. Ему было рекомендовано выступить публично, но не слишком резко. «Действуйте осторожно, — говорилось в шифрованном послании. — Никаких угроз, никакой декламации. Только выражение сожаления».

В кафетерии посольства состоялся брифинг. По окончании ленча обслугу попросили удалиться, и посол Кохен торопливо и гладенько, не обращая внимания на раздававшиеся у него за спиной смешки, разъяснял свою позицию.

Справиться с задачей было несложно, да желания нет. Может, подпустить перчика? Тут послу припомнился инструктаж, состоявшийся во время его последней поездки домой. С ним беседовали в баре гостиницы «Уиллард», подальше от министерства, на ухо, шепотком сообщая «кое-какие секреты»… Припомнилось Кохену, как он журавлем выдвинул голову и, стараясь не пропустить ни слова, слушал. О том, как крепко связан Вашингтон с нынешним генсеком и как невыгодна была бы сейчас смена в эшелонах власти в Советском Союзе, как хорошо понимают друг друга лидеры двух держав, сколько устных, нигде не зафиксированных договоров заключили они и каким количеством кивков и подмигиваний обменялись на встречах с глазу на глаз. Вашингтону был нужен этот человек и только он. Прощальный совет был предельно прост: «Держите его сторону».

Маркус сидел сзади, проглядывая свои репортажи. От них уже почти ничего не осталось. Вашингтон мягко, но требовательно настаивал на затушевывании острых моментов. Никаких прилагательных. В речи Кохена одни существительные: «С огорчением, с сожалением, с симпатией…» Без прилагательных они не звучали.

— Господин посол, — обратился к Кохену какой-то репортер, — ваша реакция нам кажется недостаточно резкой.

— Ну что вы, Джим, отнюдь. Мы ведь с вами давно знакомы и могли бы доверять друг другу в таких вещах. — Глянув поверх стола, он увидел, что репортер смущенно отвел глаза. — Мы глубоко сожалеем, что случившееся оказалось возможным…

— Всего лишь сожалеете?

— Джим, я ведь сказал: «глубоко сожалеем».

— А виноватых, по-вашему, нет?

Наконец Кохен обрел твердую почву под ногами.

— Мы не вправе кого бы то ни было обвинять. Это не наша епархия. Советы сами разберутся, что им делать. Я уверен, что будет проведено следствие. Сейчас, по счастью, не брежневская эпоха.

— Как же, как же, вчерашние события на улице Горького лучшее тому доказательство. — Американец сел. Вокруг Зашумели, заговорили.

— Если мы закончили, дамы и господа… — Кохен поднялся с места. Давно он себя не чувствовал на столь зыбкой почве! — Итак, основная линия нашего поведения такова… — Несколько человек, уже собравшихся уходить, повернули к нему головы. — Мы обеспокоены, мы встревожены, мы запрашиваем у Советов подробности происшествия. Ясно? Тогда все.

Маркус прокладывал путь к выходу, то и дело раскланиваясь и отмечая про себя кривые ухмылки коллег: позиция США была воспринята скептически. Он достиг дверей, когда сзади ему на плечо опустилась чья-то рука. Маркус услышал свое имя, обернулся. Знакомый южный говорок с глубокими перепадами голоса. Деловой коричневый костюм. Рука, протянутая к нему. Дэвид Рассерт.

— Мне кажется, мы могли бы секундочку поговорить. — Они остановились во дворе посольства. После прохладного кондиционированного воздуха кафетерия летний зной был особенно невыносим.

— Поговорить? О чем? В последнюю нашу встречу выяснилось, что у нас не слишком-то много общего.

— В последнюю нашу встречу на улицах Москвы еще не шла гражданская война. — Рассерт снял пиджак. Он показался Маркусу постаревшим, поредели волосы, лицо избороздили новые морщины.

— Я и не знал, что вы здесь.

— Мы не стремимся к саморекламе.

— Что ж. Тогда нам лучше бы и не сталкиваться. — Маркус направился к главному зданию посольства. Он оглянулся в надежде, что кто-то отзовет Рассерта, но журналисты спешили по своим делам.

— А ведь мы могли бы кое в чем помочь друг другу… — Рассерт не отставал.

— Помочь? Мне и разговаривать-то с вами не следовало. — Маркус повернул голову и направил указательный палец в грудь американцу. — Правила вам известны. В случае нечаянной встречи нужно немедленно разойтись. Я уже забыл, что мы с вами вообще когда-то встречались. Ясно?

Они шли по коридору мимо дежурных солдат. Электронное устройство распахивало перед ними стеклянные двери. Маркус снова обернулся — и совершенно напрасно.

— Мой друг, а вы, оказывается, храбрец. — Рассерт отстал уже футов на пятнадцать, он широко улыбался. — Симпатичную даму вы спасли на улице Горького. Ту, рыженькую. Классом явно повыше средней москвички.

Маркус отвернулся от него, но слова вонзались ему в спину ледяными иголками. Москва, она такая. Кажется, все спокойно, все тихо, и вдруг слово или встреча — ножом по сердцу, и ты ловишь ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Комендантский час заканчивался перед рассветом. Порученец поднялся вместе с солнцем. Он сидел в квартире учителя на радиаторе и наблюдал в окно, как, словно тени, колеблемые дыханием легкого летнего ветра, шли на работу люди. Постепенно ночное синее небо теряло интенсивность окраски, занимался день. Люди шли. Вряд ли кто-то из них обмолвился хотя бы словом о событиях прошлого дня. Русские никогда не говорят о знакомых предметах, зато любят порассуждать о том, чего не знают.

Он не должен идти в Кремль. Так гласит инструкция. В случае массовых беспорядков его место на улице. Он должен провести разведку на местности, установить необходимые связи, обеспечить коммуникации. Порученец потерял счет, сколько раз они с Михаилом обсуждали его функции.

На мгновение он задержал взгляд на молодой женщине. Она ничем не отличалась от прочих и одета была, как все, в бесформенный серый плащ. Но выражение лица было другое. Глаза у нее опухли, и по щекам текли слезы, которые она непрестанно промокала платком.

Взрослые в слезах идут на работу, тела мертвых отвезены в морг, и матери до срока сходят в могилу. Все это — во имя перестройки. Все…

Учитель бесшумно подошел к нему.

— Этим ты не поможешь делу.

— Чем «этим»?

— Душевными терзаниями. — Англичанин закусил губу. Он явно собирался что-то добавить, но на полуслове замолк.

— Вы хотите сказать, что раньше этим надо было заниматься, не так ли? — улыбнулся Порученец.

— Не мне тебя учить. — Он поставил на стол еду: хлеб, повидло, желтый сыр. — Сегодня в десять мальчик будет здесь. Если, конечно, приедет на урок вообще.

Порученец отвернулся и, не отвечая, снова уставился в окно.

— Ты слышал, что я сказал? — спросил учитель.

— Дружище, — произнес Порученец, приблизив лицо к стеклу. — Ни о чем другом я просто не в состоянии сейчас думать.

В прежние дни мальчика сопровождал бы куда более солидный эскорт. Только заикнись, что подумываешь ступить ногой на камни московских улиц, и к нему прислали бы целый взвод отчаянных головорезов. Никак не меньше.

Сегодня же рядом, помимо шофера, находился всего один человек, на которого можно было положиться. И шофер, и телохранитель были вооружены автоматическими пистолетами, которые неловко болтались под тяжелыми куртками.

Да и погода сегодня не располагала к ношению оружия. Они выкрутили до упора стекла в машине, вытянули из-под мышек портупеи, а пистолеты сунули под переднее сиденье. Улицы по соседству с Арбатом были пусты. Единственно реальной угрозой представлялась жара.

На заднем сиденье расселся шестнадцатилетний подросток. Он был взвинчен, хотя и помалкивал. Как не хотелось сегодня покидать квартиру на Кутузовском проспекте, но делать нечего. Все должно идти своим чередом. Обыкновенно. Хорошенькое дело! Обыкновенно! Он не мог не улыбнуться при мысли об этом: ехать на частный урок английского, в то тремя, как город зализывает раны после стычки с правительством и немолчно гудит разгневанный мир.

Последние новости он слушал сегодня по Би-Би-Си; первоначально эта практика была заведена для того, чтобы предоставить ему дополнительную возможность поупражняться в английском. Кто бы еще мог ему все рассказать? Он кожей чувствовал напряженность, носившуюся в воздухе.

Для своего возраста подросток был довольно высок, не по годам взросло глядели на детском лице глаза. Молодая энергия истощилась невостребованной — он в ней не нуждался. Россия дала ему все, в чем отказала другим своим сыновьям. Волосы по последней моде он носил длинные, одежду — просторную, мешковатую. Ничто не говорило о его высоком, привилегированном положении, хотя привилегиями он был наделен сполна. Автомобиль катил вперед, подскакивая На выбоинах и ухабах, а мысли подростка куда-то неслись, неслись…

Каждую неделю им полагалось менять маршрут. Таков приказ. Но эти люди уже полгода сопровождают его на уроки, и работа им осточертела. Так что ехали они кратчайшим путем. По Ленинскому проспекту, мимо обелиска Гагарину и направо, в переулок.

Проехали мимо шеренги прилипших к газетному стенду людей. Домохозяйки, пенсионеры. Никто не обращает на них никакого внимания. Подросток высунулся из машины. Никакой реакции. Его знали по имени, но не в лицо.

Пока он шел через двор, телохранитель по привычке обежал взглядом грязные окна. Машинально и быстро: вдруг где-то отдернется занавеска, покажется подозрительная физиономия или мелькнет отразившийся от металла солнечный зайчик. «Сколько заботы о маленьком паршивце!» — подумал телохранитель, подталкивая подростка через подъезд к каменной лестнице на второй этаж. Впрочем, он вряд ли бы действовал более эффективно, даже если бы политическая обстановка в стране осталась прежней.

В коридоре прохладно и сумрачно. Скудно освещенные пролеты лестниц. Каждый дом по улице — нечто среднее между свинарником и трущобой… Теперь самое ответственное: придержав мальчика за углом лестничного пролета, постучать в дверь и в случае непредвиденного сюрприза, в случае нападения или другой какой опасности, отработать наконец высокое жалование. Телохранитель дважды постучал в дверь и распластался по стене.

Во дворе водитель, прислонясь к кузову, наслаждался в тени прохладой. Лишь только веки у него опустились, как некий человек в желтой футболке незаметно его сфотографировал, отметив заодно яро себя, что шофер безоружен. Вокруг было все как всегда. Обыденно, скучно. Прибавилось народу у газетного стенда, в мусорной свалке рылась чья-то собака, швыряли друг в друга грязным песком дети. Еще один протянувшийся в никуда день.

Учитель пожал мальчику руку и провел в гостиную. Телохранитель остался в холле. Его задача — следить за дверью, в комнатах ему делать нечего. Он знал свое место.

Только когда дверь затворилась, Порученец вышел из кухни в гостиную. Мальчик заахал, заулыбался. Не двигаясь, он глядел на мятый пиджак Порученца, на щетину и по-крестьянски крупные черты мясистого лица самого старого из отцовских друзей, а потом они хлопали друг друга по спине и беззвучно смеялись от удовольствия, вспоминали лучшие времена, так, словно они были ровесниками и росли вместе.

Около часа, недоверчиво покачивая головой, он выслушивал мальчика. Учитель старался им не мешать, ретировался на кухню, где что-то делал. Время от времени он выходил в гостиную и подливал гостям чай. К чаю подал печенье. Гости не замечали его появлений.

К концу рассказа Порученец почувствовал, что окончательно запутался. Мальчик наклонился к нему и крепко обнял.

— Мне пора. Дома будут волноваться.

Порученец ощущал себя разбитым, казалось, он пальцем не мог шевельнуть. Через некоторое время в гостиную возвратился учитель.

— Ушли.

— Вы слышали?.. — Порученец все так же кулем громоздился на диване.

— Я пытался не слушать.

— Я спрашиваю, вы слышали?

— Да. — Краска бросилась учителю в лицо.

— Я нахожусь слишком близко, чересчур много вижу. Интересно, какое мнение сложилось у вас?

Учитель сел и закрыл глаза.

— У меня перед глазами одинокий человек. Изолированный в Кремле от друзей, от народа. Обладающий всеми прерогативами власти, но лишенный самой власти. Телефонные линии его аппаратов ведут в никуда, он звонит, а никто не приходит. Он приказывает, а приказы не исполняются.

— Но почему? Почему? — Глаза Порученца гневно сверкнули.

— Армия, милиция вышли из-под его контроля. Как сказал мальчик: «Его не караулят». Его попросту бойкотируют, не обращают на него внимания. Когда демонстранты вышли на улицу, войска проигнорировали его приказ, и по мирным людям был открыт огонь.

— Почему бы им тогда не избавиться от него, не вышвырнуть вон?

— Мальчик говорил вроде что-то об этом?.. Отец слишком популярен за границей, пользуется большим авторитетом у иностранных правительств. Это он привлекает к себе людей, год него дают деньги. Без него экономика зайдет в тупик.

— А человек? Как вы его себе представляете?

— Он в западне. Он измучен, он держится из последних сил. По словам мальчика, он больше не ложится спать. Ночи напролет просиживает у себя в кабинете и редко если задремлет на пару минут. Что день, что ночь — какая разница? Он понимает, что выхода нет. Даже сторонники перестройки начинают ощущать нависшую над ними угрозу, им кажется, что их недооценивают. Они первые готовы восстать против него. И если это случится, народу покажут спектакль: армия и милиция спасут вождя от тех, в кого он вдохнул мужество. И он ничего не сможет сделать.

— Значит, мне придется действовать за него.

— Как? Что ты можешь сделать? — Учитель нетерпеливо взглянул на Порученца через очки.

Машина приближалась к Кремлю. Шофер беззаботно свернул в поток машин, огибавший Кропоткинскую. Сам не спой, мальчик дробно стучал пальцами по пластиковой обивке сиденья. Не слишком ли он разоткровенничался? Наверное, ему вообще лучше бы не ездить на этот урок.

При подъезде к Спасским воротам настроение у него поднялось. Часовые на карауле отдали как положено честь. Почтительно и быстро его препроводили в личные покои. Никто не выказывал враждебности, никто не пытался как-то его унизить. Так, может, отцу все-таки удалось овладеть ситуацией в стране?

17

«Сотрудник» постоянно жил в городе. Он снимал в Беркли-корт, сразу за Бейкер-стрит, квартиру со спальней, декорированной в оранжевых тонах, и гостиной — в цвете магнолии. Этот район Лондона в последние годы облюбовали арабы, они сумели прорваться туда, дав пищу старожилам для рассуждений о бедуинской диаспоре.

Но поскольку Англия как-никак оставалась Англией, ни о чем предосудительном не говорилось вслух. На лицах коренных обитателей застыло выражение оскорбленного достоинства, обиды, которая переносится стоически, молча, только вздергивались непроизвольно брови да слышались вздохи и пощелкивания языком при виде постоянных доставок экзотических продуктов от Фортнема и шикарных товаров от Хэррода, чего никто из местных никак не мог бы себе позволить.

Но, любил повторять «Сотрудник», ему нравится богато украшенный портал дома, где находится его квартира, импонируют швейцары в форменной одежде, которые даже бывают вежливыми — иногда, нравится чувствовать себя дома, как в тихой обители среди всеобщего хаоса.

На уик-энды, зачастую с плохо скрываемой миной покорности судьбе, он воссоединялся с семьей, пребывавшей в Уилтшире, где жена, приняв окончательно и бесповоротно решение удалиться из города в деревню, воспитывала его потомство: Тигги, и Йолу, и Хоппи, пополнивших женскую половину семьи, да Барри — надежду и опору мужской ветви рода.

Уилтшир — это и школа-интернат, и встречи со старыми приятелями, и комитеты, и цветы — лишенный живительного огонька гобелен провинциальной жизни Британии, поддерживаемой деньгами, каких ему лично не заработать никогда, а его жене зарабатывать не приходится.

Не сознаваясь в этом даже самому себе, «Сотрудник» с удовольствием возвращался в Лондон, чтобы снова стать шестеренкой в махине столичной жизни, снова с головой уйти в работу, оставив в деревне все личное.

В тот вечер он решил воздержаться от еды. Хотелось послушать музыку. Он слишком устал от дневной суеты, желудок сводило судорогой. Нужно расслабиться, отдохнуть. К черту телевизор, к черту «последние новости»! Надоело!

Но вскоре после одиннадцати зазвонил дверной звонок, и у него резко испортилось настроение. Гостей на входе должны были проверять детективы, которым вменялось в обязанность сообщать о прибывших по телефону. Но прокол следовал за проколом. А пожалуешься — тебе в ответ заявят, что невозможно предусмотреть все, но больше, они надеются, такое не повторится.

Первое, что он увидел, был серый пиджак, и лишь потом — одетый в него американец. «Сотрудник» с трудом удержался, чтобы не выругаться вслух.

— Ах, это вы. Здравствуйте.

— Надо понимать, что вы приглашаете меня войти? — жизнерадостно провозгласил Гарри Фокс. Он обогнул англичанина и, озираясь по сторонам, прошествовал в гостиную.

— А вы, надо понимать, намеревались сказать, что, мол, славная у меня квартирка, на что я по идее должен бы ответить: «Вы чересчур любезны, по-моему, ничего особенного, так, временное пристанище».

Фокс скинул плащ.

— И по-моему, ничего особенного. Не подозревал, что вам так нравятся голые стены.

«Сотрудник» указал на диван.

— Кажется, мне лучше не спрашивать, чему обязан?..

— Ну почему? — Американец зевнул. — Мы намечаем провести в Лондоне ежемесячное совещание резидентов. После раскола восточно-европейского блока эти встречи сделались регулярными. Можно сказать, готовимся к загробной жизни. — Он замолчал и снова обежал комнату взглядом. — Может, у вас и выпить найдется?

«Сотрудник» подошел к буфету. Фокс вздохнул.

— Раньше было проще. Никаких сомнений не возникало; сомнение предполагает, что имеются хоть какие-то основания для веры, а веры не было и в помине. Каждая сторона совершенно точно знала, что другая лжет. Сейчас, когда мы все пытаемся взобраться на одну кровать, паранойя растет. Словно ревнивые супруги, мы подозреваем предательство там, где его нет и быть не может. Вдруг наш новый партнер обманывает нас, вдруг он пытается скрыть любовь к кому-то третьему?.. Легче иметь дело с врагом, чем с другом. По крайней мере, именно потому я к приехал: надо помочь в проверке друга.

Он помолчал, чтобы последние его слова прозвучали особенно весомо.

— Как быстро мы утрачиваем наивность! — «Сотрудник» сладко улыбнулся и водрузил перед гостем виски. — Так что же вы хотели мне сказать?

— Не сказать, а попросить, попросить о небольшой любезности. Ваш друг в Москве… Нам бы хотелось, чтобы он поработал с нами.

— Вы меня удивляете.

— Почему?

— В Вашингтоне вы про него доброго слова не сказали. Напротив, обвинили его в халатности, в провале вашего мурманского агента.

— Верно.

— Так что изменилось?

Фокс пожал плечами.

— Может быть, ничего. Может быть, мы по-прежнему считаем его последним кретином, но время сейчас трудное, Россия напоминает котел с адским варевом, события развиваются чересчур быстро, и мы не успеваем их отслеживать. Нам нужны люди.

— Рассерт все еще там?

— Был там. Он ведь недавно приехал…

— И вы желаете, чтобы Маркус поработал с ним в одной упряжке.

Они глядели друг другу в глаза. Американец одним глотком осушил стакан. Первым прервал молчание «Сотрудник».

— Хотите знать, что я думаю по этому поводу?

— Я затем и приехал, чтобы с вами поговорить.

— Вы не доверяете Рассерту.

— С чего вы взяли…

— О, Маркусу вы тоже не доверяете. Но вам симпатична мысль свести их друг с другом и посмотреть, кто же из них выплывет на поверхность. Рассудите сами: если один переметнулся на сторону противника, у второю при совместной работе появляется шанс об этом узнать. Если оба нам верны, но по одиночке не справляются, тогда они могут оказаться полезными друг для друга. И наконец если наш человек работает лучше вашего, вы опять-таки в выигрыше от этой комбинации. Я уверен, вам не терпится узнать, чего они оба стоят.

Американец подошел к камину, изучил стопку приглашений на каминной полке, неразборчивые вензеля, гербы.

— А вам?

«Сотрудник» как будто не слышал.

— Вы не доверяете Рассерту, ибо ни ему, ни вам так и не удалось узнать, почему все-таки провалился мурманский агент. Как это ни странно. Кажется, его вел Рассерт, так ведь? Очень может быть, что он его и упустил. А может, он играл…

— Мне бы искренне хотелось, чтобы наши люди поработали вместе…

— Черта с два!

— Я могу обратиться и на самый верх. — Фокс подхватил плащ. — В эту пятницу в Кемп-Девиде оба наших славных лидера собираются как обычно рука об руку на прогулку. А вам известно, как им не нравится хоть в чем-то друг другу отказывать. — Он ухмыльнулся. — Не поймите меня превратно, как говорят у вас в Англии.

Оставшись один, «Сотрудник» включил проигрыватель, скинул коричневые мягкие туфли и растянулся на диване. Звуки музыки почти заглушили удовлетворенный вздох, вырвавшийся у него из груди. Фокс так ведь и не просек, что британская разведка хотела того же, что и американская… Удивительно удачный вечер.

18

Оказываясь в Москве, Маркус любил бывать в посольстве Великобритании, то был для него последний оплот западной цивилизации. Раза два в месяц он посещал вечера в посольстве, там собирались интересные люди, было много музыки, занимательной болтовни, и Москва тогда тоже, казалось, становилась красочной и веселой.

Каждую среду он забирал в комиссариате запас молока на неделю, каждое утро отвозил Крессиду в детсад, в английскую группу. На этом его контакты с государственными учреждениями Великобритании заканчивались.

«Сотрудник» не слишком доверял секретной разведывательной службе, а посему никаких указаний оттуда Маркусу не поступало. «У меня своя собственная агентурная сеть, так что от «сахарного дворца» вам лучше держаться подальше», — сказал он однажды, намекая на сделку, которую заключило посольство перед Октябрьской революцией.

И когда в пять тридцать утра раздался звонок — минимум за пять часов до того, как большинство журналистов подымается с постели, Маркус не стал обвинять в идиотизме британское представительство в Москве.

— Говорит Бенни Скотланд. Как поживаете, старина? Мы с вами познакомились прошлым летом на приеме у вашей мамы. Бога ради, простите, кажется, я не вовремя? Уж не разбудил ли я вас?

— Вот именно. — Полусонный Маркус снова откинулся на подушку, прижимая плечом к уху телефонную трубку, в которой звучал властный голос.

— Я прибыл в Москву на сутки, а с утра у меня куча дел, но ваша мама дала мне номер и очень просила вас повидать. Может, пообедаем вместе?

Маркусу полагалось отклонять подобные предложения.

— Боюсь, не получится, — сказал он. Потом, как бы спохватившись, добавил: — Простите.

— Ну что ж, не беспокойтесь, не получится сегодня, не страшно, — прошелестел голос. — Я снова собираюсь в Москву где-то в июле. Дивное время года, все распустится, зазеленеет, деревья вокруг… Вы сможете повести меня в чудный ресторан за городом, «Русская изба», кажется, я был там в прошлый раз. Боже мой! Пора бежать. Вскоре увидимся. Ну, еще раз простите — и до свидания.

Было еще темно. Маркус повернулся на другой бок и попытался заснуть. Хватит с него волнений, хватит забот, сыт по горло. Да, но о чем говорил этот человек?

«Приеду снова в июле». Опять кроссворды. Может быть, тут лежит ключ к разгадке? И как: по горизонтали или по вертикали? «Приеду в июле» — седьмой месяц — семь Часов. Что там еще? «Дивное время года, все распустится, зазеленеет; деревья вокруг…» Распустится? В июле? Ерунда какая. «Деревья вокруг»? Значит, место встречи — сквер «Дубки» неподалеку от его прежней квартиры. В семь часов вечера. Сегодня. Черт бы их всех побрал!

Ну, разложил он по полочкам, и что теперь? Чему радоваться? Маркусу не понравился тон этого человека, не понравился откровенно подразумеваемый приказ выйти на явку. Совсем не понравился. Он даже начал подумывать о том, чтобы вообще никуда не ходить.

В Москве нет смысла подаваться в город, чтобы позавтракать. Так что займись лучше завтраком сам. Вскрой пакет или банку консервов, привезенных из-за границы, или приготовь что-нибудь из кукурузных хлопьев, купленных во время последней поездки на Запад. И побудь с дочкой.

— Она скучает без вас. — Дорин в халате вышла на кухню, а за ней — Крессида с игрушечным енотом в руках. — У вас на уме одна работа. Вокруг все точно с ума сошли. Прямо не знаю, что и сказать.

Милая Дорин! Дай Бог, чтобы ты никогда не узнала наших забот. Дай тебе Бог встречать только солнечный свет, только радость да чистые души. И пусть никогда не придется тебе вглядываться в тени и муть, ничего хорошего ты там не найдешь.

Маркус вывел малышку во двор, подтолкнул к самодельным качелям. У мусорных бачков болтали русские няни. Они искоса поглядывали на него и покачивали головами. Жалко, говорили они. Жалко девочку, сироту горемычную, растет без матери. И мужика тоже жалко, в чужой стране один как перст. Жалели они его. С той поры, как после гибели Хелен он возвратился в Россию. Ох, эти русские женщины с сердцами большими, как материк, женщины, чьи слезы окропили каждую страницу русской истории.

Он улыбнулся, и одна из них подошла к нему. То была Маша, дольше других проработавшая в посольстве. Круглолицая, улыбающаяся Маша, седые волосы заправлены под цветастую косынку. Никому никогда не удавалось переговорить Машу. Ее знали все иностранцы, в их кругу до сих пор не забыта ее стычка с КГБ в начале правления Брежнева. Рассказывали, как она с криками, с воплями накинулась на гэбистов, как ругалась, когда они выволакивали американского корреспондента из его квартиры. У Маши не было времени на жалкие уловки, на пропаганду или чинопочитание, каким пронизана жизнь советских людей. Сама справедливость, соль от соли земли, она воплощала в себе прекрасную, не знающую страха душу России. Таких, как она, невозможно унизить, как невозможно уничтожить. Они выходили целыми из любой передряги, потому что время против вечности бессильно. Они просто жили. Жили себе жили, да и пережили эпоху репрессий.

Маша глянула на него снизу вверх.

— Мистер Маркус, ваша малышка слишком легко одета.

— Маша, вы это всегда говорите, а ведь сейчас лето.

— Простите, мистер Маркус, но солнце тоже может наделать бед. Ей бы чулочки, рубашечку с рукавами, вот и было бы ладно. Она у вас бледненькая. Нужно ее поберечь.

Он положил руку ей на плечо.

— Сколько у вас детей, Маша?

— Детей? — Она закатила глаза. — Я больше не думаю о детях. Теперь у меня внуки, мистер Маркус. Куда ни глянь, кругом малышня. Я уж говорю своим сыновьям: «Неужто вам больше и заняться нечем?»

Маркус, смутившись, промолчал. Она это почувствовала. В дальнем углу двора одна из нянь посадила Крессиду к себе на колени и щекотала ей дыханием шейку. Девочка заливалась истерическим смехом.

Маша приблизила к нему лицо.

— Будьте осторожны.

— Что вы хотите этим сказать?

— Да ничего такого, мистер Маркус. Просто слова, ничего больше.

— Может, вы снова гадали на кофейной гуще, Маша? — Он улыбнулся ей, но ответной улыбки не последовало.

— Я что знаю, то знаю. — Маша вдруг зашептала. — И вам пора бы понять… Россия как река. Течение в реке то быстрое, то медленное, но река все та же самая. Так и сейчас. Время настало тяжелое, всем плохо. А когда всем плохо, первым делом плохо журналистам. — Она покачала головой. — Я могла бы вам такого порассказать… Ох, заболталась я с вами. Мистер Маркус, а ведь кое-что в России осталось таким же, как и прежде. Так что приглядывайте за своей девочкой. У вас красивая дочка, придет время, она станет президентом.

— А я?

— Вы? Вам президентом не быть. — Маша, избегая его взгляда, отвела глаза и заторопилась домой.

В офисе происходящие перемены практически не ощущались. По стенам были развешены старые передовицы в рамках, в коридорах так же, как раньше, травили анекдоты и вспоминали прежние дни, когда Россия, казалось, вела бесконечную битву не на жизнь, а на смерть со своим собственным народом.

И все-таки здесь было довольно приятно: из окна виден двор, распахнуты двойные двери на балкон, а прочно поселившиеся в редакции орды тараканов загнаны в дальние щели.

Впервые оказавшись в СССР, Маркус взял на работу советскую переводчицу. Она помогала ему просматривать газеты, но министерство иностранных дел отозвало ее и не прислало никого взамен. Может, не оказалось свободных переводчиков, а может, русские пытались по мелочи вставлять ему палки в колеса. Кто знает? В Советском Союзе любые попытки узнать что-либо часто наталкивались на глухой отпор; казалось, бьешься головой об стену и все зря.

Но по крайней мере сейчас некоторые из стен начали падать. Маркус пролистал пачку старых своих очерков. Лучшие среди них посвящены человеческим судьбам: их герои — обыкновенные, ничем не примечательные рядовые москвичи, никакие не звезды. Вот, например, интервью с семидесятилетней старухой, убиравшей Кремлевский двор зимой в шесть утра, или с рыбаком, полоскавшим в проруби на Москве-реке свою удочку, или с молоденьким сержантом, вернувшимся из Афганистана и попавшим на лечение в психбольницу. Интервью с русскими нового типа, желавшими говорить и доступными для разговора. В отличие от той, с кем он хотел бы говорить больше всего.

Ближе к вечеру он позвонил ей на работу. Ответил тот же мужчина, что и всегда. Маркус хотел было положить трубку, но передумал и попросил:

— Позовите, пожалуйста, Анастасию.

— Минуточку. — Недовольное ворчание. Маркус не смел уже и надеяться. И голос — глубокий, теплый, скорый:

— Алло? Вас слушают.

— О Господи! Не верю своим ушам! Неужели ты?

Она засмеялась.

— Я. Ты-то как?

— Хо… Погоди, погоди, я несколько дней не мог связаться с тобой. Куда ты подевалась? Мы можем встретиться?

— Конечно, Маркус. Я сидела дома с мигренью. У меня вообще часто болит голова. — Так это простенько, без нажима, будто ничего и не случилось. Анастасия — чудо.

— Я… Может, поужинаем вместе?

— Во сколько?

— В восемь тридцать. В «Берлине»…

— До встречи, Маркус.

Он встал, не зная, радоваться или горевать. Что это? Спектакль? Как она может: то вдруг сотрет часть своей жизни, будто ее и не было, то снова все возвращает на круги своя. С ней любые дороги ведут к распутью. Одни, перекрещиваясь, стремятся дальше, другие поворачивают назад или уводят в тупик. Наперед ничего не узнаешь.

Он выждал с час, потом поехал по Дмитровскому шоссе мимо жилых кварталов и новостроек, мимо бульвара, широкой дугой огибавшего железнодорожную станцию. Солнце больше не торчало в центре неба, ветер сметал с тротуаров пыль, рабочие и служащие начали исход домой, женщины в белых туфлях на высоких каблуках, детишки с мороженым — день хаотических трудов клонился к вечеру.

Надо же, угораздило их — выбрать для явки сквер «Дубки»! Любопытно, как ляжет сейчас эта плитка в мозаику его жизни?

Свернув с магистрали, тут же попадаешь в сонную одурь захолустья. Булочная, погруженная в вечернюю сиесту, магазин «Молоко», пустой газетный киоск, грязные стекла и безделушки в витрине. Аборигены оборачивались и провожали заграничную машину заинтересованным взглядом, словно какое-то чудо.

Со времени гибели Хелен он был здесь только однажды. Чтобы упаковать вещи и переехать. Без нее оставаться тут не было сил. Спасибо русским: помогли подыскать новую квартиру. Из министерства иностранных дел прибыл маленький человечек в черном галстуке со словами соболезнования, о смерти он говорил обиняками, уклончиво, и речи его были длинные-длинные, но за стеклами очков в глазах блестели настоящие, искренние слезы.

Маркус переехал за один день — так быстро организовать переезд редко когда удается в русской столице; он решил поселиться на другом конце города, как будто от горя можно уехать!

Он припарковался, заехав передними колесами на газон, и, выйдя из машины, углубился в парк. Народу-то сколько! В основном мелюзга и старики, присматривающие за малышами. Расположились под деревьями, играют, смеются; рядом детство и старость, Опека стариков ненавязчива. В отношениях бабушек и дедушек с внуками обычно не возникает напряга, свойственного слишком тесным отношениям отцов и детей. А сколько любви, сколько тепла дарят они внукам!

У пруда мелькает более яркая одежда иностранцев. Они пришли сюда из близлежащих дипломатических домов. Детишки бегают босиком, кое-кто без рубашек, несколько мальчиков и девочек сидят у пруда и болтают ножками в воде. Присев на пустую скамейку, Маркус обежал глазами сквер в поисках одинокой фигуры, но все гуляли по двое, по трое.

На другой конец скамьи присел, широко раздвинув ноги, пожилой человек, животик у него ощутимо натягивал рубашку. Сзади подошла женщина лет эдак сорока, обняла его за шею и поцеловала в лысую макушку. Молча присела рядом. Пара продолжала молчать, они держались за руки и незаинтересованно обводили глазами гуляющих.

— Вы, верно, Маркус?

Он развернулся: голос, казалось, шел ниоткуда. Пожилые женщина и мужчина все так же улыбались друг другу.

— Наверное, ожидали кого-то другого? — Мужчина по-прежнему не сводил глаз со спутницы. Потом повернулся и предложил Маркусу сигарету. — Мы приехали сюда по делам. Анна, моя жена. Она тут никогда не была, вот мы и решили, что было бы неплохо увидеть все своими глазами. — Он покосился на закатное солнце. — Ну, вы понимаете, что за перестройка такая и вообще.

— Рад познакомится. — У Маркуса вдруг возникло ощущение нелепости происходящего.

— Взаимно.

Повисла неловкая тишина: британский этикет не рассчитан на заграничные знакомства.

— Знаете, мы были в гостях у одного своего приятеля, в доме, где живут иностранцы, на Виш… как, бишь, ее, эту улицу, тут, в конце дороги. Он — местный представитель «Барклиз банка». Премило поболтали за чаем, да, дорогая?

Британец обернулся к жене, которая продолжала молча улыбаться.

Маркус неловко заерзал на скамейке.

— Боюсь, у меня не так много времени…

— И у нас тоже. — Голос вдруг стал более жестким, более профессиональным. — Вот в чем дело: наш общий друг считает, что вам следует поддерживать более тесные контакты с союзниками из-за пруда. — Он вынул платок и промокнул лоб. — Ну, вы сами понимаете. С этим симпатичным мистером Р. из посольства. Пожалуйста, не забывайте делиться с ним кое-когда кое-какой информацией, только перед тем ставьте в известность также и нашего друга. Ему тоже, как он считает, не мешает быть в курсе. Очевидно, в вашем ведении есть пара-тройка любопытных объектов. Вы меня понимаете, не так ли?

— А что если я скажу, что эта мысль не представляется мне столь удачной, как вам?

Мужчина покосился на него и снова уставился на воду.

— Знаешь, приятель, а ведь я мог бы и получше провести вечер, но торчу здесь, в этом задрипанном парке, обливаюсь, черт побери, потом!.. Потому как абсолютно неважно, что я или ты, голуба, считаем удачным, а что нет. Понятно? Я бы не стал переться в такую даль, чтобы держать тут с тобой совет. Мое дело — сообщить, чего ждет от тебя наш общий друг. О’кей? — Он наклонился к жене и поцеловал ее в щеку. Потом продолжил, словно бы адресуясь к ней. — Да, и кстати…

«Ну вот, снова-здорово», — подумал Маркус.

— Самое важное — женщина. Мы хотим быть в курсе всего, что ей удастся раздобыть. Если она откажется сотрудничать с нами, можете ее слегка поприжать — я не имею в виду под простыней. Наш друг отчетливо дал вам это понять в Хельсинки. Мы хотим знать, как ладят между собой аппаратчики, какие фракции складываются в Кремле, кто в какую сторону тянет, кто выдвигается в лидеры и так далее. На сегодня нет ничего важнее этой информации. Правительства Запада горят желанием сократить военные расходы. Значит, мы должны отдавать себе отчет в том, что нас ждет впереди. Ясно? Вытяни из нее все, что можно, и уноси подобру-поздорову ноги. Ее безопасность — дело десятое. Понял?

Это был риторический вопрос. Ответа от него не ждали.

— Ну славно, — продолжал мужчина, обращаясь к жене. — Мы пошли. Похлопай меня по плечу, поблагодари за сигарету и проводи взглядом. А потом хоть затрахайся. О’кей?

Они поднялись, женщина пригладила платье в полосочку, намокшее от пота сзади, неуклюже повернулась, бойко помахала Маркусу, и они удалились. Британец держал ее, слегка пошатывающуюся на высоких каблуках, за руку.

Эта пара не соответствовала представлению Маркуса о связных. Они бросали опасливые взгляды по сторонам; неожиданно заговаривали — чересчур поспешно и громко; и горячие, влажные их ладони оставляли сзади на брюках темный след… Маркусу казалось, что он стал участником какой-то дешевой, третьеразрядной постановки. Странно. А впрочем, может, так оно и есть?

«Берлин» всегда был его излюбленным рестораном. Хотя здесь царила такая же недружелюбная атмосфера, как и в других заведениях подобного рода в Советском Союзе, по крайней мере в убранстве интерьера была своя прелесть. Это и высоченные потолки, и фонтан, множество позолоты и роскошная люстра. К тому же, ресторан небольшой, и, может поэтому, обслуживали здесь быстрее и лучше.

— Я заказывал столик, — сообщил в дверях Маркус.

Но швейцар как не слышал. Впрочем, какой-то список все же появился у него в руках, и он, все так же загораживая вход, в сумраке начал сверять фамилии.

Бормоча что-то себе под нос, швейцар наконец отступил в сторону, позволив Маркусу протиснуться внутрь. Ансамбль играл ритмично и шумно, вполсилы работала цветомузыка.

Анастасия сидела за столиком в середине зала — вот уж чего он никак не ждал. Он-то думал, что она опоздает или не придет вовсе, а если придет, то буквально на пару минут. Но, судя по блюдам на столе, она даже сделала заказ.

— Закуски, — гордо произнесла она, — холодное мясо, овощи, картофельный салат и двести граммов водки.

Маркус засмеялся и расслабился.

— Откуда ты знаешь, что я проголодался?

— А я и не знаю. Почти все это — мне. — Она коснулась его руки. — И потом ты всегда голодный.

Они словно бы заключили молчаливое соглашение не говорить в ресторане о делах. Еще успеется. В России у каждого чувства обострены до предела, а вопрос, который так хочется задать, щекотливый, вот и тычешься вслепую, отыскивая правильный подход.

— Ты снова работаешь?

Она вкусно ела огурец.

— Я не прерывала работу. — Анастасия положила себе в тарелку заливное из осетра.

— А говорила, что у тебя мигрень.

— Я брала работу на дом. Послушай, Маркус, хватит меня допрашивать! Как какой-нибудь аппаратчик!

— Прости. Я беспокоился о тебе.

— Беспокоился? Зачем? Мне это неприятно.

— Неприятно? Почему? — Он почувствовал, как к горлу подкатил ком. Неужто он так сильно задет?

— Ну, Маркус, не надо ничего такого, ладно? Прислушайся к тому, что я говорю. Это всего лишь обед, ничего больше. Не вкладывай в нашу встречу никакого дополнительного смысла, хорошо? — Анастасия налила себе водки. — Плохой из тебя хозяин, Маркус, и совсем ничего не ешь. — Она ткнула вилкой в салями. — Колбаса хорошая. Правда, пожалуй, чуть более жирная, чем хотелось бы. Но какую еще у нас найдешь?

Анастасия была весела, много ела и поминутно вертелась, заговаривая с незнакомыми людьми за соседними столиками, как будто не могла усидеть на одном месте.

Привлеченный ее выходками, к столику подкатил коренастый темноволосый тип и пригласил потанцевать.

— С удовольствием. — Она позволила типу поцеловать руку. — Маркус, а ты пока закажи, пожалуйста, кофе.

Анастасия откровенно играла на его нервах. Но Маркус чувствовал, что ей плохо и что развязность ее показная. Ей хотелось не столько внимания, сколько рассеяния, хотелось забыться и ни о чем не думать. Даже когда она кружилась в танце, порывистость, резкость движений выдавали ее с головой; казалось, с каждым вращением она преодолевала невидимую преграду.

Оркестр заиграл медленное танго, и Маркус утомленно прикрыл глаза: на него накатилась жуткая усталость. Он не заметил, как на место Анастасии скользнул человек, подхватил оставленную ею рюмку с водкой, опрокинул в себя и застыл, вперившись взглядом в Маркуса. Позже он попытается объяснить все стечением обстоятельств, что, вообще говоря, для Москвы было делом обычным. Только после такого дня происходившее представало слишком уж четко организованным, с точки зрения здравого смысла выходило за пределы случайного, и Маркусу начинало казаться, что и жизнь его больше ему не принадлежит.

Дэвид Рассерт поставил рюмку и знакомым жестом молча протянул ему руку.

Конечно, Анастасия была в восторге и тут же оставила своего кавалера. Встретиться с Рассертом и его коллегами из американского посольства для нее большая удача, ведь она работает в управлении, которое занимается европейскими странами, и ей редко выпадает удовольствие пообщаться с американцами. Поглядывая на Маркуса, Анастасия жаловалась, что среди тех, с кем она имеет дело, в основном скучные англичане или французы, которые словно законсервировались с прошлых веков. Другое дело — американцы, нация молодая, изобретательная… Слова лились неудержимо, и даже Рассерт, который был очарован ее фигурой и манерой одеваться, вскоре засомневался в ее уме.

И, разумеется, коллеги Рассерта — первый секретарь посольства и его жена — вскоре были вынуждены уехать: их ждала приходящая няня, которую пора было отпустить домой, так что Рассерт остался без машины.

— Мы вас подвезем, — объявила Анастасия, да так громко, что оркестр прекратил играть; впрочем, музыканты все равно заканчивали, зал был почти пуст, и официанты убирали от столиков стулья едва ли не быстрее, чем они успевали освобождаться.

Всей компанией — в летнюю ночь. Покатили вдоль Садового кольца к единственному зданию в Москве, над которым плещутся на ветру звезды и полосы американского флага.

— Остановите здесь, — без нужды сказал Рассерт.

— Надеюсь, вскоре увидимся, — Анастасия протянула с переднего сидения руку для поцелуя, — вволю наговоримся. Вот моя визитная карточка.

Они вклинились в поредевший к ночи поток машин. Маркус молчал. И только вырулив на проспект Вернадского, взглянул на нее.

— Я тебе сегодня не нравилась? Да?

Сразу видно, как она устала. И ее английский стал хуже.

— Как это ты догадалась?

— Я не стану оправдываться.

— Естественно.

— Но если тебе неприятно, прости. — Она опустила стекло со своей стороны. — У меня кружится голова. Наверное, завтра стоит посидеть дома.

— Мысль неплохая.

Анастасия улыбнулась. В свете уличных фонарей ее лицо казалось измученным, бледным.

— Даже очень. А к вечеру можешь меня навестить. Посидим попьем чайку.

— И почему только я так к тебе привязался?!

— Чего не нужно, того не нужно. — Она повернулась к нему и ласково взъерошила его волосы. В заднем стекле машины убегал от них город.

Порученец увидел, как Рассерт вошел в посольство. Сам он сидел на низенькой стенке, тянувшейся вокруг подземного перехода; казалось, загулявший допоздна москвич, наслаждающийся прохладой и летней ночью, присел на каменную оградку покурить.

Как же переменчив этот город! Каждый день какая-нибудь неожиданность: то буйство страстей, то мертвая тишина. В вышине вокруг уличного фонаря кружились и сердито гудели мухи, ночные бабочки, мошкара.

Часом ранее на этом самом месте его обнаружил патруль. Так и должно было быть. Посольство окружала полукилометровая «санитарная зона». Все, что двигалось подозрительным образом или застревало, где не надо, тщательно обследовалось и оценивалось с точки зрения потенциальной угрозы. Патрульные глянули на Порученца, на грязную его одежду и одутловатое лицо и излишне поспешно заключили, что этот человек ни для кого никакой опасности не представляет.

Когда он покинул насиженное место, они даже не обратили внимания и не связали между собой два события: его уход и исчезновение Рассерта в проходной посольства.

Хотя если бы они понаблюдали за Порученцем подольше, возможно, его усталая походка навела бы их на кое-какие размышления. Он еле-еле плелся, ноги под ним подкашивались. Столько лет глядеть на все изнутри, а сейчас оказаться вне, за кремлевскими стенами, и не в состоянии действовать! Ночь принесла поражение. Встреча не состоялась. Придется погодить денек-другой и снова попытать счастья.

Он дождался последнего автобуса и доехал до величественной колоннады на входе в парк Горького. Оттуда, выбирая переулки потемнее, вышел на Ленинский проспект. Хорошо бы посидеть, поговорить с учителем, а заодно слегка выпить. Что-то тогда, глядишь, прояснится. Мудрый он старикан, откуда только что берется! Вроде бы сидит сиднем дома, а откликается на все, как хороший резонатор. Нет у него ни предубеждений, ни пристрастий. Вот ведь умеет человек видеть вещи такими, какие они есть на самом деле.

Порученец прибавил шаг: автоматом сработал рефлекс, хотя что побудило его отреагировать, он понял не сразу. Где-то там, у него за спиной, мелькнула тень. Идут по его следам? А может, просто случайный прохожий?

Сделав пару шагов, он приостановился, навострив ухо, и вдруг понял, что во тьме больше никого нет. Тот, кто был там, среди деревьев, прошел совсем близко от него, но в другую сторону. Значит, опередили, значит, успели сделать, что задумали.

И тогда Порученец пустился бегом, потому что сейчас все оборачивалось против него; по коже поползли мурашки — не хочется признавать, что боишься, не хочется называть страх — страхом, хотя уже много лет ты с ним неразлучен.

Когда завыла сирена, Порученец находился всего в нескольких сотнях метрах от дома учителя — но нужно попасть туда первым, попасть во чтобы то ни стало, и он помчал во весь дух, как бегун на короткие дистанции, как не бегал уже лет двадцать. И вот он уже шагает через две ступеньки за раз по сумрачной лестнице и видит, что дверь в квартиру учителя едва прикрыта — они даже не удосужились хоть как-то замаскировать свой визит.

Он замер на месте, ведь спешить больше незачем, а видеть, задеть, что там за дверью, не хочется. Но все-таки ты пойдешь ради тех двух-трех минут тишины, которые дано тебе провести наедине с другом. Вспомни, что говорила мать: как бы ты ни спешил, в беде иль в опасности, улучи мгновение для себя. Может быть, это все, что тебе еще суждено в этой жизни.

Учитель лежал на боку между диваном и журнальным столиком. В комнате все, как всегда, на своих местах. Порученца вдруг охватил гнев. Учитель и не думал сопротивляться. Милый, мягкий человек, приехавший в Россию в поисках дружбы и одиночества… Он сидел там, на диване, ни о чем не догадываясь, ни о чем не помышляя, глядел на них с видом обиженного ребенка, и вот тогда ему размозжили череп.

Русский молча опустился на пол рядом с телом друга, положил к себе на колени окровавленную голову и закачался, словно баюкал ребенка… Так его и застали два милиционера, приехавшие по звонку неизвестного гражданина.

Порученца освободили через три часа. Он отказался обсуждать свое пребывание в квартире учителя и в ответ на любой вопрос упорно называл номер телефона в Кремле, отсылая за всеми разъяснениями туда.

Милицейский начальник бушевал. Нечего ему указывать, — кричал он в телефонную трубку, — всех бюрократов он имел в виду! Совершено убийство, и пусть это будет папа римский или даже Иисус Христос, все равно отвечать придется. Если генеральный секретарь хочет заполучить своего человека, пусть они там приподнимут свои жирные зады и сами за ним приедут.

Результатом переговоров явилось прибытие ни более ни менее как помощника генерального секретаря. Он прошествовал в МУР, одетый в синий костюм с иголочки и злой, как черт, что кто-то посмел обсуждать, описывать, наконец, просто всуе упоминать его драгоценную задницу.

— Моя фамилия Криченков, — сказал он грузному, потному начальнику следственного отдела, который встретил его в коридоре. — Вот уж не думал, что у нас в МУРе еще работают такие подонки, как вы.

— Еще посмотрим, кто будет, а кто нет работать через месяц. Может, кому-то придется пойти в дворники, а?

Милиционер сплюнул на пол и возвратился к себе в кабинет. Криченков и Порученец обменялись хмурыми взглядами.

— Вам не нужно было приезжать самому, — покачал головой Порученец.

— Я выполнял указания. — Криченков огладил руками пиджак. — Такое время, не каждый может справиться.

Они вышли из МУРа. Было четыре часа утра. Черная «волга» с зажженными фарами стояла у тротуара. Мотор был включен.

— Езжайте, я доберусь сам. — Порученец оглянулся по сторонам в поисках такси. Машин не было.

— Мне приказано доставить вас в Кремль. А потом можете отправляться хоть к черту на кулички.

— Приказано? Кем?

— По-моему, это и так ясно, — улыбнулся Криченков.

Сели в машину. Шофер даже не обернулся. Быстро, четко он выехал на раздолье Калининского проспекта. В взметнувшихся ввысь домах не светилось ни одно окно.

Проехали кинотеатр, потом мимо министерства обороны вниз по узкому склону к Боровицким воротам. «С такой-то броней эту машину не остановить», — подумал Порученец. Семафор на кремлевских воротах горел зеленым. Знакомое взвизгивание шин, скользнувших по булыжной мостовой, и вот он уже стоит в прохладе раннего утра, и на ясном заревом небе чернеют перед ним кресты кремлевских церквей.

«Мой друг погиб сегодня ночью», — накатила мысль, и снова тоской зашлось сердце, и на глаза навернулись слезы.

Андрей Криченков проводил взглядом Порученца, прошедшего к служебным помещениям Кремля, и приказал шоферу везти себя домой. Он жил неподалеку. Впрочем, если тебя возят кремлевским лимузином, если для шофера ни прохожие, ни другие автомобили словно бы не существуют и он несется вперед, не взирая на красный свет, тогда где бы ты ни жил, все будет близко.

Он остановил машину у парадного и на секунду задумался. Потом, как видно придя к какому-то решению, прошел быстрым шагом к собственной машине и сел за руль.

Вокруг никого. Метрах в двухстах от него торчит в предутреннем сумраке милицейская будка — считается, что милиция двадцать четыре часа в сутки несет здесь караульную службу. Но разглядеть, есть ли кто внутри, невозможно — слишком далеко.

Ни страха, ни опасений Криченков не испытывал, но это хорошо, что дом под охраной. В нем проживали лишь государственные служащие высокого ранга. В Советском Союзе без их посредничества не решалось ни одно дело. Обладающие огромной властью и в то же время невидимые, эти люди составляли круг, которого партийные лидеры боялись больше всего на свете. Это они решали, кто на каком собрании выступает и с какой программой, они определяли, какой доклад будет сделан, а какой — похоронен в корзине для мусора. Это они управляли и руководили.

Криченков поднял глаза на окна. В некоторых квартирах горел свет. Значит, работа подняла кое-кого спозаранок. Ему самому уже давно не приходилось так рано вставать.

Он проехал километра три к западу вдоль излучины Москвы-реки. За забором стояла низенькая деревянная изба, над трубой вилось легкое облачко дыма.

— Вы опоздали, — приветствуя гостя, прошамкал старческий голос. На диване у дальней стены сидели двое. Элегантно одетые, холеные представители номенклатуры — вроде тех, что были здесь вчера, и позавчера, и много-много ночей до того. Подобно Криченкову, все они были партийными функционерами. Они приезжали в Москву из союзных республик. Эти двое — из Молдавии, те, с кем он встречался до них, — из Средней Азии и Прибалтики.

Каждый раз, когда официальные лица из других районов страны посещали столицу, его штат проводил среди них отбор. Его люди определяли, кто чем дышит: являются ли приезжие ортодоксальными марксистами или сторонниками реформ, обладают ли личным мужеством и готовы ль вступить в игру и рискнуть всем или останутся сторонними наблюдателями.

С некоторых пор Криченков с друзьями занимались созданием сети единомышленников — коммунистов, которые, как и он, считают, что реформы зашли слишком далеко, что дисциплина на производстве падает и что, пока не поздно, Россию нужно спасать.

Оставалось обсудить еще пару-тройку вопросов, и тогда они будут готовы начать.

19

Не подчинить небеса, если вы не найдете опоры в том, что оставляете на земле… Этот летчик был уверен в своих тылах. Более того, ему все успело надоесть.

Три месяца он совершал арктические учебные полеты по очереди с неким офицером с одной из московских авиабаз. Но он, Виталий Бовин, был старшим. Двадцати семи лет и красавец каких поискать, по крайней мере он сам так считал. К тому же служил в Афганистане, понюхал пороха и в случае необходимости не побоится спустить курок. А что еще важнее, он происходит из небольшого закавказского городка, из Шелепина, Племянник Порученца, направленный в подмосковную летную школу, он совершал вылеты по его заданию.

В этот день Виталий вышел из дома на рассвете, в город его подбросили на попутной штабной машине, которая шла в Москву на ремонт. Так что на встречу он явился заблаговременно и довольно давно спокойно сидел в сквере на Тверском бульваре. Солнце уже начинало припекать.

«Подожди до одиннадцати, а потом можешь идти, — сказал дядя. — А до одиннадцати сиди тихо, не рыпайся и не приставай к девушкам».

«Старый козел! — подумал Виталий. — Но пробивной как танк!» Он улыбнулся своим мыслям. Сила всегда была ему симпатична, воплощалась ли она в мощном истребителе Су, или во властительной длани кремлевского функционера. Но пусть себе другие несут бремя ответственности, сам он к этому никогда не стремился.

Жизнь, по мнению Виталия, дана человеку для наслаждений, даже если твой путь лежит всего лишь на скучную авиабазу за полярным кругом.

По прошествии нескольких недель он попривык к полетам и уже не так жестко придерживался графика. Пару раз он часок-другой задерживался на базе, чтобы поговорить с народом. Как-то отлет задержали из-за плохой погоды. В другой раз капитан-диспетчер пригласила Виталия к себе на чашку кофе, которого, как они оба знали, у нее не было. Он окинул одобрительным взглядом ее сапожки и гимнастерку, упруго натянувшуюся на груди, и решил, что незачем так уж спешить в Москву. Ну а в следующий раз…

Его размышления были прерваны Порученцем. Потирая воспаленные глаза, тот тяжело опустился на скамейку рядом с племянником.

— А ты, дядя, неплохо выглядишь.

— Глупости!

— Мне так кажется, — добродушно отозвался Виталий. — Что, заторы в коридорах власти?

— Твои шутки неуместны.

— Конечно, конечно. — Молодой человек потер руку об руку. С утра пораньше он не позволит испортить себе настроение. — Послушай, дядя, у меня есть дивное предложение. Что если нам, прикупив лопаты, податься на кладбище, выкопать по могилке, да и лечь в них, а?

— Ты даже не…

— Не знаешь? Ну почему же не знаю. Знаю, — сказал Виталий, поглядывая на гуляющих. — Возьми, например, хоть этот сквер. Тут каждый знает, кто профукал народное добро и затрахал страну. Вопрос стоит иначе: у кого из нас достанет решимости хоть что-то по этому поводу предпринять.

— Ты сам знаешь ответ.

— Ну да, полумер с нас довольно. Пора бы решительнее приниматься за дело.

Порученец собирался уходить. Но и ему, видно, уже невмоготу было держать язык за зубами. И то верно, разве молчание способно отвести беду?

— Я встречался с генеральным секретарем, — сказал он Виталию. Мелькнула мысль: «Любопытно, как в последующие годы станет вспоминать об этой минуте племянник?» Но встретить его взгляд Порученец боялся: ему не выдержать разочарования, которое несомненно появится в глазах юноши. — Он решил… — Порученец замолк, взгляд его устремился вдаль. — Я вот что хочу сказать: он по горло сыт дискуссиями, борьбой, предательством. — На лице Порученца лежала маска безразличия и холодности, но в голосе звучала боль. — Он хочет покинуть страну.

Приглашение на чай к Анастасии было пустым предлогом, так же как приглашение на чашечку кофе в Заполярье. Ясное дело, она окажется в постели. Так что Маркус охотно составил ей компанию в этот вечер.

— Полезно для здоровья, — провозгласила она. — Кровь разгоняет в жилах. Мне сейчас это очень нужно.

Потом они еще долго лежали молча. В квартире было жарко, окна не открывались: заело раму.

— Зато я уже готова к зиме, — сказала Анастасия. — В России к зиме всегда готовы. Увы, ни к чему больше.

Из соседней квартиры донесся оглушительный грохот. Что-то упало на пол.

— Это Петр, — объяснила она. — Вечно роняет картины. Сам понимаешь, художник.

Маркус фыркнул.

— Тут у вас все художники.

Она даже не улыбнулась, и он понял, что у нее испортилось настроение.

— Не хочешь разговаривать?

— О чем говорить, Маркус?

— Но ты же знаешь, что происходит.

— Что ж, может, я и не прихожу в восторг от последних событий. Может, все наши усилия пошли насмарку, и мне не хочется говорить об этом…

— А я ничем не могу помочь?

— Интересно, чем? Напишешь статью в свою дурацкую газету? Что это даст? Ну, получишь вознаграждение на Рождество да начальство поблагодарит за усердие.

— Другие страны могут помочь, оказав давление на кого следует.

Анастасия засмеялась.

— Ты опоздал, Маркус. События развиваются слишком быстро. Россия больше не нуждается в других странах. Двери захлопываются наглухо, окна закрываются ставнями. Ты что, не видишь, что происходит? Будущее нашей страны должно решится буквально в ближайшие дни. Демонстрация на улице Горького — только начало. Смерть всерьез готова взяться за работу…

— О чем ты говоришь? Объяснись.

— О чем говорю? Объясню, Маркус. Я говорю о том, что радикалы в отместку за погибших на демонстрации намерены нанести ответный удар и приговорили кое-кого к смерти. Сегодня был убит первый из списка.

— С ума сошли? — Маркус отвернулся к окну. — Кого еще должны убить?

— В списке нет сколько-нибудь важных лиц.

— Но ты сказала, они намерены…

— Я сказала «нанести ответный удар»… Был убит учитель. Он обучал английскому сына генерального секретаря. Эта смерть, — спокойно добавила Анастасия, — должна послужить сигналом к дальнейшим действиям.

— И ты поддерживаешь радикалов?

— Что ты понимаешь под словом «поддерживаешь»? Как по-твоему, мы должны идти вперед или нет? Оправдывает ли намеченная цель любые средства? Посмотрим…

— Убивая людей?

— А что еще нам осталось? — Она стукнула кулаком по кровати. — По-твоему, мы должны позволить им засадить нас обратно в клетку и задвинуть засовы? Кто ты такой, чтобы нас судить?

Маркус встал с постели, оделся.

— Неужели ты так бесчувственна? Значит, если хочешь, можно убить…

— Послушай, дружок, — ее голое был спокоен и тих, но то было затишье перед грозой. — Из-за этой страны, из-за ее народа я пролила довольно слез. Все, хватит. По правде сказать, я разучилась плакать.

20

Он летел из Москвы на север. Ни особого умения, ни выдумки от него не требовалось; рядовой полет, высоко над облаками — в синем-синем небе.

От Вологды самолет повели архангельские диспетчеры, и он говорил все время, твердя до хрипоты о координатах и радиочастотах — так обеспечивался двойной контроль полета.

Потому что сегодня, сейчас, Виталий особенно остро ощущал потребность в дополнительных мерах осторожности. Иначе думы уводили его далеко прочь, он снова и снова повторял про себя слова дяди, и всякий раз сказанное им казалось все более невероятным.

«Спарка» летела вдоль восточной оконечности Кольского полуострова, широкой дугой уходя от закатного солнца в сторону гигантского клина Новой Земли. Дорога в никуда — через хляби небесные над Россией.

Виталий знал, что с земли тщательно контролируют его полет; свои его не оставят. Но и Америка тоже следит за ним из космоса и с земли, с радиолокационных и наблюдательных станций. Для них он был только помеченная идентификатором точка на оранжевом экране, только один из десятка тысяч летательных аппаратов в воздушном пространстве Советского Союза. В голове не укладывалось, что от этих «ушей» и «глаз» нигде не укрыться. Даже на краю мира тебя, если понадобится, найдут, найдут — и уничтожат.

Авиабаза дала добро, и Виталий пошел на посадку, но не рассчитал: земля буквально рванулась ему навстречу. «Я устал, устал от полетов по прямой, от ничегонеделания». Правда, на сей раз приказ несколько отличался от предыдущих. Ему следовало задержаться на базе, покрутиться среди военных, разведать обстановку: все ли спокойно на объекте, не вышел ли из-под контроля персонал? Можно подумать, что все так просто.

Он направил «спарку» к ангару. Вокруг никого. Снежный покров давно сошел, сменившись грязью и жухлой травой. Неудивительно, что люди с объекта ищут развлечений где только могут. Виталий спускался с борта вниз, воображая, как потягивается на своей узкой и твердой постели Валя Беляева, будто изготовившаяся к прыжку кошка. «Не пропадай, — сказала она, — мы с тобой еще полетаем». Не часто получаешь подобное приглашение за полярным кругом.

Виталий направился прямо к командному пункту. Само собой, московская служба ведения полетов уже через час начнет выяснять, почему он не дал запроса на обратный рейс. Так ведь откуда им знать про поврежденную плату автоштурмана? Плату, которую он сам испортил перед выходом из кабины.

Как со сторожевым псом — не знаешь, схватит ли он за щиколотку или положит лапы на грудь и кинется лизать тебя в нос. Старожилы, выбравшие объект в Заполярье, чтобы уйти от мира в забвение, избегали Виталия, ибо он этот мир представлял. Те же, кто при получении назначения в часть попросту вытянули короткую спичку из начальственной руки, те встречали его с неумеренным восторгом.

Из Москвы он и в этот раз захватил с собой шоколад, сигареты, пару кассет с записями музыкальных новинок и, как дети на Рождество, в столовую подтянулись человек десять — посидеть в неоновом свете и повеселиться. Виталия кормили рыбным супом и расспрашивали обо всем. Расспрашивали дотошно, въедливо о последних столичных веяниях, о политике и оппозиции правительству. Легких салонных бесед в России не ведают. К чему тратить свое и чужое время? Русские много знали и желали знать еще больше.

Виталий с любопытством вглядывался в лица собравшихся. Перемены видны и тут. Эти уже не поколение юных пессимистов, рожденных в застойные времена и обреченных влачить беспросветное существование без всякой надежды на то, что улучшения возможны. Сегодня они были сопричастны происходящим переменам, разрываемые антагонистическими чувствами и силами, но вовлеченные в движение. Советская власть больше не ассоциировалась с черным лимузином с затененными, глухими стеклами. Теперь это был автобус, который в своем движении к Москве подхватывает по пути все талантливое и яркое.

Она вошла в столовую и молча села в сторонке. Ее лицо освещалось ожиданием, надеждой. Другие мужчины тоже это увидели: Валя Беляева, диспетчер, навострила свои коготки, но охотилась она не на них. Разговор продолжался, а она то закидывала ногу на ногу, то убирала вниз. Смеркалось. Кто отправился спать, кто — к радиолокаторам и экранам компьютеров. Трудового энтузиазма не было и в помине. Военные не спешили прийти на работу вовремя. Они расходились из столовой по двое, по трое, продолжая беседовать, и вскоре Виталий и Валя остались наедине — сидели наискосок через белый пластиковый стол и глядели друг на друга.

— Вряд ли у тебя появился кофе? — слегка улыбнулся Виталий.

— Интересно, откуда мне его здесь взять?

— Может, привез кто? Мало ли добрых людей?

— Что-то я таких не знаю.

— Могу познакомить.

Пошли к ней, но переступив порог, Валя не бросилась Виталию на шею, а уселась на табуретку рядом с кроватью.

— Ты устала? — Он запер дверь.

— С чего ты взял? Оттого что я не накидываюсь на тебя и не срываю с себя одежду?

— Так было в прошлый раз.

— Так то прошлый раз, а то сегодня. — Валя театрально вздохнула. — Виталий, послушай. Ты не можешь себе представить, как мне тут надоело. Десять месяцев я здесь, и за все это время самым интересным была авиакатастрофа.

— Ну спасибо.

Она покачала головой.

— Да нет, ты же понимаешь, о чем я говорю. Ты — совсем другое дело. Ты прилетаешь из большого города.

Он сел на кровать и протянул к ней руки.

— Не надо, Виталий. Мне нужно с тобой поговорить. Я наконец решилась. Если меня никуда отсюда не переведут, я просто сбегу. Сколько людей исчезло, как в пропасть кануло, и никого не искали. Никто пальцем о палец не ударил. Мне рассказывали, что почти пять процентов офицеров пропадает без вести. Как бы растворяется в пространстве. А почему бы и нет? Россия, она ведь большая.

Виталий прислонился к стене.

— Не спеши. Кто знает, что вскоре произойдет? Перемены в Москве совершаются буквально на глазах. Напряженность растет, в народе ходят разные слухи. Потерпи неделю, ну две…

— Но… — Она пожала плечами и снова вздохнула. — Не вижу смысла. Ты не представляешь, каково мне. Вообрази: просыпаться здесь, работать здесь, здесь засыпать, есть и пить, а если уж очень повезет, то здесь и трахаться. Ну как, обзавидуешься?

— Говорю, потерпи неделю-другую. Я тебе обещаю. И тут все изменится. Появится, например, высокопоставленный гость… Только я тебе об этом не говорил.

— Все обещаешь…

— Я понимаю тебя, правда. — Он снова протянул к ней руки. На этот раз она тоже потянулась к нему.

— Как же, понимаешь…

Она пристально вгляделась в него в тусклом свете настольной лампочки. До чего хорош! Как ни странно (есть чему дивиться!), у нее никаких планов на вечер. Так что пропади все пропадом! Она даст ему, что он хочет, и, может, он и впрямь про нее не забудет. А если забудет, то и черт с ним, мир в конце концов из-за этого не перевернется.

Он, похоже, и в самом деле устал. Заснул почти сразу. Валя пробежала рукой по его черным волосам. Красивый парень, и в постели хорош. Только язык без костей.

Она поднялась, натянула халат и присела на табуретку. «Высокопоставленный гость»! Скажет тоже. Какого черта кто-то сюда поедет?! Разве по назначению или с ума сбрендит. А летчики, они такие, вечно наговорят с три короба. Хоть стой, хоть падай.

Правда, их объект и сейчас не без значения, несмотря на все договоры о разоружении между Москвой и Вашингтоном. Она хорошо помнит, о чем их предупреждали по приезде: будьте бдительны, не забывайте, что враг не дремлет, враг, он всегда начеку и действует с подходцем. Сегодня еще важнее об этом помнить, чем прежде.

Так кто же этот «высокопоставленный гость»? И тут ее вдруг осенило. А может, у нее просто разыгралось воображение? Ведь она всегда была реалисткой. Мысль, однако, крепко засела в голове.

Проснувшись поутру, Валентина не могла думать ни о чем другом, упорно возвращалась прежняя мысль, и она решила поделиться своими соображениями с непосредственным начальством, с командиром базы.

Через полчаса она возвратилась к себе. Виталий уже проснулся и полюбопытствовал, куда она уходила.

— Была у начальства. Попросила перевести на другой объект.

Врать было просто, ох как просто.

— И что он сказал?

— Ничего, конечно. Он — такой же, как остальные, старый козел в форме. Только с женой не повезло ему больше других. Получая назначение на объект, военные обычно оставляют жен дома, на материке. Но его половина настояла на приезде сюда. Наверное, думала, что у него роман с какой-нибудь чукчей. По правде говоря, была тут у него одна. А сегодня он наконец решился выставить жену с объекта домой. — Вале представился некрупный, дрожащий от предвкушения, издерганный человек. Так что в основном она говорила правду.

— А что бы ему не пристукнуть ее, да и дело с концом?

— Мужества не хватает, — засмеялась Валя. — Кто бы другой на его месте давно что-нибудь сообразил. А потом он жуть как не любит принимать самостоятельные решения.

Сегодня после обеда из Ленинграда доставят новую плату, и механик-ортодокс, напевающий себе под нос гимн Советского Союза, установит ее на Су. Настроение у Виталия было прекрасное.

После ремонта он не устоял перед искушением заглянуть к командиру базы якобы затем, чтобы выразить свое уважение, — Виталия заинтересовал беспутный вояка. Но к тому времени полковник уже возвратился в городок к себе на квартиру, где с новой силой возобновилась ссора с женой, переколотившей у него на глазах почти всю посуду.

Секретарь проинформировал Виталия, что начальник у них балбес, а что касается его супруги — то удивляться нечему: каков поп, таков и приход.

В тот же вечер Виталий вылетел в Москву. Он был совершенно уверен, что объект практически небоеспособен. Но вот показалось солнце, «спарка» взмыла над облаками, тревоги отступили прочь, и настроение у Виталия улучшилось.

21

«Забавно, — подумала она. — Нас поражает не экстраординарные, а, скорее, обыкновенные явления, происходящие в необычной обстановке. Например, генеральный секретарь в метро. Или папа римский на мотоцикле. Или телефонный звонок из первого отдела, сообщающий, что тебя собирается навестить Дэвид Рассерт».

— Вы с официальным визитом? — спросила Анастасия, которая выглядела необыкновенно миниатюрной в огромном фойе Министерства иностранных дел. Мимо нее проносились чиновники в темно-серых костюмах. Воистину ярмарка дипломатов.

— Ну что вы, — Рассерт развел руки, как бы говоря: «Вот он я, весь как на ладони».

— У нас есть специальный отдел, который работает с Соединенными Штатами.

— Знаю.

— Полагалось бы направить ваше дело туда. Такова обычная процедура.

Он повел ее к широкой входной двери.

— Да, но время нынче не совсем обычное.

На улице Анастасия сощурилась от яркого солнечного света. Рассерт потащил ее через дорогу, к набережной. Она отметила про себя его синий костюм из хлопчатобумажной ткани в полоску и темно-синий же галстук. Одет тщательно, аккуратно, а вид — как у сушеной воблы. Лет, наверное, пятьдесят с гаком, и, конечно, тратит уйму времени на то, чтобы казаться моложе.

Он купил ей пепси в ларьке.

— Я бы с удовольствием угостил вас обедом, но сегодня у меня туго со временем.

— Вы откровенны. — Она приложила бутылку к губам и сделала большой глоток.

— Не хочу понапрасну тратить ваше время.

— У меня есть с полчаса.

Они прислонились к парапету набережной. Анастасия считала лодки на реке. Вода казалась блестящей серебряной лентой, вьющейся вдоль Ленинских гор.

— Я здесь новенький.

— Понятно…

— Так что не знаю всех ходов-выходов…

— Я тоже.

Рассерт улыбнулся.

— Вот если бы кто-то меня проконсультировал…

— С чего вы решили, что я для этого гожусь?

— У вас есть друзья-журналисты. Они тут зря времени не теряли.

Анастасия двинулась вперед, оставив его там, где он стоял. Ну нет, он за ней бегать не станет, пусть не рассчитывает. Рассерт перегородил дорогу.

— Чего вы хотите?

— Я вам уже сказал. Мне нужна информация. К тому же я еще могу вам пригодиться.

— Господи! И вы туда же.

— О чем это вы? — Он, казалось, был искренне удивлен.

— С чего-то все вдруг предлагают помощь. Можно подумать, наша страна — большой благотворительный базар. Со всех сторон тянутся руки с милостыней.

Они медленно пошли вдоль набережной. Машины двигались в обе стороны плотным потоком. Какой-то водитель высунулся из кабины и грязно выругался.

— Ну вот видите, — она повернулась к Рассерту, — терпение у народа истощилось.

— Честно говоря, я бы предпочел какие-нибудь более конкретные данные.

— Рассчитываете, что я стану шпионить для вас? — Анастасия широко улыбнулась.

— Ну что вы, конечно, нет.

Краска бросилась ему в лицо. Значит, не слишком уверен в себе, чтобы шутить на такие темы. Чересчур серьезно относится к своей особе.

Анастасия уселась на низенький парапет и уставилась на воду.

— Когда я вас снова увижу? — Рассерт говорил тоном капризного ребенка.

— Зачем?

— Чтобы поговорить. Мне хочется знать ваше мнение обо всем, что происходит в стране.

— Встретимся как-нибудь. — Анастасия поднялась. — Или не встретимся… Пора на работу. А то подумают, что я сбежала. — Она двинулась к министерству.

— Ваш английский друг, Маркус… — Рассерт не тронулся с места. — Вы ему доверяете?

Она не собиралась останавливаться, но это было сильнее ее. Надо бы поставить его на место, но интересно, что он скажет.

— Не поняла?

— Впрочем, не мое, конечно, дело…

Ну ладно, подыграю ему, решила Анастасия.

— Тогда до свидания.

— Анастасия! — Голос звучал настойчиво, жестко. — Будьте осторожны. Странное сейчас время. И люди ведут себя странно.

Она задержала на Рассерте взгляд секундой дольше, чем намеревалась, и он заметил, что его слова ее удивили, выбили из колеи. Задели за живое.

А за полярным кругом жена командира базы заперлась в спальне. Ее душу жгла ненависть и обида, как души многих других жен в воинских частях, не столь отдаленных, где и ветры вроде дуют потише и условия не такие тяжелые. Муж ее и радио послушал, и книгу почитал, а потом задремал на диване.

Проснулся он через час, голодный и злой, как черт. Одеяла в спальне, за запертой дверью, но черта с два, он не намерен унижаться! Через тонкие стены было слышно, как она жалко шмыгает носом. Так ей и надо, пусть поплачет. Всю жизнь эта стерва его изводит, придирается, вечно недовольная, злая, то жалобы, то капризы.

Ясное дело, она терпеть не может Арктику. Но кто просил ее сюда ехать? Он был готов на все, лишь бы удержать ее на материке! Каких только приманок не расставлял! Даже с младшими офицерами пошучивал, что, мол, коль выберется у кого свободный вечерок, то можно бы вывезти ее на прогулку, а там разложить на заднем сиденье и… «Сами понимаете, все во благо отечества, и никаких вопросов…» Но охотников не нашлось. Их, впрочем, можно понять.

Нет чтобы прислушаться в свое время к советам отца. Старик ведь предупреждал: «Посмотри на мать, если с такой, как она, ты готов прожить лет эдак тридцать-сорок, то — вперед. Но на твоем месте, я бы приглядел себе бабу посимпатичней».

Не послушался? Недоумок, кретин, балбес! Теперь не приходится удивляться, что положил глаз на эту капитаншу, которая дважды в месяц приезжает из Мурманска. Тоже, конечно, далеко не красавица, однако где их найдешь, красавиц-то в армии. Но и такой хочется. И ведь как все просто. Никаких тебе ухаживаний или там танцев-шманцев. Никакой ответственности. Она ничего от него не ждет, ничего не требует. Побыли вместе, получили удовольствие — и будьте здоровы! Побольше б таких, как эта…

Господи, она все еще плачет!

Он встал, подошел к двери спальни.

— Послушай, может, хватит, а? Выйди, попей чайку. Или давай, что ли, поговорим?

Все, что угодно, только бы она перестала! Из-за двери донесся сдавленный голос. Наверное, уткнулась в подушку.

— Вон! Видеть тебя не могу!

Командир взял китель и ретировался к себе в кабинет. Он уже собирался положить голову на промокашку и немного вздремнуть, но тут увидел сделанные утром заметки. Странную историю выложила эта потаскуха, диспетчер Беляева. Говорит, что проболтался ее пилот.

Он перевернул страницу блокнота и перечитал каракули. А вдруг она права? Что если этот хмырь и впрямь Завернет к ним? В каком тогда дерьме окажется он, командир базы?

Что ж, пока суть да дело, надо переговорить с приятелем из Московской военно-воздушной академии. Правда, время позднее, по телефону сейчас никого не найдешь, но он это возьмет на заметку и в удобное время обязательно позвонит.

22

До хлюпающего грязью закавказского городишки в самом средоточии летней грозы Порученец и пилот добирались порознь. Немощеные дороги развезло, но народу на улицах много: все население Шелепина, ликуя, высыпало из квартир, чтобы приветствовать ливень. Казалось, люди исполняли сразу две роли: зевак и участников некоего ритуального действа.

Старая «волга» в шашечку подхватила Порученца с железнодорожной станции и потащилась по обветшалым улочкам, где деревянные хижины соседствовали с залитыми бетоном площадями и универсамом. Витрины были защищены железными решетками.

«Я должен был отсюда уехать, — сказал он себе, — должен был навсегда оставить этот город, где мысль постоянно расходится с делом. Здесь люди умирают в доме, где прошла вся их жизнь, ложатся на тот же стол, на котором в младенчестве их пеленала мать, и между этими событиями так и не успевают осознать, что вокруг них кипит и бурлит мир. И все-таки как хорошо сюда возвратиться!.. Странно: вроде перед тобой открыты любые страны, а ты продолжаешь испытывать нежность к грязным улочкам родного города и к грозовому серому небу над его площадями».

Порученец окинул взглядом фойе гостиницы «Восход». Пусто. Несколько мух лениво кружатся вверху у электрической лампочки. Вот они, задворки Советской власти. Задница, или, вернее, прыщ на заднице человечества, как выразился какой-то остряк. Короче, то, что не предназначается для всеобщего обозрения.

Он оставил чемодан у столика администратора, а сам направился к ресторану. Из-за стеклянных дверей не доносилось ни разговоров, ни звона рюмок, ни перестука столовых приборов. Через стекло он увидел племянника, сидевшего в одиночестве над тарелкой супа.

— Надеюсь, не помешал?

Порученец придвинул себе стул.

— Угу, — с набитым ртом промычал Виталий. — Дядя, поешь. Сегодня тут хорошо кормят. Только что завезли продукты. Все свежее.

Молодой усатый мужчина в форме официанта показался в распахнутых дверях кухни. Куртка на нем едва сходилась, надо бы хоть размером побольше.

— Водку для дяди, — объявил Виталий. — Пятьсот грамм.

Официант удалился. Порученец огляделся по сторонам. В зале тоже пусто.

— Послушай, — он повернулся к племяннику, — мы сюда приехали не затем, чтобы пиры закатывать и сорить деньгами. Дело есть дело. Навестили кого следует и домой. Постарайся не привлекать к себе внимания.

Виталий разломил булку и засунул в рот добрую половину.

— Боюсь, не получится не привлекать внимания-то. Мы тут за целый месяц первые посетители. А потом нас нельзя не заметить. Мы — живые, а они — как снулые рыбы. Мы не можем не бросаться в глаза.

Виталий уплатил по счету. Выйдя из гостиницы, они круто повернули направо и пошли дворами. Узкий проход за домом зарос сорняками и мхом. Смеркалось.

Пройдя метров триста, Порученец остановился и прислушался.

— Теперь если захочешь мне что-то сказать, говори шепотом.

Виталий схватил его за руку.

— Послушай, а что бабуся? Выходит, у нее нет охраны?

— Раньше была. Но она настояла, чтобы убрали. Покоя никому не дала. Год назад охрану сняли, сейчас в доме только аварийная сигнализация. Если что не так, может нажать кнопку и вызвать милицию.

Виталий передернул плечами.

— Ну а вдруг какому-то чокнутому взбредет в голову пойти к ней и пристукнуть ни с того ни с сего?

— Не забывай, мы в России. — Порученец зашагал дальше. — Она — старая женщина. У нас стариков не убивают.

Они перешли через изящный мост в кованом черном кружеве, который словно бы принадлежал совсем другому, дальнему миру. Неудобная, мощеная брусчаткой дорога тоже пропала; под ногами шелестела высокая, влажная от вечерней росы трава. Миновали небольшой хутор из пяти-шести домов. Кое-где в окнах, закрытых ставнями, мелькал свет. Откуда-то донесся сигнал точного времени московского радио.

— Почти пришли.

Порученец остановился, как будто вдруг потерял направление, прислушался. Впереди длинный прямой отрезок пути: дорога спускалась с холма. Внизу крошечная улочка заканчивалась круглой вырубкой, и там стоял ничем не примечательный одинокий дом на отшибе. Дранка по фасаду выкрашена в зеленый цвет, палисад зарос кустарником, из трубы вьется дымок.

Порученец выжидать не стал. Он потащил Виталия по узкой тропке вперед и вскоре уже стучался в дверь. Несколько секунд слышен был только стрекот кузнечиков, щебет птиц да неясные звуки — пригород собирался ко сну. «Может, — подумал Виталий, — старуха вышла, или уехала, или именно в этот вечер навсегда покинула сей мир».

Но дверь чуть слышно отворилась, и на пороге возникла высокая, закутанная в черную шаль фигура. Суровая, старая женщина гостей не ждала. Ее тело и ум еще сохраняли силу, и, как всегда, она демонстрировала присутствие духа, с поднятой головой готова была встретить любую опасность. Вскоре глаза ее приспособились к темноте, и неожиданно теплая, светлая улыбка озарила лицо. Виталию показалось даже, что она прослезилась. Странно, почему это так его удивило? Разве мать генерального секретаря не такой же человек, как все? Разве ей не случается проливать слез — и, надо сказать, в последнее время гораздо чаще, чем кому бы то ни было?

На кухонном столе громко отстукивал секунды будильник. В углу лежали стопки газет и связанные бечевкой пачки фотографий. Обстановка самая заурядная. Ни намека на роскошь.

Она пододвинула к Порученцу табурет и провела ладонями по его лицу.

— Сколько лет, сколько зим! Ты всегда был хорошим другом.

Голос у нее оказался неожиданно сильным. Виталий не мог отвести глаз от ее лица, отыскивая в свете одинокой лампы фамильное сходство с сыном. Такой же мясистый нос, те же крупные крестьянские черты, но у нее острее, резче. И глаза — холодные, серые.

— Чаю попьете. — Это не было вопросом. Старуха поднялась и подошла к самовару, в котором уже кипела вода. Пар бил струей.

— Мы ненадолго, — сказал Порученец.

— Теперь в гостях не засиживаются, — резко отозвалась она. — У каждого свои обязанности. В стране разброд, хаос. Мы и то знаем. Ну, зачем приехал-то, говори.

Даже здесь, в тепле, она продолжала кутаться в шаль.

— Я хочу, чтобы вы поехали в Москву. — Порученец принял чашки у нее из рук, поставил на стол. — Ваш сын… У Михаила сейчас забот полон рот. Сами понимаете. Нам хотелось бы сделать ему подарок. Собрать в Москве, вокруг него, родных: вы, кое-кто из племянников и племянниц, брат Эдуард. Чтобы продемонстрировать наше единство. Через четыре дня у него день рождения, самое время.

Старая женщина словно бы вдруг устала. Она скинула с ног туфли и опустилась на табурет.

— «Собраться в Москве, продемонстрировать единство»… — Она говорила тихо, но ее глаза метали молнии. — Друг мой, не надо мне врать. Этому одному я всю жизнь учу своих детей. Если не можешь сказать правду, молчи. Ты, — она ткнула в него пальцем, — ты первый должен был это усвоить.

Порученец опустил глаза.

— С тех пор как Миша в Кремле, меня посещают какие-то недоумки. Поначалу с телевидения, хлыщи в вельветовых куртках; задумали сделать из меня символ России-матушки. Ха! Я быстро от них избавилась. Потом налетели газетчики и глупые мальчишки из госбезопасности, изображали из себя электриков, явились год предлогом починки электропроводки. — Она хитро улыбнулась. — А у меня вовек электропроводки не было. Керосиновые лампы лучше и гораздо надежнее. А эти — им бы только сунуть нос куда не просят, да начинить дом микрофонами или другой какой чепухой. Только и умеют, что транжирить государственные денежки. Лучше бы купили парочку тракторов.

Женщина вздохнула. Вспышка гнева, видимо, утомила ее.

— Не знаю, зачем ты собираешь нас в Москве. И похоже, что объяснять не намерен. — Она подняла на него глаза. — Но если это важно, поедем. Я их всех соберу. Племянницу у меня — ленивые балаболки, смена обстановки пойдет им на пользу. А что касается Эдуарда, так этот спит и видит Москву. Хочет стать государственным деятелем. Может, побывает там и наконец образумится.

Она поднялась из-за стола.

— Вам, наверное, пора идти. Ну а ты, молодой человек, — она взяла Виталия за руку, — когда мы виделись последний раз, был еще дитя. Совсем меня не помнишь, да? Позаботься о дяде. Ты ему нужен.

Они подошли к дверям, Виталий шагнул за порог. На секунду женщина удержала руку Порученца в своей и вдруг показалась ему такой слабой, такой беззащитной.

— Мой сын, как он там? С ним ничего не случится? — прошептала она.

Они встретились в темноте глазами.

— Не знаю. Я не знаю, что с нами будет.

— Он не верит в Бога, но я верю. Я помолюсь за него и за всех за вас.

Она закрыла дверь, чтобы их нельзя было разглядеть на свету, но в дом не ушла и продолжала стоять в палисаде до тех пор, пока гости не скрылись из виду.

Порученец нагнал Виталия и придержал около себя.

— Не возвращайся в гостиницу.

— Черт побери, что еще…

— Погоди. Двигай на центральную автобусную станцию и поезжай в Тараханов. Оттуда в полночь уходит поезд на Москву. Этим рейсом и отправляйся.

— А ты? Что ты собираешься делать?

— Не знаю. Может, ничего такого. Но слишком легко мы это проделали. И ведь не скажешь, что нас никто не заметил. Город пуст. А в некоторых случаях чем больше народу, тем лучше, не так опасно. — Порученец вынул из кармана какой-то конверт. — Держи, вернешь мне в Москве. Ну, дорогу ты знаешь, пошел. — Он похлопал Виталия по спине и, пока тот не исчез на темной дороге, продолжал глядеть ему вслед.

Еще пару минут постоял. Спешить было некуда. Если все пойдет хорошо, он улетит в Москву завтра ранним утром. В голове роились воспоминания. Запахи леса вернули ему давние времена: звуки голосов, смеха, детских игр…

Уносясь мыслями в прошлое, он видел себя рядом с Михаилом: вот они идут в школу — в поношенной одежде и красных галстуках. Юные пионеры, которые поют о построении коммунизма, хотя толком не знают, как и пишутся эти слова.

Даже тогда у Михаила на все была своя точка зрения. Частенько он рисовал веткой на влажной земле схему: «Вот это, допустим, Кремль, а мы находимся здесь». И довольно далеко друг от друга чертил два отрезка. «По правде говоря, нам крупно повезло, — любил повторять Михаил. — Все вожди, начиная от Ленина, вышли из провинции, из маленьких городов. Из большого города никого и нет. Там человека не увидать. Ошибка провинциалов в том, что они слишком тяжелы на подъем и надолго застревают у себя, в провинции. Время идет, возникает все больше связей, все больше обязательств. И наконец становится поздно что-либо предпринимать: все твое время уходят на то, чтобы рассчитаться с долгами. Еще и потому нельзя подолгу оставаться на одном месте, что когда очередь на повышение движется слишком медленно, тебя в конце концов попросту выкидывают из нее…»

Порученец мог бы слово в слово повторить все его речи, ведь они постоянно играли в эту игру: представляли, как преобразуют планету в соответствии с начертанным веткой на влажном песке планом. По крайней мере, Порученец воспринимал полет фантазии Михаила как игру и только много позже понял, что друг его был более чем серьезен.

На окраине города Порученец снова остановился. На сей раз с Шелепиным покончено навсегда. Теперь для него Шелепин — только воспоминания о словах Михаила и о рисунках на влажной земле. И такая, как есть, серая, тяжкая жизнь. «Не в Москве, а здесь тебе следовало бы быть, — прозвучал голос у него в мозгу, — здесь жить и здесь умереть».

23

В такой компании Анастасия оказалась впервые. Ничего общего с посиделками в студенческие годы у поэтов, диссидентов и евреев-отказников, где все наслаждались самим фактом фрондерского сборища, пили кофе и говорили о том, как отвратителен Брежнев. Тогда в России еще можно было от души повеселиться.

Теперь же Анастасии достаточно было одного взгляда, чтобы лишний раз убедиться: времена сильно изменились. Квартира с высокими потолками и обшарпанными стенами, нуждавшаяся в ремонте не первый десяток лет, была битком набита служащими, врачами и учителями — серьезными профессионалами новой формации, которые собрались не ради обмена анекдотами за чашкой кофе, рискуя поплатиться за это лишь ночью в отделении милиции после внезапного рейда. Сегодня ставки были выше. Присутствующие не ставили себе целью подразнить зверя; они хотели убить его.

Анастасия по привычке села возле окна, время от времени поглядывая на улицу, где в любую минуту могла появиться черная «волга» с безликими, словно выращенными в пробирке, субъектами из КГБ. В плащах, если проводилась важная операция, в спортивных костюмах «Адидас» и кроссовках — при выполнении рутинной работы. Что бы ни происходило, они всегда одевались в соответствии с ролью в намечаемом спектакле.

Но на этот раз на улице было «чисто». В КГБ ими больше не интересовались. Наверное, там смотрели видеофильмы о добрых старых временах. Однако каждое государство, напомнила себе Анастасия, имеет свой болевой порог, и скоро он будет достигнут.

На какую-то секунду она перестала слушать выступающих. Не потому что была не согласна с ними: просто охватила усталость от бесконечной политики и постоянной необходимости быть вовлеченной в нее душой и телом. Прежде в России можно было на день или на год целиком уйти в свои личные дела — в жизни страны ровным счетом ничего не менялось. Теперь же что ни сутки, то новые потрясения — или новые горизонты. Ощущаешь, как у тебя на глазах подходит к концу целая эпоха.

Но в этой новой российской жизни назревает слишком много противоречий. То демонстрации разрешают, то вдруг, как ту, на улице Горького, — жестоко подавляют. Сегодня верх берет одна группировка, завтра — другая, и противостояние не прекращается ни на минуту.

Анастасия не сказала им, чем занимается. Для них она была обычной служащей МИДа, никак не связанной с сильными мира сего. В квартиру ее привел кузен, также не знавший рода ее деятельности. Вся жизнь этого молодого врача была чередованием дежурств в больнице и сна, так что, в конце концов, за неимением времени ему пришлось отказаться от участия в Движении. «Политика — это для тебя, — сказал он Анастасии. — А я даже не успеваю хоронить своих больных».

Собрание внезапно кончилось, и Анастасия встала, с досадой подумав о том, что предстоит еще одно мероприятие в том же духе. Сейчас участники собрания выйдут в темноту весеннего вечера и разойдутся в разные стороны. Кто-то пойдет пешком или уедет на автобусе, некоторые оседлают велосипед, немногие сядут в личные автомобили. И только шестеро из них, облеченные самым большим доверием, отправятся на очередную встречу, которая начнется через два часа в одном из южных районов Москвы.

Анастасии пришлось ждать целых три года, прежде чем она попала в круг избранных. Именно они принимали все серьезные решения, отдавали боевые приказы и определяли судьбы многих людей, а тем самым, и свои собственные.

Выйдя на улицу, Анастасия поежилась, хотя вечер был теплый. Сегодня им предстояло выработать план дальнейших действий. Она понимала, что это значит, и спрашивала себя, надолго ли ее хватит — после стольких сомнении, страхов и слез.

Такси остановилось у станции метро на улице Горького — первый из трех этапов ее пути. «Не торопитесь, — предупредили ее. — Проверьте, нет ли за вами слежки».

Найдя исправный телефон-автомат, она набрала номер.

— Маркус, это я.

Он ужинал в своей квартире. В трубке слышались музыка и чьи-то голоса.

— Подожди! — Он закрыл дверь в комнату, потом снова взял трубку и уже более спокойным голосом сказал: — Вот так лучше. Где ты?

— Надо срочно встретиться. Договорились?

Анастасия повесила трубку. Он понял, что она будет ждать его на обычном месте, у театра Кукол.

Маркус притормозил, потянулся к автомобильной дверце и открыл ее. Анастасия села, и он молча повел машину по Садовому кольцу, потом по Калининскому проспекту, свернул направо, проехал по набережной Москвы-реки и снова свернул направо, к Международному торговому центру. «Хорошо, — подумала она. — Очень хорошо. Здесь иностранная машина внимания не привлечет».

Маркус остановился у входа в Центр и взял ее за руку. Он казался более уверенным в себе, чем раньше, словно знал, что надо делать, и брал инициативу в свои руки.

— Ну, рассказывай.

Анастасия сильно сжала его локоть.

— Сегодня вечером я была на собрании одной радикальной организации. В нее входят очень серьезные люди из новых политических движений. Их не интересуют демонстрации и митинги. Они хотят захватить власть…

— Так, так!

Со стороны реки послышалась сирена баркаса. Анастасия посмотрела на часы.

— Через час я должна быть на второй встрече. Собираются только руководители организации. Надо составить список… — Она многозначительно взглянула ему в глаза. — …Ты понимаешь, что это за список…

— Не имею ни малейшего представления!

— Список тех, кого намечено убить. В нем друзья и союзники генерального секретаря. Убивать будут по одному, раз в неделю, чтобы заставить генсека ускорить реформы, отстранить от власти консерваторов и провозгласить отказ от руководящей роли партии. До сих пор он противился этому.

Анастасия помолчала, ожидая реакции Маркуса.

— Ради Бога, ну скажи хоть что-нибудь!

Он посмотрел на здание Центра. К парадному подъезду подкатывали машины приехавших на банкет иностранцев.

— Я-то считала, что вы там, на Западе, поддерживаете эти группировки, что их цели — это ваши цели. — Она снова схватила его за руку. — Маркус, неужели ты не понимаешь? Нельзя ограничиваться только словами, только риторикой. Бездействие нас погубит. Говорят, революция — что-то вроде езды на велосипеде. Если едешь слишком медленно, то непременно упадешь… Вот только будет ли народ жить лучше, если убить кого-то из кремлевского руководства? Если такой уверенности нет, может, лучше остановиться, пока не поздно?

— А как ты сама считаешь?

Она не ответила. Капли пота проступили у нее на лбу, под влажной рыжей челкой.

— На твоем месте я бы туда не пошел.

— Я должна.

Она отпустила его руку.

— Лучше не ввязывайся.

— Я не имею права отступать. Пойми, я там единственная умеренная, хотя большого влияния у меня нет. Я попала туда потому, что участвую в Движении с самого начала. Все они интеллигенты… писатели… как и в Восточной Европе. Они считают, что могут управлять страной, раз написали пьесу…

— Ты что-то быстро меняешь свое мнение.

— Я просто размышляю вслух.

— И только?

— Не знаю, Маркус, не знаю.

Он повез ее назад, к станции метро.

— Если хочешь, подброшу тебя домой или на работу.

— Нет, не надо. Окажи мне лучше другую любезность: приходи ко мне после полуночи. — Она вышла из машины. Потом наклонилась к приспущенному стеклу и сказала: — Да, кстати, вчера меня навестил твой приятель Рассерт.

— О Господи! Что ему было нужно?

— Информация.

Он повторял себе, что интересы дела, и только они, привели его к дому в районе станции метро «Юго-Западная» и заставили прождать в машине до двух часов ночи — пока она наконец не появилась, настолько уставшая, что у нее не было сил даже заплакать.

В интересах дела он усадил ее на стул, заварил чай и открыл входную дверь, чтобы легче было дышать, — в квартиру тут же ворвался зловонный городской воздух. В интересах дела уложил ее в кровать и лег рядом, крепко прижав к себе, пока ее дыхание не стало ровным и она не заснула.

В интересах дела взял список, оставленный на столе специально для него: этой ночью бесспорно самый важный лист бумаги в Москве.

«Все только в интересах дела», — продолжал он повторять про себя, направляясь в свой офис: нужно было отправить закодированный телекс, который задолго до рассвета вырвет «Сотрудника» из объятий Морфея.

24

Телекс не просто поднял «Сотрудника» на ноги — он выгнал его из дома под моросящий дождь. Забравшись в машину, «Сотрудник» влился в запрудивший лондонские улицы утренний транспортный поток. Из динамика радиотелефона то громко потрескивало и посвистывало, то слабо шипело — экранировали высокие дома.

Работник секретариата кабинета министров вынужден был назначить ему встречу в одном из кафе Уэст-Кенсингтона, так как доехать до Уэст-Энда из-за пробок оказалось невозможным, а крупный функционер, чье имя никогда не появлялось в газетах, специально прилетел из Оксфорда, чтобы десять минут побеседовать с ним в аэропорту Хитроу.

Весь этот идиотизм завершился только со взлетом «конкорда» Британской авиакомпании. Билеты на вашингтонский рейс сверхзвукового лайнера были такими дорогими, что для вразумления бухгалтерии еще предстояло получить по меньшей мере три подписи ответственных должностных лиц.

«Сотрудник» в который раз просмотрел содержимое своего дипломата. Да, безусловно, овчинка стоит выделки.

В аэропорту имени Даллеса он решил немного позабавиться и сделал вид, будто не заметил водителя из ЦРУ, который высоко держал табличку с надписью: «мистер Симпсон» — фамилия, всегда обозначавшая в «Компании» людей из МИ-6. Приехав на такси в «Четыре сезона», «Сотрудник» приготовился встречать гостей.

Они не заставили себя долго ждать. Через сорок минут на крошечную автостоянку перед гостиницей въехали три черных автомобиля, за рулем которых сидели мужчины в угольно-черных костюмах, красных галстуках и зеркальных солнцезащитных очках. Один из пассажиров — в сером костюме, невысокий, с хорошим курортным загаром — поднялся на лифте, нашел нужный номер и без стука вошел.

Стоя в трусах, «Сотрудник» невозмутимо брился.

— Мать вашу, — сказал Фокс, — вы сразу же должны были отправиться в Лэнгли!

— Доброе утро! — ответил «Сотрудник». — Спасибо за приглашение. Полет прошел хорошо.

Бегло ознакомившись с документами, Фокс все-таки повез гостя в Лэнгли. С головокружительной скоростью, визжа покрышками об асфальт, машины промчались по залитому солнцем Джорджтауну. «Отдает буффонадой», — подумал «Сотрудник».

Пока привезенные им бумаги обходили кабинеты, он просматривал объявления в журнале «Вашингтониан», чувствуя себя коммивояжером, нетерпеливо ожидающим процентов с проданного товара.

Наконец появился Фокс. Он задал только один вопрос, на который «Сотрудник» отвечать не собирался.

— Откуда это у вас?

— Не могу вам сказать.

— Но мы должны быть уверены в точности сведений!

«Сотрудник» встал, чтобы размять ноги. Несмотря на постоянные вливания кофе, которые сделали его гиперактивным, он чувствовал усталость.

— Слушайте, это уж не моя забота. Я привез вам материалы. Вы ознакомились с ними. Что вы намерены делать дальше — меня не касается.

Фокс снял пиджак.

— Хотите еще кофе?

— Меньше всего на свете.

— Насколько они достоверны?

«Сотрудник» демонстративно зевнул.

— Не знаю. Но склонен думать, что вполне. Впрочем, моя задача — просто передать их вам.

— Только ради этого вы и прилетели?

— В прошлый раз вы меня попросили, чтобы Маркус работал в паре с вашим человеком, Рассертом, — или, по крайней мере, был с ним в контакте…

— Да, верно.

— Ну так вот. Об ощутимых результатах говорить рановато… — «Сотрудник» сделал паузу. — Зато ваш человек вступил в контакт кое с кем из знакомых Маркуса. Вероятно, решил поудить рыбку самостоятельно. В высшей степени опрометчивый поступок. Наверное, вы его об этом попросили. Но как бы то ни было, буду очень признателен, если вы сообщите ему о содержании этих материалов.

— Зачем?

— Ну, это очевидно…

— Они от Маркуса?

Впервые за все утро «Сотрудник» улыбнулся.

— Даже если и так, я вам все равно не скажу.

25

Резидент ЦРУ в Москве Джим Такерман считал совместные субботние обеды в баре посольского клуба нравственным долгом своих подчиненных. Зимой народу в баре было много, летом — почти никого.

Прежде американское посольство было своего рода средоточием цивилизации, убежищем от окружающего мира. Здесь жили, работали, делали покупки и общались друг с другом. Но те времена прошли. Москва была теперь свободным городом со множеством ресторанов, любопытных заведений и магазинов, где покупатель мог приобрести почти все, что хотел. Люди стали открытыми и охотно вступали в разговоры с иностранцами. Увешанные фотоаппаратами западные дипломаты с удовольствием гуляли по городу с семьями и познавали Россию. Или думали, что познавали.

По мнению Такермана, это была странная пора. Люди из ЦРУ сидели без работы, в то время как у всех Остальных ее было хоть отбавляй. Кому нужны секреты, если обо всем открыто пишут в газетах? Кому нужны разведданные о советской экономике, если сами русские больше ничего не скрывают? Кому в эпоху гласности, звучали голоса в конгрессе, вообще нужно ЦРУ?

Такерман выпил два ром-пунша и уже собирался заказать третий, когда в бар позвонил дежурный офицер. И не столько его тон, сколько одно-единственное слово в конце фразы сорвало Такермана с места. Он взбежал по лестнице со скоростью, смертельно опасной для человека его комплекции.

— Где Рассерт? — спросил он, прочитав шифрограмму.

— Уехал, — ответил дежурный офицер.

— Куда? — закричал Такерман.

Офицер начал перебирать стопку бумаг.

— Сейчас посмотрим…

— Дайте-ка сюда!

Такерман схватил журнал прихода и ухода и принялся искать в нем фамилию Рассерта.

— О Господи! Он поехал в Бухту Радости!

— Счастливчик, — пробормотал дежурный офицер, зло глядя в спину удаляющемуся Такерману.

Расположенная в сорока пяти минутах езды от Москвы Бухта Радости вполне соответствовала своему названию. В этом маленьком курортном местечке на берегу водохранилища любили отдыхать уставшие горожане.

Такерман подумал, что при других обстоятельствах поездка доставила бы ему немало удовольствия. Можно было бы остановиться в какой-нибудь симпатичной деревушке поблизости, устроить пикник в сосновом бору, погулять, наслаждаясь сухим и жарким летом, какого уже давненько не было в Москве… Так нет же — приходится мчаться сломя голову, потому что его подчиненный вдруг решил позагорать!

Он остановился километрах в двух от берега, в конце длиннющей вереницы советских и иностранных машин, и пешком пошел к пляжу, выделяясь своей городской одеждой среди публики в шортах, теннисках и купальных костюмах. Такерману очень не нравилось, что он выглядел именно тем, кем и являлся на самом деле: издерганным чиновником, ищущим своего подчиненного.

Песчаная полоска у воды была усеяна загорающими. Вдалеке виднелось несколько яхт. Ближе к берегу катались на речных велосипедах. Появление Такермана в брюках вызвало смех и свист.

Рассерт сидел на одной попонке с какой-то русской девицей лет двадцати с небольшим. «Может, во мне говорит зависть, — подумал Такерман, — но это уж перебор».

Видимо, сообразив, что она тут лишняя, девушка поднялась и пошла в сторону кафе.

— А не слишком ли она молода для вас? — осведомился Такерман.

— Местный колорит, Джим. Думаю, подсадная. Появилась сразу же после моего приезда и только что не спросила, какой у меня чин и личный номер. Вот уж не думал, что ГБ все еще пользуется услугами ей подобных.

По дороге в посольство они молчали, поглядывая на идущий из города поток машин. «Вечная история, — думал Рассерт. — Из-за работы в Управлении все время плывешь против течения. Бодрствуешь, когда другие спят, а в голове крутится такое, что нормальному человеку и в дурном сне не привидится».

У себя в кабинете Такерман вкратце изложил ему содержание телеграммы из Вашингтона. Рассерт удивленно посмотрел на него.

— Где англичане раздобыли список?

— А я рассчитывал, что вы мне это объясните. Вы ведь знаете людей из МИ-6 в Британском посольстве. У кого из них, по-вашему, есть соответствующие контакты?

Рассерт сильно закусил губу.

— Пять минут назад я бы сказал: «Ни у кого». Резидентура у них тут довольно посредственная. Никаких особо интересных связей или удачных внедрений и нет ни одного агента в новых движениях…

— Пока нет. — Такерман откинулся на спинку стула. — Список — работа самого высокого класса либо полное дерьмо. Как, по-вашему?

— Не знаю.

— А вот Вашингтон хочет знать. И не от Лондона. Если тут все к черту развалится, мы не должны оказаться в положении каких-нибудь никарагуанцев. Нам нужны связи в новых политических группировках. Вы понимаете? — Он пошарил по столу. — Возьмите список с собой, вам будет полезно взглянуть. Потом принесете.

Рассерт пошел к двери.

— Да, вот что, Дэвид… А не исходят ли данные от вашего друга Маркуса?

— Вряд ли.

— Или от его подопечных?

— У него нет контактов в высоких сферах, насколько мне известно.

— И все-таки подумайте об этом. Если понадобится помощь, обращайтесь ко мне. Я серьезно.

Оказавшись у себя в кабинете, Рассерт сел, положил ноги на стол и уставился в окно. Да, своих агентов в России у него пока не много, поэтому Такерман и предложил помощь… Выйти на действительно нужного человека он так и не смог. Но события развивались слишком стремительно… Может быть, стоит прощупать Анастасию?..

Он рассеянно глянул в список, и у него перехватило дыхание. Первой в перечне стояла хорошо знакомая ему фамилия.

Фамилия человека, который значил для него очень много и, по его убеждению, вообще не должен был фигурировать в подобном списке.

26

Явочная квартира — самое опасное место для явки, если о ней узнает противник, тактика которого в таких ситуациях давно отработана: круглосуточное наблюдение, идентификация всех действующих лиц, арест. Наивно думать, что из-за так называемой «гласности» и краха коммунистической системы в Восточной Европе в КГБ мирно попивают кофе. Разумеется, их деятельность продолжается. И никто никому по-прежнему не верит, хотя власти утверждают обратное. Эпоха перемен — наиболее коварна. События развиваются непредсказуемо, соперничающие группировки выходят на улицы и зачастую сталкиваются друг с другом, вовлекая в кровавый водоворот обычных прохожих, далеких от политики, но имевших несчастье случайно оказаться поблизости.

Вот какие мысли роились у него в мозгу, пока он ехал в восточный пригород столицы.

Как сказал этот русский? «Такой человек поможет нам, когда придет время». Ну что ж, время пришло.

Улицы были пустынны и темны. Городские власти иногда делали вялые попытки улучшить освещение, но чаще всего предпочитали не обременять себя подобными мелочами. Правда, при этом они требовали от водителей включать только сигнальные огни. Никаких фар. Фары были привилегией тех, кто сидел в правительственных машинах. А интересно, кстати, кто в них сидел? И как этим людям вообще удавалось сохранить хоть какую-то власть?

Рассерт проехал пост ГАИ на границе города. Его не остановили: он сидел за рулем украденных двумя днями раньше стареньких «жигулей» с советским номером.

Город нисколько не изменился со времени его пребывания здесь в пятидесятых годах. Такой же мрачный и серый. Серые коробки домов, населенные безликими разобщенными людьми, по-прежнему бесконечно далекими от всего мира. В странах Восточной Европы эта серость была навязана с помощью Советской Армии и не могла царить слишком долго. Тамошние народы не хотели суровой дисциплины и репрессий. Здесь же, в России, предпочитали жить по-старому.

Еще один пригородный район. Шеренга закрытых темных магазинов. Впрочем, когда днем их открывали, покупать все равно было нечего. В любой другой стране подобный экономический развал привел бы к падению правительства. Здесь же опасным было процветание. Новые свободы и возможности порождали зависть. Люди чувствовали себя счастливыми только тогда, когда никто не мог назвать хоть что-либо своим.

«Ну вот, я почти на месте. Что мне ему сказать? И кто я для него: друг или враг? Как все смешалось!.. Если мне правильно объяснили, это здесь». Рассерт переехал железнодорожное полотно. В зеркале заднего вида отразилось красноватое зарево над городом. Даже в ночные часы Москва не знала покоя. Город душевного смятения и дурных снов.

Он затормозил, вышел из «жигулей», осмотрелся. Нигде не было видно ни одной машины. Над дверью центрального подъезда горела лампочка. Его ждали.

«Пройти по коридору первого этажа. Четвертая дверь. Ошибиться трудно».

Как просто и буднично: проскользнуть внутрь и поздороваться, словно последний раз вы виделись не на другом конце света, а здесь, и не далее, как вчера, а сегодня зашли поговорить о погоде. С первого же взгляда на русского он понял, что дело плохо: перед ним стоял человек физически и душевно страдающий, в грязном костюме и с трехдневной щетиной на бледном лице.

— Что случилось? Зачем вам вдруг понадобилось встретиться?

Все казалось нереальным: маленькая пустая квартира в заброшенном, отрезанном от остального мира доме, тема их разговора… Сколько энергии было когда-то в этом человеке! Куда она подевалась? Высосана перестройкой?

Они прошли в комнату, сели на пыльные стулья.

«Как быстро все меняется. Я им немного помог, кое-что сообщил. Может быть даже, из-за моей информации погиб какой-то связник. И вот наступает новый этап».

— Итак, вы здесь, — сказал русский, вероятно, заметивший его смущение. — Наверное, случилось что-то важное…

Какой мягкий голос. Ни следа былой напористости.

— …А я уж собирался сам назначить вам встречу в ближайшие дни.

— Почему?

— Время уходит… — Он вдруг тяжело задышал и опустился в кресло.

— А не открыть ли нам окно? — спросил гость. Воздух в квартире был спертый, зловонный. — Я пришел потому, что вы в опасности. Ваше имя значится в «черном списке», который составлен группой сторонников реформ. Вернее, экстремистов. Вас собираются убить.

Русский отмахнулся:

— Ерунда! Я знаю. Не стоит и говорить. У меня есть сообщение поважней. — Он облокотился о стол. — Да, может, хотите поесть или чего-нибудь выпить?

Гость отрицательно покачал головой.

— История, друг, очень длинная. — Русский шмыгнул носом и вытерся рукавом пиджака. — Можно было бы проговорить всю ночь, но я постараюсь быть кратким. Нашим реформам конец… — Он поднял правую руку. — Во всяком случае, для нас. Может, кто-то их и продолжит, но только не мы. Так-то… Мы забыли собственную историю. Революция семнадцатого года была жестокой — потому, наверное, и удалась. Мы же хотели действовать осторожно, шаг за шагом. Делать дело чистыми руками, привлечь на свою сторону народ. А что вышло? Никто нас не поддержал. Одни говорят, мы слишком торопимся, другие — что медлим. И все недовольны. — Русский развел руками. — Вот оно как, друг. Россия опять прозевала момент. Мы предприняли попытку и проиграли. Партия раскололась. Единомыслия нет ни в чем. Кончится тем, что бравые ребята в форме повернут страну вспять и еще лет шестьдесят придется жить по-старому. Думаете, нет? Да посмотрите вокруг!

— Вам сейчас нельзя отступать.

— Мы и не отступаем. Мы сделали все от нас зависящее. Это народ не захотел. Народ отступился.

— Ради Бога… — Гость встал и взад-вперед зашагал по комнате.

— Позвольте пояснить, друг. Михаилу надо уехать из страны, он это понимает. Но ему нужна помощь. Он не хочет ехать в Америку, хотя только Америка и может его защитить. Он хочет, чтобы его оставили в покое, хочет жить обычной человеческой жизнью, а не плясать под дудку, как медведь в цирке. Без пресс-конференций и критики своей страны…

Гость снова сел и медленно, с трудом произнес:

— Не знаю… просто не знаю. Может, мне все это трудно понять… я… я не имею ни малейшего представления, какая будет реакция…

Русский напряженно смотрел на него.

— Вам надо убедить Белый дом.

— Тогда уж лучше вообще не давать им время на раздумья.

— То есть?

— Если сказать все как есть, тут же поднимется страшная паника. Конгресс созовет кучу комитетов, пойдут консультации… С таким президентом, как у нас, и через год ничего не решишь.

— Года у нас нет.

Рассерт наклонился к нему.

— Знаю.

— А знают ли западные разведки, что здесь происходит?

— Сейчас лучше всех информированы англичане. — Именно они проводили ту операцию в Мурманске.

Порученец поднял голову.

— Вам известны их советские источники?

Рассерт протянул лист бумаги с одной-единственной напечатанной на нем фамилией.

— Вот все, что мне удалось узнать. Может, ее припугнуть? Порученец задумался. Рассерт встал.

— Тренировочные полеты продолжаются?

— Да, это самый надежный путь.

— Тогда будьте наготове.

Порученец ткнул в его сторону пальцем.

— Нет, это вы будьте готовы! И уладьте все с англичанами.

Прощаясь, Рассерт неожиданно для Порученца протянул ему руку. Весьма церемонный способ закончить столь неофициальную встречу. Особенно учитывая, что руку доверенному лицу генерального секретаря протягивал американский дипломат Дэвид Рассерт.

27

Командир базы на Новой Земле поселился в своей квартире, после того как оттуда съехала его жена. Упаковав чемоданы, она с рыданиями пробилась на вылетавший в четверг из Мурманска транспортный самолет, с тем чтобы потом пересесть на киевский рейс. Супруга не просто хлопнула дверью, нет, она еще пришпилила к кухонной стене записку, в которой отправляла мужа туда, куда тот отправляться не планировал. Учитывая характер послания, ожидать ее возвращения не приходилось.

Но если полковник и чувствовал раздражение, то не из-за жены, а из-за того, что никак не удавалось связаться с однокашником по Московской военно-воздушной академии. Сначала ему отвечали, что тот в отпуске, потом — что получил новое назначение. В конце концов оказалось, что начальство просто-напросто принимало ванну, и прервать столь важное государственное дело было никак нельзя.

В ярости швырнув телефонную трубку на рычаг, командир базы принял решение лететь в Москву.

Оказавшись в столице, он припомнил, почему решился уехать на периферию. Снова грязь, шум, суета и фальшивые улыбки лизоблюдствующих бездарей из Генерального штаба. «Дурью маются от безделья», — подумал полковник. В мирное время продвижение по службе идет медленно. А посему остается только ждать, когда вышестоящий офицер либо умрет, либо падет жертвой какого-нибудь доноса. Самые нетерпеливые не надеялись на дядю — писали доносы сами.

Командир приступил к делу не сразу. Сначала политес: икра — генералу, бутылка водки — адъютанту, банка крабов тому, цветы этой. Он действовал подобно советским дипломатам, которые возвращаются из-за границы с кучей подарков для сослуживцев, отлично понимая, что оставшиеся в Союзе недолюбливают тех, кто работает за его пределами. Только подарки могут умерить зависть и злобу и ослабить желание повредить репутации счастливчика злословием и интригами. Все это командир знал.

Через час скулы у него свело от постоянной улыбки, а на спине наверное уже появились синяки от дружеских похлопываний, хотя друзей у него тут было раз-два и обчелся. Разумеется, все интересовались причинами столь внезапного приезда. Уж не пошаливают ли у него нервишки? Никаких галлюцинаций? А может, напортачил где? Или согрешил с какой-нибудь симпатичной лайкой?.. «Ну конечно, — ответил он ухмыляющемуся генералу из Минска. — Ведь наши лайки самые красивые!»

Лишь к полудню, усталый и уже начинающий жалеть, что вообще прилетел в Москву, он оказался в кабинете своего друга-полковника.

— Я очень занят, — вместо приветствия сказал тот.

— Знаю. Я даже не смог тебе дозвониться.

— Трудные времена, — вздохнул полковник. — Бюджет урезают…

Командир посмотрел на москвича. Его круглый живот отнюдь не свидетельствовал об экономических тяготах, на щеках играл здоровый румянец, и выглядел он весьма преуспевающим.

«Наверное, как и остальные, жирует за счет Генштаба», — подумал командир. Если закупки вооружений сокращаются, надо же на что-то расходовать отпускаемые средства!

— Так что ты хотел мне сказать? — спросил друг, не поднимая глаз от бумаг.

Командир был краток. Он рассказал о таинственных тренировочных полетах из Москвы, о предположениях, которыми простодушно поделилась с ним Беляева, и о возможных последствиях, если эти подозрения окажутся обоснованными.

Заметно нервничая, он хрустнул пальцами. Может, все им сказанное выглядит не очень убедительным…

— А с какой стати ему лететь на твою базу? — приподнялся полковник. — Что там интересного?

И снова сел. До него вдруг дошло.

В России все делается наоборот. Сначала прикидывают степень риска, связанного с теми или иными действиями, и лишь потом — возможные выгоды. А в данном случае о степени риска и подумать страшно.

После ухода командира базы полковник позвонил по внутреннему телефону, затем спустился по лестнице на два этажа. На двери, которую он открыл, не было ни номера, ни таблички: хозяин кабинета предпочитал анонимность. Это был высокий, аккуратный, чисто выбритый и еще сравнительно молодой человек, по виду даже слишком молодой для майора ГРУ — русской военной разведки. Вдвоем они спустились в гараж, где минут пятнадцать разговаривали. Их никто не заметил. Что, впрочем, роли не играло, ибо они были дружны со школьных лет, и в Генштабе об этом все знали. Оба часто вместе обедали в служебной столовой. Именно туда, расставшись с Майором, и направился полковник. От сердца у него отлегло. Майор из разведки выслушал его скептически, но с большим вниманием. «Вот и ладно, — думал полковник. — Теперь пусть у них голова болит. А мое дело сторона».

Сегодня обед был вкуснее обыкновенного. Чувствуя приятное тепло в желудке и душевное облегчение, полковник решил немного погулять, благо погода была чудесная.

Только когда перед главным входом в здание Генштаба двое офицеров грубо втолкнули его на заднее сидение уже трогавшейся с места машины, он понял, что несколько поторопился с оптимистическими выводами.

В полученном Маркусом из редакции его газеты кратком телексе выражалось недовольство. Почему он заказал новую мебель? И с какой стати понадобилось делать ремонт в ванной? И вообще, он слишком много тратит. «Поищите других подрядчиков», — давали ему совет.

Маркус перечитал телекс еще раз и; даже когда понял, о каких подрядчиках идет речь, только еще больше разозлился. Типичные шуточки «Сотрудника», знающего, что он уже несколько месяцев не может договориться с руководством зарубежного отдела редакции об оплате своих расходов. Его боссы по-прежнему плохо себе представляют ситуацию в Москве. Попробуй найди здесь других подрядчиков! Ближайший приличный подрядчик находился в Хельсинки.

Рынка в России все еще не было, несмотря на усилия газет создать впечатление, будто таковой существует. Маркуса просто тошнило от всего этого. Приезжавшие в Москву на пару дней издатели газеты устраивали пикники за городом, жили в гостиницах с ресторанами и посещали приемы в посольствах. «Да тут все отлично, — утверждали они. — Что вы все время жалуетесь?» Еще бы: им не приходилось ходить в советские булочные за хлебом и самим стирать пеленки!

И вот «Сотрудник» глумливо облек свои инструкции в подобную форму… Маркус положил телекс в карман и поехал к себе на квартиру.

Дорин и Крессида играли в столовой. Слава Богу, хоть эта часть его жизни не менялась.

Он поднял дочь на руки. Каждый раз, видя ее улыбку, — а улыбалась она не одними губами, а всем лицом, глазами, сердцем, — он вспоминал Хелен. Но Крессида уже не была для него связующим звеном между прошлым и настоящим, а стала частичкой будущего, частичкой той новой жизни, что удерживала его в Москве, пока он способен действовать и приносить пользу. И это будущее уже не имело к Хелен никакого отношения.

Прошел час, прежде чем он окончательно успокоился и, прибегнув к помощи словаря, приступил к расшифровке телекса. Закончив, Маркус уже не знал, кто вызывает у него большую антипатию: его редакционное начальство или «Сотрудник».

Решив немного проветриться, Маркус вышел во двор. Дипломаты разъезжались по приемам и банкетам, журналисты возвращались по домам писать статьи. Богатые и привилегированные гости Москвы жили своей жизнью, в то время как у него руки были связаны инструкциями.

«Что бы ни случилось, не вмешивайтесь. Если кто-то попытается воздействовать на события, вам дается право остановить его».

Маркус отчетливо представил себе выражение лица «Сотрудника», когда тот шифровал свое послание.

«Что это значит: «остановить»? — мысленно спросил он.

«Сами знаете что», — казалось, донесся ответ.

28

«Вот как все кончается, — подумала она. — Без предупреждения и объяснения причин. Без фанфар».

Уже три дня подряд черная мидовская «волга», которая прежде доставляла Анастасию на работу, не подавалась к дому. Утром третьего дня она прождала полчаса, вчера — десять минут. А сегодня просто выглянула в окно, чтобы окончательно удостовериться: машина с шофером ей отныне не положена.

Мелочи в России имеют огромное значение. Как говаривала ее мать, большое проявляется в малом.

Некое высокопоставленное лицо, чей кабинет располагался на одном из верхних этажей готического здания МИДа, приказало лишить ее привилегии пользоваться служебной автомашиной. Решение, не подлежавшее обжалованию. Как дали, так и взяли.

Анастасия посмотрела на себя в зеркало: рыжие локоны, строгий белый костюм, брошь из крокодиловой кожи. Слишком элегантна для Москвы. Но когда работаешь с иностранными дипломатами, надо следить за своей внешностью.

На улице она заинтересованно огляделась. Женщины вокруг были одеты в серые мешковатые платья, но это отнюдь не льстило ее тщеславию. Анастасия заметила на себе завистливые взгляды. Кое-кто из женщин, поравнявшись с ней, с досадой отворачивались. Животная неспособность понять, что люди не обязаны походить друг на друга как две капли воды, что социализм не означает низведения всех и каждого на самое дно, в грязь. Наоборот, этот строй призван был возвышать человека, стимулировать его желание жить лучше.

Но привычные тупые лица людей на автобусной остановке напоминали, что оснований для оптимизма мало.

Подошедший автобус был переполнен, двери едва приоткрылись. За пыльными стеклами виднелись мрачные физиономии. Никому из ожидавших на остановке не удалось прорваться внутрь. Опасно накренившись, почти задевая днищем об асфальт и дребезжа, автобус медленно отъехал.

Лишь через тридцать минут ей удалось протиснуться в автобус. Бедное платье! Анастасию прижало к рабочему-строителю, изо рта которого свисала вонючая сигарета. Зато повезло в другом: в давке ее прибило к окну. Потому Анастасия и заметила серый «москвич» с четырьмя мужчинами, который ехал за автобусом до Смоленской площади, где ей нужно было сходить.

В обеденный перерыв она вышла из здания МИД в город. «Москвич» стоял неподалеку, но сидело в нем только двое.

В семь часов вечера все четверо незнакомцев опять заняли свои места в машине. Анастасия решила пойти домой пешком.

Русские хорошо знают, что такое слежка; правительство очень долго преимущественно этим и занималось. Информаторы и филеры могли быть штатными сотрудниками или работать по совместительству, дежурить только по выходным или нести службу в будни, днем или ночью, — нехватки в добровольных помощниках у КГБ не было никогда. Слежка стала частью цены, которую народ платил за порядок в обществе. Один и тот же человек мог быть попеременно то шпиком, то объектом слежки. Само по себе наблюдение еще не предвещало неминуемого ареста, но свидетельствовало о повышенном интересе к гражданину со стороны властей. Человека как бы предупреждали.

Но сейчас, напомнила себе Анастасия, простой интерес не мог служить достаточным основанием для слежки. Теперь КГБ обязан представлять серьезные доводы в оправдание своих действий. Более серьезные, чем анонимный телефонный звонок, донос озлобленного соседа или случайный разговор о политике в метро. Теперь, как правило, следили только за теми, кто так или иначе угрожал государственной безопасности. А в этих случаях с КГБ шутки плохи.

Идя в сторону моста, за которым клонилось к закату солнце, Анастасия старалась подавить в себе все усиливающееся чувство страха.

На следующий день «москвич» с четырьмя незнакомцами появился снова. Анастасия позвонила Маркусу из телефона-автомата, расположенного недалеко от здания МИДа.

— Приезжай. У нас в министерстве будет пресс-конференция об англо-советской торговле.

— Спасибо, что сказала.

Он приехал через полчаса. Анастасия встретила его в вестибюле и провела в конференц-зал.

— Микрофоны тут не работают, — сообщила она таким тоном, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Я сама подавала заявку на ремонт.

Маркус глубоко вздохнул. Анастасия достала из шкафа бутылку минеральной воды.

— За мной следят уже второй день. А четыре дня назад отобрали служебную машину. Руководство меня не принимает. Как тебе это нравится?

— Не вижу ничего хорошего. — Он присел на край стола. — Странно, что они действуют так грубо. Сейчас при наличии улик просто арестовывают. Да и следят совсем не так демонстративно, как это делают те люди в машине. Не знаю, что тебе посоветовать… Может, им стало известно о твоих встречах со мной?

Анастасия отрицательно качнула головой.

— Почему ты так уверена?

Она улыбнулась.

— Потому, мой дорогой, что я уже не первый месяц регулярно докладываю о каждой нашей встрече…

Его глаза широко раскрылись.

— Боже мой! Ты мне никогда не рассказывала…

— А как иначе я вообще могла бы с тобой общаться? Думаешь, у нас тут хоть что-нибудь изменилось? Ты что, сумасшедший? Мы по-прежнему должны сообщать обо всех контактах с иностранцами — а я в особенности. Я ведь имею доступ к генсеку. Можно сказать, к самому Господу Богу!

— Да, но…

— Не будь же таким наивным, Маркус! Мы в России, понятно тебе? Впрочем, и в Англии поступают так же, хотя там, никогда не правили коммунисты.

Он откупорил бутылку минералки и выпил ее залпом.

— Тогда я тем более не понимаю, в чем причина. Выходит, дело не во мне. Может, кто-то другой из твоих знакомых иностранцев?.. — Он осекся.

— Что?

— Помнишь, недавно ты ездила на то собрание… А потом у тебя была одна необычная встреча…

— Да, с Дэвидом Рассертом.

Они уставились друг на друга.

— Не знаю, — произнесла она. — При чем тут Рассерт?

— Больше ничего не припоминаешь?

Анастасия помотала головой. Не хотелось больше об этом думать, не хотелось признавать, что мишенью была именно она.

По счастью, нашлась подруга, которая знала Нину Алексеевну — старшего референта в отделе США. Анастасия встретилась с ней за чашкой кофе, в буфете на десятом этаже.

— Я просмотрю досье, — сказала Нина Алексеевна, — но вам показать не смогу. — Она готова была помочь, но не за «так». — Вы говорите, что можете достать билеты на «Спартака», да? На пятницу, в Кремлевский дворец?

Анастасия кивнула. Лицо Нины Алексеевны просветлело.

— Знаете, я уж, наверное, там лет пять не была. Нет, нет, подождите… Шесть! Смотрела тогда «Лебединое озеро». Правда, спектакль был неудачный: как раз перед этим половина кордебалета осталась за границей. Лебеди топали как слоны…

— Его зовут Рассерт.

— Не беспокойтесь, не забуду. — Она опять улыбнулась, предвкушая поход в театр. — Нет, вы только представьте, Барышников снова в Москве и танцует для нас!.. Будем надеяться, он еще в форме.

Во второй половине дня, получив от Нины Алексеевны несколько покрытых каракулями листков бумаги, Анастасия зашла в туалет. Пробежав глазами первый листок, она вздохнула: большой грамотностью Нина Алексеевна не отличалась. А что она тут понаписала! Какая-то чепуха об официальных должностях Рассерта в Вашингтоне, о его жене… За такое вряд ли стоило клянчить билет. Анастасия раздраженно хмыкнула. Билеты ей доставал шведский посол, который на каждом приеме неизменно приветствовал ее улыбкой.

Некоторое время она рассеянно смотрела на голую стену и вслушивалась в шум уличного движения далеко внизу. Потом опустила глаза и прочитала последнюю страницу.

В пятидесятые годы Рассерт, как явствовало из записей, учился в Москве по студенческому обмену. Ничего необычного. Нина почерпнула эту информацию из справки органов безопасности того времени. «Очень может быть, — говорилось в ней, — что объект является разведчиком, временно прервавшим свою оперативную деятельность».

Анастасия улыбнулась. В те годы так писали буквально о каждом иностранце. Сквозь сухие фразы сквозила явная досада: видимо, какой-то олух-сталинист несколько месяцев следил за молодым Рассертом, но ничего компрометирующего не обнаружил. За что, вероятно, был наказан. Слава Богу, времена изменились. Если, конечно, изменились…

Она вернулась в свой кабинет и продолжила анализ полученной информации. Значит, Рассерт учился на юридическом факультете Московского университета. Интересное время. Возможно, среди его преподавателей был патриарх советской юриспруденции Игорь Карпов — фигура сложная и противоречивая. В тот период несколько деятелей нынешнего советского правительства тоже были студентами МГУ.

И снова на нее накатило, вспомнился дежуривший внизу серый «москвич», и сердце тревожно сжалось, но она быстро взяла себя в руки. А что если обратиться за помощью…

Дождавшись, когда сослуживцы ушли домой, Анастасия позвонила в справочную МИДа.

— Мне нужен номер домашнего телефона адвоката Карпова. Его должны знать в МГУ…

Она положила трубку, даже толком не осознав, что сделала.

Из-за привычки говорить мягким и едва слышным голосом, которую Игорь Карпов выработал почти за шестьдесят лет работы, его прозвали «шептуном». Сам он любил повторять, что эта манера — его наивысшее профессиональное достижение. В отличие от многих своих коллег, напыщенные речи и неумеренная жестикуляция которых обычно приводили к тому, что судьи скоро утомлялись и переставали слушать, Карпов говорил очень тихо, вынуждая присутствующих напрягать слух.

Раз в неделю к дому на Ленинских горах подъезжала машина, доставлявшая адвоката к расположенному в трехстах метрах высотному зданию МГУ, где у него был кабинет, заставленный написанными им книгами, и где его ждала секретарша, еще более преклонного возраста, чем он сам. Согласно бытовавшей в университете легенде, они не разговаривали друг с другом с конца семидесятых годов, что обеспечивало в высшей степени деловую обстановку. Никакой нужды в обмене шутками, в нелепых подарках ко дню рождения и традиционном служебном флирте. Общение сводилось к обмену записками.

— Он у себя, — сказала Анастасии старая секретарша, показывая на покоробившуюся грязную дверь. — Если спит, разбудите. У него через полчаса лекция.

Карпов, казалось, и в самом деле дремал за своим письменным столом, уронив на грудь голову с пышной седой гривой. Но спину, как заметила Анастасия, он держал прямо, словно находился в церкви.

— Заходите, барышня. Прошу, садитесь, пожалуйста! — сказал Карпов, подняв голову.

Мягкий голос, легкий провинциальный акцент, старомодные манеры. Анастасия вспомнила, что он родился в помещичьей семье на берегу Дона.

— Уверен, что особа, которая сидит у меня перед дверью, была с вами не слишком любезна. Секретаршам полагается проявлять радушие и помогать посетителям, но моя — личный дар Сатаны. Видимо, для того чтобы заранее подготовить меня к загробной жизни. — Карпов улыбнулся, но глаза у него остались серьезными. — Хотите чаю? — Он встал, поставил чайник на электрическую плитку, достал пачку китайского чая. — У старости свои радости, и мои друзья об этом знают…

Анастасия оглядела кабинет. Ничто в нем не свидетельствовало о старости его хозяина. Никаких стопок бумаги и пыльных папок. Чистота и порядок.

Сделав несколько глотков чая, Карпов произнес:

— Странно: мы с вами видимся впервые, но я почему-то чувствую, что вы хотите сказать мне что-то важное.

Анастасия улыбнулась.

— Я пришла попросить вас помочь мне в одном деле… И еще, может быть, понадобится ваш совет…

— Боюсь, из меня плохой советчик: отстал от жизни.

— Вы хорошо знаете русский характер… Он ведь не изменился, правда?

— Трудно сказать. Теперешние студенты гораздо свободнее своих предшественников. Они говорят то, что думают. Сегодня утром, например, один восемнадцатилетний юноша произносил здесь такие речи, за которые тридцать лет назад расстреливали. — Карпов развел руками. — Если бы вы знали, милая барышня, сколько людей погибло ни за что ни про что! Многих я еще помню. Иногда так и вижу их перед собой, даже слышу голоса. Разные люди: и настоящие бунтари, которые боролись до конца, и сломленные, опустошенные, те, у кого задолго до казни убили душу… Я подчас не верю себе: неужели я живу в той же самой стране, на той же планете? Откуда вдруг столько жестокости? — Глубокая печаль отразилась на его лице. Потом он снова улыбнулся: — Не знаю, почему я об этом вспомнил…

— Наверное, потому что это было совсем недавно.

— Наверное…

Он поднял на нее ясные, умные глаза. Выдержать его взгляд было нелегко.

— Я работаю в МИДе… — Анастасия замялась. — Но пришла к вам не по делам службы… Недавно я познакомилась с одним человеком, американским дипломатом, который учился здесь в конце пятидесятых. Возможно даже, слушал ваши лекции. Это может оказаться важным.

— Как его фамилия?

— Рассерт.

Карпов задумался. Из-за двери донесся голос секретарши, которая кого-то распекала.

— Рассерт… — прошептал Карпов. — Нет, не припоминаю. Но я многое позабыл. Подождите-ка, сейчас посмотрю в своих старых записях… Ах да, они же не здесь, а в архиве за пятьдесят девятый год! Тогда у нас было особенно много иностранных студентов…

В дверь постучали, и в проеме показалась голова девушки.

— Извините, Игорь Викторович, я пришла пораньше. Мне потом надо будет к врачу…

— Ну что ж, к врачу опаздывать нельзя!

Анастасия встала. Поднялся с места и Карпов.

— Почему бы вам не зайти завтра?

— А можно?

Его лицо осветилось улыбкой.

— Настоятельно вас прошу!

Он поклонился и пожал ей руку с такой теплотой, словно она была последним живым существом, которое встретилось на его пути.

— Да, а насчет совета…

— Завтра, — сказала она. — Завтра.

29

Вернувшись на базу и вдохнув чистый арктический воздух, командир сразу почувствовал себя лучше после Москвы, ее зловонного лета, дешевых духов и запаха пота, пустой болтовни и фальшивых улыбок.

Но самое главное, он наконец один. Она больше не вернется. Странно: он не мог припомнить ни одной счастливой минуты с женой — хотя были же они, наверное! — лишь постоянные придирки, нытье и скандалы. Создать нормальную семью им так и не удалось, прожили много лет, убивая друг в друге всякую радость и надежду на лучшее, не желая смириться с тем, что супруг или супруга не обладают требуемыми качествами. В конце концов оба поняли, что война завершилась. Завершилась поражением обеих сторон.

Впрочем, сейчас командиру было недосуг горевать о распавшемся браке. Днем прилетит интендантша из Мурманска, и потому все утро он посвятил уборке квартиры. На этот раз им не придется запираться в кабинете, отключать телефон, торопиться… И в их распоряжении будет сравнительно приличная кровать.

В Москве он купил шоколад, бутылку крымского шампанского и — на толкучке недалеко от здания Генштаба, чтобы сэкономить время — ожерелье из бирюзы. Пожалуй, можно рассчитывать на благодарную улыбку. «Может, даже удастся добиться, чтобы ее перевели сюда, — подумал он. — Нет, стоп!.. Не надо торопить события. Она всего лишь тело, которое не дает уснуть по ночам. Не стоит относиться к этому так серьезно».

Он усмехнулся и вышел из кабинета. Было уже два часа, а солнце оставалось каким-то размытым, бледным. В Арктике даже летом не бывает настоящего дня. Скоро опять наступит холод, который на семь месяцев загонит их в помещение, к экранам радаров.

«И все-таки я поступил правильно», — сказал он себе, вспомнив странный взгляд своего друга из Генштаба. Таким взглядом обычно смотрят на сумасшедших.

На подходе к командному пункту полковник обернулся на взлетно-посадочную полосу: сквозь вой ветра послышался гул реактивных двигателей. Странно. В ближайшее время на базе никого не ждали. Командир напряженно всматривался в даль, но так ничего и не увидел.

А вдруг и правда: дела в Москве плохи и власть генсека висит на волоске?

Командир наморщил лоб. Само собой разумеется, ему всю жизнь внушали, что руководители партии и правительства подобны богам; в каком-то смысле так оно и было. Их видели лишь издали, раза два в год, когда они помахивали рукой с трибуны мавзолея… Как сказал его друг? Пора возвратиться к добрым старым методам, восстановить дисциплину…

На командном пункте десять офицеров горбились перед экранами радаров и компьютеров. Лиц их было не различить: в помещении царил почти кромешный мрак. Заметив фигуру старшего диспетчера, командир подошел к нему.

— Все в порядке?

— Да, товарищ полковник. Только два самолета из Москвы.

Командир замер.

— Какие такие самолеты?

— Мы вам минут десять назад направили данные.

— Я не был еще у себя в кабинете.

Он почувствовал, как взмокли ладони. Старший диспетчер включил маленькую лампочку у своей консоли и посмотрел в распечатку.

— Два транспортных самолета, товарищ полковник. Сообщили только пятнадцать минут назад. Допуск есть, в техническом обслуживании не нуждаются.

— Когда они должны приземлиться?

— Уже заходят на посадку, товарищ полковник.

— Поздновато нас уведомили, а? — сказал командир и вышел наружу.

Значит, он все-таки не ослышался. На высоте около пятисот метров были видны вышедшие из облаков огромные темно-зеленые турбовинтовые Илы.

«Ревущие чудовища, — подумал он. — Сжирают слишком много горючего и старше большинства летчиков, которые их пилотируют».

Самолеты приземлились, сохраняя дистанцию около пятидесяти метров друг от друга, и с оглушительным воем стали подруливать к ангару. Траву по обе стороны от взлетно-посадочной полосы потоком воздуха прижало к земле.

Полет, скорее всего, был учебным. Пилоты не затребовали ни ремонта, ни дозаправки. В прошлом году на базе произошли две такие же незапланированные посадки. Разведывательные полеты или отработка техники ухода от радара? Впрочем задавать вопросы командир не собирался. Приказы не обсуждаются.

Полковник ждал, что будет дальше. Из-за щитков над стеклами кабин сидящих внутри он разглядеть не мог.

Заработали гидравлические устройства. «Любопытно, кого сюда доставили на сей раз? Парочку воинских подразделений? А летчики, конечно, произнесут свою обычную шутку: вот, мол, залетели на минуточку».

Еще до того как трапы самолетов опустились, он услышал гудение моторов. И вот они появились: новенькие приземистые БМП с башенными пулеметами и около сотни солдат в полевой форме. С ума сойти! Инженерная бригада из шести человек осторожно спустила на полосу пусковую установку ракет ПВО. За несколько секунд солдаты выстроились в шесть рядов возле полудюжины БМП. Маневр был проделан быстро и четко.

Офицер с покрытым камуфляжной краской лицом, отдавая на ходу приказы, направился к командиру. Полковник отметил его уверенность в себе, отменную выправку, властный голос профессионала. Служба в отборных частях обязывает. Но что им здесь нужно?

— Извините за вторжение, полковник.

— Не за что извиняться, майор. Дело есть дело.

— У меня для вас запечатанный конверт. Вскройте прямо сейчас!

Из кармана полевой формы майор достал конверт с печатью Генерального штаба. Внутри находился лист бумаги с шестью отпечатанными строчками, под которыми стояли четыре подписи.

Командир чуть ни вслух застонал. Что он наделал!.. Но, как ни странно, лишь одна мысль владела им: встреча с прибывающей из Мурманска подругой — офицером интендантской службы — откладывается на неопределенное время. Удастся ли еще распить с ней бутылку шампанского?

В полете у Виталия схватило живот. Боль была жуткая. «Спарка» летела высоко в небе России, а боль никак не отпускала. Он достал из аптечки, лежавшей на полу кабины, анальгетик, принял его, но облегчения не почувствовал.

Через несколько минут он резко сбавил высоту до восьми тысяч метров. Что за напасть такая, что это с ним? Его маневр вызвал запрос диспетчерской службы в Архангельске.

— Почему хулиганите в воздухе, товарищ лейтенант?

И в самом деле, на что он, собственно, рассчитывал? Надеялся высмотреть на шоссе клозет?

— Мне стало плохо.

— Что случилось?

— Боли. В желудке.

— До базы дотянете?

— Постараюсь.

— Засунь в зад сосульку. Говорят, помогает!

— Спасибо за совет!

Виталий покосился на дисплей компьютера. Еще сорок минут полета. Вот если бы у них был переносной сортир — чтобы выкатить прямо на полосу!

Посадив машину, он начал выруливать к ангару, думая лишь о том, как бы поскорей выскочить из кабины. В наушниках зазвучал встревоженный голос:

— Направляйтесь в сторону КП! Не приближаться к ангару! Повторяю: не приближаться к ангару!

В помещении командного пункта его встретил санитар.

— Какие у вас симптомы?

— Скажу через полчаса!

Когда Виталий вышел из туалета, его уже ждал военврач, сразу же давший понять, что утруждать себя осмотром он не собирается.

— Вот таблетки. Хватит, чтобы вызвать запор у слона. — И добавил, Смерив Виталия взглядом: — Даже для вас хватит!

— А можно мне где-нибудь присесть?

— Прошу прощения. — Врач, казалось, смутился. — Вам нельзя здесь больше оставаться. Ожидается какой-то секретный спецрейс, и командование настаивает на вашем немедленном вылете.

— Славно! Чаю-то хоть можно выпить?

Врач протянул ему термос и пакет из коричневой бумаги.

— Извините, что так получилось… — И на ходу добавил: — Кстати, ваша приятельница хотела вас повидать, но ей не разрешили оставить пост. Сегодня мы находимся в состоянии повышенной боеготовности.

— Не беспокойтесь, считайте, что меня уже здесь нет. Можно подумать, у вас тут эпидемия чумы разразилась.

Врач улыбнулся:

— Возвращайтесь в Москву. Если бы я мог, то полетел бы с вами.

Поднявшись в воздух, Виталий включил приемник в режим поиска: если ведется секретный радиообмен, он его услышит, хотя и не сможет расшифровать. На малой скорости облетел вокруг базы по широкой дуге — ничего. Эфир был пуст по меньшей мере на двести миль. Ничего не показывал и радар.

Проводив самолет Виталия глазами, командир сказал майору:

— Вовремя вы приземлились!

Майор промолчал.

— Как там ваши люди в ангаре — все в порядке?

— У моих людей всегда все в порядке. Это настоящие бойцы. Не подведут, даже если окажутся на айсберге. Могут голодать, холодать, но задание выполнят. Их готовили не для курортной жизни.

— Сколько времени вы тут пробудете? — спросил напоследок командир.

Его живо интересовало, когда все это кончится и будет получено разрешение на вылет из Мурманска транспортного самолета с его любовницей. Сейчас же действовал приказ допускать на базу только тренировочный самолет из Москвы.

— Сколько потребуется, — бесстрастно ответил майор.

30

К востоку от Москвы царил кромешный мрак.

— Здесь кто-нибудь бывает? — спросил Рассерт, всматриваясь туда, где сидел Порученец. Генератор вышел из строя. Темнота в квартире полностью соответствовала мрачному настроению обоих собеседников.

Порученец ответил вопросом на вопрос:

— Вы сделали то, о чем мы договаривались?

— Да, хотя и не стоило. Через пять дней все равно все закончится.

— Все только начинается! — Порученец закурил — впервые за год. — Вот откуда покатится снежный ком. И когда это случится, волны пойдут в разные стороны, люди увидят и услышат… Кстати, кое-кто наводит справки о вашем прошлом…

— Ну и пусть.

— Нет. Жизнь меня научила не упускать ни одной мелочи, потому что любая из них способна погубить дело. Вам тоже следовало бы это знать.

Рассерт вяло повертел в руке карандаш.

— Пожалуй, мне пора. Надо еще кое-что успеть. — Он хлопнул себя по коленям. — Вы остаетесь тут?

— Да лучше бы не оставаться, но выбора нет. На последнем этапе всегда так. Дорога, которая представлялась широкой и прямой, оказывается узкой и извилистой, просторные дома превращаются в тюремную камеру, не остается места для маневра. Ты как в ловушке. — Он ударил себя кулаком в грудь. — Можете мне поверить, уж я-то знаю!

Неприятности начались прямо с утра. Игорь Карпов посмотрел в окно. Погода была прекрасная, и он решил пойти в университет пешком. Впрочем, выбирать не приходилось: машину за ним присылали только раз в неделю, когда он читал лекции. Сегодня же день у него был свободный, а для незапланированного вызова машины, как он подозревал, потребовалось бы решение правительства.

Разумеется, в университет он собрался пойти только из-за той необычной девушки. Не просто красивой — чарующей, с каким-то особым шармом.

Он медленно зашагал по теневой стороне улицы, потом перешел на солнечную и вышел на широкую площадку, с которой открывался прекрасный вид на город. Излюбленное место туристов и новобрачных.

Карпов был почти уверен, что его вчерашняя посетительница не замужем. Слишком много в ней независимости. Такие люди всегда существуют сами по себе, отдают окружающим только свое время, но не сердце, и ни перед кем не раскрывают душу, ключ от которой тщательно прячут не только от всех остальных, но и от себя. Они так переменчивы и непредсказуемы, что, состарившись и присев однажды на скамейку в каком-нибудь парке, даже самим себе не могут ответить на вопрос, что они из себя представляют и почему поступали так, а не иначе.

Вот о чем думал Карпов, глядя на расстилающуюся перед ним панораму Москвы.

В коридоре юридического факультета он машинально кивнул своей секретарше, удивленный тем, что она не идет, а почти бежит и на глазах у нее слезы. Он не остановился и ни о чем не спросил ее — сказывалась застарелая неприязнь, только оглянулся и, подняв брови, посмотрел вслед этой семенящей по линолеуму старой развалине.

Карпов открыл дверь своего кабинета да так и замер с поднятой для следующего шага ногой. Этакий разгром он видел только в кино: сорванные со стен книжные полки, документы, валяющиеся на полу вперемешку с фотографиями…

Тяжело дыша, Карпов вышел в коридор и прислонился к стене. В молодости с ним случались вещи и похуже: угрозы, конфискации, избиения — обычный набор сталинской эпохи. Но сейчас вынести подобное было гораздо трудней. От хорошего самочувствия, приподнятого настроения и оптимизма не осталось и следа. Карпов медленно осел на пол.

В таком состоянии, напуганного и растерянного, его и нашла Анастасия.

Выведя старика наружу, она усадила его на нежно зеленевший газон — красу и гордость университета. Солнце ласкало их своими лучами, дул легкий прохладный ветерок.

Несколько минут они молчали, потом Карпов покачал головой:

— Но что все это… Впрочем, неважно… Да, вчера вы меня спрашивали о русском характере… — Старик невесело рассмеялся. — Вы были правы, он не изменился. Даже сейчас. Мы способны на самые дикие поступки. Хуже того: на глупые поступки. Никакой логики, никакого здравого смысла!

— Почему вы говорите «мы»?

— Потому что все мы несем ответственность за происшедшее. Все, в том числе и я. Мы столько лет позволяли бандитам править нами. Молчали — значит, соглашались. Не желали признать, что революция уничтожила один гнилой режим и заменила его другим, еще более гнилым. Сейчас даже у партии появились сомнения в большевизме, в Ленине. Еще немного — и это здание тоже будет разрушено до основания… Эх… — Он прикрыл глаза. — Я так устал от всего этого… Слишком долго жил. Не хочу больше ничего видеть!

Руки у него тряслись. Анастасия помогла ему встать.

— Я провожу вас домой. Вам надо отдохнуть после такого потрясения.

Старик улыбнулся. Лицо его чуть порозовело.

— Потрясения мне полезны. Вы же не хотите, чтобы я умер от скуки?

Анастасия взяла его под руку с такой простотой и естественностью, словно они были отцом и дочерью, которые, воспользовавшись солнечной погодой, надумали выйти погулять после завтрака.

— Игорь Викторович, в прежние годы нелегко было быть адвокатом. Неужели вы не боялись, что однажды придут и за вами? Как вам удалось выжить?

— Очень просто, моя дорогая. Нам, адвокатам, повезло. И знаете, почему? Судов и расстрелов было так много, что те, кто убивал друг друга, нуждались в нас. Нас ценили. Мы ведь еще могли пригодиться. Сегодня мы защищали жертву, завтра — ее палача. Как во многих трагедиях, в этой тоже был элемент фарса. В каждом ужасном спектакле мы играли роль суфлера.

Квартал, где жил Карпов, был не таким неприглядным, как большинство других новостроек. Здесь были разбиты хорошенькие скверики, росли кусты и деревья. Анастасия вспомнила, что окружающие дома заселены преимущественно элитой — как старой, так и новой.

— Зайдете на чашку чая?

— Нет, я и так уже отняла у вас уйму времени.

Карпов нагнулся к ней, словно хотел поцеловать.

— Моя дорогая, американец, о котором вы меня расспрашивали, и в самом деле интересный человек. Я долго не мог его вспомнить. В пятидесятые годы у нас было несколько американских студентов. И хотя я читал им лекции, но вот запомнить толком никого из них не сумел. Тогда… — он улыбнулся, — мы их считали очень несерьезными, легкомысленными людьми.

Она сжала ему руку.

— Конечно, это еще ничего не значит, — Карпов понизил голос, — но наш теперешний генсек жил, кажется, в одной комнате с кем-то из американских студентов, когда учился на юрфаке. Знаете, ко всем иностранным студентам были приставлены «няньки» — партийные активисты. Не могу сказать с уверенностью, тот ли это студент… — Он подмигнул и отпустил ее руку, — но интерес, который проявили к моему кабинету, возможно, наведет вас на некоторые размышления. До свидания, милая барышня!

Карпов медленно зашаркал к подъезду своего дома, потом обернулся и помахал Анастасии на прощание рукой. Именно в ту минуту он и решил закончить свою деятельность в университете.

31

Уже в третий раз за день стоило Маркусу в ответ на звонок снять трубку, как в ней раздавались короткие гудки. В четвертый раз, вполне в духе шестидесятых годов, начались угрозы:

— Все западные журналисты — подонки! — немного запинаясь, произнес аноним. — Что вы на это скажете?

— Я с вами согласен, — спокойно ответил Маркус и повесил трубку.

Через полминуты телефон зазвонил вновь. Теперь голос был женский — низкий и тягучий.

— Не помнишь меня, дорогой?

— Назовитесь, тогда, может быть, вспомню.

— Ну, мой муж тебе напомнит. Он очень хочет поговорить с тобой о том, что у нас было. Знаешь, он страшно зол…

Казалось, этому не будет конца. После седьмого звонка Маркус просто перестал снимать трубку, а на девятом отключил телефон и, усевшись в гостиной, врубил магнитофонную запись народной музыки — специально для тех, кто прослушивал его квартиру.

Похоже, сегодня настала его очередь подвергнуться травле. Вероятно, просто выпал его шар. Почему бы не покуражиться над Маркусом? Людишки с нездоровым цветом лица и потными ладонями, уставшие от спертого воздуха служебных помещений и подглядывания в замочную скважину, решили устроить себе маленькое развлечение за его счет.

Нет, пожалуй, такая интерпретация не выдерживает критики. Скорее всего, его хотят слегка постращать да посмотреть, что он станет делать. С одной стороны; это неплохо: раз до сих пор не арестовали, значит, на него ничего серьезного нет. Но, с другой стороны, их интерес сулит неприятности в будущем: видимо, они полагают, что могут раздобыть против него компромат — иначе занялись бы кем-нибудь другим.

Здесь как в капле воды отражалась вся советская действительность с ее насыщенной подозрениями атмосферой.

И первая его мысль была о Крессиде. Надо бы выйти и посмотреть, все ли с ней в порядке. Но ни ее, ни Дорин во дворе не было. У Маркуса сердце оборвалось.

— Они пошли в гастроном! — крикнула ему одна из нянь.

— В какой?

— Наверное, в Торговый центр.

Она улыбнулась. Ей было от силы шестнадцать лет.

Маркус сел в редакционные «жигули». Ну вот, они и добились своего, так ведь? Как же мало нужно, чтобы вывести его из равновесия!

Близился полдень. Движение на улицах было очень интенсивным. Свернув с забитого машинами Садового кольца, Маркус поехал по арбатским переулкам, мимо желтых особняков, оставшихся от прежней эпохи, когда в Москве строили нормальные дома для нормальных людей.

Он припарковал машину у Международного Торгового центра и осмотрелся. Где же «вольво» зеленого цвета с детским сиденьем и наклейками на заднем стекле — первыми творческими опытами Крессиды?

Маркус бросился к главному входу и в дверях столкнулся с Дорин, обремененной пакетами с рыбой, импортным апельсиновым соком и увесистыми плитками шоколада «Тоблерон», почти такого же твердого и старого, как швейцарские Альпы.

Маркус облегченно вздохнул и прислонился к стене.

— Так вот где вы!

— А что такое? — вызывающе спросила Дорин, вероятно решив, что ее подозревают в чем-то дурном.

— Ничего, ничего. Все в порядке.

— Ну и ладно. Вы не поможете донести покупки?

Он улыбнулся. Дерзкая девчонка! Но главное — с ней все в порядке. С ними обеими все в порядке. Наверное, он беспокоился зря.

32

Арестовать иностранца в Советском Союзе очень не просто. Это весьма трудоемкая процедура. Как правило, КГБ предварительно запрашивает согласие Политбюро или одного из секретарей ЦК КПСС, которые взвешивают возможные международные последствия такого шага. А тем временем досье на подозреваемого проходит по инстанциям, обрастая комментариями и предложениями и набирая в весе. Машина советской госбезопасности груба и беспощадна, но она работает основательно и редко дает сбои. В КГБ не просто «шьют дела»; их цементируют.

В целях пополнения досье на подлежавших аресту иностранных граждан, следствие пять раз обращалось за дополнительными сведениями в европейский отдел МИДа, располагавший собственными источниками информации. Несущественных деталей в таких случаях не бывает. Важно все: какие вечеринки подозреваемый посетил, что там делал, как проводит выходные дни, с кем спит и когда, каковы его вкусы и пристрастия, его манера одеваться, друзья среди иностранцев… и так далее, и тому подобное. Нехватки в людях, собирающих этот материал, КГБ обычно не испытывает.

День ото дня основания для ареста Маркуса становились все весомее. Его досье не лежало мертвым грузом в сейфе — офицер КГБ без устали ходил с ним по инстанциям, добавляя необходимые сведения и собирая подписи.

С первой же минуты Анастасия догадалась, кто этот человек и с чем он пришел. У него был типичный, издавна культивируемый и тиражируемый в КГБ вид: «Я представляю высшие государственные интересы!» Сидевшему перед Анастасией экземпляру было лет сорок с хвостиком. Нагловатый, обильно потеющий, убежденный, что простые смертные должны ползать у его ног.

— Вам нужно только прочитать заключение и подписаться, — сказал он, пододвигая к ней папку. — Впрочем, тут для вас ничего нового нет, верно?

Как трудно сохранить невозмутимость, когда видишь перед собой тщательно и бесстрастно запротоколированные факты, собранные путем подглядывания и подслушивания за хорошо знакомым тебе человеком! Черным по белому. Будто история болезни. Тут и твои собственные отчеты… В самом деле, ничего нового. Хотя… Какое-то смутное воспоминание медленно пробивало себе дорогу к ее сознанию. Она отодвинула папку:

— У меня есть кое-какие сомнения, и, следовательно, я не вправе ставить свою подпись.

— Ну что вы! Подпишите! Все уже давно подписали.

— Сначала мне нужно все внимательно прочитать.

— Я вынужден буду доложить, что вы по собственной инициативе не даете ход делу.

— Как работник МИДа я имею право знать некоторые детали — и даже опросить свидетеля…

— Поверьте, такой необходимости нет.

Не поднимая головы от бумаг, Анастасия исподлобья глянула на него:

— Поверьте, такая необходимость есть.

Она приступила к чтению. Основательность расследования ужаснула ее. Впрочем были и пробелы. Анастасия отметила, что следствие опирается в основном на показания какого-то анонимного информатора, хотя и МИД предоставил достаточно солидный материал.

Особое внимание уделялось поездке Маркуса в Мурманск: перечислялись все его действия в этом городе и приводился полный список тех, с кем он встречался. К делу прилагались счет из гостиницы и справка, в которой было изложено содержание его разговора с официанткой. У Анастасии даже дыхание перехватило от такой поразительной дотошности. Целую папку занимал отчет какого-то работника МИДа — Юрия… Подпись была неразборчивой.

Анастасия умела бороться с бюрократией ее же собственными методами: она знала, как дезорганизовать ее, как заставить работать вхолостую, как направить ход событий по другим рельсам, использовать в своих интересах.

Подвинув папку к офицеру КГБ, она ткнула пальцем в неразборчивую подпись и заявила:

— Я хочу видеть этого человека. Немедленно.

Понадобился почти час, чтобы найти Юрия, которому очень не хотелось быть найденным. Он ушел с работы в полдень, сославшись на головную боль и ни словом не помянув, что ему стыдно смотреть людям в глаза. Войдя в свою однокомнатную квартиру в районе проспекта Мира, он задвинул шторы, лег на кровать и попробовал забыть, что он русский, живущий в России.

Собственно, был ли у него выбор? Когда те трое явились с его личным делом, завели в приемную Отдела печати, усадили на стул и сказали, что ему необходимо выполнить свой гражданский долг и что его судьба — в его собственных руках.

Те самые трое. Неужели опять про Мурманск?

— Но я вам все рассказал! — воскликнул он.

— Давайте-ка вернемся к этому эпизоду снова.

Да, надо рассказать поподробнее. Да, все о том же любознательном английском журналисте. Сами знаете о каком… В тот вечер вы видели, как он вышел из гостиницы, видели, как петляет по улицам, видели, как идет к стадиону, ждет там кого-то, видели, как он обнаружил предназначенное ему послание. Вы не могли не догадаться, что он выполняет шпионское задание. Собственно говоря, вы всегда знали, что он шпион, разве не так?

Перед ним положили лист бумаги.

— Наверное, ясно? Подписывайте!

Юрий посмотрел на дешевую мебель, на нависших над ним мрачных людей в дешевых костюмах и, чувствуя себя такой же дешевкой, поставил свою подпись под тем, чему никогда не был свидетелем.

Он появился в кабинете Анастасии с взъерошенными волосами и в наспех напяленной, топорщившейся одежде. «Ну, эта вроде на следователя или прокурора не похожа», — пронеслось у него в голове.

Однако Юрий быстро убедился, что она не так проста и безобидна. Перед ним сидела холодная, деловитая и компетентная особа, ничуть не похожая на заскорузлых, глядящих в рот начальству аппаратчиков. Она принадлежала к новой породе. Юрий оценивающе посмотрел на ее макияж, на длинные, покрытые лаком ногти, на платье из джинсовой ткани.

Она не поздоровалась и не предложила ему сесть. Он сел без приглашения.

— Я прочитала ваш отчет. — Анастасия подвинула к нему ту самую бумагу. — Здесь не указано ни точное время, ни сопутствующие детали, только: «… он пошел туда-то, сделал то-то, потом вернулся…» Кстати, как вам удалось столько всего увидеть?

Такого вопроса Юрий не ожидал. И откуда она взялась такая? Какие, собственно, у нее полномочия?

Офицер КГБ, казалось, угадал его мысли.

— Расскажите ей то, что сообщили нам, — посоветовал он.

Анастасия сверкнула глазами.

— Не надо вмешиваться! Тут я хозяйка. Жаль только, что я не могу вышвырнуть вас отсюда!

Юрий молча наблюдал за ними. Анастасия снова повернулась к нему.

— А какая погода была в тот вечер?

— Холодная. Было темно…

— Темно, значит. А народу на улицах было много?

— Не очень.

— Это сколько — «не очень»? Десять человек? Двадцать? Пятьдесят?

— Не помню. — Он почувствовал, что краснеет. — Ну, человек десять.

— Вы хорошо знаете Мурманск, правда?

— Нет, я попал туда впервые.

— И тем не менее, успешно следили за иностранным журналистом: шли за ним по незнакомым улицам, а потом благополучно нашли дорогу в гостиницу?

— Я спросил прохожего…

— Опишите его.

— Ну, мне сейчас трудно вспомнить…

— Мужчина? Женщина? Подросток?

— Кажется, мужчина. Слушайте… — он повернулся к офицеру КГБ, — я уже отвечал на все эти вопросы!

— Вы пока не ответили ни на один, — возразила Анастасия. — Начнем сначала. Почему вы вообще стали следить за этим человеком?

— Дело в том, что когда я был у себя в номере, то услышал какой-то шум. Выглянул, заметил, как английский журналист спускается по лестнице, и решил, что мой долг — проверить, куда он идет.

Анастасия подумала, что надо рискнуть:

— Но ведь ваши номера были на разных этажах!

На лице Юрия появилась такая гримаса, словно его пырнули ножом.

— Я… я выпивал в номере своего друга-журналиста…

— Но вы же сказали, что были у себя?

— Послушайте, я мог и оговориться. У меня болит голова… я сегодня плохо себя чувствую.

— Оно и видно! Ответьте еще на один вопрос. Почему вы сообщили обо всей этой истории с таким запозданием?

— Опасался, что это может мне повредить. Поездку-то организовал я. Но в конце концов… мое чувство долга…

— Вы поступили правильно! — вмешался гебист.

Анастасия не обратила на реплику никакого внимания.

— Чувство долга! Да вы и понятия не имеете, что это такое!.. — И с отвращением добавила: — Выметайтесь отсюда!

Гебист встал.

— Ну что, теперь подпишите, товарищ…

— Ничего я не подпишу, товарищ! — невесело рассмеявшись, передразнила его Анастасия. — Принесите мне ваши бумажки после обеда. Я их еще раз прочитаю и попробую определить, есть ли тут хоть крупица правды. Тогда и посмотрим, подпишу ли я что-нибудь против этого англичанина или… — она выразительно посмотрела на гебиста, — против вас!

В столовой на видном месте сидела Нина Алексеевна, держа в руке наполовину съеденный огурец и задумчиво глядя в окно. На тарелке перед ней лежали бутерброды с сыром и колбасой.

— Все не могу забыть тот спектакль, — грустно произнесла она. — Никогда в жизни не видела ничего подобного… Знаете, и публика, и артисты… Да, такое пропускать нельзя!

Анастасия сходила за чаем и, вернувшись, сказала:

— Послушайте, Нина. Я сейчас дам вам письмо… — Та рассеянно посмотрела на нее. — …Отнесете в дом на Кутузовском проспекте, где живут иностранцы, и передадите одному человеку. Номер квартиры написан на конверте.

Нина вышла из состояния мечтательности и возмущенно выпрямилась:

— Да вы с ума сошли! Ничего такого я не сделаю! Просмотреть обычную текущую корреспонденцию — это одно. Тут все просто. Но то, о чем вы меня сейчас просите… Нет-нет, на меня не рассчитывайте!

Она отодвинула тарелку. Анастасия схватила ее за руку.

— Это необходимо!

— Нет!

— Придется, Нина. Если бы у меня была возможность обойтись без вас, я бы к вам не обратилась. Послушайте, у меня в сумке лежат ваши записки. Если я их покажу…

— Ну, это уж слишком! — ошарашенно пробормотала Нина Алексеевна. И оглянулась: не слышит ли их кто-нибудь? — Зачем вы так?!

— Дорогая моя, очень жаль, но другого выхода нет. Вы должны срочно Передать письмо, так нужно. Поверьте, ваш поступок не повредит нашей стране.

Анастасия слегка разжала пальцы, лежавшие на руке Нины.

— Через пару недель мы вместе посмеемся над вашими страхами.

Нина насупилась.

— Вы бы лучше достали еще билетиков на балет, — огрызнулась она. — Мне очень хочется походить в Большой театр!

Маркус обнаружил письмо, когда зашел в квартиру, чтобы попить воды после игры с Крессидой. День был жаркий, и кто-то установил во дворе надувной бассейн, в котором Крессида готова была плескаться до ночи.

На коврике в передней лежал голубой конверт. Кто-то просунул его под дверь. Странно; почту обычно клали в ящик на первом этаже. Маркус поднял письмо, прошел в гостиную, вскрыл конверт.

И поразился самому себе. Решение пришло мгновенно. Впрочем, рассуждать было некогда. Он нашел свитер Крессиды, выгреб из ящиков письменного стола все деньги и положил их в сумку Дорин. Перед выходом из квартиры засунул в полиэтиленовый мешок кое-какие личные вещи.

— Давайте покатаемся! — предложил он Дорин. — Вот ваша сумка — может, по дороге купите всем нам мороженого…

— А стоит ли ехать на ночь глядя? — удивленно спросила Дорин. — Кресс уже наигралась, ей пора спать.

— Ничего, продлим удовольствие. Почему бы не подышать свежим воздухом?

Они усадили протестующую, плачущую девочку на детское сиденье в «вольво», и Маркус выехал на широкий, людный проспект.

— Дорин, — сказал он, — вы возвращаетесь в Англию. Немедленно. Сейчас я отвезу вас в аэропорт и возьму вам с Кресс билеты на самолет «Бритиш Эйруэйз» в Лондон.

Дорин лишилась дара речи. Даже Крессида перестала плакать.

— Простите, больше я ничего не могу объяснить. После посадки в Лондоне сразу поезжайте к моей матери в Хатфилд — адрес вы знаете — и ждите меня там.

Дорин хотела было что-то сказать, но Маркус прервал ее на полуслове:

— Ваши вещи я вышлю при первой возможности. А пока купите все, что вам нужно. У вас есть кредитная карточка?

— Да, но у меня на счету не более ста фунтов… — Обыденность забот отвлекла Дорин, и она несколько успокоилась. — И вообще, я не понимаю, что происходит! Как можно: сорвать человека с насиженного места и отправить неизвестно куда? Что это — игра? Шутка какая-то? А как быть с малышкой?

— Она летит с вами. Я знаю… знаю… это выглядит глупо. Но, пожалуйста, сделайте, как я вас прошу. Нужно уехать отсюда. Это вопрос вашей безопасности — вот и все, что я пока могу сказать.

В аэропорту Шереметьево он купил билеты и, взяв Крессиду на руки, мысленно попросил: «Пожалуйста, не реви! Не привлекай внимания. Нужно пройти таможню и паспортный контроль — и прочь из проклятого города!»

Крессида улыбнулась ему. Еще месяц-два — и она заговорит. А через год-другой начнет задавать вопросы. «Спросит ли она когда-нибудь о том, что происходило в этот жаркий июньский день в Москве?» — подумал Маркус.

— Извините, не могли бы вы лично проследить за их посадкой? — обратился он к служащему «Бритиш Эйруэйз». — И побыть с ними до отлета?

Служащий кивнул. Он никогда не задавал лишних вопросов, благодаря чему и удерживался так долго на своем месте.

— Подождите здесь. Когда они взлетят, я вернусь. Минут через сорок.

Он вернулся через двадцать и, улыбаясь, сообщил:

— Полный порядок. Малышка все время смеялась. Самолет взлетел немного раньше. Будьте спокойны!

«Будьте спокойны! — повторял про себя Маркус на обратном пути. — Легко сказать». Он спохватился только на полдороге к Москве: возвращаться к себе на квартиру ему нельзя.

Юрий лежал с открытыми глазами. Никак не удавалось заснуть. После допроса гебисты без лишних слов доставили его домой. Не было ни угроз, ни пустых обещаний. Молчание. Старое, испытанное русское оружие. «Когда понадобится, мы за вами придем!» — вот что оно подразумевало.

«А ведь казалось, все уже в прошлом, — пронеслось у него в голове. — Казалось, забрезжила новая жизнь, покончено с вечной борьбой за выживание. Сколько я себя помню, мы жили убого и продолжаем расплачиваться ни за что».

Он встал, подошел к окну. Широкий, пустынный проспект шестью этажами ниже слабо освещался редкими фонарями. Дома вокруг были покрыты копотью и погружены во мрак.

Почувствовав, что начинает болеть голова, Юрий прошел в ванную и поискал среди старых бритвенных лезвий и кисточек для бритья маленькую бутылочку, в которой хранились таблетки, приобретенные его матерью три года назад по рецепту кардиолога. Она умерла, не успев принять ни одной. С тех пор они так и лежали в ванной. В России никогда ничего не выбрасывают. В этой стране тело умершего еще не успевает остыть, как родственники приступают к дележу оставшегося скудного имущества.

Юрий вспомнил ту ужасную сцену. Стулья отошли двоюродному брату Ивану, столовые приборы — племянникам, тарелки и картина — Наталье, к свадьбе. Только один человек, давнишний мамин «друг» отказался от своей доли — ковра. Сам Юра унаследовал семейные фотографии и лекарства.

Он высыпал таблетки на ладонь: пожелтевшие и, наверное, уже негодные. Возможно, простой аспирин. Все, что могла предложить официальная медицина: аспирин да вранье. Традиционное лечение по-советски.

Юрий сел на кровать. Страшно подумать, что его ждет впереди. Еще страшнее было от сознания полного одиночества. К кому обратиться за поддержкой? Друзей у него не было, с родственниками он давно не общался. Не давала утешения и работа. Юрий скривился, подумав о сослуживцах, подсиживающих друг друга, о предстоящих «пресс-конференциях», на которых миру будет предложена правда по-советски. Несъедобное варево.

А что потом? Через день, через месяц или через год снова появится гебешная троица, которая доставит его в какой-нибудь кабинет, упрекнет в недостатке рвения, напомнит о его прегрешениях и в очередной раз потребует «помочь»…

— Маркус, — произнес он вслух, встряхнув головой. Где он? Арестован? За что? Может, та женщина сумеет его выручить… А если нет? Вдруг англичанина посадят в тюрьму из-за подписанного им, Юрием Халдиным, лживого доноса? А что будет с его семьей? Господи, у него ведь, наверное, есть жена, ребенок, родители…

Юра в отчаянии хрустнул пальцами и застонал в подушку. Внутренний голос советовал выйти на свежий воздух, погулять, отвлечься. Вот только сил не было.

«С какой легкостью мы отгораживаемся от нашего прошлого четырьмя стенами. Глухими белыми стенами. Друзья, родители уходят в прошлое, становятся частью совсем другой жизни — далекой, призрачной. И тогда остается только комната. Невыносимая изоляция, из которой надо как-то вырваться».

Юрий рассеянно посмотрел на таблетки. «Две, три или сразу все — какая разница? Это ведь только аспирин. Его, кстати, тоже теперь в Москве не достать…»

Некоторое время он лежал на кровати, ровным счетом ничего не ощущая. Потом свет вдруг померк, грудь сдавило точно стальным обручем. Он еще мог протянуть руку к стоявшему рядом телефону и вызвать «скорую». Однако такого желания у него не возникло. Зачем? Предстоящая ночь впервые за много лет обещала быть спокойной и мирной.

Анастасия задержала папку у себя до самого вечера. Уже давно разошлись по домам сослуживцы. Гебист угрюмо молчал, в кабинете висели клубы дыма от его сигарет. Трижды перечитав содержимое папки, она не смогла определить источник информации. В целом перечисленные эпизоды казались правдоподобными, даже убедительными. Но как о них узнали? Наверняка не от Юрия — он не годился даже на маленькую роль в плохом уличном театре.

Анастасия вынула ручку, подписала страницу, проштемпелевала личной печатью и пододвинула папку гебисту.

— Это дело смердит, — сказала она.

Скоро девять часов, уже давно улетел на Запад последний рейсовый самолет, и если Маркус все-таки решил убраться подальше, он наверняка воспользовался предоставленным шансом. Больше ей ничего не удастся для него сделать.

33

Весь день они провели на воздухе. После захода солнца уставшую Крессиду положили на расстеленный под кроной кедра плед и понесли в дом. Мать Маркуса шла впереди, за ней — облаченная в позаимствованную одежду притихшая и грустная Дорин. Вдвоем они искупали девочку и уложили в постель Маркуса.

— Не слишком удобно, но на пару дней сойдет, — прошептала старая дама. — Надеюсь, сын к тому времени вернется, и мы узнаем, что случилось.

Она ободряюще улыбнулась: у нее за спиной был безопасный цивилизованный мир.

Женщины уселись перед телевизором, положив себе на колени подносы с кусками жареной курицы и стараясь не думать о том, что может происходить в Москве.

Однако у матери Маркуса это никак не получалось.

— Милая, неужели он так ничего и не сказал о своих планах?

Утомленная дорогой и обиженная, что ей, возможно, не верят, Дорин резко ответила:

— Мне нечего больше добавить!

Сидя перед работающим телевизором, ничего не видя и не слыша, старая дама казалась очень маленькой и хрупкой.

Наконец она не выдержала и, забыв о сидевшей рядом Дорин, пробормотала себе под нос:

— Надеюсь, тот человек из Лондона меня все-таки навестит… Ну, тот самый: молодой такой, в очках. — Она налила себе хересу. — Хотите, милая?

— Нет, я иду спать. — Дорин встала. — Назавтра я приглашена в канадское посольство на танцы.

— Помню, милая, помню.

— Вот только надеть мне нечего, — обвиняющим тоном добавила Дорин.

— Утром съездим в Хатфилд, подыщем что-нибудь для вас обеих. Я уверена, все будет хорошо. Все будет хорошо.

Она еще долго сидела, погрузившись в воспоминания: Маркус-школьник, получающий призы за хорошую учебу, каникулы на берегу моря, и рядом она — заботливая мать, друг, партнер по играм и наставник на протяжении десяти тысяч дней, всегда, в любую погоду рядом с сыном. Маркус, где ты сейчас? Береги себя. Будь осторожен. Как давно это было: спортивные состязания в его старой школе: Маркус, далеко опередивший других бегунов, и она, ждущая у финиша, болеющая за него — так же, как болела сейчас.

Мы вызволим тебя, Маркус. Ты благополучно вернешься домой!

Она поднималась к себе в спальню, когда услышала стук в дверь и поняла, что это «Сотрудник». Мог бы прийти пораньше. И предварительно позвонить. Вопиющая бесцеремонность — даже для него.

Она поспешила ко входу, распахнула дверь и оторопела. Перед ней стоял не «Сотрудник», а совсем-совсем другой человек.

Встреча должная была состояться на станции метро «Площадь Революции» — одной из самых многолюдных, излюбленное место жаждущих впечатлений туристов. «Это на тот случай, если дела у тебя пойдут плохо», — говорилось в письме.

Машину Маркус бросил в северном районе столицы, у Останкинской телебашни. Добирался до центра автобусом. Свой долг он выполнил — отправил Дорин и Крессиду домой.

«Я и сам мог бы улететь вместе с ними». Нет-нет, лучше об этом не думать.

Анастасия назначила ему встречу после одиннадцати. Он медленно прошел мимо гостиницы «Националь», перед которой стояла ватага подростков. У двоих за спиной висели гитары. Шокируя прохожих, компания визжала, свистела, улюлюкала. Молодые люди упивались свободой, хотя чувствовалось, что они никак не могут привыкнуть к такому подарку судьбы и побаиваются, что вот сейчас их скрутят и отправят в кутузку, как в недоброе старое время.

Подошедшая сзади Анастасия обхватила Маркуса за плечи и прижалась к нему — ее излюбленная привычка.

— Чудесный вечер!

На душе у нее полегчало, глаза заблестели.

Мужчины в смокингах направлялись в гостиницу. Сам Маркус уже потерял счет московским банкетам, на стольких он побывал. В России всегда щедро угощают иностранцев шампанским и икрой. Раньше — чтобы заставить забыть пороки советской системы, теперь — в надежде получить помощь из-за рубежа.

— Сюда! — Она повела его по северной стороне Манежной площади к Ленинской библиотеке. — Торопиться некуда, можно и пройтись.

— Куда ты меня ведешь?

— Куда надо, не беспокойся.

Они присели на ступенях лестницы, ведущей к центральному входу в библиотеку — сооружению из серого камня, пилоны которого стояли как часовые.

— Как тебе удалось оторваться от друзей из «москвича»?

Анастасия запустила руку в густую рыжую гриву. Выглядела она уставшей.

— Думаю, меня просто хотели слегка попугать. Я воспользовалась боковым выходом — и там никого не было. Это не серьезно.

Он иронически глянул на нее.

— Значит, это не серьезно? Но должна же быть какая-то причина для слежки?

Анастасия взяла его за руку.

— Как твоя дочь? Ее удалось отправить?

Он кивнул.

— И все-таки: что случилось? Чего ты боишься? — Анастасия молча опустила глаза. — Мне надо знать.

Она глубоко вздохнула.

— Помнишь поездку в Мурманск весной? В КГБ считают, что ты проводил там какую-то шпионскую операцию, которая сорвалась. Тебе шьют дело. Пресс-секретаря МИДа заставили дать на тебя показания… Он написал кучу глупостей. — Она махнула рукой. — Но что-то тем вечером все-таки было, в чем-то ты замешан… Так или нет?

— А сама ты что думаешь?

Анастасия пристально посмотрела на него.

— Мне не до шуток, Маркус. В конце концов ты иностранец, в любой момент можешь уехать. Но я-то остаюсь! Я и так зашла слишком далеко. Оттягивая твой арест, я рисковала своей свободой. И потому если я спрашиваю, то рассчитываю на ответ.

— Я ни в чем не замешан.

Она помолчала, закрыв глаза. Легкий порыв ветра, поднявший пыль и конфетные фантики с тротуара, взъерошил кроны деревьев у кремлевской стены.

— Нам пора. Идем!

Маркуса самого удивило, с какой легкостью он солгал ей, когда понадобилось. До сих пор он всегда говорил ей только правду. Впервые в жизни в отношениях с женщиной он хотел быть открытым и честным. Это он-то! Подумать только! Он, десять лет ведущий двойную жизнь! Честным! Маркус уже перестал понимать, что это значит. И все-таки, сказал он себе, если снова придется выбирать, солгать ей или сказать правду, он выберет правду.

— Я друг вашего сына, хотя вы меня и не знаете.

Он не сомневался, что эти волшебные слова — тот ключик, который откроет ему двери дома. Несколько секунд оба смущенно переминались в передней.

«Занятно: английская сдержанность и застенчивость так заразительны, что и я начинаю чувствовать себя неловко», — подумал он.

Наконец она пригласила его в гостиную.

— Простите, мистер… э-э… вы ведь американец, да?

Он кивнул.

— Гарри Фокс. Виноват, что не представился сразу. Я работаю в зарубежной редакции и живу неподалеку отсюда.

Она жестом пригласила его присесть.

— Извините за столь поздний визит, но, кажется, у вас есть новости от Маркуса? Мы беспокоимся. Он должен был прислать репортаж, но вот уже пару дней от него нет никаких известий…

Он сделал паузу, не зная, что еще сказать. Ситуация была щекотливая.

— Он мне не звонил. Да и с какой стати? Он уже взрослый. — Старая женщина улыбнулась. — Сожалею, мистер Фокс, ничем не могу вам помочь.

— А не могли бы вы припомнить, когда говорили с ним последний раз?

— По-моему, на прошлой неделе. Кажется, во вторник…

— Понятно, — Гарри Фокс встал. — Если он позвонит, пожалуйста, скажите ему, чтобы сразу связался с нами. Не забудете?

Когда они шли к выходу, сверху донесся какой-то шум. Старая женщина смутилась.

— Всего доброго, мистер Фокс.

— До свидания — и спасибо!

Напоследок она еще раз окинула взглядом его худое загорелое лицо, безукоризненно выглаженный серый костюм и подумала, что гость мало похож на журналиста.

Когда дверь за ним закрылась, Гарри Фокс улыбнулся. Он не получил той информации, за которой пришел, но донесшийся сверху детский плач кое-что все-таки прояснил.

Значит, Маркус отправил дочку домой. Похоже, Рассерт прав: англичанин ведет двойную игру.

Казалось, все москвичи — и стар, и млад — высыпали на улицы, чтобы насладиться хорошей погодой. Солнце уже скрылось за горизонтом, но вечер был теплый. Несмотря на довольно поздний час, в Александровском саду малыши продолжали играть у ног своих родителей. В сумерках двигались колонны огромных поливальных машин: по ночам город наводил чистоту.

Они прошли сквером мимо Боровицких ворот и зашагали по набережной Москвы-реки, удаляясь от Кремля. Справа в лабиринте узких улочек теснились невысокие белые особняки, которые после изгнания их владельцев-аристократов были поделены на коммуналки.

Анастасия привела его в какой-то темный тупик. Скрипнула деревянная дверь; они спустились по ступенькам и попали в темный коридор. Анастасия уверенно шла впереди, показывая дорогу. «Как хорошо она здесь ориентируется, эта сотрудница МИДа!» — подумал Маркус.

Только когда открылась дверь, он убедился, что дом все-таки обитаем. Мелькнуло незнакомое лицо, потом чья-то рука затащила их внутрь и быстро закрыла дверь. Они попали в слабо освещенную комнату, стены которой были увешены потемневшими иконами и картинами. Откуда-то доносились звуки скрипки. Маркус увидел перед собой светловолосого и бледного молодого человека лет двадцати пяти. Судя по выражению его лица, он находил происходящее ужасно забавным.

Анастасия на мгновение молча прижалась к нему — но не в порыве страсти, а словно для того, чтобы вобрать в себя часть его силы.

Они прошли в глубь комнаты. Незнакомец протянул Маркусу руку.

— Я старый друг Анастасии, — сказал он.

Его рукопожатие было как стальные тиски. Надежная рука человека опытного и уверенного в себе. Такого человека хотелось иметь на своей стороне.

Все трое уселись на раскладные стулья.

— При нем можно говорить? — спросил молодой русский, показав на Маркуса.

— Конечно, — ответила Анастасия. — И, покопавшись в сумочке, добавила: — Вот твои документы, деньги и билет.

Молодой русский посмотрел на то, что она ему передала, цепким взглядом и, не пересчитывая деньги, сунул их во внутренний карман пиджака. Потом снова улыбнулся, будто желая сказать, что дела идут отлично. Маркус подумал, что этот человек умеет быстро принимать решения и без колебаний воплощать их в жизнь.

— Надо бы перекусить. — Молодой русский встал. — Правда, я тут не хозяин, но в холодильнике кое-что оставлено. Очень мило с их стороны. Даже пиво есть.

— Нет, нет, — Анастасия помахала пальцем. — Никаких выпивок, я же говорила!

— Ты чересчур волнуешься.

— А ты чересчур спокоен. — Она поднялась. — Мне пора!

Маркус тронул ее за руку.

— Куда?

— Домой, Маркус, куда же еще? А ты останешься здесь. Наш друг… — Она перевела глаза на светловолосого русского, — наш друг — солдат. Он на нашей стороне, так что ты под надежной защитой. Он будет уходить, приходить, исчезать, появляться, но пусть тебя это не тревожит. Так ведь, господин солдат?

Улыбнувшись и продолжая разглядывать развешенные по стенам иконы и картины, молодой русский похлопал по внутреннему карману своего пиджака. Он производил впечатление человека наблюдательного и с хорошей реакцией. Глаза у него были живые и умные.

Анастасия, потянув Маркуса в переднюю, шепнула ему:

— Здесь ты будешь в безопасности. Я приду за тобой утром. Моему приятелю я доверяю. Не спрашивай почему, — доверяю и все!

И вдруг поцеловала его. Редкий для нее поступок. Да еще с таким пылом и самозабвением… Маркус почувствовал, что весь тает… Но Анастасия уже выскользнула из его объятий и исчезла за дверью.

Как всегда, не ответив толком ни на один вопрос.

Маркус долго беседовал с молодым русским. Тот назвался фотографом и рассказал, что ему надоело делать снимки в духе казенного оптимизма семидесятых годов и что теперь он наводит свой объектив на калек, нищих, отчаявшихся, сам факт существования которых так долго не признавался советским обществом.

— Раньше я фотографировал одну страну, а жил в другой… — Он откупорил вторую бутылку водки. — На моих снимках были улыбающиеся лица, цветы, красивые дети и произведения искусства. А на улицах — очереди, грузовики, пьяные с расстегнутыми ширинками, слезы и нищета. Я все задавал себе вопрос: где я?.. В общем, приходилось проявлять большую творческую изобретательность.

— А теперь?

— Теперь все жалуются. Всем плохо, не только пьяным с расстегнутыми ширинками. — Он засмеялся, но его смех быстро угас. — А не лечь ли нам спать? Может, удастся заснуть…

Маркус, однако, не чувствовал никакой усталости. В его крови накопилось слишком много адреналина.

— А почему она назвала вас солдатом? Вы — солдат пропагандистской войны? Ваше оружие — фотографии текущих событий?

— Знаете, дружище, — уводя глаза в сторону, ответил молодой человек, — не думаю, что это так интересно.

— Очень интересно. А как же иначе? Я ведь… э… я раньше работал журналистом…

По-прежнему глядя в сторону, молодой человек тихо сказал:

— Если вам и впрямь интересно, слушайте: послезавтра я должен кое-кого убить…

34

Порученец поставил картонную коробку на пол и задвинул ее в угол комнаты.

— Что в ней? — обеспокоенно спросил Рассерт.

— Личные вещи, без которых он не уедет: книги, семейные фотографии и все такое прочее. Он не хочет, чтобы они попали в руки новых хозяев, которые постараются использовать их против него.

— Понимаю.

— Да? Странно, — сказал Порученец, проверяя содержимое шкафов. — У вас, американцев, совсем другая жизнь.

— У нас тоже была гражданская война.

— Да, но теперь у вас… — он не сразу подыскал нужное слово, — теперь у вас порядок. У нас же всегда был хаос — даже когда все казалось стабильным. Возьмем, к примеру, правление Брежнева. Знаете, почему ничего не происходило? Потому что у них ни в чем не было согласия. Пока в газетах писали, что у руководства единая позиция, они там, в Кремле, орали друг на друга и подставляли подножки, как школьники. Бездарные школьники, не способные ни на что путное, просто более жестокие и бессовестные, чем остальные. — Порученец невесело рассмеялся. — Иногда они дни напролет обсуждали достоинства западных автомобилей — мне Михаил об этом рассказывал. И какая модель мощнее, и как удалось незаметно ввезти машину в страну. Подумать только: Брежнев любил спортивные автомобили! — Он презрительно фыркнул. — Хотя уж и забраться туда не мог — дряхлый стал, а если и забирался, то не в состоянии был мотор завести. Комедия!

Маленькая квартира понемногу наполнялась вещами в дорогу: на стульях выросли стопки аккуратно сложенной одежды, на столе появились карты, документы, бланки, паспорта и конверты с иностранной валютой. Ящик, в котором хранились пистолеты и патроны к ним, перенесли в ванную.

Рассерт тихо присвистнул:

— Вы изрядно потрудились!

Порученец пожал плечами.

— Не только я. Вы сделали не меньше. — Он сел за стол. — Похоже, информация об англичанине произвела сильное впечатление, хотя в КГБ и не знают ее источника…

— Интересно, куда он подевался?

— Ему нелегко придется. Тут не Запад. Россия все еще закрытая страна, да и люди здесь привыкли не доверять иностранцам. Их учили этому с детства, такие уроки даром не проходят.

— А женщина?

— Сомневаюсь, что она сможет ему помочь. За ней следят. Она под колпаком и знает, что надо быть осторожной.

Рассерт встал, походил по комнате, потом снова сел за стол.

— Что вас беспокоит, друг?

— Только эта женщина. Вы ведь воздержитесь от некоторых действий?..

— Боитесь, как бы мы ее не убили? — Порученец вздохнул. — Убийство — всегда ошибка. Михаил это часто повторяет. Знаете, что он мне сказал во время нашей последней встречи? «Я уезжаю, чтобы предотвратить кровопролитие. Но если кровь все-таки прольется, она падет не на наши головы».

Он пристально посмотрел на американца.

— Надеюсь, вы это понимаете.

— Гарри Фокс? — услышал он сквозь полуденный шум лондонской улицы.

— Кто вы?

Ответа не последовало. Он уже стоял на ступенях американского посольства, когда два человека подскочили к нему, схватили под руки, быстро, так что он едва не упал, потащили к машине с затемненными стеклами, мотор которой уже работал, и втолкнули внутрь.

Они если по обе стороны от него. На вид лет сорока с небольшим, с непроницаемыми лицами. Он знал, что дверцы машины заперты на замок, и вопросы задавать бесполезно. Он нарушил правила, а теперь и они, в свою очередь, поступили так же: дают понять, что тоже плевать хотели на правила, да и на него самого.

«Ловко проведенная операция, — подумал он, — но вот с пробками на улицах англичанам никак не справиться». По его расчетам, они двигались в западном направлении. Под накрапывающим дождем мелькнул указатель «Аэропорт». Свернув с эстакады, покатили по узким улицам квартала, расположенного за телецентром Би-Би-Си, мимо шеренги домиков с крошечными террасами. Фокс даже не удосуживался читать названия улиц. Зачем? Конспиративная квартира в одном из обшарпанных домов, где не приходится ожидать теплого приема, наверняка была «одноразового пользования».

Его вытолкнули из машины в тесном переулке, и один из сопровождающих пошел впереди, показывая дорогу. Они поднялись по обветшалой лестнице и попали в комнату с полосатыми, наполовину ободранными обоями. Типичный дом на продажу, которых у них на примете, наверное, не меньше дюжины в разных районах города.

Фокс поискал глазами стул, но комната была совершенно пуста. Его оставили одного и заперли дверь. Сквозь совсем недавно установленную решетку — пол еще был усыпан свежими стружками — он посмотрел на низкие крыши расположенных напротив домов, приказав себе сохранять хладнокровие. Но когда через полтора часа дверь открылась и в комнату вошел «Сотрудник», ему едва удалось сдержаться.

— Весьма сожалею, что заставил вас ждать, — не пытаясь даже казаться искренним, сказал «Сотрудник». И, словно поколебавшись, добавил: —…мистер Фокс.

— Давайте-ка с этим кончать, — ответил Фокс. — У меня еще много дел.

— Да все уже окончено. Собственно говоря, я просто хочу вас подвезти. Прошу!

За дверью стояли одетые в плащи двое уже знакомых сопровождающих. Дождь перестал, и прояснившееся небо сулило несколько солнечных минут.

— Отвезите меня назад, в посольство, — устало сказал Фокс, устраиваясь на заднем сиденьи машины рядом с «Сотрудником».

— Сожалею, но это совершенно невозможно. Вы покидаете Англию. Срочно вызывают домой. Пожалуйста, считайте, что вы находитесь в такси по дороге в аэропорт.

— Это еще что за…

— Гарри Фокс! — «Сотрудник» слегка улыбнулся. — У нас очень терпимое, иногда даже слишком терпимое общество, но вчера вы зашли, пожалуй, слишком далеко… Да, кстати: не надо пугать нас гневом Белого дома; уже состоялся телефонный разговор, и, как я понял, ваш президент не собирается устраивать вам торжественную встречу на базе ВВС «Эндрьюс».

Фокс сухо улыбнулся.

— Вы не умеете проигрывать.

— Что вы имеете в виду?

К Фоксу вернулась былая уверенность в себе.

— Ваш человек в Москве срывается с поводка, действует на свой страх и риск, а семью отправляет домой, не купив обратных билетов. Выходит, наши подозрения обоснованы: он продался. Научитесь глядеть фактам в лицо, дружище.

— Это не доказательство. У него могли быть самые уважительные причины залечь на дно.

— Наша резидентура сообщает иное.

— Да откуда им знать?

— За ним следили — откуда еще, по-вашему?

— По-моему, вы все делаете спустя рукава. Халтурите.

— Уж куда нам до вас! Это ведь чисто английская традиция — прощать предателей. По-вашему, если они ходили в приличную школу и научились там хорошему английскому произношению, то имеют право класть на всех вас с высокой вышки. Терпите, если нравится, но не ждите того же от нас!

— Я уже давно ничего от вас не жду… — «Сотрудник» покосился на встречный поток машин. — В отличие от вас, мы не выносим приговоров без достаточных на то оснований. Это, если хотите, дело принципа.

— Принципа! — рассмеялся Фокс. — Вы о Филби и Бланте, да? В этом ваш принцип? Ну конечно, выпускники престижных школ вне всяких подозрений!.. Думаете, когда идет война, есть время устраивать судебный процесс по всей форме?

— Война окончена — вы не заметили? В Восточной Европе демократия.

— Это вы так считаете. Надо еще посмотреть, что будет дальше. Да на кой черт… — Фокс с жалостью взглянул на собеседника. — На кой черт нам защищать Европу? У меня она уже вон где сидит! По-моему, вам тут пора начинать самим платить по счетам. — Он ткнул пальцем в сторону «Сотрудника». — Я ужасно рад, что возвращаюсь домой!

На том разговор и закончился. «Сотрудник» остался в машине, а один из сопровождающих провел Фокса в здание аэропорта и передал его людям из специального подразделения полиции, которые через десять минут посадили «объект» в самолет и крутились поблизости до тех, пока не была дана команда откатить трап.

Когда самолет взмыл в воздух, «Сотрудник» вышел из машины размять ноги. Он понимал, что неприятности только начинаются. Никакого трансатлантического телефонного звонка не было, действовал он без согласования со своим руководством и не имел ни малейшего представления, где находится Маркус. А вдруг Фокс прав? Если Маркус не переметнулся к Советам по политическим соображениям, он мог сделать это из-за женщины с рыжими кудрями, которая, по-видимому, сумела найти путь к его сердцу, завладеть его душой.

«В конце концов, — подумал «Сотрудник», — не он первый, не он последний».

Они отправились за покупками впятером, на двух машинах: мать Маркуса, Дорин и Крессида — в одной, те двое — в другой. «Маленькая прогулка в приятной компании», — как выразилась старая дама, успокаивающе похлопав Дорин по колену.

«Сотрудник» был очень мил. Подумать только, какая забота: двое мужчин, которых он представил как Чарлза и Роберта, были назначены приглядеть, как бы чего-нибудь не случилось. Спокойные, вежливые, премного благодарные за кофе, которым их угостили, они ничуть не обременяли дам своим присутствием.

— А что с тем человеком, который ко мне приходил? — спросила мать Маркуса.

— Не беспокойтесь, он больше не придет. Впрочем, он совсем не опасен.

Ей показалось, что «Сотрудник» стремится уйти от разговора о главном. По своему обыкновению, он тихонько пятился к двери, болтая о пустяках. Об опасности, о риске — ни слова. Но так просто она его не отпустит. И, когда он уже садился в машину, мать Маркуса внезапно спросила:

— Так сколько времени все это еще продлится?

«Сотрудник» улыбнулся своей дежурной улыбкой.

— Думаю, недолго.

— Сколько именно: неделю, две недели, месяц?

— Боюсь, мне сейчас трудно сказать определенно.

— Где мой сын?

Голос у нее был тихий и спокойный. При звуке такого голоса не вздрагивают и не шарахаются в сторону.

— Я бы и сам хотел это знать, — ответил он. — Но, к сожалению, не знаю.

35

На другом конце континента, в городе Шелепине, другая мать, упаковав свои вещи в крохотную дорожную сумку, собрала у себя родственников и друзей.

Первым пришел кузен Эдуард. Увидев его, она подняла брови. Человек, который больше года не надевал галстука, чувствуя себя комфортнее в мешковатых брюках и клетчатой рубашке, явился в пиджаке с безобразно широкими лацканами и с порога возвестил, что едет завоевывать Кремль.

Она вдруг почувствовала такую усталость, как будто уже проделала предстоящее путешествие.

— Елена! Елена! — обращаясь к ней, как и все остальные, по имени, закричала краснолицая, веселая и огромная, как шкаф, женщина, которая протискивалась в дверной проем, неся перед собой корзины, пакеты и свертки. Ее появление было подобно урагану средней силы.

— Слава Богу, я тебя застала!

— Господи всемогущий, — Елена строго оглядела женщину, — что ты вытворяешь?

— Испекла тебе в дорогу. — Толстуха протянула корзину, наполненную маленькими свертками. — Здесь пирожки. Дорога-то дальняя…

— Мы же в Москву едем, а не в Африку! — Вид у Елены был глубоко несчастный. — Лучше бы отнесла их в больницу.

— Но Михаил…

— Михаил всегда слишком много ел — тыщу раз ему об этом говорила. — Она сердито цокнула. — Ну, так и быть, один я ему передам — в знак дружбы.

Толстуха засияла.

— А остальные отдай больным детям. Надеюсь, от твоих пирожков им хуже не станет. — Елена повернулась к родне. — Ну что, готовы?

Они выглядели как оборванцы: Эдуард с женой Адрианой, их две дочери и троюродный брат-подросток золотушного вида. Кроме Эдуарда, никто из них никогда не выезжал из Шелепина и не мог точно сказать, где находится Москва.

— А за билеты заплачено? — тревожно спросил Эдуард. Малоимущий и прижимистый, он считал, что в Кремле денег куры не клюют. — Я не думаю, что мы сами должны…

— Присядем на дорожку! — сказала Елена, в последний раз проверив чемоданы и сумки, и посмотрела на свою родню, немного испуганную, но, вместе с тем, преисполненную надежд. Такова русская традиция: присесть перед отъездом, вспомнить прошлое и помолиться за будущее.

Глядя на их лица, на шевелившиеся губы девушек, Елена почувствовала неуверенность и тревогу — словно они отправлялись в неизвестность.

Неожиданный вызов в Кремль, переданный ей холодным официальным тоном и в выражениях типа «вам надлежит», — столь далеких от языка пролетариата, хоть и исходящих из цитадели его диктатуры, — произвел на Анастасию впечатление, обратное желаемому: она вновь почувствовала себя важной персоной. Впервые за много недель.

Выйдя на улицу, она заметила своих «ангелов-хранителей» в сером «москвиче», стоявшем в тени, метрах в ста от подъезда. Боковые стекла в машине были опущены: ее пассажиров как будто тоже охватила сморившая город летаргия.

Уличный регулировщик, не частый гость на московских улицах, вяло помахивал жезлом в утреннем потоке транспорта. В небрежно сдвинутой на лоб фуражке он походил на заурядного зеваку, который согласился подменить на посту отлучившегося приятеля.

Не удержавшись, Анастасия подошла к нему.

— Меня уже несколько дней преследуют вот те люди. Я очень боюсь.

Милиционер, которому на вид было лет двадцать, казалось, испугался куда больше, чем она сама.

— Что вы собираетесь предпринять? — решительно спросила Анастасия.

Он вытащил из нагрудного кармана рубашки записную книжку, потом, словно передумав, снял висевшую на плече рацию, но уронил карандаш. Анастасия с трудом удержалась от смеха. Сконфуженный милиционер покраснел.

— Вон они!

Она показала на «москвич». Из рации пискнуло, словно какая-то далекая, внеземная цивилизация посылала из космоса свой сигнал; те, кто мог помочь, похоже, находились вне пределов досягаемости. Милиционер посмотрел направо, потом налево и направился к «москвичу».

Его пассажиры заволновались. Сидевший за рулем мужчина встрепенулся и включил зажигание. Из выхлопной трубы вырвалось синее облачко: перегруженный «москвич», взвизгнув покрышками, рванул с места и проехал мимо свистящего, машущего жезлом милиционера. Незадачливый блюститель порядка тщетно напрягал зрение: задний номерной знак на машине отсутствовал.

Рявкнув в микрофон рации, но не получив ответа, милиционер пожал широкими, обтянутыми голубой рубашкой плечами. На его простодушном деревенском лице не отразилось ни сочувствия к незнакомой ему женщине, ни озабоченности ее проблемами, ни желания заняться их разрешением.

— Жалко… Если хотите, можете написать заявление… — Он снял фуражку и с улыбкой посмотрел на солнце. — А может, и не стоит ничего писать… А вы симпатичная. Мужчины, небось, проходу не дают?

— Только идиоты, вроде вас! — отрезала Анастасия и сердито повернулась, надеясь поймать такси. Через несколько минут ее внимание привлекла черная «волга», которая в поисках пассажиров медленно ехала вдоль кромки тротуара по противоположной стороне улицы. Анастасия с удивлением опознала свою бывшую служебную машину. Самое ценное, что могло предложить советское государство своим верным слугам. Правда, что не твое, то не твое. Как и раньше, привилегий лишали так же легко, как и наделяли ими. Откуда могло появиться доверие к власть предержащим? Реформы реформами, но решения по-прежнему принимались втайне. И все тем же безликим аппаратом.

— Подождите здесь, — сказал ей раздосадованный Криченков и деловитой походкой вышел в коридор. Хозяин приемной генерального секретаря, страж его владений.

Анастасия уселась в обитое кожей кресло и, глядя на сверкающий паркет, подумала, что Криченков стал слишком могущественным, слишком надменным. Ей очень не нравилось его капризное, бледное, безбородое лицо, раздувающиеся ноздри и типично женское жеманство. Многие побаивались этого влиятельного партаппаратчика — хорошего организатора, ловкого манипулятора и дипломата, который мог быть то обаятельным, то отталкивающим.

— Произошла ошибка. Вас вызвали по недоразумению. Он не может вас принять, — объявил Криченков, войдя из коридора в приемную и плотно закрыв за собой дверь.

«Выметайся отсюда!» — читалось в его взгляде. Но Анастасия и не подумала подняться с кресла.

— Странное недоразумение!

— Что делать, в странное время живем! — Он повернулся, собираясь ретироваться в кабинет.

— Когда же мне теперь прийти?

— Откуда мне знать? Вас вызовут.

— Пожалуйста, передайте генеральному…

— Напишите все, что считаете нужным ему сообщить, на этом бланке.

Анастасия потеряла терпение.

— Хватит морочить мне голову, товарищ Криченков! Вы здесь на службе и ведите себя соответственно. Я выполняю официальное поручение генерального секретаря. Если он сейчас занят государственными делами, то мешать ему, конечно, нельзя. Но у меня складывается впечатление, что вы вообще не желаете меня к нему допускать. Передайте генеральному секретарю, что для него есть очень важная информация о том, как реагирует Запад на реформы в нашей стране! — И холодным тоном добавила: — Вы знаете, где меня найти.

Она встала и не оборачиваясь пошла к выходу, ощущая кожей, как в спину ей буравчиком впился его холодный ненавидящий взгляд.

36

Решение пришло к Такерману с мучительной медлительностью, под доносившийся до его спальни шум пробуждающегося города.

Можно было еще полежать в постели, поскольку ванную уже заняла жена: чистила зубы, принимала душ и накладывала макияж, обращаясь с собой, как с редким и нежным растением.

Такерман спрашивал себя, почему он сразу не сделал такого простого вывода — очевидно, погряз в ерунде, в сумятице будней… Его мозг начал услужливо выстраивать вереницу оправданий. Вот только если и дальше разводить канитель, никакие оправдания не помогут.

Он постучал в дверь ванной.

— Я очень тороплюсь!

— Я тоже! — послышалось в ответ.

«Откуда ей знать, что по ее вине срывается выполнение важного дела, касающегося государственной безопасности», — подумал Такерман. Он представил себе возможный текст своей шифрограммы: «Извините, не успел. Жена надолго заняла ванную: сейчас в моде сложные прически, а нам предстоял званый обед».

А тут еще пробки на улицах! Он даже подосадовал, что благосостояние русских выросло. Правда только каждый одиннадцатый имел машину, но этим утром, казалось, все автовладельцы были на улицах. Когда Такерман наконец прибыл в посольство, Рассерт уже ждал его.

— В кабинет! — бросил ему Такерман тоном, каким дают команду собаке: «Сидеть!».

Они сели за стол, напротив друг друга.

— У меня для вас неприятная новость, Дэвид…

Рассерт улыбнулся:

— Забыли, когда у меня день рождения?

— Нет. Вы уезжаете. Вам надо покинуть страну до конца недели.

— Почему?

— Почему?! — Такерман вскочил со стула. — А как вы сами думаете? Англичанин, судя по всему, переметнулся. Он знает, кто вы, — значит, вы сгорели. Ясно? Представление окончено!

— Полной уверенности у нас нет…

— Господи, да этот вывод прямо следует из вашего отчета! Все ваши сомнения насчет мурманской истории подтверждаются, разве нет? Разве нет?

Рассерт больше не улыбался.

— Мне нужно еще несколько дней, Джим.

На его лице отразилась усталость. Вокруг глаз залегли глубокие морщины.

— Чтобы дать КГБ время оборудовать вашу камеру? Не говорите глупостей.

— Я могу еще пригодиться здесь, в Москве. Реформаторы усиливают нажим…

— Ну и что?

Рассерт испытующе посмотрел на резидента ЦРУ, словно решал про себя, стоит ли быть с ним полностью откровенным.

— Полагаю, радикалы готовят переворот, — сказал он.

— Это только ваши предположения или у вас есть конкретные данные?

— До меня дошли кое-какие слухи.

Такерман облокотился о стол.

— Ерунда! Им ничего не светит. У них нет ни оружия, ни опыта, ни влияния в стране. Если здесь и будут перемены, в чем я лично очень сомневаюсь, то совсем не те, о которых вы говорите. Скорее, начнут подавать назад.

— Ну хорошо, если вы так считаете…

— Мы должны учитывать возможное, Дэвид. А то, о чем вы говорите, невозможно.

Рассерт встал. Такерман не пошевелился.

— Я отвезу вас в аэропорт.

— А что, если генеральный секретарь явится в посольство просить политического убежища?

Такерман поморщился.

— Не смешите меня.

Они встретились в очереди за туалетной бумагой. Анастасия пришла первой, потом к ней присоединились Маркус с фотографом. Изображая дружную семью, все трое пересмеивались и болтали, будто у родственников в России нет других дел, как только стоять в очередях.

При первой же возможности Маркус отвел Анастасию в сторону.

— Этот человек — убийца.

— Маркус, он просто фотограф.

— И завтра вечером он должен кого-то убить.

— В последний раз. Мне обещали…

— И первого не должно было быть! — Они зашли за киоск «Пепси», скрывшись от любопытных глаз из очереди. Анастасия привычным жестом взяла Маркуса за руку, но ответного пожатия не последовало.

— Ты говоришь об этом так, будто речь идет о самых обыденных вещах.

— Прошу тебя, хватит! — Она отвела глаза. — Вы, англичане, иногда бываете такими высокомерными!

Маркус привлек ее к себе.

— Что происходит?

— В Кремле полный развал. Хаос. Сегодня утром я была там, чтобы встретиться с генеральным, но меня к нему не допустили.

— Думаешь, он в опасности?

Судя по выражению ее лица, она сочла вопрос забавным.

— Он, наверное, единственный, кому ничего не угрожает. Но свободен ли он?.. Может, связан по рукам и ногам. А может, вполне владеет положением. Кто знает? — Анастасия пожала плечами. — Допускаю, что он сам мог инсценировать кризис власти, чтобы свалить своих противников. Я больше ни в чем не уверена, Маркус. Эти люди способны на все… Тебе лучше вернуться в убежище. — Она крепко сжала ему руку. — Здесь находиться опасно.

Они спустились в метро, проехали несколько остановок, потом, в полном молчании, прошли остаток пути пешком. Одежда Маркуса была несвежая, мятая: два дня не было возможности переодеться. Зато он ничем не выделялся из толпы. Москва по-прежнему была городом убогих и грязных.

Войдя в тупик, Анастасия посмотрела на окна второго этажа. Она увидела в них не одно, а целых шесть или семь лиц, и замедлила шаг, сообразив, что жильцы не станут глазеть в окна просто так. Они знали: что-то готовится. Анастасия остановилась. Какая-то старая женщина в окне третьего этажа быстро помахала пальцем из стороны в сторону. Поняв, что черные машины госбезопасности стоят где-то рядом, Анастасия торопливо потянула своих спутников назад. Она не произнесла ни слова: обо всем сказали ее глаза. Все трое поспешно повернули за угол и направились к станции метро. Они уже сбегали по ступеням, когда послышалось завывание сирен.

Капитан Беляева не была отличницей в школе, не блистала способностями ни на одном поприще, но когда беда глядела в глаза, она называла вещи своими именами. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы распознать несчастье.

Прибытие особой воинской части, ее размещение в складских помещениях, незапланированные взлеты и посадки, новые приказы и новые инструкции персоналу базы вызвали у нее тревогу: Виталий в опасности.

Раньше для Беляевой, как для многих других, не было ничего важнее карьеры, делавшейся посредством различных тайных ухищрений, но при сохранении лояльности самому прогрессивному в мире социалистическому государству. Обмен услугами и информацией, взятки, ночь с нужным человеком — таков коммунистический путь к успеху, испытанный способ обойти бюрократического монстра, который всегда смотрит на твое поведение сквозь пальцы, если ты знаешь, где его почесать. Услуга за услугу — это правило игры Беляева хорошо усвоила.

Но с Виталием все было иначе. Конечно, он задирал нос — летчики, они такие. Бросать вызов природе, летая на сумасшедших скоростях на высоте пятнадцати километров, можно только веря в себя, в свои силы. Но в глубине души он оставался мальчишкой. Наедине с ней он вел себя самозабвенно и нежно. Им владела не животная страсть, не стремление любой ценой обладать ее телом; Виталий был с ней внимательным, был влюбленным. И она не могла не ответить взаимностью.

На десятые сутки свинцово-серого и ветреного арктического дня Валя Беляева пришла к выводу, что наступила ее очередь позаботиться о Виталии.

Она зашла на командный пункт, чтобы уточнить время его прилета, и специально задержалась: диспетчеры как раз выводили самолет на посадку. Виталий действовал исключительно четко. Настоящий профессионал, мастер своего дела!

Она пока не знала, что собирается предпринять. Ее задумка еще не успела оформиться окончательно. Последнее время Виталия обычно сажали на дальнем, северном конце аэродрома. Его самолет быстро заправляли; как правило, там же, на месте, уточнялись различные технические детали. Редко-редко ему удавалось зайти в столовую поесть или выпить чашку кофе. Она иногда видела, как, выйдя из кабины самолета, он разминает ноги или пьет чай из термоса. Странно: каждый день летать из одного пункта в другой без всякой видимой причины! Из России в Россию и обратно.

Беляева сходила к себе в комнату и достала из шкафа меховую куртку. По привычке глянула на себя в зеркало, поправила прическу и, удивленная, замерла.

Сколько времени он стоял в дверном проеме? Командир базы смотрел на нее с особенным интересом. Взгляд полковника медленно скользнул с ее лица вниз.

— Собираетесь на прогулку? — спросил он, натянуто улыбаясь.

Беляева проскочила мимо него в коридор. Раньше она, быть может, и позволила бы ему остаться: хорошее отношение начальства и увольнительные не помешают. «Но когда-то надо и остановиться», — подумала она.

В России за чужое расположение всегда приходится чем-то платить. В итоге для себя ничего не остается.

37

Анастасия действовала автоматически, не размышляя. Бывают ситуации, когда не задаешься вопросами, не терзаешься колебаниями. Если выход один, то не к чему рассуждать.

Она уверенно повела спутников к голубому поезду метро, идущему на запад. В лязгающем полупустом вагоне проехали станции «Киевская», «Фили» и «Пионерская». Анастасия повторяла про себя их названия и считала минуты до конечной. Дальше пешком, хорошо знакомой дорогой: в этом районе когда-то, перед очередным замужеством и отъездом в Ленинград, жила ее мать. Анастасия припомнила их дальние прогулки и долгие разговоры. Вот так вот, ты торопишься, ты бежишь, а мысли бродят бесцельно, цепляются за прошлое.

Все трое молчали. Маркус и фотограф полностью полагались на нее, верили, что она ведет их в безопасное место. Это был ее город, и выбор пути оставался за ней.

Они вышли на «Кунцевской», миновали крестьян, продающих прямо на улице свой товар: редиску, картофель, букеты увядших цветов. Женщины-торговки тупо смотрели перед собой, замкнутые, отрешенные. «Интересно, о чем они думают? — спросила себя Анастасия. — В каком возрасте приходит конец душевной гармонии человека?»

Вблизи серого дома опять проснулись страх и смутное предчувствие беды — мозг посылал сигнал, которым не следовало пренебрегать. Они едва поместились в кабине лифта, прижимаясь друг к другу, понимая, что дороги назад уже нет. С каждого этажа доносились какие-то звуки: детский плач, стук молотка, обрывки радиопередач, что-то похожее на барабанную дробь. В районах новостроек никогда не бывает тихо.

Лифт остановился на последнем этаже. На площадке Анастасия оглянулась по сторонам, вспоминая номер квартиры.

— Подождите здесь!

Она быстро подошла к одной из дверей и постучала. Ответили почти сразу; голос женский, ни молодой, ни старый:

— Кто там?

— Я.

— Боже мой!

Дверь отворилась, на пороге возникла бесцветная, понурая личность, весь вид которой говорил, что худшие ее опасения сбылись.

— Извините, — сказала Анастасия, взяв женщину за руку.

— За что же извиняться?

— За это… — Она указала на Маркуса и молодого фотографа. — Другого выхода у нас просто нет. Мы вынуждены прибегнуть к вашей помощи.

— Вы и прошлый раз так говорили.

Облаченная в нейлоновый халат Нина Алексеевна расправила плечи и тяжело вздохнула, не сходя с порога.

— Ну раз уж вы хотите сделать из меня шпионку или террористку, или Бог знает кого еще, то лучше входите поскорей… И как это вы вспомнили мой адрес?..

Спустя полчаса она по-прежнему сокрушалась.

— Да как же я могу их приютить? Об этом непременно узнают! — Нина Алексеевна закатила глаза. — Старик-лифтер ко мне неравнодушен. Глаз не сводит, подмечает каждую мелочь. Да и вообще, сами знаете, как в таких домах: всем до всего есть дело — ничего не скроешь! Соседи подумают, что я женщина легкого поведения и веду аморальный образ жизни. Двое мужчин у меня в квартире! Да и одного много! — Она перевела дыхание. — И где они будут спать?

Анастасия протянула ей чашку чая.

— Я ведь только хочу как лучше.

— Лучше! — фыркнула Нина. — Лучше не впутывать меня в ваши делишки! Желаете, чтобы вас расстреляли за измену родине, — ваше дело. Но я-то тут при чем? Мне всего год остался до пенсии. И за границу съездить хочется. Сейчас ведь появилась такая возможность…

Она быстро выпила чай, и на глазах у нее вдруг показались слезы. Нина Алексеевна достала носовой платок, шумно высморкалась и отвернулась. Трое сидящих на кухне гостей неловко молчали. Пауза затягивалась. Наконец фотограф встал и убрал со стола чашки.

— Меня зовут Иван, — мягко сказал он.

— Вас так по правде зовут?

— Вы назовете, другой назовет, вот и будет по правде.

Нина улыбнулась и снова высморкалась.

— А вы… — Она посмотрела на Маркуса. — Как мне вас называть?

Он покачал головой.

— Никак. — Потом, подумав, добавил: — И вообще, меня здесь не было.

Фотограф тихонько поднялся и ушел. Оставшиеся воздержались от комментариев. Нина немного повеселела, достала бутылку вина, отварила рис, потом извлекла из-за шкафа старую гитару. На грифе оставались только три струны, но наиграть простенькую мелодию было можно. Они с Анастасией выпили вина и спели. Наступающие сумерки медленно скрадывали очертание соседних домов.

Тем временем фотограф вошел в метро и пересек полгорода в северном направлении. Он ехал к своему брату, чтобы одолжить у него машину.

Сев за руль, фотограф обогнул центр города и повернул на восток, трясясь по ухабистому покрытию, на ремонт которого у последышей Революции явно не хватало средств.

Ему объяснили, как проехать, не назвав ни улицы, ни номера дома, — нужно только помнить маршрут: три раза повернуть направо после бензоколонки, потом перед церковью — налево, и наконец — прямо, мимо колхоза «Победа социализма». Вот оно: огромное серое здание посреди стройплощадки.

Фотограф затормозил, вылез из машины и, не привлекая внимания в своей черной футболке и джинсах, прошел с километр пешком. Сгустившаяся тьма ничуть не поколебала его уверенности в себе. Ночь или день — какая разница?

Ему нравилось снова оказаться при деле. «Да, работу свою мы знаем, — думал он, с обостренным вниманием оглядывая окрестности. — Как же, отборные части. Спецназ, выполнявший грязную работу для страны, пока она не одряхлела и не списала нас за ненадобностью. Забавно представляться теперь фотографом!»

Ну что ж, фотографии его тоже учили — помимо стрельбы, карате, шифрования, обращения с техникой связи и многого, многого другого. В том числе, разумеется, и искусства убивать. Но сегодня вечером это искусство ему не понадобится. Сегодня предстояла всего лишь рутинная подготовительная работа.

Электронный замок на двери квартиры его не остановил. Справлялись и не с такими. Чуть приоткрыв дверь, молодой человек посветил внутрь маленьким фонариком в поисках проводов сигнализации, коврика, при давлении на который включается сирена, инфракрасных элементов. Да, защита хорошая, но не более того. Ничего сверхъестественного или слишком дорогого.

На цыпочках он подошел к окну и задвинул шторы. Приготовления к отъезду видны невооруженным глазом: вся квартира уставлена коробками, на стульях и столе возвышаются стопки одежды, лежат продукты. Знакомая картина.

Его задача на первом этапе была несложной. Однако работать небрежно он не привык, не зря учили. «Будь готов к поражению и делай все для победы», — гласил девиз спецназа.

Через десять минут тщательный осмотр квартиры был закончен — чтобы в следующий, завершающий визит ориентироваться здесь как у себя дома. Вольный стрелок новой России, он намеревался выполнить свою работу качественно.

В здание неподалеку от станции метро «Кунцевская» он вернулся к полуночи. Маркус уже спал на полу, Анастасия — на диване. Из своей комнаты Нина услышала, как фотограф вошел в квартиру, но лишь значительно позже вспомнила, что ключа у него не было.

В шесть утра одетая, подкрашенная и причесанная Анастасия наклонилась над спящим Маркусом, коснулась его губами и вдруг смутилась: рядом в кресле дремал фотограф.

— Ты куда? — спросил Маркус.

— На работу, конечно. Думаешь, я в таком виде хожу в бассейн?

— А тебе обязательно нужно идти?

— Сегодня у меня очень важный день. Вечером я приглашена в Кремль — помочь в организации празднования дня рождения генсека. Я ведь один из его советников.

Маркус задержал на ней взгляд. Нет, в глазах только волнение и надежда, совсем не похожа на женщину, которая собирается совершить предательство.

Анастасия еще раз поцеловала его.

— Сегодняшнее мероприятие очень кстати, — решительно заявила она, словно убеждая саму себя.

— За тобой наверняка будут следить, — предупредил Маркус.

— Ерунда. На таком приеме легко затеряться среди приглашенных. Там не заметили бы даже тебя!

Она засмеялась. Настроение у нее могло измениться в мгновение ока.

«То грусть, то вдруг восторг, — подумал Маркус. — То взрослая, а то ребенок, который в своей невинности не понимает, что очертя голову бежит к краю пропасти».

Он проводил ее до холодного голого вестибюля первого этажа. В домах напротив зажигались окна.

Анастасия поцеловала его в щеку.

— Осталась бы лучше, — сказал он.

— Не говори чепуху, Маркус. Мне надо с ним поговорить, убедить его. И потом… — Она опустила глаза. — Разве ты не хочешь узнать, что происходит?

— Но это слишком опасно.

— Жизнь вообще опасная штука.

— Послушай… — Маркус с трудом узнал собственный голос. — Судя по всему, ты, как и я, находишься под подозрением. Тебя арестуют не сегодня-завтра. Ты этого добиваешься?

— Мне надо идти…

— Мы оба сможем уехать отсюда… — Он схватил ее за руку. — Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Есть вещи поважней политики. Здесь просто опять дерутся за власть. Не в первый и не в последний раз. Зачем тебе играть в эти игры?

Анастасия повернула к нему серьезное лицо.

— Ты и вправду так думаешь?

— Разумеется.

— Ну так вот. Я — другого мнения. — Она погладила его по щеке. — Не хочу тебя обидеть, Маркус, но для меня в этой борьбе — вся жизнь.

— А что будет потом?

Она открыла дверь подъезда — дверь в водоворот московской жизни.

— Не знаю. Но и ты не знаешь, Маркус!

38

Они выглядели старше своих лет, но с дороги это дело обычное. Русские поезда хоть кого доведут до ручки. Бесконечные ожидания, скверная пища и неуверенность в том, что вас ожидает в следующую минуту — в вагоне или на остановке. Елена настояла, чтобы они ехали обычным рейсом, как все. Семья набилась в одно купе и дважды, оба раза ночью, пересаживалась — жертвы запутанного расписания, составленного так, как удобно работникам железной дороги, но не пассажирам.

Рассвет застал их на маленькой станции в трехстах километрах от Москвы, где поезд застрял из-за неявки заболевшего машиниста-сменщика и отсутствия телефона у его напарника. Начальник станции был равнодушен и груб, но, простые души, они восприняли хамство как должное и даже почувствовали благодарность за его пустые обещания.

В Москву прибыли только к обеду. Взятый в дорогу хлеб зачерствел, а от колбасы остался крошечный хвостик. Эдуард извлек из чемодана и торжественно повязал себе на шею черный в белый горошек галстук, много лет назад принадлежавший Михаилу — в нем он впервые снялся для «Правды» — но не ставший с тех пор менее уродливым.

Выйдя на платформу и оказавшись в шумной людской толчее, они некоторое время растерянно переминались под ярким солнцем. Потом Елена собрала родню вокруг себя, смахнула прилипшие к платьям девушек хлебные крошки и проверила, все ли чемоданы на месте. Еще при подъезде к Москве она предупредила, что в больших городах полно воров. Удивленные глаза уставились на нее: неужто такое говорит мать генерального секретаря! Однако, сойдя с поезда и увидев столько людей, каждый на всякий случай крепко вцепился в свой чемодан.

Порученец возник словно из-под земли. Подталкивая гостей своими огромными ручищами к выходу, он поплыл в толпе, как большой корабль среди лодок. Только выйдя на площадь перед вокзалом, они поняли, что действительно находятся в Москве. Перед ними стояла старая, черная, поблескивающая хромированными частями, громоздкая «чайка» — символ верховной власти. Увидев ее, они так и застыли на месте.

— Добро пожаловать, — сказал Порученец, подталкивая их к машине. — Добро пожаловать в столицу!

Уже довольно далеко от вокзала Эдуард заметил, что направляются они не в Кремль.

— Эй, в чем дело? — Он застучал в стеклянную перегородку. — Нам не туда, мы же удаляемся от реки!

Порученец опустил стекло.

— Прошу прощения, но Михаил на несколько часов задерживается. Он попросил меня о вас позаботиться. Мы сейчас совершим маленькую экскурсию по городу. Потом вы отдохнете, примете душ, а после отправитесь за покупками.

Услышав эти магические слова, обе племянницы с улыбкой переглянулись: скоро должен наступить момент, о котором они мечтали с самого Шелепина. За пределами Москвы ходили легенды о ее магазинах.

Весь день гостей возили по закрытым распределителям, предназначенным только для власть имущих: там царила благоговейная тишина, столь несвойственная тем заведениям, в которых им приходилось бывать прежде. Елена только молча качала головой: как далеко они ушли от колхозных рынков и ужасных универмагов провинциальных городов! А продавцы — все в костюмах или специальных униформах!.. Она дала себе слово строго выговорить сыну за несправедливость. Разве за такую Россию они боролись?

В конце концов терпение у нее лопнуло: не обращая внимания на протесты Эдуарда, Елена чуть ли не силком выволокла девушек из ювелирного магазина, озаренного блеском золотых и серебряных безделушек, которыми были уставлены застекленные шкафы и витрины.

— Тебя что интересует, серьги? — спросила она Эдуарда, тряся его за плечо. — Ты разве девушка?

Он покраснел.

— А может, хочешь купить себе браслет? — продолжала она. — Целый день ездишь в этом раскаленном танке, вот, наверное, и перегрелся!

Они снова сели в машину.

— Пора отдохнуть, — сказала Елена Порученцу. — А то я скоро начну жалеть, что приехала. Да и девочкам надо привести себя в порядок к вечеру.

Они без приключений доехали до восточной границы города и высадились у стоявшего особняком серого здания. Кругом было так тихо и безлюдно, что только отдаленный гул напоминал о близости города.

— Куда мы приехали? — спросил Эдуард, с подозрением глядя на Порученца.

— В незаселенный дом особой категории.

— Все особой, да особой! — Елена цокнула от возмущения. — Почему это все здесь такое особое? А что-нибудь нормальное в Москве еще осталось? От власти так голова закружилась, что жить, как все, уже не хотят!

Они вошли в квартиру, маневрируя между коробками и ящиками. Елена вскипятила чайник.

— Вот так-то лучше! — заявила она.

Племянницы, судя по их виду, были другого мнения. Тем временем сидевший за рулем Виталий вышел из машины. «Теперь остается только наблюдать и молиться», — подумал он. Хотя помнил лишь обрывки запретных молитв, которые когда-то повторял за мамой, сидя у нее на коленях, чтобы, став взрослым, прочитать их в трудную минуту.

С самого утра в кабинете Анастасии царила гробовая тишина. Ни телефонных звонков, ни курьеров, ни тех людей, которые даже в солнечный день ходят в плащах.

Ее помощница сказалась больной, и никто, вопреки обычной практике, не принес служебную почту. Казалось, ее кабинет объявили зоной карантина. «Может, это и к лучшему, — подумала Анастасия. — Все равно работать я сейчас не в состоянии». И вновь, сидя в этом отрезанном от окружающего мира кабинете на десятом этаже южного корпуса готического здания МИДа, она почувствовала страх. Находясь среди людей, она решала многие проблемы с помощью находчивого ответа, улыбки, дерзкого взгляда, что создало ей репутацию хладнокровного и смелого человека. Приятно думать, что эта репутация, возможно, оправдана. Однако наедине с собой шутки уже не кажутся такими смешными, ответы — такими точными, а когда еще знаешь, что надо бы бежать, да вот только некуда, будущее представляется совсем не в розовом свете.

«Принимать решения всегда трудно, — размышляла она. — Мне всегда хотелось, чтобы не я, а кто-то другой прокладывал новый путь, избавив меня от необходимости делать выбор самой. Что бы я сделала, если бы в течение одной-единственной минуты мир оказался у меня в руках? Сгребла бы его сокровища в охапку или испугалась, сробела, отступила бы перед трудностями?».

Нет, сегодня вечером никто не примет решения за нее. Она пойдет к генсеку и поговорит с ним наедине: постарается переубедить его, будет спорить и настаивать, если потребуется. Ему пора определяться, куда идти: вперед или назад. С кем он? Она должна это знать.

Ровно в пять часов Анастасия спустилась лифтом на первый этаж. Милиционер у входа, как обычно, проверил пропуск. Она уже открывала тяжелую, из дерева и металла дверь, когда жизнерадостный мужской голос назвал ее по имени, сначала негромко, потом раскатисто, зычно.

Она обернулась: Шухин — обтекаемый, кругленький начальник европейского отдела с неизменной золотозубой улыбкой на румяном лице. Как поговаривали в МИДе, особенно широко он улыбался, когда увольнял своих подчиненных или стучал на них.

— Моя дорогая Анастасия, есть хорошие новости…

— Тогда не томите, — с легкой укоризной сказала она.

— Завтра состоится совещание руководства пяти министерств. У нас будет возможность поставить вопрос об обеспечении государственной безопасности перед людьми, которые за нее отвечают.

— Замечательно!

— Конечно. Вот я и решил взять вас с собой. С тех пор как я здесь работаю, такое происходит впервые.

— А где это будет?

— На Лубянке, конечно.

Анастасия пристально посмотрела на него, стараясь определить по выражению лица, к чему готовиться. Похоже, хищник вот-вот бросится из засады. Он больше не улыбался, он широко открыл пасть и пускает слюнки.

— Привет, Дэвид! Можно войти?

С этими словами Джим Такерман, закрыв за собой распахнутую дверь, вошел в квартиру Рассерта. Он обладал удивительной способностью не замечать препятствий и барьеров у себя на пути.

— Да вы ведь уже вошли, — отозвался Рассерт.

— Хм, не вижу сборов в дорогу…

— Джим, вы по личному делу или по службе?

Рассерт переместился на диване из лежачего положения в сидячее, потом тяжело встал, потянулся.

— Э… С дружеским визитом. Извините за беспокойство.

Такерман смущенно втянул голову в плечи. Подобно многим облеченным властью людям, он легко терялся в самых простых житейских ситуациях.

— Садитесь, Джим!

— Вот что я хотел сказать… Мы собрались сделать сюрприз: устроить небольшую вечеринку перед вашим отъездом. Будем очень рады, если вы зайдете к нам часиков в девять. Я понимаю: наверное, не очень удобно приглашать в последний момент, но, черт возьми, вы ведь легки на подъем! Как-никак служба обязывает.

Такерман покраснел, будто только что излил душу. Рассерт вдруг остро ему посочувствовал и сам смутился.

— Спасибо, Джим… Правда, очень мило с вашей стороны… — Он принужденно улыбнулся. — Но, к сожалению, сегодня вечером я занят. Сами понимаете: прощание с Москвой, ужин с русскими друзьями… Я действительно ничего не могу переиграть.

— A-а, понимаю… Ну хорошо, ладно. Тогда увидимся завтра. Но если вы передумаете…

— Все уже решено, Джим. Я дал слово.

Такерман кивнул, бочком, по-крабьи, подобрался к двери и на прощание помахал рукой.

Несколько минут после его ухода Рассерт неподвижно сидел на диване, затем взял с письменного стола лист бумаги и начал писать Джиму Такерману письмо.

Криченков ожидал начала банкета без нетерпения. Он хорошо подготовился и знал, как все будет. Торжественный прием, а затем — традиционные составляющие советской политики: нож в спину, ритуальные обличения, показушное покаяние и, под занавес, ближе к ночи — передача властных полномочий, такая же быстрая и четкая, как смена почетного караула у мавзолея Ленина.

Он мысленно улыбнулся: «Кое-что мы научились делать качественно».

Конечно, надо подождать, пока гости разойдутся, а генсек устанет и размякнет от водки. Тогда они спокойненько припрут его к стенке и сломают. Психологически. Но, если понадобится, и физически. К утру он уже будет прописан по новому адресу.

Криченков скривил рот. Если бы только генеральный умел прислушиваться к намекам! Но советская политика никогда не отличалась тонкостью; здесь прокладывают себе путь дубинами. Жертвы неизбежны: либо политические принципы, либо — что бывает гораздо чаще — люди.

В общем-то, организовать оппозицию генеральному секретарю оказалось нетрудно — врагов у него хватало. Даже Криченкова удивило, как много высокопоставленных деятелей было готово вступить в борьбу. По их словам, нужно только открыть ворота крепости и впустить их. Нужен Иуда, который без лишнего шума выдаст жертву в нужный час.

Криченков встал. Этот час приближался.

39

— Вы готовы?

Порученец стоял в центре комнаты, среди открытых чемоданов, сумок и вороха оберточной бумаги. Первое семейство Советского Союза растерянно смотрело на него.

Елена облачилась во все черное. Солидность важнее элегантности; впрочем, черный цвет ей шел. Зато обе племянницы, несмотря на старания, по-прежнему походили на огородные пугала. «Одежду надо уметь носить, — подумал Порученец. — Хотя бедные девушки так плохо скроены, что любые наряды сидят на них как на корове седло».

Эдуард… ну, о нем Порученец позаботился заранее: отвел в сторонку и выдал темно-серый костюм и французский шелковый галстук, не слушая его протестов, что, мол, «для приема в Кремле костюм больно невзрачен».

— Тебе надо выглядеть в соответствии с ролью, — возразил Порученец, не уточнив, с какой именно.

Посадив родственников в машину, он шепнул сидевшему за рулем Виталию: «Поезжай. И учти: теперь тебе придется действовать по своему собственному разумению. Мне нечего посоветовать. Выкручивайся как можешь. И постарайтесь не ошибиться: ты сейчас между молотом и наковальней. Будь осторожен».

— А ты с нами разве не едешь? — спросила Елена, высунув руку и схватив Порученца за локоть.

— Приеду позже. У меня еще кое-какие дела.

— Ерунда! — заявила она, вылезая из машины. — Ты что-то скрываешь. Сказал нам только, что надо ехать в Москву на день рождения Михаила, поддержать его. И мы, простые люди, собираем вещички и едем. Почему? Зачем?

— Ваш приезд очень важен!

— Вот как?

— Елена… — Морщины на лбу Порученца стали как будто глубже. — Сегодня вечером должно кое-что случиться. Событие, которого мы ждем уже несколько месяцев, даже лет… — Он отвел ее от машины на несколько шагов. — Я знаю, вам будет нелегко. Но, честное слово, другого выхода нет. Вы скажете, что мы, мол, используем вас в своих интересах. Может, так оно и есть. А может, мы просим вас о помощи, как друга. — Он пожал плечами. — Простите нас. Простите сейчас — до того, как поедете!

Она все еще держала его за локоть.

— Вам мое прощение не нужно. Я просто бесполезная старуха. Ничего не сделала для своего сына с того самого дня, как больше тридцати лет назад он уехал в Москву. Тогда я уложила его вещи, собрала в дорогу еду и благословила на прощание, потому что я все еще верю в Бога. Сын не забыл об этом… — Елена вздохнула. — Он ничего не забывает. Ну а я…

Она сжала его локоть.

— Мать всегда готова помочь сыну. Пусть он уже мужчина, да еще такой важный, для меня он по-прежнему мой мальчик, ребенок, которого я брала на руки ночью, если он плакал; он бежал ко мне, когда падал и ушибался. Ведь это я его родила и отдала миру… Мы сделаем все, что потребуется. Каждый из нас.

Порученец проводил глазами автомобиль, который пересек пустырь и вырулил на шоссе. Когда машина исчезла из виду, он подумал: «Теперь уже нельзя повернуть вспять».

Маркус никогда не был пассивным наблюдателем. Никогда не ходил смотреть футбольные матчи, никогда не болел за свою сборную. Он всегда стремился действовать, играть, тренировать, организовывать.

Когда-то отец сказал ему: «Не жди, как я, сложа руки подарков судьбы. Выходи ей навстречу и бери инициативу в свои руки».

«Слова, только слова», — подумал Маркус, сидя на стуле и наблюдая, как фотограф готовится к убийству.

Нина Алексеевна ушла на работу, оставив их вдвоем в своей убогой квартире. На подоконнике валялись старые театральные билеты, на столе стояли немытые чашки, из которых утром пили кофе.

Уходя, она даже не попрощалась. «Но ведь мы говорим «до свидания», только если рассчитываем увидеться снова, — подумал Маркус. — Если же знаем, что встреча последняя, то и прощаться бессмысленно. Достаточно лишь кивнуть головой. Снабдить последним немым комментарием проведенное вместе время».

Он смотрел, как фотограф чистит пистолет. «Интересно, где это добывают оружие в России?»

Фотограф, казалось, прочитал его мысли.

— Табельное оружие, — сказал он. — Оставил себе после досрочного дембеля. Никто о нем и не вспомнил. Как выяснилось, на складе потеряли регистрационную книгу. — Он взвесил пистолет на ладони и угрюмо заметил: — Не думал, что доведется снова воспользоваться!

Маркус попытался поймать его взгляд.

— А может, и не нужно?..

Фотограф встал.

— Очень даже нужно. Жаль, конечно, но джентльменов тут нет. Нас вынуждают обстоятельства.

— Все вы так говорите.

— Значит, так оно и есть.

— Всегда можно найти другой выход…

Маркус сам поразился пустоте своих слов. Все дороги ведут в Киев? Сколько? И много ли их осталось после трех лет хаоса, разгула преступности и экономического развала? Какая же дорога ведет сейчас в Киев?

— Я не политик. — Фотограф, казалось, разговаривал сам с собой. — Политиков в России и так больше, чем нужно. Сколько ее, этой ленивой кремлевской сволочи! А на местах и того больше. Только проку никакого. Одно нытье.

— Да, что-то их работы не видно, — согласился Маркус.

— Не видно! Так ведь работы никакой и не было. Можете мне поверить: я тут всю жизнь прожил. Много слов, много длинных речей. И ничего другого. Чем выше чин, тем длиннее речь. Разве можно генсеку читать доклад меньше трех часов? Все подумают, что ему нечего сказать или — того хуже — что он болен, раз не может столько времени выстоять на трибуне! Слова для политика — все равно что патроны для пистолета.

Он сунул пистолет в карман и пошел к двери. Непринужденно, без спешки, как человек, собравшийся на работу.

Почему Маркус вдруг забыл все, чему его учили, забыл приказ Лондона не вмешиваться, предоставить событиям идти своим чередом? Может быть, зная, что фотограф собирается вовсе не на работу, Маркус не желал признавать за ним право отнимать чью-то жизнь — пусть даже вовсе не праведника, но жизнь, которая ни с того ни сего оборвется сегодня в силу неких весьма туманных причин?

Он вскочил со стула и быстро шагнул к фотографу, собираясь остановить его любой ценой. И тут, с непостижимой задержкой и будто со стороны увидел взметнувшуюся правую руку русского — тот наносил ему резкий удар ребром правой ладони в сонную артерию. Маркус почувствовал, что скользит куда-то вниз, проваливается… и понял, что ничего уже не сможет предотвратить.

«Здесь, в цитадели Советской власти, кризис не ощущается. Трудно поверить, что она, эта власть, лежит на смертном одре, — думала Анастасия. — Но диагноз, к сожалению, точен, хотя сегодня вечером умирающая встанет и наденет праздничные одежды и регалии».

Проезжая мимо Кремлевского дворца, она вспомнила царившую здесь в прежние годы буйную эйфорию, время, когда власть имущие как сыр в масле катались, а героический пролетариат жевал черствый хлеб и выслушивал уверения в том, что ему необычайно повезло: ведь он живет в самом справедливом социалистическом государстве.

Повсюду стояли охранники в парадной форме. Служащие провожали приглашенных в гудящий от многоголосья и суеты зал. Куда ни кинь взгляд — нарядные туалеты, среди гостей — самые красивые женщины Москвы. Анастасия вышла из машины и немного постояла в наступающих сумерках, проникаясь кремлевской атмосферой.

К ней подошла благоухающая духами молодая дама в элегантном черном платье.

— Позвольте ваше приглашение?

Она провела Анастасию по анфиладам царских палат в расположенную на втором этаже комнату, больше подходившую для семейных и дружеских встреч, чем для официальных приемов. Обшитые деревом стены, несколько кресел, фотокарточки на бюро, низкий потолок создавали ощущение уюта.

Анастасия ожидала увидеть толпы гостей, но их оказалось всего человек тридцать. Впечатление многолюдности создавал обслуживающий персонал.

На мгновение ее охватила паника. Казалось, здесь были все, кроме него. Гости сидели на диванах, сплетничали, обменивались догадками, мнениями.

Но вот и он. Она не столько увидела, сколько ощутила его присутствие на другом конце комнаты. Впервые он показался ей слабым и уязвимым, стоял с понуро опущенной головой, как надломленное растение.

Думая только о том, что ей необходимо с ним договорить, она пересекла комнату.

Семейство являло довольно жалкое зрелище. Выйдя из машины, Елена широкими шагами двинулась вперед, полагая, что остальные последуют за ней. Но едва Эдуард ступил своим деревенским ботинком на кремлевскую брусчатку, как сразу же подвернул ногу и в дурно разыгранном приступе боли сложился пополам возле машины. Елена услышала его вскрик и обернулась. Целый отряд людей из кремлевской охраны уже бежал Эдуарду на помощь, а тот, видимо, решил извлечь все возможные выгоды из своего положения. Три человека подхватили незадачливого родственника генсека и под ритмичные охи и ахи помогали ему скакать на одной ноге.

— Возьми себя в руки! — сердито сказала Елена. — Ты ведь еще не умираешь, правда? Тебе, Эдуард, надо было выучиться ходить много лет назад!

Племянницы прыснули со смеху. Елена сверкнула на них глазами и зашагала вперед. На такого рода прием она шла впервые. И вообще в Москве-то была всего раз, по случаю окончания Михаилом Высшей партийной школы — приехала поглядеть, как под аплодисменты присутствующих сыну вручают диплом, и уже через час сидела в поезде, увозящем ее домой. По возвращении она сказала друзьям, что если Михаил хочет видеть мать, то пусть возвращается в родные места. Не ее дело таскаться за ним по всей России.

На этот раз Елена тоже не собиралась задерживаться в столице. Тем более, что ее неприятно поразила реакция гостей: когда она вошла, разговоры прекратились, и все бросились к ней и ее родственникам засвидетельствовать свое почтение. Она заметила, что Михаил, стоявший в другом конце комнаты, казалось, вот-вот заплачет.

Однако Елена не решилась подойти к сыну и прижать его к сердцу, хотя всем существом рвалась к нему. Охваченная внезапным смущением, она неловко стояла среди гостей, пока он, раскрыв объятия, шел к ней, не глядя на симпатичную молодую женщину с копной рыжих волос, которая изо всех сил старалась привлечь его внимание.

Порученец перебирал в уме пункт за пунктом, что еще осталось сделать. Почти все уже упаковано. Из личных вещей еще нужно взять одежду на смену да самое ценное из семейного архива.

Он переложил стопку бумаг и фотографий из картонного ящика в маленький кожаный портфель и защелкнул замок. О его семье Порученец не беспокоился. Что бы ни случилось, Елена сразу узнает и увезет их домой. Он вдруг ясно представил себе маленькую отчаявшуюся группку, стоящую на пустынном перроне в ожидании поезда. Впереди — дорога через всю страну и — никаких надежд. За ними наверняка будут следить, но вреда не причинят. Незачем.

Прочее зависит от Виталия. Парень хорошо запомнил инструкции, умеет действовать грамотно, знает пароли и пути отступления в случае срыва операции.

Разумеется, они оба прекрасно понимали, чем грозит провал. Неделю назад, в битком набитом кафе на Арбате Порученец спокойно и деловито объяснил племяннику суть и возможные последствия того, что они собирались предпринять. Сказал, что затеяли они нечто беспрецедентное. Эта операция вряд ли придется по вкусу Западу, но любимому их Союзу Советских Социалистических Республик пойдет на пользу. Так, возможно, удастся сохранить единство страны, раздираемой на части противоборствующими фракциями.

Виталий невозмутимо слушал, глядя на него поверх чашки кофе. Невозмутимо — ибо как можно вообразить конец света? Невозмутимо — потому что слишком чудовищным казался возможный провал. Рассудок отказывался вообразить последствия срыва и не в силах был охватить весь масштаб предприятия.

Некоторое время они молча сидели у окна кафе, глядя на русское лето. Итак, первая коммунистическая страна в мире на пути к тому, чтобы стать последней, думал Порученец. Восточная Европа уже возвратилась к прежнему, некогда искусственно прерванному курсу. У нее свой путь. Коммунизм не для них. И вообще, трудно представить, что их можно объединить в рамках какой-то единой системы. Михаил всегда мечтал о федерации государств всего континента, государств разоруженных — и потому вольных настаивать на своем и спорить до посинения. Но это, похоже, дело очень, очень далекого будущего. К тому же русские сильно отличаются от европейцев, они, как и прежде, нуждаются в сильной руке. Нет, не в той диктатуре, которая была в прошлом — беспощадной и никому не подотчетной, — а в честном и умном руководстве, способном принимать решения, не связанном мелочными ограничениями и не устраивающем референдумы всякий раз, когда какому-нибудь министру надо выйти в туалет.

Стараясь на время выбросить все это из головы. Порученец пошел на кухню и поставил на плиту чайник. Что бы ни происходило, какие бы потрясения на тебя не обрушивались, проза жизни берет свое. Так и коротаешь свой век. Он заварил чай и перешел в комнату. Из ванной доносилось гудение электрогенератора, время от времени слышались поскрипывания, глухие стуки и шорохи, какие бывают в скверно построенном и пустующем здании. Эти звуки Порученец чутко улавливал. Не слышал он только слабый щелчок, когда открылась входная дверь и в темный коридор, по-звериному крадясь и пригибаясь, проник фотограф.

Перечитав письмо, Дэвид Рассерт положил его на письменный стол, с которого предварительно убрал книги и бумаги. Такерман сначала сочтет послание шуткой, но пустая квартира быстро убедит его в необходимости действовать, если он дорожит своей карьерой.

Этого дня Рассерт ждал много лет. Не то, чтобы он знал заранее, как все произойдет; скорее, причиной было желание вновь увидеть друга, вновь почувствовать силу его незаурядного интеллекта, интуиции и вдохновения.

Он часто задавал себе вопрос, откуда в этой закосневшей системе мог появиться столь необычайно живой ум. Впрочем, опытным старателям иногда удается найти самородок даже в вязком речном иле. Наверное, Михаил и был таким самородком. Одним из тех встречающихся в каждом поколении гениев, которым удается осуществить свое предназначение.

По привычке Рассерт еще раз обошел квартиру. Само собой разумеется, через несколько часов здесь перевернут все вверх дном, проклиная его последними словами, совершенно незаслуженно обзывая предателем, подонком из подонков. Он для них — неприметный маленький шпион, который долго таился в подполье и теперь, наконец, сделал свое грязное дело и убрался восвояси.

Неприметный… Рассерт посмотрел на себя в зеркало. Вердикт был строг: лицо усталое, землистого цвета. Ну а чего ожидать после неудачного брака и долгого сидения в вашингтонских кабинетах? После тридцати лет рутины, которую нарушили только несколько сильных разочарований? Из дома на службу, со службы — домой. Как белка в колесе. Совсем не по-американски.

Рассерт стер салфеткой пятно на зеркале, вернулся в гостиную, сел в кожаное кресло и положил ноги на журнальный столик.

Да, он не рожден для величия — куда там! Его душу разъела скука. С понедельника по пятницу неизменно один и тот же маршрут, нудные заседания и деловые обеды, во время которых он только ел, но ничего не говорил. Годы работы на того или другого начальника, поездки на уик-энд в Шенандоу и Оушн-сити, общение с Биллом и Салли, Диком и Ханной, какие-то фильмы, концерты — жизнь, катящаяся по наезженной колее, без слез и страстей, к тихой, неприметной смерти. Точка. Конец пути.

«Но сегодня все иначе. Что бы ни случилось, сегодня — особенный день».

Рассерт встал и в последний раз обошел квартиру.

40

Он обнял ее и увел от улыбающихся, лоснящихся лиц, от бокалов и музыки в крошечную переднюю, где стояли два стула и письменный стол. Голос… да, голос был как будто его, но слова!.. Таких слов Елена не слыхивала прежде, и эти чувства мог испытывать кто угодно, только не он. Она слушала, едва вникая в смысл, и вдруг поняла, что жизненная сила покинула его, что этот монотонный голос точно отражает состояние его души. Ничего похожего на его выступления на партийных съездах, игры кончились. Перед ней стоял опустошенный, согбенный человек с глубокими морщинами вокруг глаз. В какой-то момент она перестала слушать. Рядом ее сын, ее мальчик, которого она сейчас заберет домой, защитит, окружит заботой… Пока мир не станет добрее и лучше, а русский народ не возьмется наконец за ум. Ему бы пойти по стопам отца, но он предпочел другую судьбу. В шестнадцать лет, как многие сверстники, он бывал замкнутым и апатичным, но когда пришло время, сумел принять решение самостоятельно. Елена вспомнила: вот он прощается с отцом… обходит письменный стол, идет к ней… Потом внезапно какой-то провал — и вот она сидит в передней на стуле со стаканом воды в руке, и голова у нее разламывается от боли. «Наверное, в обморок упала. Стыд-то какой! Пережить войну, оккупацию и все остальное — и упасть в обморок, потому что сын сказал мне, что собирается уехать».

Елена достала из рукава платок и вытерла лоб. «Надо держаться, надо быть сильной ради них: ради сына и Эдуарда, ради девочек и всех тех, кто остался дома…» Она обняла его на прощание с молитвой в сердце, которую он не мог услышать. Но времени плакать на его плече не было — они уже вышли к гостям, и кто-то подал ей бокал шампанского. «Чудесный вечер!» — сказал один из присутствующих. «Очень рад, что ваш сын так хорошо выглядит!» — подхватил второй. «Трудные времена…» — хмуро заметил третий, потом быстро растянул рот в улыбке и добавил: «Но, слава Богу, выпивка у нас еще есть!»

Гости неискренне рассмеялись. Елена подавила в себе желание немедленно уехать. Еще не время. В свой срок ее вежливо выпроводят из Кремля, и тогда все наконец закончится.

Анастасия видела, когда они появились: сначала Елена и сразу вслед за ней — Эдуард. Вид обоих свидетельствовал о только что происшедшем семейном скандале. Выражение лица у Елены было недовольное.

Отделившись от группы гостей к Анастасии подошел бледный, наигранно важный и насквозь фальшивый Криченков.

— Вы снова с нами!

Утверждение, а не вопрос, отметила она про себя.

— Как видите.

— Это хорошо. Ваше присутствие украшает праздник.

«Пой, пташечка, пой!» — подумала она.

— Я не могла не прийти. У меня важное сообщение для генерального секретаря.

— Вы выбрали не самое подходящее время.

— Тогда прогоните меня! — Она говорила спокойно и почти дружелюбно. — А время… время сейчас ответственное, товарищ секретарь. Дело иногда важнее развлечений, разве вас этому не учили?

— Грубите, товарищ…

— А вы манкируете своими обязанностями! — Анастасия посмотрела, не освободился ли генсек.

— Простите, как мне кажется, вы злоупотребляете нашим гостеприимством… — Криченков придвинулся к ней почти вплотную и бесцеремонно схватил за локоть.

— Если вы немедленно не уберете руку, я закричу и буду кричать до тех пор, пока к нам не подойдет генеральный секретарь. Надеюсь, вы не хотите вызвать его гнев?

— Ну, это мы еще посмотрим…

Он замолк, разжал хватку и быстро пошел к выходу. «За подмогой», — сообразила Анастасия. Теперь, того и гляди, подсыпят чего-нибудь в рюмку или сделают укол в плечо. Не остановятся ни перед чем, чтобы вывести ее из игры. Как же, по этой части они собаку съели. Если сейчас замешкаться, все пропало.

Анастасия быстро оглядела комнату. Гостей стало больше, но рассчитывать на их защиту не приходилось: основную массу составляли женщины, а немногие мужчины были уже в изрядном подпитии. Закричи она — никто и внимания не обратит. Гости решат, что их разыгрывают.

Стоя в дверях, Криченков с серьезным видом говорил что-то сотруднику госбезопасности. Оба время от времени поглядывали в ее сторону. Какие инструкции давал Криченков? Неужели он больше не боится навлечь на себя неудовольствие шефа? Неужели дела в Кремле так плохи, что генеральный секретарь уже ни на кого не может положиться?

Пока Анастасия задавалась этими вопросами, среди гостей появился человек в белом халате. Значит, она права: ей собираются устроить «несчастный случай»! Человек в белом халате, Криченков и сотрудник госбезопасности двинулись вперед. Анастасия устремилась в сторону передней, толкнув по дороге официантку и едва не врезавшись в рояль. До нее донесся приглушенный крик. Не оглядываясь, она вбежала в комнату и захлопнула за собой дверь. Потом инстинктивно нащупала ключ и дважды повернула его в замке. Какой-то мужчина, опиравшийся о письменный стол, обернулся. Из-за слабого освещения она не сразу его узнала. Ах да, конечно! Эдуард, брат генсека, широко улыбался — заинтригованный, удивленный, но готовый принять участие в этой новой для него игре.

— Вы всегда запираете за собой дверь? — спросил он.

Только теперь Анастасия огляделась и поняла, что они с Эдуардом оказались запертыми в самом сердце Кремля и что события приобретают куда более серьезный и непредсказуемый оборот.

— Встаньте, пожалуйста, руки в карманы!

Фотограф сказал это так естественно и просто, словно сидел за стойкой бара и попросил налить пива. Порученец отказывался верить, что можно войти в квартиру так тихо и незаметно. Казалось, этот человек материализовался из воздуха. Видя, что Порученец не в силах пошевелиться от изумления, фотограф осторожно, почти деликатно, приставил пистолет ему к спине между лопатками, недвусмысленно давая понять, что нужно подчиняться его приказам. Поднявшись со стула, Порученец увидел молодое, но совершенно бесстрастное, как у хирурга, лицо, и мысли вихрем закружились у него в голове.

— Пожалуйста, сходите в ванную и выключите генератор! — тихо приказал фотограф.

Порученец направился в ванную, чувствуя у себя за спиной незримое присутствие молодого незнакомца. Чтобы выключить генератор, пришлось стать на колени. Как только он щелкнул выключателем, свет в квартире погас.

— Теперь назад, на кухню!

Порученец подавил в себе желание броситься на незваного гостя. Он вдруг осознал, что тот отошел от него на несколько шагов. Профессионал: свободно ориентируется при слабом, струящемся из окон лунном свете; видно, успел провести предварительную рекогносцировку.

Они сели за кухонный стол.

— Я не надолго, — извиняющимся тоном сказал фотограф.

— У вас дела? У меня тоже!

— Ваши дела представляют опасность…

Порученец подался вперед.

— Для кого?

— Для страны.

— Так вам велели мне передать?

Фотограф чуточку помолчал.

— Мне никто не поручал разговаривать с вами. Никто. Но это неважно…

Он глядел в окно. Порученец различил его четко очерченный подбородок.

Отставной офицер элитных войск, наверняка отличный специалист. Советские войска состояли не сплошь из монголоидных призывников, которые только и умели, что рыть канавы да мочиться под себя. Россия годами вела небольшие грязные войны, используя разные страны в качестве полигонов, и цвет армии оттачивал за рубежом свое искусство.

— Вы хотите что-то сказать? — спросил фотограф, опустив пистолет.

— Вам? Нет, ничего.

— Или кому-нибудь что-нибудь передать?

Только сейчас Порученец начал приводить мысли в порядок. Незнакомец словно собирался убаюкать его своим спокойным, ровным голосом, загипнотизировать, усыпить бдительность, лишить происходящее драматизма. Убийца вел себя как священник. Сидя на кухне в матовом лунном свете, создающем причудливую игру теней, Порученец подумал, что лучше умереть без лишнего шума. Лучше для успеха операции. Виталий знает, что нужно делать. Если сигнала отмены не будет, он прямиком отправится на военный аэродром. А там уже все просто — отчитываться ни перед кем не надо. Главное начнется позднее и в другом месте.

— Вы ни о чем не хотите меня спросить? — Фотограф, похоже, был настроен продолжать разговор.

— Я уже давно живу на свете и видел много людей, вроде вас, — ответил Порученец. — Их мне тоже не о чем было спрашивать. И не о чем с ними говорить. — Он глубоко вздохнул. — Хотя одно я вам все-таки скажу: мне очень жаль. Не себя. Жаль, что одни люди думают и создают, а другие только исполняют, служат орудием в чужих руках. Такие готовы на все ради хорошей жратвы, квартиры или модной одежды.

Фотограф молчал.

— Если жизнь чему-то и учит, так это пониманию того, что всему есть предел, — продолжал Порученец. — Предел тому, что может сделать цивилизованный человек…

«Говори, говори, это нужно», — подумал он, сам не понимая причину этой необходимости.

— …Каждый способен на дикость. На обман, на убийство… Это в каждом запрятано. И каждый выбирает сам, дать ли волю инстинктам. Вот главное…

— Вы хотите умереть?

Голос у фотографа был по-прежнему спокойный, но сказанное резко оборвало мысль Порученца. Он умолк, выбитый из колеи. Руки у него задрожали.

— Я устал жить в мире, где полно таких, как вы, — наконец ответил он.

— Значит, вы не собираетесь убегать?

— Чтобы получить от вас пулю в спину?

Фотограф по-прежнему держал руку с пистолетом опущенной.

— Может, я и не выстрелю, — сказал он. — Я еще не решил. Может, вы и правы — пора подвести черту.

Порученец встал.

— Ну, мне пора. Я сказал все, что хотел.

Фотограф не пошевелился. Его пожилой собеседник медленно проследовал в переднюю, открыл дверь и вышел в коридор, на другом конце которого, метрах в сорока впереди, сквозь окно лестничной клетки просачивался лунный свет. По обе стороны коридора темнели двери незаселенных квартир.

«Ну что ж, — думал Порученец, — я сделал все, что мог: подвесил над пропастью мостик и проверил его на прочность. Теперь можно переправляться на безопасный берег… Хорошо иметь друга. Лучше иметь друга, чем дело. Лучше служить другу, чем какой-то идее. Идея может оказаться ложной или чуждой тебе. Друг же всегда рядом».

В коридоре потянуло холодком. Откуда вдруг сквозняк? Еще несколько шагов к лунному свету — и… Сквозняк вызвал у него в памяти Шелепин и холодный, завывающий ветер, дующий там круглый год, — как будто Бог, взирающий сверху на город, невзлюбил его с первого взгляда и постановил, что на его улицах никогда не будет покоя и мира.

В России тысячи таких Шелепиных. Маленькие грязные кучки домов в степи, В большинстве из них царит безнадежность. Они не затронуты ни прогрессом, ни революционными потрясениями. Правда, вскоре после того как большевики по трупам пришли к власти, в Шелепине появился отряд красных конников. Старые вывески были сорваны, на их место повешены новые, школьные учебники сожжены, а просвещенную местную власть сменили идиоты, не способные даже толком запомнить лозунги, с которыми полагалось обратиться к жителям. Таков был поступательный ход истории в Шелепине.

Порученец дошел до конца коридора и остановился. Какое ужасное наследие! И все-таки, это был его дом, его и Михаила, и оба они мечтали все в нем переменить, сделать лучше.

«Тебе следовало бы жить и умереть в Шелепине!» — сказал ему внутренний голос в тот момент, когда стоящий на другом конце коридора фотограф, вытянув руку и застыв, словно отлитый в бронзе, выстрелил в движущийся силуэт.

Великолепный выстрел в трудных условиях, отметил про себя убийца. Инстинктивно произведенный в последнюю секунду. Решение, которое далось ему нелегко. Но что поделаешь, надо блюсти свой интерес. Если получаешь приказ убить и не исполняешь его, то рано или поздно кто-то придет и за твоей головой.

Он не чувствовал ни грусти, ни угрызений совести. Какой-то человек жил себе и жил, а потом его не стало. Приводя в порядок квартиру, фотограф думал, что то же самое происходит во всем мире.

41

Несколько минут они молча смотрели, как над Северным ледовитым океаном собираются грозовые тучи. В небе, как на палитре художника, краски постоянно перемешивались, образуя под ярким солнцем все новые и новые сочетания цветов. Север обладает удивительной властью: он либо очаровывает тебя, либо сводит с ума.

— И что, если он прилетит? — спросил командир базы, переминаясь с ноги на ногу.

— Не нам с тобой это обсуждать, — ответил майор, не спуская глаз с горизонта.

— Да ладно тебе! Меня интересует твое мнение. Мы же не первый день знакомы. О чем только не толковали, успели перемыть косточки и московской сволочи, и о бабах говорили… Так какой ты все-таки получил приказ?

— Мы в России…

Командир положил руку ему на плечо.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что обстоятельства изменились. Теперь отдают приказы все кому не лень. Посылают ли их в запечатанном пакете или нашептывают за рюмкой водки, но это приказы. И один противоречит другому.

Командир изумился.

— Ты имеешь в виду, что приходится делать выбор?

— А как же иначе?

— Но ведь Генштаб-то все-таки существует!

— Ты так думаешь? — Майор рассмеялся. — Да, они еще платят зарплату — иногда — и распоряжаются пошивом обмундирования… Но ты, друг, отстал от жизни. В Генштабе не могут найти даже скрепок для бумаги!

— Не понял… — Командир потел и дергал плечами. — Кто же вас сюда послал?

— Приказ пришел в запечатанном пакете.

— Ну, и?..

— А перед самым вылетом из Киева мне позвонил старый однокашник, с которым я давненько не общался. Уже объявили посадку в самолеты, я был в ангаре. Там-то меня с ним и связали, можешь себе представить? Сам понимаешь, случайно такого не бывает. Надо тебе сказать, этот мой приятель сейчас большая шишка в Москве. Генерал-полковник, кажется. Ну вот, он меня и спрашивает: «Ты генсека поддерживаешь?» «Да», — говорю. А что еще я мог сказать? Нет, я предатель, расстреляйте меня? Тогда он говорит: «Держись его и дальше. Кстати, ему может понадобиться твоя помощь — там, на Севере. Счастливо долететь!» И вешает трубку. — Майор обнял командира за плечи. — Если ты об этом расскажешь хоть одной живой душе, я тебя скормлю белым медведям! Ты меня понял?

Командир не обиделся, он был слишком взвинчен.

— А если он прилетит сюда, — полковник ткнул пальцем вниз, словно боясь, что его не поймут, и вытер рукавом рот, — что ты будешь делать?

Майор презрительно хмыкнул.

— Перемены переменами, полковник, но кое-что осталось по-старому. В политике, например, во все времена и во всем мире действует один очень простой принцип… — Он снова уставился на горизонт. Ветер принес первые капли дождя. — А именно, — закончил свою мысль майор, — ты принимаешь сторону победителя.

Через час, в восемнадцать ноль-ноль, Беляева должна будет заступить на дежурство до пяти тридцати утра. «Одиннадцать с половиной часов на службе стране, — думала она, лежа на кровати в крошечной комнатушке, стены которой были обклеены вырезками из журналов мод. — И вот теперь это…»

Она снова сунула руку в дыру в матрасе — единственное скрытое от глаз посторонних, лично ее место — и проверила, там ли пистолет и две обоймы. Оружие она взяла неделю назад, после того как ей приснился кошмарный сон.

На базе часто шутили по поводу ночных дежурств; «Никакой личной жизни, только радары, снег и кофе. Жизнь проходит мимо!» Но Беляева предпочитала дежурить ночью, потому что под успокоительные дневные шумы засыпать легче, чем в жуткой ночной тишине.

Осмотрев пистолет и проверив предохранитель, она засунула оружие в поролоновый матрас. Никаких планов, как его применить, у нее не было. Но в России если что-то можно взять, то берут. На всякий случай.

Беляева плотнее запахнулась в халат, хотя было не холодно. Она никак не могла понять, отчего ее так мучит страх.

42

Стоя посреди комнаты, Анастасия отчетливо слышала сильный стук своего сердца. А дыхание! Неужели это она так тяжело дышит?

— Извините, — сказала она, кивнув головой. — Произошло недоразумение. Товарищ генеральный секретарь… я… мне надо с ним поговорить…

Эдуард показал на стул и с важным видом произнес:

— Мой брат на минуту вышел. Пожалуйста, подождите!

Некоторое время оба молчали, не зная, что сказать. Эдуард попеременно посматривал на двери слева и справа. Он странно выглядел в этой комнате в своем скверно скроенном костюме. Пиджак болтался на нем как на вешалке, и волосы по столичным меркам были длинноваты, и бачки сохранились, похоже, еще с шестидесятых годов.

— А куда он пошел? — будто между прочим спросила Анастасия.

— Я… — Эдуард улыбнулся, словно желая сказать: «Воспитанные люди о таких вещах не спрашивают!» — но улыбка получилась жалкой. Он терял уверенность в себе так же быстро, как севший на мель танкер теряет нефть. Очередная попытка погреться в лучах славы опять заканчивалась неудачей. Впереди его ждали только грусть и разочарование.

Анастасия шагнула к нему.

— Он ведь уехал, да? Говорите!

— Нет… я не…

— Послушайте, мне обязательно надо с ним увидеться. Он должен понять… Нельзя…

В дверь, ведущую в комнату для гостей, снова забарабанили.

— Скажите им, чтобы они убрались отсюда! — прошептала она.

— Все в порядке! — крикнул Эдуард громче, чем нужно.

Стук прекратился. Анастасия ясно представила, как молодые люди с той стороны отводят гостей от двери, с многозначительным подмигиванием объясняя, что возникла маленькая житейская проблема: кое-кому стало плохо. Может, выпил лишку.

Она тронула его за руку.

— Что он вам сказал?

Эдуард ничего не ответил.

— Посмотрите на меня! — Анастасия ступила в свет торшера, показав скуластое веснушчатое лицо, черты которого казались мягче из-за доброго выражения глаз. — Я не причиню зла вашему брату.

Эдуард сел на стул, отвернулся. Только когда Анастасия увидела, как судорожно дергаются у него плечи и как он прячет в ладонях лицо, только тогда она поняла, что он плачет… такое нередко случается со славянами, у которых эмоции обычно берут верх. Но тут было другое: Эдуарда затянуло в водоворот событий, значения которых он не понимал, а такое может вызвать глубокий внутренний надлом даже у сильного человека.

Анастасия достала из сумки носовой платок и вложила ему в руку. Через несколько минут он повернулся к ней.

— Простите…

— Ничего страшного.

Она хотела было вызвать его на откровенность, но Эдуард уже заговорил сам.

— Я никогда не видел его таким расстроенным. Всегда, с тех пор как я его знаю, он был довольно суров. Со всеми нами. И с матерью тоже. — Эдуард озирался по сторонам и шмыгал носом. — Но мы все равно его любили, а он — нас. Всегда нас выслушивал, интересовался, какие у нас трудности, помогал, даже когда переехал в Москву. Бывало, я… ну, в общем, хотел, чтобы он помог мне достать кое-что из вещей… сами понимаете: то да се, одежду там… В городе-то у нас ничего нет. Он это, конечно, знал, но вместо подарков дарил нам свое время. Самое ценное, что у него было. Каждую неделю звонил, спрашивал, как дела, советовал. Он никогда не пользовался своим положением для блатных дел…

Эдуард вдруг замолчал. Анастасия присела перед ним на корточки.

— Говорите, говорите!

— Сегодня у него отняли мечту… — В глазах Эдуарда снова заблестели слезы. — Он сказал, что надо искать другой путь. Ведь шесть лет прошло — и тут вдруг эта демонстрация на Горького. Он сказал, что это поворотный пункт: «Если люди погибают у меня на улицах, значит, я что-то сделал не так. Это надо прекратить…»

— А где он сейчас, вы знаете?

— Не могу сказать.

— Не можете?

— Он мне не сообщил. Сказал, так будет лучше. Что все будут спрашивать, но узнают, когда придет время.

— И даже не намекнул?

Эдуард улыбнулся.

— Мой брат умеет держать язык за зубами. Мы иногда подумывали, может, он говорить разучился. Как упрется — слова из него не вытянешь. Потрясающий человек!

Анастасия кивнула и поднялась. Из комнаты для гостей донеслись звуки рояля.

— К сожалению, я больше не могу тут оставаться, — сказала она.

Эдуард показал ей на вторую дверь, ведущую в коридор.

— Идите туда. А я постараюсь задержать их как можно дольше.

— Не верится, — прошептала она. — Неужели такое происходит на самом деле? С ним, с вами… А тут еще этот прием…

— Да, все на самом деле. Посмотрите вокруг. Наверное, так и должно было кончиться.

Дэвид Рассерт понимал, что дела, которыми они занимаются, опасны. Но к этому он готов не был. В квартире веяло ужасом. Правда, все стояло на своих местах: свет выключен, занавески на окнах аккуратно раздвинуты, и внутрь мирно струилась безветренная летняя ночь.

Вот только Порученца здесь не было. Конечно, он мог задержаться. Мог не выдержать напряжения. Мог в последний момент изменить план. Вдруг появились непредвиденные обстоятельства…

Нет, маловероятно. Часто ли запланированная операция отменяется в последний момент? Часто ли ее участники не выдерживают напряжения? Часто ли опаздывают из-за уличных пробок, зная, как важно быть вовремя на месте?.. Нет, мой дорогой, нет и еще раз нет. Значит, все пошло к черту? Провал и бегство? Но куда ему бежать?

Рассерт начал осматривать квартиру, стараясь замедлить бешеный поток мыслей, сосредоточиться, найти точку отсчета, подумать о путях отступления. Если таковые есть. Когда ставишь на кон не запонку, а свой дом, машину, жену и детей, и проигрываешь, никто тебя уже не выручит. Тебе конец.

Он попробовал включить свет. Странно. Похоже, генератор вышел из строя. Выключатель, кажется, где-то в ванной. Ага, вот тут…

Вспыхнул свет — сразу все лампы в квартире, — и Рассерт увидел лежащего в ванне Порученца, теперь уже равнодушного ко всему на свете, смотрящего в потолок невидящими глазами, свободного от страха и стрессов, сохраняющего обретенное в последний миг умиротворение, словно путеводную нить в лучший мир.

Виталий понял, что его пассажир открыл дверцу и сел на заднее сидение, только когда кузов машины слегка качнулся. Чувствуя, что хладнокровие его покидает, он лишь бегло взглянул в зеркало. Его руки задрожали на рулевом колесе, ладони увлажнились. Он разглядел силуэт пассажира, плащ, надвинутую на глаза серую фетровую шляпу, очки… Боже всемогущий! Скорее заводи мотор «чайки», Виталий, выруливай из темноты и — прочь с мощенного брусчаткой кремлевского двора! Веди машину так, будто развозишь почту. Никакой помпы. Впервые за десять лет никто в целом свете не знает, где он находится. Никто, кроме тебя.

Виталий снова взглянул в зеркало заднего вида. Пассажир сидел неподвижно, повернув голову к окошку, за которым проносились неосвещенные улицы. Матерь Божья! Это пострашнее любого пике! Ощущение такое, словно самолет потерял управление и вот-вот разобьется.

Давай, Виталий, вперед. Набережная пустынна. Не сбавляй скорость, не снимай ногу с акселератора — это же правительственная машина, которой все должны уступать дорогу.

Выехав на Кутузовский проспект, он с чувством облегчения снова глянул в зеркало. Все по расписанию. С точностью до секунды. Какую же смекалку проявил дядя, организовав прием в комнате, примыкающей к личным апартаментам, откуда лестница ведет прямо во двор! Очень удобно и практично. Каждый русский правитель заботился о запасном выходе, тщательно готовил себе путь к отступлению, — да не один! — сознавая, с каким коварством приходится сталкиваться в борьбе за власть.

Теперь — курс на восток. Осторожно. Вот старая колымага! Подпрыгивает и дребезжит на каждом ухабе… Перекресток и пост ГАИ. Трое милиционеров вылавливают нарушителей. Забавно: даже отдают честь моей «чайке». А ведь не знают, кто в ней находится!

Виталий провел рукой по волосам. Ему ужасно хотелось опустить разделяющее их стекло, поздороваться, завести нормальный человеческий разговор. Но Порученец был категоричен: «Это тебе не офицерский клуб — нечего демонстрировать общительность! Доставь его куда надо, и, кто знает, может, однажды тебя назовут героем».

Вдалеке, за деревьями и кустарником, показались здания военного аэродрома. Сердце у Виталия забилось в два раза быстрее: сзади блеснули фары. Однако вскоре машина обогнала их и растворилась в темноте.

Он въехал на автостоянку, и тут впервые в жизни у него сдали нервы. К «чайке» метнулся какой-то человек с развевающимися по ветру волосами и, выкрикивая что-то на незнакомом языке, забарабанил кулаком по стеклу. Выражение лица у него было — не приведи Господь! Виталий вжал ногу в тормоз, и в этот момент до него донесся несколько раз повторенный пароль, который он запомнил по требованию дяди. Услышав, что пассажир тоже что-то говорит, Виталий спустил стекло. Только через несколько секунд он понял, что незнакомец изъясняется по-английски, и узнал в нем Дэвида Рассерта.

— Поезжайте! — тяжело дыша, надтреснутым голосом бросил Рассерт.

— А где дядя? — заорал в ответ Виталий. — Он должен был приехать сюда!

Рассерт сжал ему руку и, сумев наконец овладеть собой, сказал почти что обычным голосом:

— Мне очень жаль, но он не приедет.

Виталий чуть не выскочил из машины, чтобы вытрясти из него правду. Он был уверен, что американец лжет. Или ошибается. Нельзя оставлять человека в беде. Тем более такого человека.

Однако в глазах Рассерта он прочитал правду и здесь, в лесу, к востоку от столицы, понял, что сделать уже ничего нельзя.

43

Джим Такерман поступил чертовски умно. Или чертовски глупо. Впрочем, как именно, они обсудят потом. Сейчас же главное — эта срочная шифрограмма на его имя с грифом: «Только для ознакомления», и Фокс не знал, каких богов благодарить за то, что он ее получил.

Через сорок минут он уже сидел в самолете. Несмотря на свою репутацию, изрядно подмоченную утечками информации и провалами, ЦРУ по-прежнему обладало большими возможностями, чем любая другая разведывательная служба в мире. Если Фоксу нужно лететь в Норвегию — пожалуйста.

Самолет поднялся с аэродрома имени Даллеса, пролетел сквозь легкий туман над восточным побережьем и вошел в воздушный коридор к востоку от Ньюфаундленда. Фокс успел заранее позвонить в Лондон и выслушать «Сотрудника», который с хорошо отрепетированной индифферентностью заверил его, что раз уж он, Фокс, так этого хочет, нужный человек встретит его по прибытии.

«Ну а в ближайшие пять часов сорок пять минут — только этот самолет, Атлантический океан и отчаянная шифрограмма от Такермана», — подумал Фокс.

Он закрыл глаза и попытался проанализировать, что же произошло в Москве. Сначала факты. Такерман звонит в квартиру Рассерта — никто не снимает трубку; еще раз звонит в полночь — тот же результат; обеспокоенный, просыпается в три часа утра и звонит снова; в пять утра отправляется туда самолично, взламывает дверь и находит письмо. Н-да. Если это можно назвать письмом…

Находясь в квартире Рассерта, Такерман сначала обдумывает, кому из шифровальщиков можно доверять, затем встает и быстро принимается за дело.

Фокс ясно представлял себе ход мыслей Такермана: дать знать о случившемся, но в завуалированной форме. Закодировать так, чтобы даже компьютеры ЦРУ не разгадали сути послания. Оно должно попасть прямо к Фоксу, минуя лишние инстанции и ни у кого не вызвав гримасы недоумения. Впрочем заблуждаться не следовало: по многим официально нигде не зарегистрированным вашингтонским телефонам сейчас вовсю шло обсуждение случившегося, и по возвращении его еще вызовут на ковер.

Но остаться в Штатах после получения шифрограммы он не мог. Дойди новость до Белого дома, там обязательно наломают дров. Либо допустят утечку информации, либо начнут метать громы и молнии — попадет и правому, и виноватому.

Фокс знал, каково было бы их окончательное решение. Найдется ли президент, способный отказаться от уникальной возможности прославиться на веки вечные и обеспечить себе победу на выборах? Достаточно лишь одного-единственного сенсационного снимка: глава американской администрации рядом с советским лидером, которому он только что предоставил политическое убежище. Вот какой ужасающей перспективой грозил сейчас Рассерт.

Анастасии пришлось долго и сильно трясти его, прежде чем он пришел в себя. «Маркус-идеалист, — думала она. — Маркус-простачок». Ребенок, несмотря на свое западное образование и опыт. Это она взрослая. Она знает жизнь. А у него на глазах шоры.

Однако времени на подобные рассуждения сейчас не было.

— Надо идти! — Анастасия перевернула его на спину и сильно ударила по щеке. Ругаясь, Маркус начал подниматься, борясь с земным тяготением. — Давай поторапливайся!

Она помогла ему принять сидячее положение. Мелькнула мысль: теперь охота идет за ними обоими. Сколько еще времени понадобится КГБ для выяснения всех ее контактов и получения полной картины происходящего?

Анастасия наконец подняла Маркуса на ноги, но в эту минуту дверь распахнулась, и в квартиру влетел фотограф. Он молча положил на диван черный кожаный портфель и открыл его. Появившаяся в его руках пачка фотографий и писем ответила на вопрос Анастасии прежде, чем она его сформулировала.

— Это было в квартире. Уже упакованное. — По лицу фотографа было видно, что он бежал. Хладнокровие и уверенность в себе словно испарились. — Все ясно, он собирался взять их с собой.

Анастасия поднесла письма и снимки к лампе. Никаких сомнений в авторстве: почерк генсека. Здесь были его переписка с матерью, сделанные на собраниях заметки, детские фотографии…

— Хорошо, что ты принес их сюда, — сказала она.

Маркус взял из ее рук пачку писем, стараясь не глядеть на фотографа и не думать о том, что тот сделал.

— Он уехал из Кремля, вот и все, что мы пока знаем, — промолвила Анастасия, садясь на диван. — Может, он побывал в той квартире, а может, и нет. Но больше он ведь там не появится, правда?

Она пристально посмотрела на фотографа и прочитала по его глазам, что случилось. Спрашивать не было нужды. «Что делать, если вдруг твоя жизнь, как поезд сходит с рельсов и несется под откос? — спросила себя Анастасия. — Если рушатся все твои планы? Кричать, плакать, рвать на себе волосы?»

— Не знаю, что и сказать. — Она окинула взглядом их обоих. Потом обратилась к фотографу: — Тебе лучше исчезнуть, а мне — вернуться на работу в свой МИД… Тебе же, мой дорогой Маркус, могу только посоветовать искать убежища в посольстве… Все, конец. Об этом деле надо забыть!

Анастасия отбросила со лба прядь и осмотрелась, как будто хотела запечатлеть в памяти место, где узнала о провале их предприятия: маленькую обшарпанную комнату в Кунцево, в доме, который начал давать трещины и разваливаться в самый день завершения строительства. Откуда-то доносились музыка и детский плач. «Как я устала!» — подумала она.

Маркус взял ее за руку. В ожидании последнего поцелуя перед уходом она подняла голову.

— Я знаю, куда он отправился.

Сила и уверенность в себе, которыми она прежде так восхищалась, вновь вернулись к нему.

— Правда, знаю!

Виталий направил огромный громыхающий лимузин к военному аэродрому. Было уже далеко за полночь.

«Они сейчас вялые и полусонные, меня отлично знают… Все, как планировал дядя».

Два человека на заднем сиденье почти не шевелились, словно были в шоке. И хотя из-за разделяющего их стекла Виталий все равно не мог их услышать, он был уверен, что оба молчат.

«Чайка» ехала среди деревьев в цвету, по широкой аллее, заканчивающейся оградой аэродрома, за которой виднелись огни взлетно-посадочной полосы. До контрольного пункта оставалось около ста метров.

Нужно, чтобы часовой его увидел, — иначе ни за что не пропустит.

Сняв руку с руля и на секунду склонив голову, Виталий сделал то, чего не делал с детства: перекрестился.

Опусти стекло и покажи пропуск часовому. Это парень из Ленинграда, страшный болтун. Помани его к себе — пусть наклонится и поклянется здоровьем своих родителей никому не выдавать государственную тайну. Вот он бросает взгляд на заднее сиденье машины… Ишь ты, как побледнел! А теперь вперед, к взлетно-посадочной полосе.

Виталий притормозил и на пару сантиметров опустил стекло.

— Мне нужно оформить бумаги. Это займет минут десять, не больше.

В дежурном помещении сидел Борис, дерьмовый летчик, наконец переведенный на административно-хозяйственную должность, которую он ненавидел так же сильно, как и все остальное на свете.

— Я за самолетом, Борис.

— Твой самолет на обычном месте, — не поднимая глаз, ответил тот.

— Мну нужна машина побольше.

Борис улыбнулся.

— Бабу везешь? Ах ты, сукин сын! Только не трахай ее в воздухе!

— Як-40 есть?

Главное — сохранять спокойствие. Заговорить ему зубы.

— У нас их три, но только у одного исправные двигатели. Выбирай.

— Да, выбор нелегкий. Ладно, так и быть, возьму тот, исправный.

— Ключ зажигания в гнезде. Распишись тут и беги, покуда не появился другой претендент! — Борис придвинул журнал вылетов. — Маршрут обычный?

— Не просто обычный — он у меня единственный.

Борис засмеялся. Чувствуя подступающую к горлу тошноту — следствие усилий запудрить Борису мозги, — Виталий вышел наружу. «Прости, старина, очень жаль твою карьеру, семью и тебя самого, но тут я не властен». Теперь — к взлетно-посадочной полосе.

Сейчас, при полной луне, пассажира хорошо видно. Он кажется таким старым! Где его походка вразвалочку и поигрывающая в углах рта улыбка?.. Идет с опущенной головой, засунув руки в карманы плаща. Махать некому. Все кончено.

Вот и самолет: голубовато-белый в лунном свете. Координаты в голове, маршрут известен, документы в порядке, — и диспетчеры готовы дать добро.

— Виталий, — раздался у него в наушниках надтреснутый голос руководителя полетов, — ты когда-нибудь спишь?

— Конечно, нет. В отличие от вас. Должен ведь кто-то работать!

Так. Сводка погоды, подтверждение маршрута и разрешение на взлет. Рев обоих двигателей убедительно свидетельствует, что с ними все в порядке.

Вот, значит, для чего понадобились эти бесконечные тренировочные полеты на Север и обратно, день за днем, неделя за неделей: теперь, когда у тебя на борту генеральный секретарь, никто не задает вопросов, а впереди — только чистое небо. На тысячи миль.

Виталий поднялся на высоту девять тысяч метров. Звезды светили холодным ярким светом, на стекле кабины играли лунные блики… На пару часиков, до посадки, можно немного расслабиться.

44

Гости давно разошлись с пьяной обидой на внезапно исчезнувшего хозяина. Елену и двух ее племянниц, измученных и заплаканных, отвели в столовую, где они сели на стилизованные под старину позолоченные стулья и понуро сгорбились в ожидании грядущих бедствий.

Обязанности хозяина взял на себя беспрерывно семенивший туда-сюда и заметно утративший невозмутимость Криченков. По его приказу дверь в прихожую взломали и обнаружили Эдуарда. Он лежал на полу в отключке и бормотал что-то невразумительное. Рядом валялась пустая бутылка водки.

Опять-таки по приказу Криченкова Эдуарда сфотографировали, собирая доказательства нравственной деградации первого семейства Советского Союза после бегства в неизвестном направлении его главы. Сфотографировали и сидевших с раздвинутыми ногами на позолоченных стульях Елену и обеих девушек, подавленный вид которых должен был наглядно продемонстрировать, что их сладкой жизни (которой они никогда не знали) пришел конец.

Елена поняла смысл происходящего. Заметила она, и как равнодушно восприняли гости исчезновение ее сына. Они спешили изгнать самую память о нем, словно изгоняли беса. Быстро же они вернулись к старой практике! Скоро опять воцарится повсеместная официальная ложь, которая с течением времени наденет личину правды.

Елена вступила в партию в тридцатые годы. Тогда это мало что значило, но вы чувствовали себя участником чего-то важного. Тоже своего рода религия: сидишь себе на партсобрании, будто в церкви, повторяешь чужие слова, киваешь и почтительно взираешь на портрет лысого мужчины с козлиной бородкой. Ну что в этом плохого? Понимание пришло лишь много лет спустя…

Хлопнула дверь, и снова появился Криченков, скрипя ботинками по отполированному до блеска паркету. Держась по-начальственному, он отрывисто сообщил, что семье генерального секретаря пора возвращаться домой — билеты на поезд для них уже куплены. Хорошо знакомые интонации и методы!

Она была уверена, что в эту самую минуту новый автор учит наизусть свой текст для следующего акта драмы и готовился занять еще неостывшее кресло. К утру руководство Гостелерадио уже будет проинструктировано, как представить отъезд генерального секретаря. Они не допустят, чтобы первыми об этой новости сообщили американцы.

О себе она не беспокоилась. Главное — Эдуард и девочки, которые отныне будут считаться родственниками предателя. Таковы русские. Любовь или ненависть, белое или черное… ничего посредине. Уж они позаботятся, чтобы его семья как следует помучилась.

Северная Норвегия. Военно-воздушная база НАТО. Ряд всепогодных истребителей-перехватчиков, и небо, прозрачнее и обширнее которого он еще не видел. «Что мне известно об этом месте? — подумал «Сотрудник». — Впрочем, а что я, собственно, хотел бы узнать?»

Он смотрел, как Фокс отмечается в регистрационной книге для гостей. Н-да, с таким же успехом они могли бы прилететь и на Барбадос. Проку все равно не будет. Конечно, вроде было как-то легче от того, что они тут ближе к России, но это чувство скоро пройдет.

Сразу по прилете Фокс протянул ему шифрограмму. От обычных шуток и обмена впечатлениями о проделанном путешествии они воздержались.

— Лучше бы вы мне ее не показывали, — сказал «Сотрудник».

Фокс слабо улыбнулся.

— Да, не сохранил в секрете. Не удержался, знаете ли.

— Кто еще в курсе, кроме ваших посольских?

— Двое, — улыбка Фокса исчезла. — Мне нужно было проверить, — продолжал он, — какова будет реакция того, кто вырос не в Соединенных Штатах, не был на американской правительственной службе и ничего не знает о роли сверхдержавы. По этим параметрам вы вполне подходите.

Они смерили друг друга недобрым взглядом.

— Но вы еще хотели проверить, верна ли ваша интуиция… — начал «Сотрудник» и после короткой паузы спросил: — Кстати, что вам подсказывает интуиция?

— Что меня тянет блевать.

— Неужели впервые? — холодно осведомился «Сотрудник», подняв брови.

— Нет, конечно. Не забудьте: я работаю на правительство… — Фокс оглянулся. — А не выйти ли нам на свежий воздух?

Снаружи, в темноте, с трудом можно было различить только озеро и широкое шоссе. Но они не всматривались в ландшафт.

— Я верил в рейгановскую доктрину, — сказал Фокс, глядя себе под ноги. — Меньше государственного вмешательства во внутренние дела, больше внимания внешней политике. Точно определить, кто наши враги и научить их считаться с нами. Гренада, Ливия… Конечно, никаких бредовых планов всерьез потеснить коммунизм. Но надо же просигнализировать той стороне, чтобы они не зарывались, показать, что мы готовы нажать на кнопку, хотя и не на самую главную. В случае чего мы подняли бы в воздух наши самолеты и заставили сделать соответствующие выводы. — Он покосился на «Сотрудника», словно ждал возражений. — И это подействовало — до известного предела. Мы добились заключения договора о контроле над вооружениями. Черт возьми, нам даже удалось провести встречи на высшем уровне! Мир смог перевести дух, поверить, что войны не будет. — Он пожал плечами. — Это кое-что!

— А теперь?

— Теперь… — Фокс вздохнул. — Теперь дело зашло уж слишком далеко. Но вы ведь и сами знаете, правда?

«Сотрудник» смотрел в сторону.

— Да, да, знаете! Если генсек найдет убежище в Америке, в Советском Союзе начнется гражданская война. Откроется охотничий сезон для любой политической фракции, любой воинской части, бригады рабочих… Сейчас самое опасное время. Первый раз за семьдесят лет они почувствовали вкус свободы и демократии, а это сильный наркотик. Они к нему не привыкли. Превышение дозы их убьет. В такой стране не может быть вакуума власти: там накопились слишком большие разрушительные силы. Их вожди не могут так просто отойти от дел. Либо они умирают в своем кресле, либо им всаживают нож в спину — другого не дано. Никакой игры воображения, никаких случайностей. Все делается быстро и беспощадно. В России иначе не умеют. — Он перевел дыхание. — Более того. Как вам известно, мы тоже не в состоянии управлять процессом. Ну, конечно, ковбои из Белого дома думают, что они всевластны и писают кипятком от радости. И ваши деятели тоже. Но в политике подарков не делают. Никогда.

— Куда вы клоните?

Американец вплотную придвинулся к «Сотруднику». Их лица почти соприкасались.

— Даже если он вырвется из России, на Запад ему дороги нет.

— То есть, вы от правите его назад?

— Вот именно.

— А если он не согласится?

— Отошлем в упакованном виде.

С этими словами Фокс повернулся и пошел назад, к корпусу для гостей.

45

По мере того как они приближались к Новой Земле, Рассертом все сильнее овладевало отчаяние. Он вытер пот со лба. Рядом с ним, отделенный только проходом, сидел генеральный секретарь. Глаза его были закрыты, но он не спал.

Рассерт несколько раз пытался заговорить с ним, но наткнулся на стену: только легкий кивок в момент их встречи свидетельствовал о том, что его узнали. В остальном — демонстративная холодность и отчужденность. Как будто генсек выставил миру неудовлетворительную оценку и не желал больше признавать ни врагов, ни друзей.

Рассерт потер глаза. Лицо сидящего радом человека было так хорошо знакомо! Тысячу раз, неизменно радуясь про себя, он видел его по телевизору. Его улыбка озаряла обложки журналов всего мира. Наконец-то нашелся русский, умеющий думать и смеяться! Медведь сбросил шкуру — и оказался человеком. Да, конечно, в нем было много силы и жесткости, но его обаяние сглаживало острые углы. Редкое обаяние.

Рассерт вспомнил, как много лет назад в Москве они оба ухаживали за одной девушкой. Светловолосая, стройная, с обворожительной улыбкой… «Казалось, все шансы были на моей стороне, — думал Рассерт. — Я и выглядел лучше, и к тому же был иностранцем. Девушки из студенческого общежития смотрели на нас как на ходячие паспорта. Счастье-то какое — выйти замуж за американца, попасть в Нью-Йорк и, ничего не делая, получать все блага жизни!.. Но с ним я тягаться не мог. Стоило этому толстому неуклюжему парню улыбнуться своей особой улыбкой… Вот и та блондинка: только чмокнула меня в щеку и сказала, что я классом не вышел. Чистая правда… Вот он сидит с опущенной головой. Человек, которого я везу в изгнание. Старый друг. И при этом такой чужой и непонятный».

Рассерт встал, чтобы размять затекшие ноги. Они летели в плотной серой облачности со скоростью не менее семисот километров в час. Такерман уже должен был получить письмо, и в Вашингтоне, должно быть, стоят на ушах. Им и в фантастическом сне не могло присниться такое.

Он снова сел, стараясь подбодрить себя мыслью о том, что расстояние неуклонно сокращается. «Лететь в этом самолете — вот и все, что я сейчас могу. Чуточку терпения. Остается только сделать промежуточную посадку на Новой Земле, дозаправиться, узнать последние новости, а потом доставить на Запад эту бомбу. До того как об этом пронюхают. До того как наступит рассвет, и новый день ошарашит весь мир».

46

Беляева догадалась. Догадалась, как только узнала о летящем на их базу Яке. Да, другой тип самолета, другое время, более высокая, чем обычно, скорость. Но всему этому могло быть только одно объяснение.

Через час после начала дежурства, сказав, что ей нужно в туалет, она вышла из командного пункта и отправилась в свою комнату за пистолетом. «Зачем я это делаю?» — вопрошала она себя.

Вернувшись на пост, она предоставила другому диспетчеру вести самолет на посадку и усилила громкость динамика, по голосу Виталия пытаясь определить, в каком положении дела. Несмотря на предсказанный метеослужбой ураган, его прорывавшийся сквозь помехи голос звучал спокойно. Лихой парень!

В сопровождении майора появился командир базы, непричесанный, на ходу заправляющий рубашку в брюки. Его подняли с постели.

— Так, так, хорошо! — приговаривал полковник, изображая все понимающего начальника, хотя не понимал ровным счетом ничего.

Беляева протянула ему распечатку. Командир уставился на ряды цифр, как будто хотел проверить правильность работы компьютера, потом уставился на экран радара. Майор молча стоял сзади. Технические детали его не касались. Что толку зря ломать себе голову? В армии, как и вообще в России, не утруждают себя размышлениями. Вот только беда в том, что вечно так продолжаться не может…

Когда Виталий запросил разрешение на посадку, все глаза устремились на майора. Тот чуть заметно кивнул.

Именно в эту секунду Валя Беляева приняла решение.

Фокс сильно потряс спящего. Разбудить его оказалось делом нелегким. «Сотрудник» не притворялся: по утрам ему спалось особенно сладко. Включив маленькую лампочку у изголовья кровати, он поискал очки и отбросил волосы со лба.

— Три часа!

— Десять минут четвертого, — уточнил Фокс, протягивая ему лист бумаги. — Вот что передало в три часа Московское радио.

«Сотрудник» дважды внимательно перечитал сообщение.

— Весьма скупая информация.

— Совершенно верно, — ответил Фокс, забирая бумагу. — Но достаточная, чтобы вызвать политический катаклизм глобального масштаба. Минуты через две-три наши страны нас отзовут, и, не исключено, мы окажемся первыми западными гражданами, которых отправят в концлагерь.

«Сотрудник» сел на кровати.

— Тут говорится:«… сложил с себя полномочия и покинул страну…»

— Боюсь, это еще не все.

— Да?

Фокс присел на край кровати.

— Мы только что проследили за полетом Як-40 из Москвы на Новую Землю. Маршрут хорошо нам знакомый еще со времен поездки в Мурманск. Но на этот раз самолет другого типа, побольше, и, думаю, на нем есть пассажиры…

— Значит, он летит…

— Похоже на то, — Фокс встал. — Посмотрите в окно!

«Сотрудник» поднялся с кровати и выглянул наружу. У взлетно-посадочной полосы, где стояли истребители-перехватчики, он разглядел маленькие огоньки, какое-то движение и фигуру в шлеме.

— Двое пилотов на этой базе НАТО — сотрудники нашего Управления…

— Вот никогда бы не подумал.

— Можете мне поверить, — сказал Фокс, берясь за ручку двери. — И не сомневайтесь: они выполнят любой наш приказ!

47

Расцвеченная сигнальными огнями взлетно-посадочная полоса была похожа на яркий узорчатый ковер, расстеленный в темном северном небе. Под усиливающимся ветром они стояли возле командного пункта — группка людей с осунувшимися, тревожными лицами.

— Я буду вежлив, но тверд, — сказал командир базы, повернувшись к майору.

— Не делай глупостей, — ответил тот. — Ты что, забыл, кто он?

На фоне облаков уже были видны сигнальные огни Яка. Борясь с порывами ветра, выпустив шасси и подняв нос, самолет шел на посадку. Белая пылинка в ночном небе.

Командир заметил какое-то движение в конце взлетно-посадочной полосы: БМП с солдатами спецчасти занимали боевую позицию, чтобы после приземления самолета окружить его и блокировать полосу.

Задние колеса Яка коснулись бетонного покрытия. Волнение командира усилилось. Наступала самая ответственная минута за все время его службы. На его глазах вершилась История. Боже мой, подумать только…

От рева работающих в режиме реверса двигателей он закрыл уши руками. Но даже отметив, что майора рядом уже нет, и поняв, что ситуация полностью вышла из-под его контроля, командир как зачарованный продолжал следить за самолетом — маленькой грохочущей белой иглой, которая устремилась к концу полосы.

Як уже был далеко, и командир не мог разглядеть, что там творится. Он побежал к своей «ниве», вскочил в нее, нажал на стартер и, не обращая ни на кого внимания, грубо нарушив инструкцию, выехал на полосу под аккомпанемент надсадно воющего мотора и визга покрышек.

Около пятидесяти солдат стояли вокруг самолета с автоматами наперевес. Дверь Яка еще была закрыта.

Командир выпрыгнул из машины и устремился к майору. Уже на бегу он увидел, как открывается дверь, и едва не упал от потрясения: на трапе появился человек в пальто и шляпе, спокойный, невозмутимый, уверенный в себе, со свободно опущенными руками, — такой, каким его знал весь мир.

Несколько секунд царила всеобщая неразбериха, потом без всякой команды солдаты взяли на караул.

Увидев самолет, Беляева забежала на командный пункт за сумкой. Она представила себе Виталия, сидящего в кабине, встревоженного и, что много хуже, предоставленного самому себе.

Однако, войдя внутрь, она сразу почувствовала что-то неладное. Оторвавшись от экранов, диспетчеры молча глядели на нее. Она обернулась и увидела солдата, рукой преградившего ей дорогу.

— Ни с места! Входить и выходить временно запрещено.

Ему было лет двадцать — совсем мальчишка: прыщеватое лицо, непригнанная полевая форма…

— Что вы тут делаете? — окрикнула она солдата.

Парень в замешательстве двинулся к ней. Как ни в чем не бывало Беляева обратилась к диспетчерам:

— А вы, вы занимайтесь своей работой!

Когда те вновь повернулись к экранам, она строго взглянула на солдата и отчеканила:

— Вам, наверное, неизвестно, молодой человек, что это — самая северная база Советского Союза, база особого назначения. Потому не путайтесь под ногами и не мешайте нам работать. Ясно?

Тупо посмотрев на нее, парень снова занял пост у двери. В армии с офицером, пусть женщиной, не спорят. Впрочем сейчас лучше вообще ни в какие споры не вступать.

Примерно через минуту поступил запрос. Старший диспетчер что-то коротко буркнул в телефон, потом снял наушники и подошел к Беляевой.

— Странно. Спецрейс Аэрофлота из Архангельска. Направляется к нам. Пилот говорит, что летит в Воркуту, но у него какие-то неполадки. Что делать?

— Разрешите ему посадку.

Краем глаза она увидела, что солдат опять идет к ней.

— Никому посадку не разрешать, — заученно выпалил он. — Никому — пока не будет другого приказа. Сообщите пилоту, что аэродром не принимает.

И тогда Беляева совершила поступок, который потом долго удивлял ее саму. Она поманила солдата к экрану радара, мысленно внушая ему: «Ну-ка, мальчик, посмотри сюда: видишь самолетик?» — и, когда он наклонился вперед, приставила к его шее выхваченный из сумки пистолет и прошептала:

— Молодой человек, этот самолет получит разрешение на посадку, потому что здесь командую я… Сядь на пол, руки под зад, и веди себя смирно!

Калейдоскоп впечатлений последних дней буквально ошеломил Маркуса. Казалось, его кошмары стали воплощаться в жизнь. Теперь, по зрелом размышлении, сомнения рассеялись. Круг замкнулся. Тренировочные полеты на Новую Землю, все возрастающий хаос в Кремле… Путь к спасению.

Маркус вернулся мыслями к Анастасии. Она удивляла его — и она сама, и та власть, какой в этой неразберихе все еще обладал правящий класс. Удивляла ее власть. Не та категоричность, с какой она приняла решение за них за всех — немедленно ехать в Шереметьево. И не то, как умело она заставила служащих аэропорта и милицию исполнять ее указания — попеременно то обаятельная, то жесткая и надменная. И не манера размахивать удостоверением, настаивая на льготах и привилегиях, не положенных простым смертным. Удивляло другое — ее убежденность. Твердая вера в свое право распоряжаться.

Только оказавшись в самолете «Аэрофлота», в хвосте которого расположился фотограф, она позволила себе расслабиться: закрыла глаза, положила голову ему на плечо и переплела свои и его пальцы. Но он знал, что в душе у нее смятение. Ей нужен был человек, на которого можно положиться во всем, за широкой спиной которого можно укрыться.

Самолет держал курс на северо-восток. Странно: когда Анастасия находилась рядом, Маркус испытывал какую-то головокружительную легкость. Мир казался игрушкой у него в руках.

Они дозаправились в Архангельске, где Анастасия опять вступила в яростный спор с работниками аэропорта, стараясь сбить с толку, не дать им времени на размышления. Да, у нее нет официального разрешения, в аэропорту не получали никаких инструкций на этот счет, да, рейс незапланированный… Хм, ну вот если под ее личную ответственность, если она готова взять на себя… если, если, если…

И вот они уже на финишной прямой. Действительно ли самолет летит быстрее или это только кажется?

Маркус подумал о «Сотруднике». Где-то он сейчас? Поставил, наконец, на нем крест? И, наверное, правильно сделал. Им бы давно понять, что эти игры не для него, не для Маркуса. «Безголовый раздолбай! Как на такого положиться? Хлопот не оберешься. Можно подумать, у него одного в трусах что-то есть!» Вот что они, небось, говорят, где им знать, как все это серьезно.

Не претендуя на высший пилотаж и нисколько не заботясь о пассажирах, летчик безбожно дергал самолет из стороны в сторону. О мягкой посадке не было и речи — он просто спикировал на аэродром.

Только когда самолет затрясло на бетонном покрытии, Маркус осознал, что они не успели выработать даже самого примитивного плана действий и приземлялись на замерзшем аэродроме, положившись, можно сказать, на русский «авось». Он вспомнил реплику одного из людей «Сотрудника»: «Серьезные события развиваются по своим собственным законам».

На аэродроме горели только сигнальные огни — все кругом было погружено во мрак. Выйдя наружу через аварийный люк, прибывшие на секунду остановились, потерявшиеся в арктической тишине, ничтожные — перед безбрежьем черных просторов.

Летчик остался в кабине. Как три тени, Маркус, Анастасия и фотограф потянулись к командному пункту.

«Может, его здесь нет, и все совершенно напрасно», — подумал Маркус.

Они остановились у входа на КП и огляделись. Сканирующая антенна радара крутилась на ветру как волчок. Внезапно взлетно-посадочную полосу закрыла стена дождя, и налетел ураган.

«Войти без стука, — размышлял Маркус. — В надежде на чудо. Такая вот нехитрая стратегия».

Но когда они вошли в теплое помещение и в глаза им ударил яркий свет, он все-таки не смог преодолеть острый страх.

Вдоль стен коридора, в котором они оказались, выстроились вооруженные солдаты. Но не они привлекли к себе взгляд Маркуса.

В дверях комнаты, предназначенной, по-видимому, для проведения инструктажа, неподвижно стоял человек в очках и сером пальто, с профессиональным интересом разглядывающий трех незваных гостей.

48

В четыре часа утра, сидя при неоновом свете, они услышали по Московскому радио сводку новостей, с апломбом прочитанную металлическим дикторским голосом… Словно только затем и прилетели в Заполярье.

Маркус глядел на Рассерта. «Как это я догадался, что ты здесь? — думал он. — Наверное, все дороги ведут к предателю, и, выходит, ты и есть предатель. Несмотря на крепкое рукопожатие и сухую ладонь — традиционные признаки честного и принципиального человека».

Опустив автоматы и, казалось, наполняя собой всю комнату, вдоль стен стояли солдаты в полевой мешковатой форме. Лица их были покрыты черной камуфляжной краской. Молчаливые неразмышляющие роботы, готовые выполнить любой приказ.

«В конечном счете все решает человек с ружьем, — думал Маркус. — Можно сколько угодно разрабатывать в тиши кабинетов планы и согласовывать их в самой дружеской обстановке, но на пути их осуществления рано или поздно встречаешь черного человека с оружием в руках. И все».

В глубине комнаты на невысоком помосте с неловким видом стоял казавшийся тут лишним Рассерт, поодаль от него — майор, командир спецчасти, а между ними восседал за столом генеральный секретарь.

Как и все присутствующие, он слушал по радио обличительные заявления о его, признанной им же самим, неспособности управлять страной, о приносимых им извинениях за ошибки (которых он не совершал); слушал произносимые с проникновенной искренностью, свойственной отъявленным лжецам, клятвенные заверения в продолжении политики реформ (которых никто никогда не продолжит).

Генеральный секретарь встал, выключил радио, снял пальто, снова сел и облокотился о стол с таким видом, как будто собирался открыть заседание Политбюро.

Последовала некоторая суета, поначалу сбившая Маркуса с толку. Он увидел, как Рассерт, показывая на часы, что-то шепчет генсеку, а тот морщится и отмахивается от него.

— Но нам уже пора вылетать! — сказал Рассерт громче, чем собирался. Его слова услышали все.

«Он ничего не понял, — отметил про себя Маркус. — Теперь уже ясно: генсек ведет свою собственную игру. Все мы — фигуры на шахматной доске, но партию разыгрывает он. Нет, этот человек не намерен покидать свою страну».

Тем временем, пригладив волосы на висках, генеральный секретарь начал свое выступление.

Что это, Маркус? Речь профсоюзного лидера на рабочем собрании? Все те же набившие оскомину клише об обостряющихся проблемах и углубляющемся внутриполитическом кризисе! Выходит, они просто не в состоянии перемениться, не в состоянии отказаться от старых приемов. Ну почему бы не сказать прямо: «Да, я вас всех надул, всех поимел, но меня к этому вынудили»?

А Генсек продолжал разглагольствовать об обновлении экономики. Маркус даже ущипнул себя: неужто это не сон и они действительно находятся глубокой ночью на советской базе, расположенной рядом с Северным полюсом?

Виталий тоже понял, что происходит. Генсек говорил, говорил, а в нем закипала ярость, глаза зажглись лихорадочным блеском — он был готов перейти черту, за которой обратной дороги нет…

Все последующее разделилось в сознании Маркуса как бы на две разные сцены. Эпизоды первой разворачивались до странности замедленно: Виталий поднимается со своего места во втором ряду, бежит к генеральному секретарю и хватает его за горло; майор вытягивает руку с пистолетом и целится Виталию чуть ниже уха…

Дальнейшие события произошли с такой ошеломляющей быстротой, что Маркус сначала не поверил своим глазам.

Женщина в военной форме распахнула дверь в глубине комнаты, подняла пистолет — и во лбу майора появилась круглая дырочка. Солдаты вскинули «Калашниковы», но отдать приказ открыть огонь было некому. Первым опомнился генсек — в наступившей тишине он поднялся со своего стула, возле которого лежал мертвый майор, и властным голосом скомандовал: «Отставить!»

К опустившемуся на колени Виталию устремилась женщина, которая только что спасла ему жизнь. Он судорожно всхлипывал. До Маркуса донеслись его слова о дяде, о цене человеческой жизни, о предательстве и обмане.

Рассерт стоял как потерянный, закрыв лицо руками. Маркус вдруг поймал на себе взгляд генерального секретаря, и некоторое время они молча смотрели друг на друга. Только когда генсек направился к выходу, Маркус, будто очнувшись, схватил его за руку.

— Вы понимаете, что Запад никогда бы не согласился вас принять?

Генеральный секретарь всем телом развернулся и уставился на него.

— Не тот у вас нрав, вы бы ко двору не пришлись, — горячо сыпал Маркус. — Здесь вы родились, здесь вам и умирать!..

Наконец генсек ушел, и чья-то ладонь погладила Маркуса по щеке. Анастасия.

— Маркус, я лечу с ним.

Он притянул ее к себе.

— Я должна, пусть не по мне то, как он поступил. Мы для него пешки: и Рассерт, и дядя Виталия. Он нас просто использовал. Обманул. Внушил всем, что собирается удрать. И заставил своих врагов сбросить маски. Теперь он вернется в Москву триумфатором и введет преданные ему дивизии.

Анастасия вздохнула.

— Не знаю подробностей, но схема, по всей вероятности, такая. Он прикидывался, что слабеет, а его люди в это самое время следили, как кто реагирует, выявляли противников, чтобы потом раздавить… — Анастасия поежилась. — Впрочем, ничего другого ему не оставалось.

— И опять тот же курс.

— У этой страны всегда один курс.

Он снова привлек ее к себе.

— Тебе не обязательно лететь с ним.

— Сейчас — обязательно.

— А потом?

— Потом будет видно.

«В один прекрасный момент вдруг оказывается, что все уже сказано, дороги пройдены и идти больше некуда, — подумал Маркус. — И этот момент наступил».

— Ты ведь знаешь, что я хочу тебе сказать, правда?

— Да, Маркус, — обняв его, ответила она. — Знаю.

49

Истребители по-прежнему стояли в конце взлетно-посадочной полосы. Связь с Лондоном и Вашингтоном велась открытым текстом.

Они не спускали глаз с оператора радара. «Сотрудник» невольно гадал, на каком количестве кнопок застыли сейчас напряженные пальцы.

Внезапно оператор хмыкнул и снял наушники.

— Курс — юго-запад, — сказал он, поднимаясь, — вероятно, летят домой, в Москву.

Они вышли из помещения контрольно-диспетчерской службы на примыкавшую террасу. В рассветных лучах медленно подруливали к ангару истребители, веретенообразные и смертоносные; от их скошенных крыльев отражались первые лучи солнца.

Глядя вдаль, Фокс спросил:

— И много, по-вашему, нас ждет впереди подобных сюрпризов?

— Немало. Союз сейчас получил самую большую дозу нестабильности со времен революции. Наверное, кое-кто на Западе еще не раз пожалеет, что нет больше Брежнева.

— Смешно же мы выглядели с нашими намерениями помочь!

— Это не основание для безделья, — повернувшись к Фоксу, сказал «Сотрудник». — Россия — не точка на карте. Это шестая часть суши, и если она провалится к черту в ад, то может увлечь за собой и нас. Вот почему мы не можем остаться в стороне. То, что мы делаем, делается не для блага русских, не ради их процветания, победы демократии и прочей чепухи… Для того, чтобы они не перегрызли друг другу глотки. Еще одной гражданской войны в этой стране нам не выдержать.

Три истребителя заняли свое место в ряду других, и облаченные в красные комбинезоны пилоты вылезли из своих кабин.

«Сотрудник» потер подбородок и, указав на самолеты, спросил:

— Кстати, праздного интереса ради… вы действительно готовы были поднять их в воздух?

Фокс отвел глаза.

— А вы, как бы вы поступили на моем месте? — тихо ответил он вопросом на вопрос.

Вскоре после полудня поезд прибыл в Шелепин. Городок буквально плавился от жары.

Выглядели они странно: кучка людей в праздничных нарядах, мятых и грязных после долгой дороги. Пассажиры провожали их ухмылками, а один даже спросил, уж не из цирка ли они. Эдуард понуро плелся последним, без багажа. В поезде он почти все время лежал, но спалось ему плохо.

Елена погрузилась в повседневные заботы, по привычке ища в них спасения от горестей и тревог. Все равно прошлого не воротишь, а будущее… Что ж, чему быть, того не миновать.

Войдя в дом, она первым делом поставила на плиту чайник, но, когда он вскипел, Эдуард и племянницы уже заснули прямо на стульях, оставив ее наедине со своими мыслями.

Постепенно тени начали удлиняться, и с наступлением вечера, как всегда, тоскливо завыл пришедший из степи ветер.

Криченков ждал визита глав партийных и государственных учреждений и предупредил охрану, чтобы гостей сразу проводили к нему в кабинет, смежный с апартаментами генсека.

Они шли один за другим весь день, стремясь засвидетельствовать свою преданность: первый секретарь Московского городского комитета партии, профсоюзные лидеры, два или три «эксперта» из Второго главного управления КГБ — из контрразведки. Представители кругов, обладавших реальной властью загнать заблудших овечек обратно в стадо.

Что до генсека, то избавиться от него оказалось значительно легче, чем поначалу представлялось. Развалившись в кожаном кресле, Криченков с удовлетворением разглядывал свои ухоженные ногти. Да, вот какие сюрпризы бывают в политике. Увлекательнейшее время!

Из приемной послышался шум: пришли военачальники. Криченков встал и придал своему лицу надлежащее выражение. Для данного случая лучше всего подходила нейтральная улыбка. Разумеется, на место генсека он не претендовал — это исключено. Но по предварительной договоренности ему предстояло организовать выборы нового лидера. Пусть не король, но «делатель королей». Хорошая возможность обеспечить славное будущее.

К удивлению Криченкова, никто не доложил ему о приходе трех командующих родами войск, и вошли они без стука.

Поначалу его успокоили их столь же нейтральные улыбки, но, опустив глаза, он увидел в их руках пистолеты и мгновенно утратил самоуверенность. Поспешно нажал кнопку вызова охраны, но никто не пришел ему на помощь. Сигнализацию, видимо, отключили.

Его вели по коридорам, а он только диву давался, что здание в одночасье обезлюдело.

50

Подступала осень. Трава под кедром теперь была сырой и совсем мягкой, вечера стали холоднее. Солнце больше не пригревало, и они уже не расстилали во дворе плед, на котором играла и ела Крессида. Маркус лежал на спине и вспоминал женщину с рыжими волосами. Она стояла у него перед глазами, когда он засыпал; и просыпался он с ощущением, что она лежит рядом. Иногда Анастасия из его снов точно издевалась над ним, ее вид словно бы говорил: «Думай обо мне сколько угодно, Маркус, но не рассчитывай на меня во плоти и крови. Я далеко от тебя и не знаю, увидимся ли мы когда-нибудь снова».

И все-таки он был уверен, что они друг для друга не просто образы прошлого.

Он вспоминал ее, такую непростую, такую разную, вспоминал ее жесты, голос — и свое влечение к ней. Достаточно было ее взгляда, слова, улыбки — и тяга к ней вспыхивала с новой силой. Даже их молчание было не пустым и неловким, как это случается с людьми, которым нечего сказать друг другу, а насыщенным и многозначительным, словно между ними продолжался беззвучный обмен мыслями.

Он представлял ее там, в России. За работой в каком-нибудь кабинете Кремля или смеющуюся, веселую — в кругу друзей, уверенных, что хорошо ее знают. А ведь кое-какие потаенные закоулки ее души знал только он один.

Она всегда утверждала, что ей ничего не нужно. И тщательно скрывала от всех свои мечты и желания. Она никогда не помогала понять себя. Следовало полагаться только на собственные силы. Открывать ее, как открывают неизведанные земли.

— Ты мой друг, — однажды сказала она ему.

— Нет, — возразил он.

— Да, конечно, друг.

— Я не могу быть тебе просто другом.

Она чуть-чуть склонила голову вправо, искоса поглядела на него и глубоко вздохнула…

А еще она говорила:

— Мы с тобой живем как на разных островах. Я тебя вижу, но дотянуться не могу…

Сверху из окна его окликнула мать.

Войдя в дом, Маркус пожелал спокойной ночи Крессиде. Девочка перевернулась на животик, натянула одеяло до плеч и улыбнулась в подушку, будто пристроила с собой рядышком все, что есть хорошего в этом мире.

Мать и сын молча поужинали в обшитой темными деревянными панелями столовой, совсем не изменившейся со времен его детства. И вот здесь, за столом, Маркуса вдруг осенило. Правда, мысль эта подспудно зрела в нем все эти шесть недель по возвращении в Англию.

Конечно, многое было, как прежде: Крессида, мама, дом, работа… Но вот точка отсчета изменилась. Он понял, что дом — это состояние души. Или даже просто другой человек. Так вот, теперь его дом был далеко-далеко отсюда.

Он положил вилку и отодвинул тарелку.

— Ма, я собираюсь опять съездить в Россию. Так надо.

Старая дама не выказала удивления. В Англии люди преклонных лет обычно умеют скрывать свои чувства.

Она встала, подошла к сыну и погладила по голове.

— Мы будем тебя ждать. Когда ты вернешься, мы по-прежнему будем здесь.