Штрафники не кричали «Ура!». Они умирали молча

Глава 2
«ПОЩАДЫ НИКТО НЕ ЖЕЛАЕТ…»

Он погиб, и значит, ты живешь… В смерти – жизнь. От кого это он слыхал? Или, может, в книжке какой вычитал? Какая, к черту, разница. Теперь уже все равно. Главное – истинная правда, всем нутром, до самого костного мозга, усвоенная. Не подстрелили бы фрицы командира его, майора Михайлина, не жить бы теперь гвардии рядовому Аникину. Ему не жить…

Об этом думал Андрей, волоча по траншее тело убитого комбата. Его несли в плащ-палатке, ногами вперед. Из того, что несколько минут назад было перебинтованной головой гвардии майора, теперь на дно траншеи струилась кровь, прямо под ноги Андрея.

А ведь на волоске тоненьком повисла судьба аникинская. На ниточке тонюсенькой. Хотел ведь шлепнуть его командир, без суда и следствия. Это старшина говорит. А ему-то верить можно. Кармелюк – мужик основательный, зря, без толку, языком молоть не будет.

– После контузии майор совсем лют стал, – обернувшись, произнес старшина. Воспользовавшись моментом, он на ходу переменил руку, которой держал в жмене плащ-палатку.

– По части неисполнения приказа или проявления трусости у него разговор короткий… – со вздохом продолжил Кармелюк и как-то искоса глянул на Аникина.

Выходит, после атаки майор шлепнуть его и собирался. Получается, что ни до какого трибунала Андрей не дотянул бы. Они, пригибаясь, уже вышли из траншеи. Здесь от немецких позиций их прикрывал поросший осиновыми зарослями пригорок.

– Погодь… – вдруг приостановился Кармелюк. – Давай передышку сделаем. А то тяжелый командир-то…

Андрей, не ожидавший остановки, наскочил ногами на обезображенное месиво, бывшее еще только что лицом и головой Михайлина. Голенища его сапог запачкались кровавыми сгустками. Они со старшиной аккуратно опустили плащ-палатку с телом командира на пожухлую, грязно-серую траву. Пока Андрей обтирал палой осиновой листвой сапоги, Кармелюк присел прямо на землю. Достав кисет и обрывок газеты, он принялся варганить самокрутку.

– А чего ты в фашиста того не выстрелил? – спросил он.

Андрей почему-то вздрогнул от услышанного. Меньше всего он хотел этот вопрос услышать. Тягостная тишина повисла над трупом майора. Хорошо бы уже отнести его куда подальше. Почему-то Андрей в смерти комбата винил себя. Хотя ни при чем он был. Это как дважды два. Повязка всему виной. Бинты окровавленные на голове командира, как бельмо в глазу. За километр видать было. Вот фрицы его и выцелили… Кармелюк будто мысли его читал. Раскурив самокрутку с самосадом, он жадно затянулся.

– Что, молчишь, гвардии боец?.. – Недобрые нотки проступили в его и без того грубом, прокуренном голосе. – Или совесть не дает языком ворочать?..

Куда это он клонит, хотелось бы знать? Неужто угрожать вздумал? Андрей продолжал. И командиру он ничего не сказал.

Как объяснишь, что этот немец ему жизнь спас… Так вот запросто отпустил на все четыре стороны. А мог шлепнуть на месте, без всякой канители. Про этого немца он уже достаточно объяснял, и лямку положенную в штрафной роте оттянул. Так что эту тему Андрей считал для себя закрытой. Нет, тут, если начнешь объяснять, сразу пулю от комбата схлопочешь. Так бы, видать, и вышло, не начни немцы палить по их позициям. «Черт с ним… Чему быть, того не миновать. Пусть трибунал, пусть штрафная рота…» – внутренне решил про себя Аникин. Хотя опять угодить в штрафную ему страсть как не хотелось. «Дурак дураком… – грыз себя внутри Андрей. – Надо было пальнуть выше или вбок. Фриц тот целым бы остался, да и к нему никаких претензий. Кроме той, что мазила и хвастун». И как это он сразу не сообразил. Вот ведь, смекалки не хватило. Уж больно Андрей растерялся, немца того в прицел снайперский увидев. Лицо изменилось – обветренное, морщин добавилось… сразу видать, что хлебнул порядком. Но все равно… он бы его из миллиона узнал. Черт дернул этого фрица тут оказаться…

Грудь старшины с шумом выпускала струи едкого дыма. В холодном, сыром октябрьском воздухе дым загущался в густо-сизые клубы. Повисая возле лица старшины, они заставляли того щурить свои маленькие глазки. Бегающие, юркие, словно зверьки, глубоко запрятанные под низко нависшими бровями, черные зрачки внимательно следили из своего укрытия за Андреем.

– Отмолчаться вздумал? – угрозы в голосе старшины добавилось. – Ну-ну…

Он тяжело выдохнул из своих мощных легких очередную порцию ядреного никотина.

– А сволочь эта фашистская не задумываясь выстрелила… Эх-ма… жалко командира…

Кармелюк вдруг отвел взгляд от Аникина и, еще раз тяжело вздохнув, покачал головой. И голос его как-то дрогнул и разом потеплел.

– Ишь… Сам не свой был последние дни. Весточку он получил из дома. Из Сталинграда. При эвакуации мать и жену с сынишкой годовалым бомба накрыла. Сам сталинградский был товарищ майор. Сестра ему написала. Она одна выжила из семьи… Как письмо получил, почернел весь, сон потерял… А тут еще контузия эта… Эх… говорил ему – не ходи на переговоры. Фрицы, вишь, запомнили его голову забинтованную. Они ж, гады, на командиров и комиссаров первоочередным охотятся. Вот по бинтам, сволота, его и выцелили.

Кармелюк молчал и курил.

– Товарищ старшина, – тихо произнес Аникин. – Сам не знаю, как вышло…

– «Не знаю»… Учи вас, малолеток. А ведь ты вроде стреляный воробей, а?.. Штрафную прошел… – Глазки старшины вновь сверлили его из-под бровей.

Андрей молчал. Шестым чувством он чувствовал, что волна злобы, вдруг вскипевшая на него в старшине, понемногу ушла.

– Да… отмучился, бедняга… – подытожил Кармелюк, обжигая заскорузлые пальцы обугленным кончиком самокрутки. – Мы с майором от Смоленска топали. Из окружения выходили… Эх… двинули. Проводим командира в последний путь…

Из-за опушки вдруг выскочил солдат. Весь какой-то обгорелый, прокоптелый, в изорванной шинели, он что есть силы продирался через осиновые заросли прямо на них. Он будто ничего не видел перед собой. Вырвавшись на свободное место, он словно только увидел старшину и Аникина.

– Немцы, немцы!.. – каким-то безумным тоном заголосил он и пустился бежать мимо.

– А ну стой… – Кармелюк ловким ударом своей тяжелой руки уложил бегущего на пожухлую траву. Перехватив из-под мышки свой ППШ, он бесцеремонно ткнул ноздреватым раструбом автомата задыхавшегося беглеца.

– Ты куда, блоха, скачешь. А ну быстро доложить по форме!.. – сурово чеканил Кармелюк. В этот миг несколько мощных разрывов один за другим донеслись с той стороны пролеска.

– Нем… цы… танки про… рвали обо… рону… Там пушки наши… Командира… расчета… убило… Ев… Ев… – Боец задыхался, грудь его вздымалась и опадала часто-часто. Он никак не мог выговорить фамилию своего убитого командира.

– А ну назад! – старшина за шиворот, как котенка, поднял щуплого бойца

Все так же держа беглеца за шиворот, старшина выговаривал, при каждом слове встряхивая его, как мешок с картошкой.

– Где ваши позиции? Говори, где пушка?..

– Там, там… – тараторил боец совсем потерянным голосом. – Сразу за осинником – наш расчет. Метрах в двадцати правее, возле оврага – расчет Могилевича. Вот наш и взвод – весь, ядрена корень, как на ладони. Если бы не овражки эти, осинником поросшие, вообще негде поховаться бы было. Степь, ядрена корень, как стол ровная. Ни черта не спрячешься… А эти… – Артиллерист, дрожа всем своим худющим телом, спотыкался в речи, захлебывался в собственных словах. Казалось, от перевозбуждения его сейчас удар хватит. Хотя сдохнуть на передовой от сердечного приступа было бы непозволительной роскошью.

– Гады… эти… Танки… прут, как на ладони… Даже не прячутся… «Фердинанды», со стороны колхоза. Я шесть насчитал. Прямой наводкой… По нам… как жахнуло… Евсеева и подающего Халилова – в клочья.

Кажется, после удара старшины он немного пришел в себя. Теперь он говорил более связно, но все время испуганно озирался по сторонам.

– Значит так… Аникин… – на ходу соображая, выдал Кармелюк. – Мы с тобой – к расчету… А ты… – Он снова с силой дернул артиллериста. – Ты беги вот по этой тропинке, потом по траншее. Надо батальон предупредить. Найдешь капитана Тоцкого. Доложишь, что от старшины Кармелюка. Объяснишь обстановку. Скажешь, что нужна помощь… Понял?..

– Да, товарищ…

– Не «да», товарищ артиллерист… Приказ ясен, боец?

– Так точно, товарищ старшина!

– Вперед! И не вздумай свернуть с тропинки!

– Никак нет, товарищ старшина! – уже на бегу кричал безумный солдат.

Старшина обернулся к лежащему на плащ-палатке телу Михайлина.

– Эх… прости, комбат… – стиснув зубы, выговорил он. И тут же рванул напрямик, через осинник. – Не отставай, Аникин!

– Слышь, Аникин, чего это?.. – Кармелюк приостановился посреди хитросплетения осиновых веток. – Никак «сорокапятка»?

Андрей, воспользовавшись остановкой, перевел дух и перехватил винтовку из руки в руку.

– Похоже, что так, товарищ старшина, – прислушавшись, ответил он. – Близко садит. Для немецкого «Фердинанда» слишком частит. И выстрел легковат.

– Ишь ты, «легковат»… Я смотрю, Аникин, ты слухач натуральный. Часом, не в консерватории до войны пиликал?.. Ладно… Двинули…

Легкую противотанковую сорокапятимиллиметровую пушку, запросто именуемую в войсках «сорокапяткой», они обнаружили как раз там, где им указал бегун-артиллерист. Здесь прямо из осиновых зарослей начинался овраг, постепенно набиравший крутизну и глубину. У начала его, почти невидимая со стороны степи, укрылась за бруствером «сорокапятка». Естественно образовавшуюся стенку умело довели до состояния траншейной. Укрытие сделано настолько удачно, что щитовое прикрытие только-только торчит над оврагом вместе с орудийным стволом.

Возле «сорокапятки» деловито и быстро орудовал боец. Он был в одной гимнастерке, в нескольких местах оборванной и обгоревшей. На спине пятно ожога обнажало багрово‑красную субстанцию живого открытого мяса. Но этот сновавший возле лафета пушки, словно отлаженный механизм, не замечал ни раны, ни холода. Дальше, метрах в трех ниже по склону оврага, лежал труп. Он был накрыт шинелью, из-под которой выглядывала одетая в сапог нога и развороченный обрубок второй ноги с торчащими обломками костей голени.

Артиллерист справлялся один за всех. Вот он выхватывает из ящика небольшой снаряд. Ящик тут же, под рукой, возле выставленной станины. Ловким, до филигранной четкости отработанным движением снаряд послан в канал ствола. «Клац!» – затвор закрыт. Припав к прицелу, артиллерист несколько секунд затрачивает на наведение. Ствол послушно двигается немного влево, всего в нескольких сантиметрах над краем оврага. «Ба-бах!..» Артиллерист даже не вздрогнул от грохота выстрела.

– Эй, Аникин… – окликнул Кармелюк. Как-то осторожно окликнул, в полшепота.

– Да, товарищ старшина.

– Чертовщина какая-то… Или мне мерещится?.. Слышь али нет?..

– Нет, не мерещится… Тоже слышу, – так же вполшепота отозвался Андрей и добавил, не скрывая восхищения:

– Ну дает артиллерист!..

Свистит, и гремит, и грохочет кругом Гром пушек, шипенье снаря-адов!..

Низкий бас все четче доносился со стороны «сорокапятки». Нестройное, но зычное пение вдруг замирает. На доли секунды артиллерист застывает, припав к прицелу. В этот момент кажется, что он – неотделимая часть орудийного устройства. Результата ждет. Невысокий, но плотный, округлый сноп земли вырастает метрах в четырехстах впереди. Снаряд ложится по левую сторону от танка. Взрыв зафиксирован и тут же раздается:

И стал наш бесстрашный и гордый «Варяг» Подобен кромешному аду…

Все движения повторяются в той же последовательности, в том же ритме и с той же невозмутимой деловитостью.

– Во дает артиллерия, – проговаривает старшина. – «Варяга» жарит!..

Немецкая машина уверенно движется прямиком на позицию «сорокапятки». Левее и сзади от первого, метрах в двадцати, движется второй танк. За ними вразброс торчали три намертво застывшие машины. Две из них горели, причем из одной валил густой черный дым. Третья была цела, но повернута боком. Видимо, артиллеристам удалось перебить гусеницу.

Пушка подбитого танка стреляет, но она повернута вправо и явно бьет по какой-то другой огневой точке. Вслед за этим и первая машина на ходу посылает ответный выстрел. Он целит прямо в «сорокапятку». Аникин и Кармелюк успевают заметить, как артиллерист отпрыгивает в сторону, на глубину оврага. Они находятся прямо на линии огня танкового орудия. Андрею кажется, что фашистский стрелок-наводчик выцеливал прямо в него.

– Ложись, чертова бабушка… – хрипит Кармелюк. Аникин скатился вниз по невысокому склону, к началу оврага. Взрывная волна лишь чуть-чуть, на излете, подбросила его, сыпанув в спину горстью земляных ошметков. Снаряд прошел выше артиллерийского расчета, саданув по осиннику, чуть левее того места, откуда они выбрались.

– Товарищ старшина, как вы?.. – приподнявшись, спросил Андрей. Он сплевывал кусочки грязных листьев. Хапанул вместе с землицей, когда физиономией прокатился.

– Как хлеб в смальце… – откликнулся Кармелюк.

– А насчет «Фердинандов» бегун наш нафантазировал… – произнес Андрей.

– Вижу, не слепой. Сам удрал, кролик хренов. А после напридумывал… И про товарища своего, им оставленного, ничего не сказал. – Старшина несколько секунд приходил в себя, поднявшись и сидя прямо на палой листве. Было видно, что ему экстренный спуск к оврагу дался нелегко.

– Известное дело, со страху, когда полные штаны наложишь, – рассуждал Кармелюк. Точно время оттягивал, собирая силы для следующего рывка. – Так, известное дело, средний танк «Фердинандом» покажется. Однако и эти гуси хорошо откормлены. Гляди-ка, садят не иначе как пятидесятимиллиметровыми.

– И пулеметы у них, гадов, – по две штуки на каждого, – Андрей вдруг подскочил к Кармелюку.

– Так вы ранены, товарищ старшина!

Кармелюк оглядел свой рукав. Ткань шинели на предплечье набухала багровым пятном. Осколок чиркнул по касательной, разодрав и сукно, и руку.

– Ерунда… царапина… – отмахнулся Кармелюк.

Но Аникин, не слушая его, проворно расстегнул шинель. Оторвав от нательной рубахи кусок материи и ее сложив вчетверо, он обрызгал ее из фляги и затолкал через рукав к ране.

– Эх… умеючи ты, Аникин, справляешься… – кивнул старшина. – А про живую воду в фляге – считай, что я не видел… Ладно…

Впереди уже клацал затвором артиллерист. Он, скорее всего, даже не заметил их появления.

– Эй, браток, подмога пришла!.. – дружелюбно окликнул на расстоянии Кармелюк. Но артиллерист никак не отреагировал. Он припал к прицелу, выверяя очередной выстрел.

– Не слышит… – произнес Андрей, машинально на бегу отряхиваясь.

– Видать, от стрельбы ухи совсем высадило. Или контузия… – запыхавшимся голосом предположил старшина, стараясь не отставать от Андрея.

Их появление не вызвало у артиллериста ни капли удивления. Вообще никаких эмоций.

– Сержант Зюзин… – крикнул он. Белки глаз казались снежно-белыми на фоне его лица – потного, перепачканного грязью и копотью. Артиллерист действительно ничего не слышал.

– Лейтенанта снарядом убило… – тем же рапортующим криком доложил сержант. Он жестом показал на ящик.

– Подавай…

Кармелюк молча вытащил из ящика снаряд и подал его сержанту. Тот сразу же отправил снаряд в канал ствола и, защелкнув затвор, принялся выцеливать. Взрыв накрыл их неожиданно. На этот раз немецкий снаряд лег ближе. Их хорошенько присыпало землей. Пригнувшись, Андрей почувствовал толчок в левую лопатку. Знакомое ощущение. Боли не было, но Андрей по опыту знал, что боль при ранении приходит с опозданием, позже, чем пуля или осколок. Неужели его ранило? Он дотянулся правой рукой до лопатки и вытащил из шинели осиновую щепку. Расколотая взрывом, она пробила шинель острым, словно копье, концом и застряла в сукне. Он отбросил щепку и нащупал пальцем дырку в шинели. «Чертова бабушка… – с каким-то отчаянным азартом подумал Аникин. – Еще не хватало осиновый кол получить. Точно ведьмак какой…»

Сержант только на миг, на время взрыва, прильнул к своей пушке. Только-только переждав взрывную волну, засыпанный землей, он ответил выстрелом своей «сорокапятки». Пушка дернулась, как живая. Двинувшаяся при откате станина чуть не сбила Аникина с ног. Сержант откинул затвор. Стрелянная гильза, дымясь, выскочила наружу.

– Бронебойные не берут! – Сержант кричал прямо Кармелюку в лицо, пока тот подавал очередной снаряд. – Подкалиберные нужны!.. Мы все в расход пустили. Две машины зажгли… убег за подкалиберными. Ящик снарядов. У Могилевича выпросить надумали… Второй расчет на том конце оврага стоит. Держатся пока…

На миг сержант Зюзин замер, вслушиваясь в грохочущую канонаду. Над самым щитовым прикрытием свистели пули. То и дело они попадали в сталь, звонко и жутко выщелкивая. Это работали танковые пулеметы.

Чумазое лицо сержанта вдруг вытянулось, стало каким-то жалким и растерянным.

– Слышь, братишки… А я не слышу ничего. Неужто тишина такая?.. Ась? Что говоришь…

Старшина пытался докричаться до него. Про снаряды подкалиберные спрашивал. Только сейчас Аникин заметил две тонкие струйки крови, стекавшие из ушей сержанта. Кровь уже запеклась, и ее почти не было видно на покрытой копотью коже сержанта.

– Да… – тяжело выдохнул Кармелюк, сплевывая на усыпавшие землю стрелянные гильзы. – Здорово сержанта шибануло. Барабанные, видать, перепонки начисто лопнули.

– Заряжа-ай! – команда сержанта Зюзина перекрыла гул канонады.

Старшина уже в готовности держал перед собой очередной бронебойный.

Произведя выстрел и хмыкнув, сержант вновь на секунду замер, отирая пот со лба.

– Да, едрить ее налево… снарядики-то у нас выходят понемножечку… Червенко должен был притарабанить ящик. Да только убили Червенку. Пулемет танковый прицепился к нему. Вел вдоль оврага. Убили Червенку… Вон он… лежит, родимый…

Сержант указал по флангу в правую сторону. Под прикрытием стального орудийного щита Аникин и Кармелюк вгляделись в направление, указанное Зюзиным. Убитого было хорошо видно. Он лежал в метрах в пятидесяти по прямой, в пожухлой стерне изрытого воронками поля. Как раз там, где овраг резко забирал вправо.

– Он, вишь, к Могилевичу по оврагу добирался. А там крюк – метров четыреста. Так, вишь, решил на обратной дороге срезать. Напрямки отправился. А фрицам – как на ладони. Да еще с ящиком. Много ты уползешь… Ладно… Заряжай!..

Зычный крик Зюзина словно толкнул Андрея вперед. Перехватив винтовку, он кинулся по кромке оврага, пригибаясь, съезжая вниз вместе с сыпучей землей и снова карабкаясь кверху.

– Куда, куда!.. – услышал он окрик Кармелюка.

– Снаряды, товарищ старшина!.. Я мигом… – на бегу отозвался Андрей.

– Дурак, прихлопнут тебя. Там как на ладони все, насквозь…

Последних слов Андрей уже не слышал. Спасительный овражный отвес забирал вправо. Ему надо было выбираться наружу, под пули фашистских пулеметов.

Аникин выглянул из-за кромки. Танки отсюда казались еще ближе. До ближайшего, по которому бил из своей «сорокапятки» сержант, оставалось не больше трехсот метров. До убитого – метров пятнадцать. Отсюда его было хорошо видно. Андрей четко видел его руку, намертво сжавшую деревянную ручку снарядного ящика.

Они не сразу увидят его. Пока сообразят, пока начнут палить… Может быть, он успеет добраться до ящика. Но ведь еще нужно будет ползти обратно…

Откуда-то, из самой глубины его памяти, вдруг всплыли слова. Он был совсем маленьким… бабушка стояла в углу перед картинкой. Тем самым, таинственным и странным изображением. Эта картинка была большим страхом маленького Андрюши. Тусклая, потемневшая от времени и оттого страшная. И еще – она была одета в железную одежду. Как кольчуга богатыря или броня танка. От этого она казалась маленькому Андрею еще более зловещей.

К тому же папа почему-то очень ругался с бабушкой из-за этой картинки. Маленький Андрюша не понимал почему, но невольно подражал отцу – герою-красноармейцу, прошедшему гражданскую войну. Наверняка у отца были причины для недовольства этой картинкой. И еще… Он боялся оставаться в комнате с этой картинкой наедине. Она всегда была темная и страшная. Они ютились в комнате поселкового барака всей семьей. Родители, бабушка, старшая сестра Оля и он. Угол был темный даже в солнечный день. А вечером, когда зажигали керосинку, темнота в углу сгущалась и дрожала от фитиля лампы, ужасная и живая. Но тот вечер… Андрей запомнил его на всю жизнь. Родителей не было дома, и сестры. Они ушли в клуб, а его оставили с бабушкой. И он никак не мог с этим смириться и плакал, горько и безутешно. И бабушка баюкала его, баюкала, пока он не заснул. А потом он проснулся. Его разбудили слова. «Господи, Иисусе Христе и Сыне Боже, помилуй меня, грешную…» А потом опять. Это был бабушки голос. Он открыл глаза и увидел… Это была картинка. Та самая, но… совсем другая. Она горела и сияла, она светилась огнем. Сияющая женщина, в сверкающем платье, в сверкающих волосах, держала сверкающего мальчика. Ее лицо… оно было совсем не страшное. Оно было доброе. Оно было такое доброе и светлое, как у мамы, когда она наклонялась поцеловать его и сказать ему на ночь спокойной ночи.

Все это промелькнуло в голове Андрея, пока его губы, будто бы помимо его воли, шептали вслух: «Господи Иисусе Христе и Сыне Боже, помилуй меня, грешного…»

Сапоги проваливались в осыпающуюся по склону почву. Вскинув и уперев винтовку в край оврага, Андрей выжал свое тело, которое показалось неимоверно тяжелым, вверх, как на перекладине. «Они не сразу сообразят…» – твердил он, по-пластунски, метр за метром, подминая под свой живот каждую пядь стылой октябрьской степи. Он весь превратился в обернутый в гимнастерку и шинель клубок мышц, который карабкался по изрытой снарядами стерне. Ему во что бы то ни стало надо добраться до этого чертова ящика. «А может, они его совсем не заметят?» – привязалась к нему шальная мысль. «Им сейчас явно не до тебя. Весь огонь вызвал на себя артиллерист. Он точно как канонир с крейсера „Варяг“…»

Пулеметная очередь прошила воздух, на излете подняв фонтан из песка и глины в метре от него. «Ну вот, а ты уже начал беспокоиться… Нет, про тебя никто не забыл…» Над головой, справа и слева, свистели пули. Андрей уже ничего не разбирал. Хрипя и рыча, он лез вперед как можно быстрее.

Ящик возник перед ним как-то неожиданно, вдруг. Чуть носом в него не уткнулся. Труп солдата пролежал здесь уже несколько часов и успел задубеть. Пальцы бойца, сжимавшие рукоятку, окоченели. Они были холодны как лед и тверды, как патроны от крупнокалиберного пулемета. Того самого, что бьет по нему без передышки. Похоже даже, что не один крупнокалиберный всерьез занят его никчемной боевой единицей. Слишком плотно обступила его пелена из пуль, и делается все плотнее. Вот-вот совьется на нем свинцовым бантиком…

«Прости, братишка, прости», – твердили губы Андрея, пока его нож отжимал и отламывал от рукоятки мертвые пальцы, один за другим. Несколько раз убитый вздрогнул. Принимал на себя пули, предназначенные для Аникина. Уже мертвый, продолжал спасать незнакомого товарища. Но Андрея каждый раз обдавало холодным потом, словно мертвец неведомым образом ощущал надругательство над своими пальцами и выказывал резкое недовольство.

Но вот ящик освобожден. Тяжелый, делающийся тяжелее с каждым новым метром, он все время грозит выскользнуть из ладони ползущего Андрея. Просто ручка, прибитая сбоку, слишком широка в обхвате и мокрая от крови. Аникина всего лихорадит. Ему кажется, что ящик ведет себя так специально. Словно хочет во что бы то ни стало вернуться к своему настоящему хозяину. Андрей хрипит и рычит, это как-то помогает ему сдержаться, не вскочить на ноги и не броситься бежать куда-нибудь, на все четыре стороны. На верную смерть.

Он приходит в себя на дне оврага. Первые мгновения ему кажется, что он уже умер. Потом постепенно понимает, что он жив. Его несколько раз сильно садануло ящиком, вместе с которым он скатывался по склону оврага. Болели скула, живот и левая нога. Но какие это все мелочи… Господи… Он жив… Жив!..

Лихорадочное наваждение, которое охватило его там, в прошитой пулеметами степи, как-то разом отступило. Некогда ему тут разлеживаться. Его ждут сержант и Кармелюк. Как они там? Держатся? Ответом на немой вопрос Аникину был выстрел. Его звук долетел сюда с левой стороны. Оттуда, где на самом острие овражного клина располагалась «сорокапятка».

Боль в ноге все-таки давала о себе знать нешуточно. Припадая на ногу, Андрей потащил снаряды по дну оврага. Здесь все заросло лопухами и репейником. Идти мешал круто набиравший высоту подъем. Ноги запутывались в слежавшихся, непролазных клубах перекати-поля. Их тут было огромное количество. Наверное, надуло степными ветрами.

Нахватавшись репейных колючек, Андрей выбрался на склон. Хотя идти было и неудобно, но намного проще, чем по репейным джунглям. И левая не так сильно болела.

Вдруг Андрей услышал песню. Старшины и артиллериста еще не было видно. Но оттуда, из-за отвесного края оврага, все явственней раздавалось:

Наверх вы, товарищи, Все по местам, последний парад наступа-ает!.. Врагу не сдае-отся наш гордый «Варяг», Пощады никто не желает!..

Ящик все сильнее тянул Аникина обратно, на дно оврага. Он вдруг почувствовал страшную усталость. Нога болела все сильнее. Сила уходила вместе с нарастанием этой боли. Шинель и винтовка вдруг обрели неимоверную тяжесть. Пот едко щипал глаза, градом катил со щек. Но у него не было ни сил, ни возможности обтереть лицо. Одна рука сжимала винтовку, другой он тащил тяжелющий ящик, пропахивая им, словно плугом, борозду на склоне.

В глазах начало темнеть. Андрей явственно ощутил, что, если он скатится обратно вниз, сил дотащить боеприпасы у него не останется.

Там, впереди, пушечные выстрелы прекратились. Заработал ППШ старшины Кармелюка. Наверное, снаряды закончились. С новой силой, на два голоса, там, возле «сорокапятки», затянули второй куплет «Варяга».

Пели по-настоящему, по-мужски, басисто и протяжно, всю душу вкладывая. Это была любимая песня отца. Андреев отец пел ее так же, низким голосом, после бани сидя с матерью, с собравшимися в пятницу попариться свояками. Ящик тащил его туда, на дно оврага, а Андрей тащил его вперед, как будто по залитой кровью, охваченной огнем палубе.