Синдром разбитого сердца

По Смоленской дороге

В детстве они жили в одном дворе. Здрасьте, Циля Абрамовна! С такой же точностью можно сказать, что они жили на одном земном шаре, просто она – на Северном полюсе, а он – на Южном. Высокая, длинноногая, независимая отличница, единственная дочь папы-профессора и нереально молодой мамы в ослепительной золотистой шубе. Шикарный велосипед, заграничные туфельки, «Волга» с водителем у подъезда. И дом соответствовал: огромный, вальяжный, с высокими потолками и широкими гладкими ступенями, с лепниной вдоль карнизов и скульптурами советских тружеников на фасаде – сталинский ампир, символ победы труда и социализма. А в другом конце просторного, заросшего липами двора, напротив помойки, грубо сколоченного сарая и голубятни примостился четырехэтажный подслеповатый барак. Шесть семей на этаже, в одном конце – огромная мрачная кухня с выстроившимися в ряд газовыми плитами, в другом – такая же мрачная ванная комната и вечно занятый сортир. Прибавьте хлопотливую полную мать в сером переднике, с небрежно закрученной на макушке косой и унизительным именем Циля, сопливого младшего брата, нытика и ябеду, и его самого – длинного, тощего подростка в байковой клетчатой рубашке и коротковатых штанах. Отца в их доме не водилось, лишь в верхнем ящике буфета валялись поблекшие фотографии лодыря и изменщика.

Вот что ожидает безмозглую девицу, если она не слушается родителей и выходит замуж за болтуна и пьяницу! А ведь как красиво уговаривал, паразит, золотые горы обещал.

Фамилию оба брата носили мамину, Дворкины, и только отчество Иванович издевательски напоминало о канувшем в неизвестность папаше. Посему его звали Лев Иванович Дворкин, такая вот хрень.

Но все-таки в детстве ребята из разных домов часто собирались в общем дворе, играли в садовника, штандер, прятки. Особенно все любили прятки. Алина Василенко бегала стремительно и умела затаиться в самом неожиданном углу, за толстым стволом дерева, под скамейкой, в сарае. Навсегда осталось ощущение сильно бьющегося сердца, когда однажды в темноте сарая его руки уткнулись в живое мягкое тепло, и лицо обдало горячим дыханием. И они оба не побежали отбивать, а так и стояли в страшной, упоительной близости, и его губы почти касались ее щеки.

К тому же она была старше на целый год и соответственно на целый класс. И летом семьдесят шестого, когда Алина стала студенткой университета, причем сложного, недоступного его пониманию химико-технологического факультета, Лева оставался сопливым школьником в растянутой на локтях и коленях школьной форме мышиного цвета. Форма была отдельным унижением на фоне ее ослепительной короткой джинсовой юбки (наверняка из «Березки»!) и легкой кофточки с пуговичками, так что даже полный идиот не мог не заметить стройных ног и круглых, как мячики, грудей. Даже соски, кажется, выступали под тонкой тканью, но он так и не решился разглядеть повнимательнее.

Последний учебный год остался в памяти именно чувством унижения. Правда, их дом заметно улучшился после капитального ремонта, огромную коммуналку частично расселили, а оставшимся жильцам, в том числе его матери, досталось по дополнительной комнате. Теперь в огромной свежеокрашенной кухне остались только две газовые плиты, и каждая гордо занимала отдельную стену. По углам, как столпы благополучия, расположились два новых холодильника – их и соседки, – но по сути ничего не изменилось. Мать все больше придиралась, требовала участвовать в уборке квартиры, выносить мусор, ходить за картошкой. Чтобы не встретить Алину с облезлым мусорным ведром в руке да еще в старых трениках и тапках, он тянул до темноты под неотвязные, как головная боль, нотации и упреки матери. И мечтал только об одном – покинуть этот дом.

Потому что он все-таки встретил ее именно с ведром. Кривым от времени и прожженным с одного бока ведром – не брать же для отбросов хорошее и новое! Благословенные мусорные пакеты появились лет через двадцать, а тогда нужно было высоко поднять вонючее ведро, вытряхнуть в помойку и отдельно вытащить прилипшую ко дну газету. Вот за этим занятием Алина и застала Леву. Вернее, он их застал! Красивый парень в фирменных джинсах обнимал Левину вожделенную красавицу в тени разросшихся лип, обнимал нагло и откровенно – одна рука его жадно обхватывала тоненькие плечи, а другая скользила по стройному бедру к краю юбки. Алина открыла глаза, почувствовав Левин отчаянный взгляд, и беззаботно рассмеялась. Подумаешь, жалкий десятиклассник из детства – было бы о чем говорить!

Оставалось выбрать подходящий город для бегства. В разговорах с родственниками и подругами мать постоянно причитала, что еврейскому ребенку в Киеве дорога в приличный ВУЗ закрыта – будь то медицинский или политехнический, везде одинаковый антисемитизм. И хотя доля правды в ее разговорах была, Лева рвался уехать из дома не только в надежде легко поступить в институт. Он устал от унижения, маминых вечных нотаций, глупейшей зависимости – ни своей комнаты, ни нормальной одежды. Киев, как и любая столица, требовал соответствующего оформления – денег, блата, влиятельных родителей или хотя бы выдающихся способностей. Приходилось признать, что Лева не тянул ни по одному пункту.

Итак, они выбрали Смоленск. Склонный к романтизму Лева сразу припомнил щемящую песню «По Смоленской дороге леса, леса, леса…». Там говорилось об одиночестве, холодных голубых глазах, ненадежности объятий. И хотя глаза у Алины были карие, а объятия с ней только снились в горячечных подростковых снах, все равно возникало утешительное ощущение ее предательства и его томящей, неоцененной любви. Намного приятнее, чем осознавать себя жалким, незамечаемым в упор переростком.

Предполагалось, что он будет поступать в Смоленский университет, что само по себе звучало гордо – не какой-нибудь областной педфак. Мама узнала точно – в Смоленске жила ее давняя школьная подруга, – что у них именно в университете получают педагогическое образование, например становятся учителями математики и физики или химии и биологии. Собственно, подруга и была для мамы главным аргументом – присмотрит и накормит, если что. Лева насмешливо фыркал, делал вид, что не хочет спорить, и даже себе не признавался, что соглашается на Смоленский университет, потому что на педагогическом конкурс небольшой, среди абитуриентов больше девушек, требования к точным наукам ниже. То есть, в отличие от политехнического или физтеха, есть реальный шанс поступить, получить диплом и с победой вернуться домой.

Полный столичного снобизма, он заранее представлял себе пыльный замшелый городок, похожий на поселок, и туповатых провинциалов-студентов, поэтому приятно удивился, увидев немного облезлый, как и все в России, но вполне добротный город со старинной крепостью, музеями и парками. И ребята выглядели адекватными и нормально одетыми, без нищенства, но и без излишнего пижонства. Оказалось, в университете хороший спортзал и уютная старомодная библиотека, есть своя агитбригада, команда КВН и вокально-инструментальный ансамбль, а весной и осенью проходит большой песенный слет. Лева искренне обрадовался, так как еще в школе научился брать на гитаре положенные пять аккордов, негромко, проникновенно пел Визбора и Клячкина и даже победил однажды в районном конкурсе. Что ж, можно было считать, что ему повезло по многим пунктам: тут и возможность поучиться без напряга, и пожить в беззаботной студенческой тусовке подальше от материнского ворчания, и, главное, избавиться от комплексов и детских обид. Конечно, ничего удивительного, что вскоре в его жизни появилась Люся.

Если объективно рассуждать, Лева не выбирал именно Люсю, она буквально стояла на его пути, поскольку училась в той же группе и жила на той же улице, ведущей к университету. Только Люся – в теплой родительской квартире, а он в съемной комнате, а позже – в студенческом общежитии. С таким же успехом Лева мог уехать в Тулу или Пензу и встретить там Наташу или Галю, вот и все.

Люся была полной противоположностью Алины – маленькая, круглая и жутко стеснительная. Даже когда Лева просто заговаривал с ней на занятиях, например просил карандаш или словарь, эта барышня заливалась краской, будто при ней рассказали неприличный анекдот, а уж когда дошло дело до танцев на убогой студенческой вечеринке, Люся буквально затрепетала а-ля Наташа Ростова и торжественно положила руку на Левино плечо. Руки, надо признать, были у нее красивые, с длинными пальцами и прозрачными продолговатыми ногтями, но в целом – обычная провинциальная девица. Впрочем, полуголодному студенту из общежития нравятся практически все симпатичные девушки, особенно когда приглашают на обед в уютную домашнюю обстановку. Родители Люси, тоже уютные и домашние, дружно улыбались, на стол подавали огненный борщ и хорошо прожаренные котлеты, картофельное пюре лоснилось от масла, и не было никакой причины отказываться от повторных приглашений. Конечно, некоторые моменты раздражали. Например, ее имя – зачем это «сю-сю»? И постоянные поцелуи в их доме – папа целует маму, мама – дочку, и так по кругу много раз! И еще засушенные цветы в хрустальной тяжелой вазе, книги – сплошь собрания сочинений классиков, расставленные по цветам и размеру, – плюшевый толстый мишка на Люсиной кровати, устланной кружевным покрывалом. Но обниматься на этой кровати было вполне приятно. Люсины гладкие щеки, нежная, полная грудь, горячий живот будили вожделение и трепет, и хотелось шептать случайные нежные слова: «маленькая моя, чудесная, любимая». Правда, пока не удавалось уговорить Люсю на полную близость, но Лева и сам побаивался – опыта в сексе у него было не больше, чем у самой невзрачной девчонки. Однако в группе вскоре стали считать их парой, родители пригласили на папин юбилей (шестьдесят лет, дорогой юноша, – не поле перейти!), мама передавала аккуратно завернутые в белую бумагу пирожки с капустой и вареньем. И наконец теплым майским вечером, когда родители отправились в гости к загородным родственникам, Лева настоял на своем, что оказалось нетрудно – только как можно крепче обнимать и зажимать рот поцелуями. Не надо говорить, что она оказалась девственницей и пришлось сразу вставать и замачивать простыню, но все-таки это случилось!

Уезжать на летние каникулы домой в Киев хотелось и не хотелось. С одной стороны, скучал по знакомым улицам и набережным, ночным огням на Русановской, с другой – заранее представлял, как придется встречать бывших одноклассников и отвечать на глупые вопросы: где учишься, почему занесло в такую глушь? Сразу всплывали прежние огорчения. Тут еще мать написала, что получила профсоюзную путевку в Болгарию, посему отправляет Петьку в лагерь на вторую смену и раньше августа Леву не ждет. В свою очередь Люсин отец предложил временную работу – он заведовал цехом на местной мебельной фабрике и мог устроить студента в отпускной период не только разнорабочим, но даже исполняющим обязанности техника! Зачем отказываться от такой халявы? Леву оформили на полную ставку, зарплата очень пригодилась для покупки одежды. Впервые у него появились настоящие джинсы, добытые Люсиной мамой. Надо сказать, эта мама, работавшая стоматологом в районной поликлинике, могла достать что угодно – от югославских туфель до огромного немецкого паласа, – и Лева в полной мере оценил ее способности, когда получил на день рождения два увесистых тома вожделенного и абсолютно недоступного Томаса Манна, «Иосиф и его братья»! В августе он все же поехал домой на пару недель, почти все время провалялся на своем старом диване с детективами, про Люсю не обмолвился ни словом, хотя мать со значением пыталась расспрашивать о знакомых девушках. Он и себе-то не мог ответить, как к ней относится и что будет дальше.

Только приехав обратно в Смоленск и получив приглашение на семейный ужин к Люсиным родителям, он сообразил, что ничего не привез им в подарок. Хоть какой-нибудь альбом открыток мог купить, болван! И тут же разозлился – какого черта! Людям нравится принимать у себя столичного красивого парня (сам слышал, как мама-стоматолог прошептала за спиной: «…Вполне привлекателен»), не исключено, что его считают потенциальным женихом дочери, – вот и ухаживают. Понимают, что их скромная толстенькая дочь с дурацким именем – не единственный шанс в Левиной жизни. Особенно если представить рядом Алину. Ничего он не должен в ответ, не стоит зря заморачиваться!

Следующие два года пролетели слишком быстро и не слишком удачно. Во-первых, он чуть не завалил летнюю сессию – малость разленился и обнаглел, бо́льшую часть времени проводил в студенческой агитбригаде, до поздней ночи распевал любимых бардов и сам тоже стал сочинять бардовские песни – три аккорда, «путь-дорога, любовь, туман, дожди-дожди-дожди». Все они тогда сочиняли, все ездили в стройотряды и походы. Лева пару раз чуть не влюбился в таких вот походных подружек. С ними было классно играть в две гитары, разводить костер, любоваться звездами – «не смотри ты так неосторожно», – но к утру романтика развеивалась, как и дым от костра, все девчонки оказывались похожими, с бесцветными ресницами и бесцветными словами, только клетчатые ковбойки на пуговицах – то синие, то красные – вносили разнообразие. Люся походы не любила, страдала от укусов (на нее, полненькую и белокожую, страстно бросалась любая мошкара), из-за близорукости в упор не видела ни грибов, ни ягод. И пела не задорным сиплым голосом, как другие девчонки, а слишком грустно и неуместно красиво – «не брани меня, родная…». Никто даже не пытался подпеть.

На пятый курс Лева все-таки перешел, слава богу, хотя и без стипендии из-за сплошных троек. Впрочем, кто мог прожить на эти гроши? Если бы не подработка на все той же мебельной фабрике, помер бы с голоду! Нет, что прибедняться: пока Люсин отец продолжал работать, голод Леве точно не грозил. Он теперь числился на преддипломной практике – зарплата повыше, а ответственности никакой.

Лева упорно отодвигал размышления о будущем, тем более вариантов предполагалось немного – либо вернуться в Киев, не имея ни жилья, ни работы, либо жениться на Люсе и навсегда погрязнуть в Смоленске. Вопрос разрешился неожиданно. В доме Люси отмечался очередной юбилей или годовщина (Лева даже не пытался вникать в их однообразные праздники с домашней настойкой и обязательным парадным сервизом), гости накушались и принялись рассуждать о растущем дефиците, Лева уже намылился вежливо смыться от этой скуки, но тут Люсин отец предложил выйти на балкон покурить.

– Скажите, молодой человек, вы внимательно читали «Анну Каренину»?

Лева чуть не проглотил сигарету:

– М-м-м… в общем – да, в рамках школьной программы. По-моему, сильно устаревшая история. Ну влюбилась она во Вронского – великое преступление!

– А вы помните, что Вронский сначала ухаживал за Кити? Приглашал ее танцевать и прочее. И как мудрый Лев Николаевич в двух словах описал сие ухаживание? Заманивание барышни без намерения жениться. Извините, Лева, вы нам всем нравитесь, но если моя Люсенька, наш единственный поздний ребенок, окажется обиженной вашим легкомыслием, вы очень пожалеете!

– А почему вы зовете ее Люсей? – от неожиданности брякнул Лева. – Как-то слащаво звучит. Тем более Людмила – старинное красивое имя, если вам нравятся примеры из классики, то вспомните того же Пушкина.

– Она не Людмила, она – Лея. В память о моей маме. Маму расстреляли, пока я был на фронте. И мою первую жену расстреляли, и двух мальчиков – Йосика и Веню. Тоже смешные имена, не правда ли? Поэтому я только к сорока двум годам решился снова стать отцом. Извините, это не имеет к вам отношения.

А что он, строго говоря, о себе возомнил? Нищий студент из общежития, да еще с фамилией Дворкин, в перспективе – такой же нищий школьный учитель. На многие годы вперед ничего не светит, кроме бесплодных ухаживаний за неприступной красавицей Алиной. А тут тебе сразу и уютный, сытный дом, и заботливая теща с полными сумками дефицита, и ласковая, послушная жена, секс по первому требованию.

– Собственно, вы меня опередили, Борис Маркович. Я как раз собирался сделать предложение, но сначала хотел поговорить с Люсей, как вы считаете? Вдруг она вовсе не намерена выходить за меня замуж (ха-ха!) и даже не принимает всерьез нашу дружбу?

– Что ж, поговорите, поговорите, мой друг. Старики, знаете, тоже ошибаются, страшно нам за детей. Станете отцом – поймете.

Мать приехала на свадьбу вместе с тощим прыщавым Петькой, одетым в бывший Левин костюм. Она ничуть не пыталась скрыть раздражение.

– Нормально закончить учебу, конечно, сложнее, чем обрюхатить первую попавшуюся девчонку! Что? Ты хочешь сказать, что она не беременна? А для чего тогда жениться? Только не рассказывай мне, что ты страстно влюблен!

Сидевший с ней рядом Петька хрюкнул и полез за третьей порцией икры.

– Ты же умирал за Алиной, разве я не замечала! Хорошо, не за, так об! Выискался борец за грамотность на мою голову. Нет, Алина не вышла замуж. Ее замечательный ухажер женился на дочери секретаря горкома и уехал работать куда-то в Африку, в посольство. Против такого шанса твоя воображала не потянула.

Господи, почему он, кретин, ни разу не подумал, что Алина может оказаться свободной? И что он вообще здесь делает, в этом замшелом ресторане с портьерами, в толпе чужих картавых родственников, в навсегда забытом всеми богами Смоленске?

Конечно, Лева досидел свадьбу до положенного конца, на автопилоте улыбался гостям, благодарил за подарки, целовал невесту под идиотские крики «горько». Им-то всем отчего так горько, спрашивается? Правда, с брачной ночью получилась полная лажа, не шло, хоть убей, но через несколько дней и оно наладилось – с одной стороны безропотная, мягкая женская плоть, с другой – молодой, полный сексуальности мужик. «Стерпится – слюбится», – говорила материна соседка Клавдия.

Только сдав последнюю сессию, он поехал в Киев. Найти причину оказалось непросто, потому что мать никак не хотела поддерживать эту идею. Да, у Пети вступительные экзамены, да, обидно нанимать репетитора, когда родной брат без пяти минут преподаватель, но оставлять надолго беременную жену? Несомненно, у ее сына проявились папашины гены.

И зачем, болван, проболтался матери про беременность Люси? Сам-то узнал случайно. Прямо накануне выпускных экзаменов его новоиспеченная жена (какое идиотское слово!) вдруг разболелась – сделалась бледной, скорее даже зеленоватой, и ее беспрерывно рвало от любой еды. До него дошло, что происходит, только когда она категорически отказалась вызывать скорую.

– Не нужно никого звать, – бормотала она, давясь слюной, – я сама разберусь! Пожалуйста, поезжай, раз ты решил.

В принципе, Люся была права. Всех женщин тошнит во время беременности, ничего страшного. И чем Лева поможет, спрашивается? Она и в другие времена не любила жаловаться, если заболевала – ложилась на пару дней в постель, причем не в их общую, а на маленький угловой диванчик в столовой, пила чай с медом, укрывалась пледом. Он вдруг подумал, что Люся сильно изменилась за годы их знакомства. Раньше была милой, застенчивой болтушкой, а теперь практически не разговаривает, не поет, предпочитает гулять одна в парке. Агитбригаду вовсе не вспоминает, и даже когда Лева выступал на весеннем районном слете, отказалась пойти из-за какой-то нелепой, явно надуманной причины. Впрочем, его вполне устраивала ее новая отстраненность: каждый свободен жить как ему нравится, не нужно ни объяснений, ни оправданий.

Алину он встретил в их общем дворе в день приезда. Вернее, не в день, а вечером, и не встретил, а ждал, долго, упорно ждал, скрываясь за помойкой. Двор, надо сказать, очень похорошел, дома до самых окон заросли кустами сирени, акация закрывала помойку плотной стеной, и даже его жалкий дом недавно перекрасили в солнечный желтый цвет.

– Лева, кого я вижу? Неужели снизошел наконец до старого дома и старых друзей? Ты ведь женился, или тетки насплетничали?

Она по-прежнему была хороша, но все-таки без прежнего очарования – волосы зачем-то перекрасила в блондинку, глаза подводила резкими голубыми тенями. Смешно, но для Украины тех лет она могла считаться засидевшейся невестой.

– Очень рад тебя видеть, милая! И ты все так же неотразима.

– Рассказывай! Лучшие шесть лет жизни позади – институт, походы, поездки. Теперь вот вкалываю в одном НИИ, день прошел – и ладно. Ребята иногда собираются потанцевать, недавно открылся симпатичный ресторанчик. А ты наверняка нас всех забыл?

– Первая любовь не забывается. Даже через шесть лет. Ты ведь знала, что я в тебя влюблен?

Боже, как легко она согласилась на свидание! Как прекрасно выглядела в вечернем свете – в зазывной короткой юбке и блестящей полупрозрачной кофточке – весь ресторанчик дружно обернулся. Слава богу, денег хватило на ужин и терпкое красное вино. В Смоленске были совершенно другие цены. Впрочем, к черту Смоленск! К черту жалкую квартиру Люсиных родителей, скромную зарплату учителя, далекий провинциальный город! Только подумать, что Алина – тоже единственная дочь, и он мог бы жить сейчас в столице, в роскошном доме с роскошной женщиной! Но почему мог бы?! Разве все потеряно? Он молод, красив, новенький диплом в кармане.

Месяц пролетел, как волшебный сон, – банальная, даже пошлая, фраза, но ничего другого просто не приходило в голову. Лева почти не заглядывал к матери, благо родители Алины отдыхали в Болгарии. Нет, он не забыл о Смоленске и жизни с Люсей, но память странным образом ушла глубоко в прошлое, словно пролетели месяцы и годы с момента его отъезда в Киев. Да, именно ушла, камнем утонула в очаровании дней и ночей с Алиной, не оставилани огорчения, ни раскаяния. Нужно было только сделать последний, решающий шаг – купить кольцо и всерьез поговорить с Алиной. Разве прекрасная, но одинокая и не совсем юная женщина откажется от предложения руки и сердца?

Только одна неприятная тема не давала покоя – как рассказать матери? Она единственная, не считая Петьки, знала о Левином несчастном браке и Люсиной беременности и могла ляпнуть в любую минуту соседкам или, того хуже, общим знакомым. Кроме того, мать ни с того ни с сего прониклась к новообретенной невестке горячей симпатией, что еще больше усугубляло ситуацию. Лева маялся и злился, не зная, с чего начать, и наконец понял! Надо написать самой Люсе! Гораздо лучше, чем говорить в глаза, делать вид, что раскаивается. А мать не станет скандалить, если узнает, что он уже все решил и рассказал жене.