Сила и волшебство

Крысоловы

Cetra amittimus dum incerta petimus*

(Гоняясь за сомнительным, мы упускаем верное)

Это было срочное дело – не иначе. Небо, укрытое ворохом грязных тряпок, неделю хныкало и дулось, как капризный ребёнок. А в то утро, когда разбудил телефон, над городом раскинулась ослепительная синь. Вряд ли кто-то догадывался, что такая отличная погода связана со мной. Даже сосед, узнавший обо мне больше всех, и тот ничего не предположил.

Вчера, как обычно в субботу вечером, он заявился сразу после захода солнца. Застать меня просто – я безвылазно сидел дом. Сосед уверяя, что уважает моё затворничество, наведывался раз в неделю. Он назвался Володей, говорил, что ему чуть за сорок, но судя по его воспоминаниям, ему было намного больше. Странным в Володе было всё: от взгляда и жестов до манеры одеваться и присутствовать.

На вопрос о роде его занятий я получил в ответ игривый список профессий в порядке их смены: историк, гувернёр, повар, сельский акушер, регент, настройщик, тренер по лёгкой атлетике, специалист по каучуковым изделиям, переводчик с польского. Чем сосед предпочёл заняться сейчас, он не говорил. Я полагал, он шпионит за мной.

– Здравствуй, Саня. Суббота! – Володя с порога одарил хитроватой улыбкой и звякнул сумкой.

И хотя у моих родителей никогда не было ни сыны, ни дочки с милым именем Саша, сосед звал именно так. Впрочем, мне не было всё равно. Я и сам обращался к гостю с лёгкой сумасшедшинкой, нарекая дурацкими именами и кличками. Это приводило его в странную эйфорию.

− Привет, Золтон, проходи, − пригласил я, чувствуя от него терпкий запах. − Будь как дома, пахнидло.

Володя по-хозяйски скинул плащ, прошёл на кухню и с интересом заглянул в холодильник.

− Тю, Шурик, – присвистнул он. – Нехорошо, голодаешь опять?

− Просто есть не хочется, − так я объяснял свои причуды. − У каждого времени своя магическая пища, еще недавно это были вино, сыр, хлеб и чеснок. Сейчас чай и мёд, ну и по субботам, как видишь, вино с тобой.

− Странный ты человек, Александр. Говоришь такие вещи. Мне это непонятно, – качал головой сосед. − Давай-ка, по стаканчику, и я принесу картошечки, пожарим.

За полночь наши посиделки были на пике. Володя − неплохой лицедей, он читал по памяти стихи, даже кое-что из моего любимого Уитмена, пел песни собственного сочинения. Имелись серьёзные причины полагать о его связи с театром. Однажды я завёл об этом разговор, Володя смутился, закашлялся и ловко сменил тему, словно из-за женщины.

− Ну что, старичок, − перебирал он струны гитары, − послушай мою сокровенную, о любви.

Пел он по-своему хорошо, но иногда в пронзительных местах Володя срывался и подвывал как-то по-волчьи дико. Аж пробегала дрожь.

Человек я − компанейский. Первая зевота давала о себе знать лишь глубокой ночью, когда я покидал соседа, оставляя его наедине с гитарой и бутылкой вина. Чаще я отключался, только коснувшись щекой подушки. А бывало, лежал какое-то время под треньканье гитары и невнятные бормотания Володи. Вчера уснул сразу и пробудился от телефонного звонка. Три месяца никто не звонил − и вот дождался.

− Доброе утро, Тимка, – щебетала трубка.

По возбуждённому радостному смеху сестры я понял, она сообщит что-то важное.

− Ты хорошо меня слышишь, Тим?

Моё полное имя Тимофей, но никто не зовёт меня так. Тимофей для меня слишком великоват и мешковат, я смотрелся в нём нелепо и нецензурно. Да и на Тима я с каждым годом тянул все меньше, скорее на какого-нибудь Лагшмиваре.

− Хорошо, сестрёнка.

− Слушай.

Вникая в смысл быстро сыпавшихся слов, понял − дело срочное и я нужен. Сестра звонила с вокзала. Через час будет ждать на перроне с билетами. Куда и зачем − не сказала.

В назначенное время я неспешно шагал по перрону, издалека заметив знакомую красивую фигуру. Сестра стояла у столба и уплетала мороженое, наверняка, своё любимое − фисташковое. По взгляду я понял, что не следует выражать радость, и встал неподалёку, будто мы незнакомы.

Подошёл пригородный поезд. Сестра направилась в вагон, я за ней. Оказавшись в одном купе, я сел напротив и вопросительно поглядел. Сестра передала билет и приложила палец к губам. Когда в купе появились другие пассажиры, на моем лице блуждала самая простецкая полуулыбка, словно я неделю, как удачно женился и думал теперь лишь о своих амурных делах.

Ехать оказалось недалеко, поезд миновал несколько дачных поселков, простучал колёсами по мосту через уснувшую речушку, мимо тенистого соснового бора, как сестра поднялась к выходу. На платформе мы оказались в компании грибников и дачников.

− Не подскажите, который час? – спросил я у сестры, делавшей вид, будто что-то ищет в сумочке. − Мои остановились,

− Подождите, пожалуйста. В моей сумочке завелась чёрная дыра.

− О, конечно, не спешите, главное, не попадите туда рукой.

Сестра, улыбаясь, продолжала поиски. Пронёсся последний вагон, дачники и грибники уходили всё дальше, и тут сестра на мгновения обняла, нежно шепнув:

− Братишка, как же я соскучилась.

− Как хорошо, что мы снова вместе, сестрёнка, − растроганно пробормотал я. − Как хорошо…

Последние лет пять мы собирались с сестрой вместе только по делу. А закончив, расставались. Кто мы? Мы − крысоловы, мы ловим крыс. Но не тех, которые ночами пробираются в амбар и проедают ваши мешки с зерном. А тех, которые в любое время дня и ночи лезут в ваши души, прогрызая перегородки, отделяющие от кошмара, который всегда рядом.

Мы шли по дороге следом за грибниками.

− Для нас опять есть работа, непростая, − говорила сестра. − Если нам удастся её закончить, и с нами ничего не случиться, это будет чудом.

− Когда она была простой?..

Конечно, то, что мы делали, трудно было назвать работой. Больше походило на фокусы охотников за привидениями. Никто, кроме нас, не знал истинную цену нашего дела. Это не просто занятие не из лёгких, это адское напряжение. Рискуя собственной жизнью, каждый раз мы спасали от исчезновения чьи-то души и миры. Только такие же крысоловы могли нас понять.

По словам сестры в прошлый раз, когда наша охота на крыс, казалось, была особенно удачной, мы оставили некрепкий заслон, и крысы проделали новую лазейку.

Страшнее, чем крысы, за которыми мы охотились, я не видел существ. Жуткие твари подбираются ближе шейной артерии, разрушая хрупкие души, разделывая сознание на объедки. Невозможно их остановить. Ибо наше деление жизни на «да» и «нет», на дозволения и запрещения, на «халал» и «харам», и есть та трещина, расколовшая мир, по которой перебегают крысы.

От сестры я узнал, что мой сосед никакой не Володя, а Станислав, завербованный польской католической церковью шпион. Он должен был наблюдать за мной, вызывая на откровения, и слово в слово передавать наши разговоры. Его завербовали чуть ли из суфлёрской будки Старого театра в Кракове. Однако это уже не могло испортить чудесного настроения солнечного дня. Особенно здесь за городом, где было невероятно хорошо. Щурясь от яркого солнца, мы шагали, словно два гамельнских крысолова, за которыми скоро побегут здешние детишки.

На самом деле, нам никогда не требовалась плата, и за собой мы водили только помощников. В сосновом бору к нам присоединились еще двое таких же крысоловов. Они были не многим страннее нас. Один утверждал, что его предком был сам Улугбек − знаменитый астроном, внук великого Тамерлана. Праправнук Улугбека говорил, что именно это родство помогает ему вычислять с точностью до секунды, где и когда появятся крысы. Другой утверждал, что вообще никакого отношения к людям не имеет, а заслан догонами с Сириуса. Нам все это было неважно, главное, они действительно были отличные крысоловы.

У дачного посёлка наша компания остановилась, сестра сказала, что нужный дом находится где-то здесь. Рядом в куче песка играли две девочки. Сестра подошла и ласково спросила у той, что выглядела постарше:

− Чья ты будешь, девочка?

− Я не буду, я уже есть, – деловито ответила шустрая девчушка и высыпала ведёрко песка на колени малолетней подруги.

− Вот как, – удивилась сестра.

− Так вот, – последовал ответ.

− Тогда скажи мне, разумное дитя, где здесь старый двухэтажный дом с балконами и металлическим забором?

− На той стороне посёлка, но там сейчас никто не живёт. И вы туда не ходите.

−Почему, милая?

− А бабушка сказала, что там завелась нечистая сила.

− Что еще говорила твоя бабушка?

− Как только проголодаюсь, чтобы сразу шла домой.

− А ты ведь проголодалась?

− Да, но домой не пойду.

Познавательная беседа закончилась, и мы двинулись к дому. Стоявший чуть поодаль, он, словно насторожившись, наблюдал черными дырами окон за проходившими мимо.

Внутри я сразу понял, насколько здесь плохи дела: аура подпорчена основательно, чернуха валилась на голову чуть ли не хлопьями. Можно было разложить по углам куриные яйца, чтобы поубавить отрицательной энергии. Но времени оставалось мало, и под рукой не было курицы-несушки, да и крыс это изменение могло вспугнуть. Сестра сожгла на углях немного корицы, и чуть сняла атмосферу агрессивности. Я предложил еще подбросить порцию с гвоздикой, чтобы добавилось остроумия и спокойствия, но сестра сказала, что с нашей компанией это лишнее.

Решив поискать что-нибудь интересное, я набрёл на искусно спрятанную в подвале библиотеку. Книги были весьма любопытны и подобраны в одном направлении: от древних описаний языческих ритуалов, справочников демонологии и книг по алхимии до более современных − «Предсказательной астрологии» и «Неподвижных звёзд» Бернадет Брэди, практической магии Папюса и собрания сочинений Алистера Кроули. Хозяин дома плотно сидел на потусторонней волне и радостям жизни предпочёл поиски ада. Ладно манихеи − начинали с себя, не оставляя потомства, избавляясь от собственных тел; а ведь другие находят причину, начать с тех, кто рядом.

Я перебирал книги. И вдруг из одной выпала закладка с какой-то записью от руки торопливым почерком. Подняв, я с интересом прочитал: «…больше нечего ждать от жизни, вчера мне было откровение, я видел, как наяву то, что будет – скоро солнце взойдёт с запада, вспыхнет большой огонь, из огня появятся животные и будут разговаривать с людьми».

− Эвон куда тебя занесло, − прошептал я.

− Что ты тут нашел? – спросил появившийся праправнук Улугбека. − Библиотека Эратосфена из Александрии?

Отличительной способностью моего компаньона было умение передвигаться быстро, бесшумно и с поразительной точностью определять, кто и где находится. Я показал записку.

− Не знаю, кто послал ему это откровение, но здесь я вижу всего лишь слова из Корана, − заметил правнук Улугбека. − Однозначно дело крыс.

Да уж, подумал я, крысиный яд может прийти как откровение, которое потом обернётся кошмаром.

− Если кто-то намерен посмеяться над жизнью, то она в любом случае его опередит, – произнёс правнук Улугбека, словно прочитав мои мысли.

− Да уж, – согласился я.

− Пошли, перекусим, твоя сестра что-то сготовила, – сказал правнук Улугбека.

Сестра, как всегда, запаслась нужной снедью и стала кормить петрушкой, кукурузными лепёшками с финиками и медом. Мы с аппетитом поели, словно именно за этим сюда заявились. Не ел только посланец догонов. Он вообще не принимал ни воды, ни пищи, получая энергию сразу из космоса. При желании его можно было назвать милым парнем, но он больше напоминал чудом ожившего гипсового мальчика.

Мы дожидались темноты. Неожиданно для себя я задремал. Мне приснились птицы, плавающие по зеркальной глади большого озера. Проснулся я от шёпота сестры, тихо подувшей мне в ухо:

− Проснись, Тим.

Я открыл глаза и понял, крысы рядом; их приближение угадывалось сердцем. По нему словно пробегали тени, вызывая беспокойство. Я точно покрывался старческими морщинами.

Как верно заметил наш старый друг Дарси Томпсон: «Существа разного размера являются обитателями разных физических миров». Сто обыкновенных крыс, равных по массе одному слону, сжирают в десятки раз больше, чем скромное травоядное с длинным хоботом. А твари, за которыми мы охотились, как черные дыры, пожирали целые вселенные. Иногда предостерегающие знаки их опасного присутствия и деятельности проявлялись самым странным образом. Так в 1680 году в Норвегии прошёл целый дождь из крупных грызунов. Видевшие это решили, что наступил конец света. Крысы способны намного большее, чем вы можете представить. Почитайте «Кладовую крысиного короля» Эрта Эртруса и поймёте, что я не обманываю.

Сохраняя тишину, праправнук Улугбека сделал знак, что надо подняться на чердак. Соблюдая осторожность, мы поднялись наверх. Ночь была безлунной и безветренной, лишь издалека доносился отзвук, словно кто-то пересыпал песок.