Сказка о черном козле

Высоко в горах, в маленькой солнечной долине, спрятанной среди высоких скал, притаилось небольшое старинное поселение. Пятьдесят четыре жителя, гласит небольшая табличка, прикреплённая к столбу, чуть пониже дорожного указателя с названием населенного пункта “Кюн-Эл”.

Сюда ведёт длинная и трудная дорога, с каменистым гравийным покрытием, местами вырезанная серпантином на очень крутых склонах. По ней редко кто-то проезжает, кроме самих местных жителей, село находится в стороне от популярных у туристов мест.

Жители селения обитают в своих родовых старинных домах, выстроенных из цельного камня с плоскими крышами, покрытыми дёрном. Выглядит это очень живописно, особенно в том месте, где село поднимается по склону ущелья. Дома стоят один над другим и такая крыша одного дома, заодно является и двориком соседа сверху. Из крыш поднимаются плетеные из прутьев и обмазанные глиной трубы, из которых курится дымок. Газа здесь нет и в каждом доме выстроен традиционный каменный очаг. В нем местные хозяйки пекут хлеб и готовят свои неповторимые горские блюда. Им же обогревается дом в холодное время года. Такие дома строили горцы очень давно, столетия назад и больше нигде они не сохранились. Однажды, в сороковых годах двадцатого века, все окрестные селения были депортированы. Надолго, на целых тринадцать лет. А когда была доказана их невиновность и непричастность к приписываемым им преступлениям, реабилитированы и возвращены обратно. Но было запрещено заселять эти старые родовые селения и родные дома. В стране строился социализм и было не рентабельно развивать такие отдаленные малые селения в труднодоступных местах. Поэтому горцам определили границы новых, более крупных поселений в широких, солнечных долинах горных ущелий. И предписано строить новые дома. К новым поселениям государство проложило удобные и безопасные дороги, провело электричество, газ, водопровод. Строили фермы, назначали председателей и объединяли в колхозы. Но у горцев не было строительного материала под рукой, они приехали из ссылки безо всякого имущества, так же как и уехали. И они разбирали свои же дома в старых селениях и использовали эти материалы для строительства новых. Особенно ценными были деревянные перекрытия кровель, двери и окна. И только Кюн-Эл избежал общей участи старых аулов. Он был настолько высоко и далеко от мест новых поселений, что было легче изготовить новые материалы, чем тащить оттуда готовые. Дома остались стоять, смотря на мир безжизненными окнами. Новые поселения росли и менялись, там жизнь текла своим чередом. Уже давно не осталось тех домов, что строили горцы из разобранных поселений, все застроено новыми, современными домами. Выездные фельдшерские пункты давно заменили стационарные поликлиники. Работают школы и детские сады. Магазины и заправки. Протянулись современные оптоволоконные сети и сотовая связь четвертого поколения. А в Кюн-Эл потихоньку стали возвращаться люди. Пенсионеры, желающие тишины и покоя один за другим заняли пустующие дома предков, обжили их и наладили нехитрый быт. В современную эпоху жизнь пожилых людей в горах совсем не та, что сто лет назад. Не нужно ежедневно тяжким трудом добывать пропитание, можно просто тратить пенсию, регулярно приходящую на банковскую карту в магазинах, на почте, в аптеках большого села, находящегося всего в двадцати минутах езды. Запись в поликлинику через госуслуги с телефона, нужно только приехать в назначенное время. А все необходимые товары даже привезут с доставкой, если лень ехать самому. Вот так и ожило Солнечное поселение, а именно так переводится Кюн-Эл, в своей красивой солнечной долине. Являясь, пожалуй, самым экологичным и колоритным спальным районом своего времени.

Есть там дома, стенам которых уже по четыреста лет. Есть и больше. В центре селения у ровной площадки, а по местным меркам целой площади, стоит уцелевшая средневековая сторожевая башня. У этой башни, на длинной лавочке, собираются и проводят досуг местные аксакалы, греясь на солнышке долгими праздными днями. И вот в этом тихом, уединенном ауле, однажды произошла удивительная и страшная история, свидетелями и участниками которой стали все его обитатели.

Вечерняя прохлада, наконец, сменила дневную жару. Здесь, в Кюн-Эл, это всегда происходит быстро, а закат солнца на целых полтора часа раньше. Стоит солнцу зайти за скалы, окружающие аул с запада, как зной сменяется прохладой. А светло будет ещё долго. Дед Тамук с облегчением посмотрел на небо, снял свои очки для чтения, заложил магнитной закладкой страницу томика, на всякий случай запомнив страницу, сто пятьдесят девятая, и поднялся. Последний час он перемещался по длинной лавочке, по мере того, как солнце проходило по небосводу, чтобы все время оставаться в тени сторожевой башни. Сейчас же можно пойти и сесть на любимое место на самом краю, откуда видно всю улицу, мощеную камнем. Уходящую вниз и переходящую в гравийную дорогу, единственную ведущую в Кюн-Эл. Дорогу видно далеко, полукольцами огибающими склоны гор. И по пыли на этой дороге, всегда было видно заранее, что кто-то едет в аул. Усевшись, Тамук посмотрел вдоль улицы, не идёт ли Ахмед? Улица была пуста. Лавочка у предпоследнего дома тоже пуста. “Ещё не вышел”, с досадой отметил он про себя и стал искать очки в нагрудном кармане. Нашел, как всегда, на голове и одел на глаза. Открыл книгу на закладке, сверив для надежности страницу — и правда сто пятьдесят девятая. С наслаждением эту закладку снял и одел себе на край нагрудного кармана. Совсем недавно приезжал сын с женой, привез ему новых книг и вот таких магнитных закладок, которых раньше Тамук никогда не видел и которые показались ему чудом инженерной мысли. Он все ждал, когда к башне придет его приятель Ахмед, чтобы невзначай похвастаться. Из-за этого он и просидел на площади полдня, читая книгу. Это был томик Конан Дойля, “Записки о Шерлоке Холмсе”. Тамук страстно любил Шерлока Холмса всю жизнь и перечитал много раз, но только недавно случайно узнал, что читал он только малую часть. Его старая, потёртая книга советского издания, которую он бережно хранил, вмещала всего двенадцать рассказов и две повести. И вот сын, получив сообщение, привез ему полное собрание сочинений в пяти новых, пахнущих типографией, томах и несколько этих чудесных магнитных закладок.

Погрузившись в чтение, Тамук не заметил, как пришел Ахмед и сел с ним рядом. Он был в уютной комнате на втором этаже дома 221Б по Бейкер Стрит, видел красивого белого рождественского гуся, в зобу которого нашли необычайный голубой драгоценный камень. Слушал холодный, со стальными оттенками голос великого сыщика, выстраивающего логическую цепочку, как вдруг его оттуда бесцеремонно выдернули обратно в Кюн-Эл! Ахмед тряс его за плечо. Добродушно — насмешливо, будучи на голову выше, глядя сверху вниз.

— Тамук, темнеть уже скоро будет, налобный фонарик пора одевать, однако!

Тамук сделав, насколько получилось важный вид, снял с нагрудного кармана магнитную закладку, аккуратно прикрепив сверху на страницу на которой закончил читать. По давней привычке запоминая номер страницы — сто девяносто первая. Это было совершенно лишним, но он никак не мог вот так взять и беззаботно довериться закладке. Проверяя ее надёжность каждый раз, когда открывал книгу. Эффектный жест произвел должное впечатление на Ахмеда и он, уставившись на закладку, попросил посмотреть поближе. Довольный собой Тамук вручил ему “прибор” и небрежно стал рассказывать, что сын привез несколько штук, ведь сейчас в городе только такими пользуются. И пообещал подарить и Ахмеду одну, как придет к нему в гости. Старики сидели на лавочке ещё долго, обсуждая сельские новости, пока совсем не стемнело. И когда они, уже начав зябнуть, встали и отправились к Тамуку в гости, все и началось.

Бабка Патимат припозднилась сегодня с дойкой коровы, засиделась у соседки. Поспешно ковыляя домой уже в сумерках, она вдруг увидела на крыше своего дома громадного козла. Остановившись в недоумении, она уставилась на это диво. Большое чёрное животное, с длинными рогами и висящей с подбородка бородой повернуло к ней голову, открыло рот и проблеяло противным козлиным голосом. Патимат чуть не споткнувшись от удивления, остановилась, держась рукой за частокол забора. Закрыла глаза, глубоко вздохнула и выдохнула, потерев левой рукой лоб. Чего это мерещится уже всякое? Что за чертовщина такая? Открыла глаза и посмотрела на крышу — так и есть, никого, крыша была совершенно пустой. “К чему бы это козлы мерещились?” — думала она, заходя во двор через узкую калитку в воротах. — “Надо бы завтра курицу черную зарезать. Схожу к Ахмеду рано поутру, понесу чернушку”

Возмущенное животное встретило ее очень неодобрительным и громким мычанием и повернулось к ней задом.

— Ой, еще ты мне тут нервы не трепи! — Сказала она примирительным тоном. Патимат чувствовала себя, безусловно, виноватой перед коровой, ведь из-за такой ее беспечности у животного болит вымя.

Корова тоже не долго обижалась на хозяйку, как только та принесла табуретку и ведро, повернулась боком и блаженно зажмурила глаза.

Доя корову, Патимат напевала песенку, что слышала в далёком детстве от бабушки. Бабушка жила в Кюн-Эл ещё до депортации, когда село было ещё живо, как она говорила. Она часто вспоминала о своем родном доме, рассказывая маленькой Патимат о том, как счастливо они жили, как строили поля, террасируя склоны гор. Как проводили арыки — целую систему каналов, спуская воду с верхних родников в село и на террасы, для орошения посевов. В какие игры они играли детьми, и как она любила ходить в школу. Школу в Кюн-Эл построила молодая ещё советская власть в тридцатых годах, тогда была большая всесоюзная программа грамотности населения и особенно отдаленных районов и малых народов. В школе жила и работала молоденькая русская учительница, вчерашняя выпускница педагогического института, присланная сюда по распределению. Ещё бабушка знала много сказок и среди прочих рассказывала старинную сельскую историю о черном козле, что являлся в Кюн-Эл по ночам, докучая всем местным людям. И о герое, как то связанном с этим козлом. Наверняка воспоминание навеяли приключившиеся с ней галлюцинации. “Нет, не к добру такие видения” — снова подумала Патимат. — “Непременно утром понесу Ахмеду черную курицу, пускай зарежет. За это позову его на угощение”…

Мысли ее прервал смачный хруст и, подняв глаза, она увидела страшную картину, в двух метрах от них, стоя на задних лапах по-человечьи, лениво облокотившись о шаткий плетень, отделавший дворик от ее маленького ухоженного огородика, стоял здоровенный черный козел. В передней лапе он держал кочан капусты, сорванный несомненно тут же на огородике и, широко открывая пасть, откусывал от него большие куски. Сердце Патимат больно укололо и она схватилась рукой за грудь, очень чувствительно упав с табуретки мягким местом на землю. Корова взревела и пустилась наутёк куда-то в темноту за домом. Козел же, насмешливым взглядом проводив ее бегство, повернул голову к Патимат, уставившись ей прямо в глаза и отвратительно отрыгнул, выкидывая недоеденный кочан за спину.

После чего решительно и по-хозяйски подошел к ведру с парным молоком, уселся на него и Патимат, в ужасе отползая на локтях подальше, услышала отвратительный звук и молоко забулькало, как будто в него посыпалось много мелких камешков. На этом сознание ее покинуло и на глаза упала черная пелена.

Тамук вышел из дома, провожая Ахмеда уже за полночь. Полная луна висела высоко в небе, освещая Кюн-Эл серым светом так, что пустую улицу было видно в обе стороны. Ночную тишину нарушал только далёкий лай собак. Возвращаясь в дом, Тамук с удивлением увидел, как от крыльца отделилась тень и двинулась ему навстречу. “Это ещё кто?” — успел подумать Тамук, но тут незнакомец вышел в свет луны и оказался огромным козлом. Только идущим на двух ногах, по-человечьи. Тамук опешил и замер на месте, не веря своим глазам. Длинные рога на голове, козлиная морда и свисающая жидкая борода. Вместо плечей, от шеи начинается туловище с торчащим пузом и свисают передние лапы с раздвоенными копытами. Козел подошёл вплотную и остановился, глядя прямо в глаза с выражением, как показалось Тамуку, брезгливости. Тамук так и не смог прийти в себя и вымолвить хоть слово, он застыл с перекошенным выражением лица и открытым ртом. Последнее, что он видел, был вертикальный овальный зрачок совсем близко от лица потому, что козел вдруг протянул передние лапы, взяв его за грудки и с силой головой ударил в лоб.

В обед на площади у сторожевой башни собрались все обитатели Кюн-Эл. Вдоль длинной лавочки стояли столы, принесенные из ближайших домов и составленные вместе. Вокруг этого импровизированного общего стола, разной высоты и ширины, хлопотали женщины. С краю площадки горел костер, над которым на цепи, свисающей с огромной треноги, висел большой казан. Из казана исходил густой аппетитный аромат. Там варились куски курицы в сметанном соусе. Утро в Кюн-Эл сегодня началось с кровопролития, были зарезаны все черные куры, какие имелись в наличии. Общая инвентаризация выявила восемнадцать подходящих особей. Ахмед, все утро махавший топором, сидел тут же у костра, следя за огнем. Печальные мысли о том, во сколько выльется замена двух оконных блоков, пока не давали ему отвлечься и настроиться на обычный насмешливо-веселый лад. Тамук сидел с краю лавочки, за первым столом, подперев подбородок рукой и задумчиво глядя вдаль. На лбу его расплылась шишка, из-за которой немного опустилась правая бровь и заплыл глаз. Как будто этого было мало, он чувствовал недомогание, начинало першить в горле. Видимо простыл, пока валялся ночью на сырой земле.

Не пострадавших от козла нынешней ночью в Кюн-Эл не было, но истории все больше были об испорченном имуществе. Пробитых крышах, выбитых окнах. Вон у деда Алима сгорели два больших стога сена, большим трудом запасаемого для коровы на зиму. Косил целый месяц, сушил, возил на тракторе, благо не успел перетаскать в сарай, стояли в огороде, накрытые тентами. Клянется как сам лично видел — большущий черный козел, прикурил сигарету, а спичку бросил в сено. И еще стоял курил, глядя как оно разгорается. Физической же расправе подверглись только четверо, да вон бабке Патимат в молоко насрали. Никто толком не понимал, что произошло, никто не мог объяснить, как козел может ходить по-человечески, брать в лапу кочан капусты или курить сигарету. И главное, почему этот козел напал на все село и издевался над людьми. Чертовщина, одним словом. А когда сталкиваешься с чертовщиной, самое верное средство — нужно резать черную курицу, вся нечисть бежит от такого обряда как от огня. Вот и несли женщины на столы и жареных с луком кур и отварных и даже копченых. Не считая большого казана с гедлибже — отварной курицей в сметане по-кабардински.

Бабка Патимат с утра ходила хмурая и молчаливая. Терзало ее не само вечернее происшествие — тут ей все было понятно — а то, что об этом ей рассказывала еще ее бабка. Точно помнила Патимат, что отмечала бабка эту историю не просто как сказку, а именно старинную легенду из Кюн-Эл. Там речь шла о черном козле, который донимал людей. Ничего более конкретного она вспомнить не могла, сколько не старалась. Ну почему именно эту сказку она пропускала мимо ушей? Некоторые другие бабушкины рассказы она помнила настолько хорошо, как будто слышала вчера. Помнила бабушкин голос, рассказывающий эти истории, ее хрупкие коленки, укутанные в шерстяной платок. Помнила как он приятно покалывал щеку, когда сидя на полу она клала голову на эти коленки и слушала сказки. А бабушка, рассказывая, гладила ее по голове. Тогда не слушала внимательно, а теперь у бабушки уже не спросишь.

Дед Боташ возвращался со своего сенокосного участка. Вышел он из дома рано поутру, ещё по сырой от росы траве. И надел сапоги и свой старый бушлат. А сейчас время ближе к обеду и на солнце в сапогах жарко. Бушлат-то он давно повесил на косу, которую нес на плече, а босиком в августе не походишь, трава жесткая, полно сухих чубуков, проткнешь пятку и совсем идти не сможешь. Надо бы ногам передышку дать, а то уже совсем мокрые. Подойдя к большому плоскому камню, вросшему в землю чуть в стороне от торной тропы, он скинул сапоги и, усевшись поудобнее, вытянул ноги. “Хорошие дни стоят”, — думал он, блаженно щурясь на солнце. — “сено, что сегодня накосил, высохнет дня за два. Останется только его собрать и перевезти. Должно хватить на всю зиму. А то еще скошу ту дальнюю полянку, до которой обычно руки не доходят”. Ноги высохли на солнце и легком ветерке моментально, а сапоги надо бы вывернуть, а то в сырые обуваться придется. Сморщившись от густого резкого запаха, исходившего из недр сапога, пока выворачивал его голенищем наизнанку, Боташ почувствовал, как из под правой ноги почва уходит, проваливаясь куда-то вниз. Посмотрев под ноги, он увидел, что сухая земля под ногой ссыпается куда-то под камень, как будто под ним была пустота. “Интересно, это что там за яма такая?” — подумал Боташ вставая на ноги. Ручкой косы потыкал в это место и она вдруг провалилась в пустоту, сам едва не упал, потеряв опору. Вытащил косу и услышал как земля и мелкие камушки падают где-то там внизу на твердую поверхность. “Вот же нет с собой лопаты” — с досадой подумал он. До дома топать далековато. “А ну-ка если постучать?” И перехватив поудобнее рукоять косы, стал бить по земле вокруг образовавшегося отверстия. И вдруг целый кусок земли провалился, обнаружив под собой черную пустоту. Аккуратно опустившись на четвереньки, Боташ посмотрел вниз. Глаза, быстро привыкая к темноте, выхватили лежащий на ровном каменном полу неровный плоский камень, засыпанный в середине кучей свежей земли, только что упавшей сверху. Больше ничего рассмотреть не получилось, но и этого Боташу было достаточно, чтобы понять, что внизу самое настоящее помещение, которое кто-то выстроил и спрятал. Боташ часто слышал истории о найденных в окрестностях старых сел древних христианских захоронениях. Его предки многие века были христианами, оставив после себя много разных артефактов и памятников архитектуры. Даже на старом кладбище в Кюн-Эл стояло немало старинных могильных плит с вырезанными в камне крестами. А сколько интересных легенд он слышал о греческих миссионерах, приходивших в эти горы нести свет христианской веры из великой Византийской империи. Народная молва рассказывала о несметных богатствах брошенных греками при поспешном бегстве от войск великого Тамерлана, нагрянувшего сюда с завоевательным походом. А ещё вспомнилась одна история, случившаяся не так давно, уже в двадцатом веке. В горах, в окрестностях селения Булун, пастухами было найдено большое пещерное захоронение. В нем были останки нескольких священнослужителей. На скелетах были нательные кресты, а в изголовьях лежали старинные рукописные библии. Но на беду выпало для такой находки самое неблагоприятное время. Молодое государство Советский Союз активно рушило религию и насаждало атеизм. Прадеды и прабабки Боташа на волне красного движения прогнали узденей и таубиев, то есть владетелей и горских князей и разрушили сельские мечети. В общем, председатель сельсовета Булуского приказал собрать из пещеры все, что там было, свалить в кучу и сжечь, в присутствии всего села. Что и было сделано. Одна женщина рискуя по тем временам чуть ли не жизнью, незаметно вырвала и спрятала одну страницу из библии. Долгие годы она ее хранила и только после депортации, будучи уже совсем пожилой, показала ее людям и перестала прятать. И сейчас эта реликвия хранится в их семье, чем эта самая семья ужасно гордится.

Вынырнув из воспоминаний, Боташ обнаружил себя в той же позе на четвереньках, всё ещё смотрящим в глубокую дыру. Какая удача! Конечно же, это одно из таких старинных захоронений! И Боташ его нашел сам, один! Нужно срочно замаскировать дыру и незаметно тащить сюда верёвку и лопату. Он покажет всем свою уникальную находку, но никак не раньше того, как сам побывает внутри! Мало ли чего там может лежать.

Натаскав сухой травы и завалив ею дыру он отправился домой, уже не замечая ни…