Скитальцы

Пролог

В некое время группа детей родилась на одной планете, а выросла на другой.

Та планета, где они родились, представляла собой твердыню с чрезвычайно строгими правилами, а та, где они выросли, окружила их садом, в котором царил невероятный беспорядок. Первая планета была устроена словно бы согласно точно выверенному, прекрасному чертежу, а на второй – царил дикий хаос. Два мира, один за другим, определили жизнь детей, у которых никто не спросил согласия, никто не обращал внимания на их чувства. Эти миры словно бы стали двумя звеньями в их судьбе, подхватили и унесли их холодной, непреодолимой волной.

То, что в твердыне было крепко-накрепко сбито, в саду рассыпалось на кусочки. То, что было забыто в пьяных гулянках, осталось запечатлено в чертежах. Те, кто жил только в башне, никогда не страдали утратой веры. Те же, кто жил только в поисках наслаждений, даже не представляли, к чему еще можно стремиться. Только те, кому было суждено пройти через оба мира, сумели пережить ту особую грозовую ночь, когда исчезли далекие миражи, а на пустошах расцвели мириады странных цветов.

Из-за того, что довелось пережить этим людям, они молча страдали, а на них со всех сторон сыпались нападки.

Кем были эти дети и как вышло, что им пришлось пережить и ту и другую жизнь, – это вопросы, на которые ответить целиком и полностью поможет только изучение двух столетий сложнейшей истории. Даже сами дети не смогли бы дать четкого и ясного объяснения. Пожалуй, они были самыми младшими в тысячелетней истории изгнанников. Они еще и понять не успели, что такое судьба, а уже были брошены в жерло ее воронки. Они еще не ведали о существовании иных миров, а другой мир уже унес их прочь. Их ссылка началась дома, и у них не было права голоса в том, куда двинется история.

Наш рассказ начинается с того момента, когда эти дети возвращались домой. Их телесное странствие приближалось к концу, а душевная ссылка только должна была начаться.

Это повествование о крахе последней утопии.

Корабль

Звездолет вот-вот должен был пойти на снижение. Настало время погасить огни.

Корабль покачивался в пространстве, словно капля воды, медленно вплывающая в порт, имеющий форму арки. Звездолет был очень старый, его блеск был тусклым, как у бляхи, которая отполирована временем до такого состояния, что острые углы и края стерлись. На фоне черноты космоса корабль казался крошечным, а вакуум еще сильнее подчеркивал его одиночество. Корабль, солнце и Марс выстроились в одну линию – с солнцем в дальнем конце, Марсом вблизи, и кораблем посередине. Его курс был прямым, как лезвие меча, а края этого лезвия были неразличимы.

Окруженная мраком серебристая капля воды приближалась к берегу – такая одинокая.

Это был звездолет под названием «Марземля» – единственное связующее звено между Землей и Марсом.

Корабль не знал о том, что за сто лет до его рождения этот порт буквально кишел космическими судами, сновавшими туда и сюда, будто баржи по полноводной реке. Шла вторая половина двадцать первого века, когда человечество наконец пробило тройной барьер гравитации, атмосферы и психологии, и, обуреваемые волнением и радостью, люди отправили всевозможные грузы на далекую Красную планету своей мечты. От околоземной орбиты до поверхности Марса кипела конкуренция: мужчины и женщины, служившие разным правительствам, одетые в разную форму и говорившие на разных языках, выполняли всевозможные задания, предназначенные для осуществления различных планов развития Марса. Космический транспорт в те времена был неуклюжим. Звездолеты походили на металлических слонов, покрытых толстой серо-зеленой стальной шкурой и шагающих через космический пролив медленно и равномерно. Затем эти «слоны» с громким топотом ступали на пыльную поверхность Марса и, словно бы широко зевая, открывали люки грузовых отсеков и извергали из своих недр тяжеленные машины, ящики с продовольствием и людей, чей разум был полон исследовательской страсти.

Корабль также не ведал и о том, что за семьдесят лет до его рождения государственный космический транспорт постепенно сменили частные коммерческие суда. На протяжении тридцати лет на марсианских базах кипела работа, и чувствительные «усики» торговцев, словно волшебные гороховые стебельки, дюйм за дюймом поднимались всё выше и выше в небо, и по ним наверх взбирались «Джеки» со счетами на загрузку и кредитными линиями. Они были готовы разрабатывать эту чудесную планету, где бушевали песчаные бури. Поначалу бизнес сосредоточился на полезных ископаемых. Альянс между крупным бизнесом и высокими властными структурами соединил две планеты сетью, сплетенной из аренды земельных участков, лицензий на поиск ископаемых, прав на выпуск космической продукции – и всё это было приукрашено возвышенными поэтическими строками. Со временем внимание сместилось к познанию как таковому, и всё пошло той же дорогой, какой в свое время развивалась экономика на Земле – правда, то, на что прежде уходило два столетия, теперь укладывалось в двадцать лет. В бизнес-сделках преобладали нематериальные активы, а те, кто любил деньги, срывал научные мозги, как спелые плоды, и в конце концов между марсианскими базами возникли виртуальные заборы. В те времена на борту кораблей, бороздивших темные просторы космоса, имелись вращающиеся рестораны, где проводились вечеринки с коктейлями и переговоры насчет контрактов – это были попытки следовать земным стандартам.

Корабль не знал и о том, что за сорок лет до его рождения на том маршруте, по которому он сейчас следовал, появились боевые корабли. Некогда разразилась война за независимость Марса – а причин для этого накопилось немало, – и первопроходцы и инженеры с разных марсианских баз объединились, чтобы противостоять своему начальству, остававшемуся на Земле. Они пытались противостоять власти денег и политике с помощью астронавтики и развивающихся технологий. Боевые корабли соединились в плотный строй, похожий на частокол Фемистокла[1], чтобы отразить атаку интервентов. Эта сила была могучей, как цунами, но она отпрянула так же быстро, как отступает эта огромная волна. Затем в атаку пошли ловкие и быстрые истребители. Ярость отмщения гнала их через пространство между двумя планетами. Дикие и в то же время бесстрастные, они сбросили бомбы, и в пыли безмолвно расцвели кровавые цветы.

Ни о чем подобном корабль не знал, потому что ко времени его рождения уже десять лет как действовало прекращение огня. Ночное небо снова стало тихим. Некогда оживленный деловой маршрут опустел. Корабль родился во всепоглощающем мраке. Собранный из металлических фрагментов, парящих в космосе, он поплыл по звездному морю в одиночестве и стал странствовать туда и сюда между двумя планетами по древнему торговому пути, познавшему и расцвет коммерции, и опустошение, принесенное войной.

Корабль бесшумно пересекал пустоту космоса – одинокая серебристая капля, преодолевающая расстояния, странствующая по вакууму, преодолевающая невидимые преграды и намеренно забытую историю.

Со времени рождения корабля миновало десять лет. Его потрепанную обшивку украшали давние шрамы.

Внутри корабль представлял собой лабиринт. Кроме капитана, никто не знал, как в точности он устроен.

Корабль был огромен. Трапы связывали между собой множество палуб, рассеченных извилистыми переходами и каютами, напоминавшими улей. Большие грузовые отсеки, разбросанные по кораблю, походили на развалины дворцов. Их громадные интерьеры были завалены штабелями вещей и оборудования. Пыльные углы стыдливо признавались в том, что тут давно никто не бывал. Узкие переходы связывали эти «дворцы» со спальнями и столовыми. Вся эта замысловатая структура была похожа на сюжет невероятно запутанного романа.

Пассажиры передвигались вдоль внутренней стороны цилиндрической обшивки. Обшивка вращалась, а пассажиров удерживала центробежная сила. Широкая центральная ось представляла собой пустоту неба. На корабле было полным-полно устаревших декоративных элементов – колонн с барельефной резьбой, плиточных полов, старомодных зеркал, висевших на стенах, потолков, украшенных лепниной. Всем этим корабль выказывал уважение ко времени, когда человечество еще не отделилось само от себя.

В этом полете корабль нес на борту три отдельные группы пассажиров: первую составляли пятьдесят человек – делегация с Земли, вторую – пятьдесят делегатов с Марса, а третью – двадцать школьников с Марса, пять лет обучавшихся на Земле.

Две официальные делегации занимались проведением всемирных ярмарок на двух планетах. После успешного завершения всемирной марсианской ярмарки на Земле вскоре должна была открыться первая в истории Земная ярмарка на Марсе. Обе делегации везли всевозможные интересные товары, чтобы показать землянам чудеса Марса, и наоборот, дабы каждая сторона помнила о существовании другой. Именно так они собирались заново познакомиться после долгого периода обоюдной изоляции.

Война завершилась сорок лет назад, и этот корабль служил единственным средством связи между Землей и Марсом на протяжении тридцати лет.

Он был свидетелем многократных раундов переговоров, заключенных сделок, грохота от ударов кулаками по столу, треска сломанных стульев, стука захлопнутых дверей. Но в другое время корабль чаще всего бездействовал. В громадных грузовых отсеках не было никаких грузов, в каютах – пассажиров, в столовых не подавали еду и не играла музыка, а пилотам нечего было делать.

Пилотов было двое: капитан и помощник, по совместительству – жена капитана. Оба они были пожилыми людьми, седыми, со множеством морщин на лице. Они проработали на корабле тридцать лет и состарились в его лабиринте. Корабль был их домом, их жизнью, их миром.

Хорошенькая девушка стояла рядом с капитанским отсеком.

– Значит, вы никогда не спускались на поверхность планет? – спросила она.

– В первое время спускались, несколько раз, – с улыбкой ответила помощница капитана. Ее голову обрамляли серебристые локоны, а в уголках рта улыбка нарисовала две морщинки в форме полумесяцев. Осанка у нее была изящная, как у дерева зимой. – А потом мы состарились и перестали это делать.

– Почему?

– Частая смена гравитации может пагубно сказаться на костной системе у пожилых людей.

– Но почему же вы не уволились?

– Гарсиа этого не хочет. Он хотел бы умереть на этом корабле.

– А много ли всего людей на корабле?

– Когда есть задание, в команде примерно два десятка человек. А большую часть времени здесь только мы вдвоем.

– А задания часто бывают?

– Это немного непредсказуемо. Порой срок между полетами составляет всего четыре месяца, но бывает, что и больше года.

– Тогда вам одиноко?

– Вовсе нет. Мы к этому привыкли.

Девушка немного помолчала. Ее длинные ресницы опустились, но тут же снова взлетели вверх.

– Мой дедушка часто говорит о вас. Он по вам скучает.

– Мы тоже часто его вспоминаем. На письменном столе у Гарсиа на фотографии все четверо, и он каждый день на нее смотрит. Когда вернешься домой, передай ему привет от нас.

Девушка улыбнулась – тепло, но с ноткой печали.

– Я еще вернусь и снова навещу вас, бабуля Элли, – сказала она.

Ее улыбка была теплой, потому что она любила эту старушку. А печалилась она потому, что знала, что вряд ли вернется – а если вернется, то не скоро.

– Жду встречи, – с улыбкой проговорила помощница капитана, протянула руку и бережно убрала пряди волос с плеч девушки. – Ты такая же красавица, как твоя мать.

Капитанский отсек располагался на носу корабля, рядом с кокпитом и спортзалом, где царила невесомость. Дверь, ведущая к кластеру кают, находилась на пересечении двух коридоров, и мимо нее было легко пройти, не заметив. Над дверью была закреплена голубая шарообразная лампа, она освещала пожилую женщину и девушку мягким светом, похожим на сияние луны. Лампа была в точности такой же, какие вешают перед входом в дом на Марсе, и всякий раз, когда мимо проходил марсианин, этот свет напоминал ему о родине. Сама дверь была сделана из матового стекла, по обе стороны от нее расходились в стороны белые стены. От других дверей на корабле эту отличала только небольшая декоративная фигурка – нечто наподобие дверного молотка. Фигурка представляла собой маленький звездолет с приподнятым носом. С хвостовых крыльев свисала цепочка с колокольчиками. Ниже красовалась надпись красивым почерком: «Элли, Гарсиа и “Марземля”».

Эта дверь обычно бывала закрыта. Два безлюдных коридора тянулись вдаль, а где они заканчиваются, видно не было.

Капитан Гарсиа всю жизнь был другом деда девушки, которого звали Ганс. В юности оба служили пилотами в одной эскадре, сражались и летали борт о борт дольше десяти лет. После войны оба они стали столпами новорожденной Марсианской Республики. Но Ганс остался на планете, а Гарсиа продолжал полеты.

Долгое время после окончания войны марсианам довелось терпеть невероятные трудности. Скудная почва, разреженный воздух, постоянная нехватка воды, опасный уровень радиации – каждое из этих обстоятельств могло бы стать фатальным, и все они представляли собой преграды на пути элементарного выживания. До войны вся жизнь на Марсе зависела от поставок с Земли, и большую часть продовольствия приходилось ввозить. Марс походил на еще не рожденное дитя, все еще привязанное к материнской планете пуповиной. Независимость напоминала боли при родах, а ребенку после перерезания пуповины нужно было научиться дышать и питаться самостоятельно. Существовали вещи, которые получить можно было только с Земли, – нечто такое, что даже самые блестящие умы не могли создать из ничего. Животные, полезные микробы, макромолекулы, получаемые из нефти. Без всего этого жизнь могла едва теплиться, а уж о процветании не было и речи.

Вот тогда-то Гарсиа и решил взойти на борт «Марземли».

Шел десятый год после окончания войны, и большинство марсиан всё еще противились тому, что нужно просить помощи у Земли. Но Гарсиа настаивал на своем. Он первым предпринял попытку со стороны Марса наладить дипломатические отношения, он упрямо в одиночку вел борьбу на границе Земли. Он более ясно, чем кто-либо другой, понимал, какие настроения преобладают на Земле: стыд от поражения, перетекающий в радость лицезрения страданий мятежников и в жажду мести. Но Гарсиа отказывался отступать. Отступить – это означало бы смириться с тем, что его новорожденная родина навсегда застрянет на нынешней стадии развития.

Вот как вышло, что вторая половина жизни Гарсиа стала связана с кораблем. Он жил на корабле и посылал на Землю одно послание за другим. Он умолял, настаивал, угрожал, соблазнял. Он предлагал разработанные на Марсе технологии в обмен на жизненно необходимые товары. За тридцать лет он сам и слово «капитан» стали синонимами. Его имя и должность стали неразделимы, как плоть и кровь.

«Элли, Гарсиа и “Марземля”».

Попрощавшись, девушка отвернулась и была готова уйти, но Элли окликнула ее.

– О, я чуть не забыла. Гарсиа хотел, чтобы ты кое-что передала своему деду.

Девушка обернулась и стала ждать.

– «Порой борьба за сокровище важнее самого сокровища».

Девушка задумалась над загадочной фразой. Она разжала губы, словно хотела задать вопрос, но промолчала. Она догадалась, что послание капитана имеет отношение к дипломатии, но ей вряд ли удалось бы понять значение слов, имеющих отношение к чрезвычайно тонким политическим делам. Дав понять Элли, что послание передаст, девушка кивнула и ушла. Она держала ноги ровно, чуточку разводя в стороны ступни, и скользила плавно и изящно, словно журавль или стрекоза, парящая над прудом, или ветерок, не поднимающий пыли.

Дождавшись мгновения, когда девушка исчезнет вдали, Элли вошла в свой отсек и закрыла за собой дверь. Звон колокольчиков какое-то время звучал в пустых коридорах.

Элли обвела взглядом темную каюту и вздохнула. Гарсиа уже спал. С каждым днем он становился всё более хрупким, а сегодня так жутко устал от недавних переговоров, что сразу после их окончания лег спать. Элли не знала, сколько еще дней ее муж выдержит на своем посту. Не знала она и того, как долго проживет сама. Но она помнила о том, что давным-давно, когда они вдвоем взошли на борот этого корабля, она предвидела этот день. Они оба были готовы к тому, чтобы состариться и умереть здесь. Но пока они дышат, они будут пересекать пространство между Землей и Марсом.

Девушку, с которой только что простилась Элли, звали Люинь. Она была танцовщицей, одной из молодых людей из группы «Меркурий».

Название звездолета «Марземля» было сложено из названий двух портов приписки корабля и говорило о его миссии. Это имя символизировало желание общаться и дух компромисса, но при всем том это был классический пример прагматизма в действии, без поисков благозвучия.

С технической точки зрения корабль не был сложным. И его устройство, и двигатели были основаны на традиционных разработках довоенной эры. Солнечные панели вырабатывали электричество, вращающаяся обшивка создавала симуляцию гравитации. Конструкция была крепкая, надежная, но при этом неуклюжая и медлительная. И Земле, и Марсу пришлось пережить технические прорывы, связанные с военными нуждами, и теперь они не могли производить более совершенные корабли, соответствующие межпланетным стандартам. Небольшая скорость «Марземли» между тем всё же была лучше, чем стремительность, а неповоротливость лучше маневренности. В холодном вакууме, всё еще наполненном подозрительностью и страхами, корабль походил на гигантского кита, медленно прокладывающего свой курс. Лучше, чем кто-либо другой, корабль понимал, что для стариков труднее всего преодолевать не физическое расстояние. Порой самый старинный путь был самым подходящим.

Изнутри цилиндрический корпус был радиально поделен на четыре главных отсека. Они были соединены между собой, но переходы были проложены настолько сложно и отсеки так далеко отстояли один от другого, что мало кто когда-либо посещал другие отсеки, кроме своего. Один отсек занимала команда, в других разместились, соответственно, делегация Земли, делегация Марса и группа «Меркурий». Несмотря на то что все они путешествовали вместе почти сто дней, группы навещали одна другую крайне редко. Правда, часто проводились вечеринки, в которых участвовали все, но разговоры всегда были натянутыми и формальными.

Внутри каждой из трех делегаций царило совсем другое настроение. Марсианские делегаты завершили свою миссию, они летели домой и могли себе позволить расслабиться и радоваться. Им больше не нужно было соблюдать дресс-код, говорили они чаще всего о детях, вкусной еде, о своих странных и диковинных впечатлениях о Земле, о кризисах среднего возраста и о всяком тому подобном. Они каждый день собирались в столовой своего отсека. Там готовили привычные для марсиан блюда, звучали шутки и смех.

Что касается группы «Меркурий», то было такое впечатление, что у них происходит затянувшийся на несколько месяцев выпускной бал. Двадцать школьников увезли с Марса, когда им было по тринадцать лет, и за последние пять лет они сроднились и стали ближе кровных братьев и сестер. На Земле они были разбросаны по самым разным уголкам планеты, поэтому этот полет давал им редкую возможность воссоединения. Они радовались своей юности и праздновали ее – выпивали, шутили, флиртовали, пели, играли в мяч в сферическом спортзале на носу корабля, где царила невесомость.

Делегация с Земли выглядела иначе. В ее составе были люди из разных стран, они плохо знали друг друга. Помимо деловых ужинов, они разговаривали друг с другом только в барах, и то – с осторожностью. В каком-то смысле эти делегаты были слишком сильно похожи друг на друга. Выдающиеся политики, знаменитые ученые, олигархи, медиазвезды – все они привыкли находиться в центре внимания и потому не умели сближаться с кем бы то ни было. Одевались они просто, но со вкусом, подчеркивающим роскошь. Разговаривали тепло и непроизвольно, но редко в беседах раскрывали что-то личное. Они старались держаться скромно, но при этом старались, чтобы их усилия были замечены.

В небольшом баре землянского отсека делегаты часто собирались небольшими компаниями по два-три человека и перешептывались. Этот бар был обустроен по-земному: неяркие лампы, высокие табуреты вокруг небольших столиков. В стаканах позвякивали льдинки, лучи света пронзали янтарный виски.

– Что вы думаете о напряженности между Антоновым и Вангом?

– Серьезно? Я ничего такого не замечал.

– А вы понаблюдайте. Вам просто обязательно нужно за ними понаблюдать.

Разговор происходил между лысеющим мужчиной среднего возраста и молодым шатеном. Первый вопрос был задан мужчиной постарше. Он очаровательно улыбался. Его подбородок отливал синевой после недавнего бритья, серые глаза сверкали, будто летнее море. Молодой человек был немногословен, на вопросы чаще отвечал улыбкой. Волнистые каштановые пряди ниспадали на лоб, темные глаза были глубоко посажены. При тусклом освещении бара по выражению его лица трудно было что-либо понять. Мужчину средних лет звали Томас Теон, он был генеральным директором медиагруппы Thales и наследником этой империи. Молодого человека звали Эко Лю, он был кинорежиссером, одним из деятелей искусств, представляемых медиагруппой Thales. Эко Лю предстояло снять документальный фильм о визите делегации на Марс.

Антонов и Ванг были делегатами от России и Китая. Из-за продолжительного пограничного конфликта между двумя странами они относились друг к другу холодно. Делегаты с Земли были родом из стран, между которыми существовала обоюдная неприязнь, и хотя на людях все старались вести себя вежливо, в глубине отношения скрывали немало подводных камней.

Теон между тем был человеком без национальности. У него имелись паспорта четырех государств, проживал он по очереди в пяти, обожал кухню шести стран, а в семи сражался с «болезнью часового пояса». Когда вспыхивали межнациональные распри, он предпочитал наблюдать за ними со стороны, вооружившись ведерком с попкорном. Его отношение к подобным вещам было типичным для элиты второй половины двадцать первого века: к национальным государствам предпочитали не относиться всерьез, а над историческими проблемами, оставшимися нерешенными к моменту наступления эры глобализации, скорее подсмеивались, нежели признавали их и понимали.

– Могу я предложить тему для твоего документального фильма? – спросил Теон, не переставая обаятельно улыбаться.

– Пожалуйста.

– Девушка.

– Девушка?

– Девушка из группы «Меркурий». Ее зовут Люинь.

– Люинь… Это которая, напомни?

– Брюнетка с самыми длинными волосами. Кожа светлая. Танцовщица.

– Кажется, я понимаю, кого ты имеешь в виду. Но почему она?

– Когда она вернется на Марс, ей дадут сольную партию. Наверняка это будет прекрасно. Рынок уцепится за такой сюжет.

– Расскажи мне больше о ней.

– Больше? Ты о чем?

– Об истинной причине, почему ты хочешь, чтобы я ее снимал.

– У тебя просто паранойя, – рассмеялся Теон. – Ну ладно. Могу сказать тебе, что ее дед – Ганс Слоун, нынешний консул Марса. Она единственная внучка великого диктатора. Я сам об этом только что узнал.

– Означает ли это, что сначала мне нужно получить разрешение консула?

– Нет. Никому не рассказывай о своих планах. Будет меньше неприятностей.

– Думаешь, это может вызвать неприятности дома?

– Об этом побеспокоимся, когда возвратимся.

Эко промолчал. Он и вида не подал, что принял предложение, но не показал, что не принял его. Теон не стал просить его объясниться. В тех случаях, когда не было обоюдного согласия, лучше всего было промолчать. Эко не был связан никакими обещаниями, а Теона никто не смог бы обвинить в том, что он кому-то что-то навязывает. Эко слегка покачал льдинки в стакане. Теон продолжал дружелюбно наблюдать за ним.

Ветеран киноиндустрии, продюсировавший столько фильмов, что не смог бы сам их сосчитать, Теон очень хорошо знал, как определить, что именно нужно той или иной аудитории. Он умел оборачивать противоречия в выгоду для себя, но при этом ухитрялся избегать ответственности. Эко был еще слишком молод и не успел освободиться от идеалистического духа академии. Он был задумчивым молодым человеком, не любившим следовать модным тенденциям. Но Теон верил в могущество времени. Он повидал слишком много молодых деятелей искусства, каждый из которых считал себя чересчур творческим человеком для того, чтобы следовать простым формулам. Повидал он и художников, убежденных в том, что ценностью обладает только та продукция, которая продается. Рынок был безжалостен к молодежной гордыне.

В баре звучал нью-джаз. Певучая мелодия служила хорошим прикрытием для приватных разговоров и шепота про разные секреты за отдельными столиками. Здесь было тепло. Мужчины распускали узлы на галстуках, расстегивали верхние пуговицы на рубашках. Бармена не было, поэтому все сами смешивали себе напитки, доставая бутылки из стеклянного стеллажа, тянувшегося вдоль стены. Над каждым столиком с потолка свисали стеклянные абажуры, и свет озарял казавшиеся дружелюбными лица, под масками которых прятались мятущиеся мысли. Порой тут и там звучали взрывы смеха. Большие шишки вели последние переговоры перед посадкой на Марсе.

Хотя у всех посланцев с Земли имелась собственная цель, чаще всего их влекло к достижениям техники. Технология равнялась богатству. На протяжении всего двадцать второго века технология и ноу-хау формировали основу каждого компонента общества по всему земному шару, они стали новой валютой финансовой системы. Международная экономика зависела от технологии точно так же, как когда-то национальная экономика зависела от золотого стандарта. Управление техническими ноу-хау стало единственным способом удержать непростое равновесие во всё более сложном и хрупком мире.

Коммерческая составляющая знаний, таким образом, играла самую определяющую роль. Именно жажда обретения новых технологий разбила барьеры, созданные памятью о войне, и проложила новый «Шелковый путь», дотянувшийся до Марса. Земляне понимали, что Марс – что-то вроде фермы, где самым важным урожаем являются опытные инженеры. Знания позволили Марсу обрести независимость, и за знания же на Красной планете можно было получить доход.

Музыка продолжала звучать, свет горел, люди улыбались, кивали, оборачивались. Велись всё более сложные подсчеты.

В полумраке бара никто не обращал внимания на висевшие на стенах фотографии. Новые посетители бара не знали, что эти фотографии скрывают следы прошлого. За одним из снимков пряталась дырка от пули, образовавшаяся двадцать лет назад. За другим находилась трещина – кое-что врезалось здесь в стену десять лет назад. Однажды некий старик рассвирепел здесь так, что взревел, словно златогривый лев, а другой старик с серебряными волосами и бородой раскрыл подлый заговор. Их звали Галиман и Ронен. Они тоже были запечатлены на фотографии в каюте капитана.

Все конфликты были погашены, все неприятные эпизоды были описаны в официальных исторических хрониках как недоразумения. Шрамы прошлого были спрятаны. Бар оставался удобным и приятным питейным логовом, а фотографии в темно-коричневых рамках мирно висели на стенах.

Звездолет «Марземля» должен был совершить посадку через несколько часов. Вечеринки и прочие сборища должны были вскоре закончиться, заливистый смех должен был стихнуть. Танцевальную площадку разберут, уберут в шкафы яркие салфетки и украшения со столов. Соберут подушки и спальные мешки, погаснут экраны. Очистят пол, опустеют громадные кладовые.

Останутся только гладкие полы, стеклянная мебель и обнаженное тело самого корабля.

Корабль не раз пережил наполнение и опустошение. Каждый столик знавал скатерти из разных эпох, каждый коврик был свидетелем конфликтов прошедших лет. Корабль привык быть то наполненным, то пустым. Здесь всё то было накрыто бесцветными чехлами, то расцвечено декором всех цветов радуги, то снова пряталось под чехлы.

Стены бесчисленных коридоров были увешаны фотографиями, на которых было запечатлено всё на свете. Это были и старинные черно-белые снимки из тех времен, когда человечество еще не мечтало о путешествиях к звездам, и голографические дисплеи, демонстрирующие гордость и радость двух народов, пошедших разными путями после войны. Когда кто-то шагал по извилистым переходам, одной рукой придерживаясь за стену, или поднимался и опускался по трапам, он словно бы путешествовал во времени, становился свидетелем монтажа порезанной на кусочки истории. У этого странствия не было ни начала, ни конца, потому что фотографии не были размещены в хронологическом порядке. Послевоенные снимки могли напрямую предшествовать довоенным, фото из две тысячи девяносто шестого года могли следовать сразу после тех, что были сделаны в тысяча девятьсот пятом году. Игнорирование последовательности событий было и игнорированием разногласий. По крайней мере, на этих стенах Марс и Земля мирно сосуществовали. Выбирая разные пути по коридорам корабля, человек мог реконструировать для себя разные циклы истории.

Всякий раз, когда корабль совершал посадку, весь декор убирали – кроме этих фотоснимков. Никто не знал о том, что в дни бездействия «Марземли» капитан проходил по всем коридорам и бережно стирал пыль с рамок.

Незадолго до посадки вечеринка была в самом разгаре.

Люинь никогда не удавалось запомнить похожее на лабиринт устройство корабля, но спортзал, в котором царила невесомость, был для нее чем-то наподобие точки отсчета, вроде Полярной звезды. Этот спортзал был самым большим помещением на «Марземле». Он имел шарообразную форму и, в отличие от обшивки корабля, не вращался. Рядом со спортзалом находилась кольцеобразная видовая платформа. Сюда Люинь любила приходить, чтобы расслабиться. Большие иллюминаторы, расположенные по всей окружности платформы, создавали иллюзию парения в космосе.

Покинув капитанский отсек, Люинь быстро прошла по безлюдной видовой платформе, окруженной звездами. Громкие возгласы изнутри спортзала подсказали девушке, что игра приближается к концу. Она поспешила к двери и распахнула ее.

Волны хаотичных красок и звуков нахлынули на Люинь. Казалось, сферический зал заполнен вспышками фейерверков.

– Кто выигрывает? – спросила Люинь у молодого человека, проплывавшего мимо.

Она не успела услышать ответ. Кто-то обнял ее. Она запрокинула голову и увидела Леона.

– Наш последний матч, – пробормотал Леон.

Он отпустил Люинь и раскинул руки в стороны, готовясь обняться с Кингсли. Они похлопали друг дружку по плечам. Сквозь толпу к Люинь пробрался Анка, но, не дав ему ничего сказать, Сорин сзади схватил его за плечи. Мимо них проплыла Чанья. Люинь заметила, что ее глаза блестят от слез.

Мира откупорил две бутылки марсианского «Джио», и студенты дружно вылили белое вино в середину шарообразного зала. Бесчисленные золотистые капельки засверкали в воздухе. Все оттолкнулись от стен и поплыли к центру зала. Вертясь и покачиваясь в воздухе, парни и девушки разжимали губы и ловили винные капли.

– За победу! – выкрикнул Анка.

Все радостно прокричали «ура».

– За благополучную посадку, – прошептал Анка, но его услышала только Люинь, находившаяся рядом.

Она закрыла глаза, запрокинула голову и поплыла в невесомости. Невидимые руки понесли ее к объятиям звезд.

Последняя ночь принадлежала только им двоим.

В шесть утра по марсианскому времени «Марземля» приблизилась к еще спящей планете вместе с восходящим солнцем. Корабль направился к космопорту по аэростационарной орбите. Порт представлял собой гигантское кольцо в космическом пространстве. Внутренняя часть этого кольца была причалом для «Марземли», а у наружной швартовались пятнадцать шаттлов, которым предстояло доставить пассажиров на поверхность планеты.

Процедура швартовки должна была занять три часа, так что у пассажиров было еще полно времени, чтобы поспать. Корабль плавно вплывал в центр кольца. Те, кто смотрел в передние иллюминаторы, видели перед собой словно бы врата величественного храма, а корабль походил на голубя, скользящего к алтарю – возвышенно и невероятно легко. Солнечный свет отражался от металлических изгибов порта. Шаттлы левыми крыльями касались края кольца, а их правые крылья указывали на пыльную поверхность Марса. Они походили на храмовую стражу, молча застывшую по стойке «смирно».

Из ста двадцати пассажиров корабля тридцать пять не спали. Сидя или стоя в своих каютах или потаенных уголках, они наблюдали за тем, как корабль медленно причаливает к месту стоянки. Как только корабль окончательно остановился, все эти наблюдатели незаметно вернулись в свои постели. На корабле воцарился полный покой.

Полчаса спустя все проснулись от звуков негромкой музыки, протерли заспанные глаза и поприветствовали друг друга. Высадка прошла упорядоченно и быстро, пассажиры вежливо попрощались друг с другом, взошли на борт разных шаттлов и отправились к поверхности планеты.

На Земле шел две тысячи девяностый год, на Марсе – сороковой.

Отель

Эко стоял и смотрел. Пустая поверхность Марса пробудила в его памяти звучание волынок.

В номере было удивительно светло. Стеклянные стены от пола до потолка позволяли видеть всё до самого горизонта. Красная пустыня расстилалась, будто бесконечный свиток с записью эпического повествования – дикая, громадная, безлюдная.

«Ты хотел, чтобы тебя похоронили здесь?» – подумал Эко.

Хотя он никогда не бывал на Марсе, пейзаж за окнами отеля не был ему незнаком. Когда он, будучи пятнадцати лет от роду, впервые посетил своего учителя, на стену кабинета был спроецирован такой же, неизменный в веках, красноватый пейзаж.

Эко тогда стоял на пороге кабинета, смотрел на пустыню, расположенную на другой планете, и не решался войти. Его учитель сидел на стуле с высокой спинкой, лицом к стене, пряди его светлых волос ниспадали назад. Из колонок аудиосистемы лилось звучание волынок, и казалось, что оно доносится со всех сторон. Хотя поначалу изображение на стене казалось фотографией, постепенно Эко стал различать движение. Съемку вел низко и медленно летящий аппарат. То и дело в поле зрения возникали лежавшие на поверхности песка камни, но они быстро скрывались, и хорошо разглядеть ни один из них не удавалось. Вдалеке виднелось усыпанное звездами небо.

Он стоял, зачарованный, пока в поле зрения неожиданно не возникло глубокое ущелье.

Он удивленно вскрикнул и случайно задел деревянную статую около двери. К тому моменту, когда ему удалось это статую поднять, учитель стоял рядом с ним.

Он положил руку на плечо мальчика:

«Тебя зовут Эко? Пожалуйста, входи».

Он поднял голову. Пустыня исчезла. Осталось только звучание волынок. Он расстроился.

Эко никогда никому не рассказывал об этой встрече, и за те десять лет, которые он занимался у своего учителя, они редко вспоминали об этом. Это была их тайна, тайна, касающаяся двух планет. Учитель не говорил о Марсе. Сколько бы он ни обучал Эко теории и технике кино, он никогда не показывал ни одного фильма о Марсе.

Десять лет спустя Эко наконец видел перед собой настоящий Марс. Он смотрел на пейзаж, врезавшийся ему в память давным-давно, и в его памяти звучали волынки.

Приняв горячий душ, Эко уселся в мягкое кресло и вытянул ноги. Гостиничный номер был очень удобным, и он расслабился.

Он любил одиночество.

Хотя он мог поладить почти с любым человеком и вел себя учтиво и обаятельно на премьерах фильмов и вечеринках с коктейлями, хотя от него требовалось общаться с самыми разными людьми, чтобы снимать кино, он всё равно предпочитал одиночество. С другими людьми он никогда не раскрывался до конца, не чувствовал себя спокойно.

Всегда задерживал дыхание и был настороже. Только закрывшись в своей комнате, он мог облегченно вздохнуть, прогнать из тела напряженность и полностью предаться роскоши общения с самим собой.

Он откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. На этой планете всё вызывало его любопытство. Пока он не оказался здесь, он представлял себе всевозможные фантастические зрелища, но реальность оказалась совсем иной. Эко не мог сказать, хуже или лучше была эта реальность, но он не сомневался, что настоящий Марс, конечно же, отличается от его представлений о нем. С пятнадцати лет он мечтал об этой планете и гадал, как это вышло, что Марс унес его учителя из дома на целых восемь лет.

Воображение рисовало Эко эту планету как последнюю утопию человечества, как место, где пошлые коммерческие интересы уступали место чистому интеллекту. Он знал, что на Земле большинство людей Марс себе таким не представляет, но ему это было безразлично.

Осмотрев номер, Эко решил, что тут всё очень похоже на его каюту на борту «Марземли». Прозрачный письменный стол, прозрачный комод, прозрачные спинки кровати. Прозрачный материал был голубоватый – местами он был светлее, местами темнее. Даже кресло, в котором сидел Эко, было прозрачным. Казалось, оно изготовлено из гнутого стекла, но при этом меняло форму, откликаясь на движения Эко. Прозрачными были и стены, и ему было видно всё, до самого горизонта. Непрозрачной, белой была только стена между номером и коридором, что создавало ощущение отделенности от других гостей отеля. В целом, номер походил на хрустальную шкатулку – даже потолок был почти прозрачным. Он словно был сделан из голубоватого листа матового стекла. Через него было видно расплывшееся солнце, светившее, будто белая лампа.

«Что означает вся это прозрачность?» Слово «прозрачный» имело политический подтекст. Этот номер, который, по идее, должен был принадлежать тому, кто в нем поселился, наводил на мысли о том, что за человеком наблюдают. Притом, что прозрачными были все номера, можно было предположить, что наблюдение носит массовый характер. Эко был готов воспринимать это как символ победы коллективизма над индивидуализмом, как попытку превратить жилища в некий образ политического вызова.

Именно такого подхода придерживалось большинство жителей Земли, это было ожидаемо. Естественно, документальный фильм Эко примут хорошо. Апологеты индивидуализма на Земле как раз таких свидетельств и ждали – неопровержимых доказательств обвинений, высказываемых против «ада в раю». А «ястребам» это дало бы возможность обзавестись большей поддержкой для нападок на Марс.

Но Эко не хотелось идти этим путем. По крайней мере, он не желал так легко и просто бросаться на путь поверхностной истины. Он отказывался верить, что этому месту, так подавляющему дух, его учитель добровольно посвятил восемь лет своей жизни.

Он никому ни слова не сказал о том, какова истинная цель его полета на Марс. Возможно, кто-то догадывался об этом – этого Эко точно не знал.

Ни для кого не было тайной, что он изучал искусство киносъемки под руководством Артура Давоски. Награда, полученная Эко год назад, стала поводом для его включения в состав землянской делегации, но сам он знал, что Теон порекомендовал его большей частью из-за его дружбы с Артуром. Эко принял предложение лететь на Марс, особо не задумываясь о причинах, а Теон ему ничего не объяснил. На похоронах Артура Эко видел лысину и темные очки Теона. Тот то и дело склонял голову.

Эко бережно вытащил из кармана рубашки маленький чип и залюбовался им, лежавшим на его ладони. На этом чипе хранились воспоминания его учителя, записанные ближе к концу его жизни – по всей видимости, в форме нейронной активности, преобразованной в единицы и нули. Умом Эко не принимал практичность этой технологии, но его сердце хотело в это верить. Человек умирал, но если он хотел сохранить свои воспоминания и если мог решить, где его воспоминания должны найти вечный покой, то не приходилось говорить об абсолютной победе смерти.

У Эко заурчало в животе. Он встал и подошел к стене, чтобы активировать меню обслуживания номеров. Названия большинства блюд оказались незнакомыми, поэтому он выбрал несколько наугад. Всего через несколько минут загорелся огонек, возвестивший о доставке, и из туннеля за стеклянной стеной поднялся поднос. Поднос остановился, открылась стеклянная дверка.

Эко взял поднос и с интересом рассмотрел еду. Это была его первая встреча с подлинной марсианской кухней. На борту «Марземли» продукты для делегации землян были взяты с Земли, и за всё время полета у пассажиров не было возможности отведать марсианских блюд. До Эко доходили слухи насчет того, чем питаются марсиане. Эти рассказы были приправлены кровожадными образами пиратских баек. Одни утверждали, что марсиане едят червей, выращенных в песчаных дюнах, другие говорили, будто они питаются металлическими и пластиковыми отходами. Людям, которые никогда никуда не путешествовали, во все времена было свойственно выдумывать жуткие истории про далекие страны. Похоже, им доставляло удовольствие представлять себя цивилизованными людьми, странствующими по сотворенным ими фантазиям о варварстве.

Глядя на поднос, Эко не мог решить, включить ли в свой фильм эстетически приятные кадры о высокой марсианской кухне. Такие съемки прибавили бы картине романтичности, а если бы эти эпизоды разлетелись по модным медиаканалам, надуманное варварство уступило бы место тяге к экзотике. Эко понимал, что запустить этот процесс легко, он с таким сталкивался бессчетное число раз.

На ум ему сами собой пришли слова умирающего Артура Давоски: «Чтобы быть интересным, полагайся на голову. Чтобы быть честным, полагайся на сердце и глаза». Эко не знал, во что верить. Но перед его мысленным взором предстал образ учителя: его редеющие волосы и он сам, сгорбившийся в кресле с высокой спинкой и похожий на скрюченную креветку.

В то время Артуру Давоски уже было тяжело говорить, поэтому он шептал и помогал себе жестами дрожащих рук.

«Чтобы быть интересным… – он указал на голову… – чтобы быть честным…» – он указал на глаза и сердце.

Эко не столько слушал его, сколько наблюдал за тонкими пальцами старика. Казалось, перед ним крылья остановившейся ветряной мельницы. «Пятьдесят лет, – думал Эко, – это ведь не так много, а он выглядит, как голодающий ребенок, закутанный в толстое одеяло». Осознание того, что прожитая этим человеком жизнь, полная мужества и отваги, сменилась такой беспомощностью, изгнало из его сердца все чувства.

«Язык – это зеркало Света», – медленно произнес его учитель.

Эко кивнул, хотя толком не понял, что это означает.

«Не забывай о Свете, когда смотришь в зеркало».

«Я понимаю».

«Слушай. Не спеши».

«Для чего я слушаю»?

Вместо ответа учитель уставился в пространство. Он словно бы заблудился в своих размышлениях. Его глаза как будто подернулись дымкой. Эко испугался – уж не умер ли старик, но пальцы Давоски снова зашевелились, озаренные закатным солнцем, и стали похожими на изрезанную водой бахрому на краю айсберга.

«Если тебе когда-нибудь доведется попасть на Марс, возьми это с собой».

Эко посмотрел туда, куда указывал учитель, и увидел на письменном столе похожий на пуговицу чип. Ледяной кинжал вонзился в сердце Эко. Он понял: Артур решил, чтобы после его смерти от его останков избавились. И сейчас он указывал на себя истинного, и своей увядающей плотью прощался с воспоминаниями. Его взгляд был затуманен, но спокоен. Глаза Эко заволокло горячими слезами.

В ту ночь Давоски впал в кому, а два дня спустя скончался. За эти двое суток он приходил в себя только один раз, и в этот момент он пытался что-то написать в блокноте для Эко. До того, как он снова погрузился в коматозное состояние, он успел вывести на листке блокнота одну букву – «В». Эко ждал у его постели, пока врачи не констатировали смерть.

Эко молча съел завтрак. Он так глубоко погрузился в воспоминания, что забыл о вкусе пищи. А когда опомнился и вернулся в настоящее, на подносе осталось только два маленьких бисквита и гарнир – что-то наподобие картофельного пюре. Эко взял бисквит и откусил кусочек, но бисквит оказался таким жестким, что Эко не ощутил его вкуса и не мог сказать – вкусно это или пресно.

Он попытался сосредоточиться на мыслях о будущем документальном фильме, чтобы избавиться от ощущения беспомощности. Возможно, ему стоило превратить эту работу в визуальный пир, в барочный танец. В конце концов, тут все уже виделось ему таким барочным, таким зыбким. Он погладил поверхность стола, и стол словно бы погладил его в ответ. Некоторые мелочи, поначалу показавшиеся незначительными, теперь он счел свежими и интересными. К примеру, край стеклянного стола был украшен извивами струй фонтана. Рама висевшего на стене зеркала походила на вздымающиеся языки пламени, а края подноса с завтраком были декорированы резными цветами. Все эти украшения не были слишком навязчивыми, но все вместе они наполняли гостиничный номер ощущением движения в барочном стиле – плавность и гибкость по краям и запредельность в деталях. Большая часть мебели была присоединена к стенам, так что письменный стол, кровать и комод с зеркалом представляли собой нечто вроде мысов, где бурная горная река делала повороты, и всё это сливалось в единое целое, где изгиб края письменного стола становился гребнем пенистой волны. Эта эстетика показалась Эко интересной. Он всегда думал, что на Марсе должен преобладать стиль прямых линий, механистичный, а реальность оказалась человечной и естественной. Он словно вошел в затерянную долину вдалеке от городской суеты.

Эко достал свои очки для видеосъемки и надел их. Обошел номер, фиксируя все детали взглядом. Затем он достал из багажа различные инструменты и расставил по комнате: устройство для записи распределения температуры, анализатор воздуха, солнечный хронометр и тому подобные вещи. Небольшие приспособления зажужжали и стали похожи на яйца динозавров, из которых вот-вот кто-то вылупится.

Эко понимал, что уникальная марсианская эстетика может произвести фурор. Каждое крошечное отличие декора от земных стандартов создаст у зрителей ощущение чего-то экзотичного, таинственного и далекого. Это был способ психологического удаления сцены событий от наблюдателя, уменьшение реальности до размеров образа во избежание конфронтации с чем-то новым.

Но так снимать Эко не хотел. Такой фильм, вне всяких сомнений, порадовал бы марсианские власти. Сразу же после высадки из шаттла официальные представители Марса окружили Эко коконом непроницаемого дружелюбия. С энтузиазмом, замешанным на бюрократии, ему говорили о том, что все здесь совершенно счастливы видеть его на Марсе, и говорили, что ждут не дождутся, когда он покажет Земле настоящий Марс, и надеются, что его искусство внесет вклад в растущую дружбу и доверие между двумя планетами. Эко улыбался, кивал и, как попугай, твердил одни и те же сентиментальные фразы насчет того, что он уверен, что Марс полон красоты. В вестибюле шаттл-порта они радушно пожали друг другу руки, и Эко даже запустил дрон для съемки этой сцены.

Сам он не считал свои учтивые ответы ложью, хотя, конечно же, и не принимал официозную обходительность за чистую монету. Он просто-напросто предпочитал не выражать своего мнения на основе слишком поверхностных наблюдений. Официальным лицам он не доверял, но понимал, что общение с ними совершенно необходимо, чтобы в дальнейшем иметь возможность высказаться. Профессия требовала, чтобы он много путешествовал, поэтому он понимал: шансов честно выразить свою точку зрения и защитить ее не так много. Большую часть времени гораздо важнее было смотреть, слушать и ничего не говорить.

Несколько делегатов с Земли уже выразили ему свое мнение относительно того, что и как ему следовало бы снимать. Американский делегат, профессор Жак, мягко намекнул, что гостям невозможно будет увидеть истинное положение дел в условиях авторитарного правления. Делегат от Германии, полковник Хопман, высказался более прямо. Он сказал Эко, что тот еще слишком молод, чтобы совать нос в дела, в которых он плохо разбирается. Эко догадался, что полковник имеет в виду политику. Эко и сам прекрасно понимал, что он – всего-навсего кинорежиссер и действительно очень молод как для политики, так и для создания кино. Фильм – это всегда свидетельство, и всякая видеозапись до некоторой степени уменьшала потенциальный масштаб толкования исторических событий в будущем.

Пока никто не сделал Эко каких-либо предложений, которые он счел бы полезными. В небольшом баре на борту «Марземли» кто-нибудь то и дело хлопал его по плечу, желал удачи, а потом эти люди отходили в сторону и начинали переговариваться почти шепотом.

Только Теон подбрасывал ему одно предложение за другим. Он явно рассматривал полет на Марс как очередную возможность для коммерции.

«Драма! Говорю тебе: ключевое слово – “драма”!»

Эти слова Теон произносил с драматическим выражением лица. Он был бизнесменом, и даже тогда, когда вел себя и был одет так, будто находился в отпуске на море, все равно давал о себе знать коммерческий инстинкт, живший у него в крови. Для него величайший провал любого вида искусства заключался в неудаче на рынке. Если сюжет был захватывающим, Теону было безразлично, что в фильме превозносилась свобода авторитарности. Даже если бы фильм был нацелен на то, чтобы высмеять Теона, его бы это не остановило.

Размышляя обо всех, кто с ним говорил про будущий фильм, Эко ощущал себя пешеходом, неподвижно стоящим на двойной сплошной проезжей части, где мимо него в обе стороны мчались автомобили. Мнение других делегатов Эко не волновало. Оно напоминало ему стрелы, летящие в сторону неправильно выбранной мишени. Бесполезные советы опутали его веревками, а его собственные интересы походили на мыльный пузырь, пытающийся переместиться в другом направлении, невзирая на то, что веревки давили всё туже. Он согласно кивал, как бы принимая все советы и пожелания, потому что сам свою тему пока не нащупал. А когда нашел ее, уверился в том, что не отступит ни на шаг.

Не для того он преодолел девяносто миллионов километров, чтобы снять нечто клишированное. Он искал лекарство – лекарство, которое излечило бы смертельную хворь Земли.

Эко не был готов делать какие бы то ни было выводы, пока не соберет больше информации. Ему хотелось написать сценарий, который еще никем никогда не был написан. Ему нужно было, чтобы будущее подтвердило настоящее. Концовки фильма у него не было в уме, потому что пока он не мог дать названия началу.

После завтрака на Эко навалилась сонливость. На борту «Марземли» он проводил среди делегатов круглые сутки семь дней в неделю и очень устал. Теперь, удалившись от непрерывных поддевок и провокационных вопросов, он ощутил сильнейшее изнеможение. Он улегся на кровать и заснул. Ему приснился долгий сон. Эко часто видел во сне своего учителя, сидевшего в кресле с высокой спинкой и бормочущего ему что-то неразборчивое. И ему всегда хотелось обойти вокруг кресла, чтобы лучше расслышать учителя, но почему-то это ему никогда не удавалось. Во сне он мог очень быстро бегать, взбираться на горы и бродить по долинам, но как бы он ни старался, ему ни за что не удавалось оказаться перед креслом, лицом к лицу с учителем.

Когда Эко проснулся, было четыре часа дня. Садящееся солнце рисовало на песке длинные резкие тени. Он знал, что продолжительность дня на Марсе почти такая же, как на Земле. Значит, очень скоро должна была начаться церемония приветствия. Вставать Эко не хотелось, поэтому он закрыл глаза и погрузился в дремоту.

«Останусь ли я здесь, как он?» – думал Эко. Зачем – он не мог придумать ни одной причины, но точно так же думал и Артур Давоски. Восемнадцать лет назад, когда первые представители одной и другой планеты обменялись визитами, Артур прибыл на Марс, чтобы изучить новую технологию киносъемки. Но вместо того, чтобы возвратиться на Землю, он отправил назад на борту «Марземли» новую аппаратуру, компьютерные программы и инструкции по пользованию всем этим. Массмедиа на Земле бурно обсуждали, зачем и почему Давоски остался на Красной планете. В то время Артуру было тридцать семь лет, он находился на пике карьеры, его фильмы получали одну награду за другой. К нему все хорошо относились, он мог делать, что пожелает. У него не было никаких причин для бегства, дезертирства. Были сообщения о том, будто бы его задержали марсианские власти, поскольку он наткнулся на какую-то пикантную информацию. Другие писали о том, что он пожелал задержаться на Марсе, чтобы более подробно изучить новые технологии.

В то время Эко было всего семь лет, но он помнил бесконечные рассуждения и споры. Гадания никогда не прекращались, а в том году, когда Артур наконец вернулся на Землю, они взорвались с новой силой. В итоге за ним каждый день стали таскаться толпы репортеров и требовать, чтобы он дал интервью. Артур между тем хранил молчание до самой смерти.

Опыт учителя привил Эко осторожность в размышлениях и выводах. Он прекрасно понимал, что другие люди не могут знать чьих бы то ни было мотиваций, даже если все остальные факты им известны. Он отказывался даже собственные действия прогнозировать, потому что понимал: причины меняются в зависимости от обстоятельств.

Пылесос полз вдоль стены, будто черепаха. В гостиничном номере, залитом светом заходящего солнца, царил покой. Солнце было не оранжевым, а белесым. Его косые лучи обрамляли все предметы сияющей границей. Это было так непохоже на освещенность в полдень, когда лучи били сквозь крышу.

Эко приподнялся, сел на край кровати и осторожно прикоснулся к натюрморту на стене. Картина исчезла, ее место занял экран. На экране возникла девушка: красная клетчатая юбка, белый пояс с цветочками, соломенная шляпка, милая улыбка. Это была кукла – виртуальная консьержка.

– Добрый день! Прекрасная погода, не правда ли? Меня зовут Вера. Чем могу помочь?

– Добрый день. Меня зовут Эко. Мне хотелось бы узнать насчет транспорта. Общественного транспорта, конечно. Как купить билеты и узнать маршруты?

Девушка на экране заморгала – дала понять, что обрабатывает информацию. Анимация была изящная и весьма правдоподобная. Через несколько секунд девушка улыбнулась и сделала реверанс. При этом ее юбочка стала похожа на раскрывающийся зонтик.

– Чаще всего по Марсу путешествуют туннельными поездами. Билеты покупать не нужно. Все жилища располагаются неподалеку от общественной станции, через которую поезд проходит каждые десять минут. Вы можете добраться на поезде до ближайшей пересадочной станции, где можете пересесть на межрегиональный экспресс, который доставит вас до той пересадочной станции, которая находятся наиболее близко к цели вашего следования. На каждой станции имеются интерактивные карты, которые помогут вам продумать вашу поездку. Для того чтобы совершить круговую поездку по всему Марс-Сити, вам потребуется сто пятьдесят минут.

– Благодарю вас. Вы мне очень помогли.

– Могу ли я еще чем-то вам помочь? Например, я могу сообщить вам сведения о городских службах, музеях и магазинах.

– А можно… получить сведения о человеке?

– Что вы имеете в виду?

– Как связаться с конкретным человеком?

– Конечно. Назовите мне имя или род деятельности.

– Брук. Джанет Брук.

– Мисс Джанет Брук – научный сотрудник Третьей Мастерской киноархива имени Тарковского. Она проживает по адресу: район Расселл, квартира один, координаты семь-шестнадцать. Вы можете оставить для мисс Брук сообщение в ее личном пространстве либо навестить ее в мастерской.

– Хорошо. Спасибо.

– Я скопировала вышеуказанную информацию в память вашей комнаты. Желаете связаться с мисс Брук сейчас?

– Нет, не сейчас.

– Хотите получить еще какие-либо сведения?

– Дайте подумать… О да, есть еще один человек. Если не ошибаюсь, ее зовут Люинь Слоун. Она одна из студентов, обучавшихся на Земле.

– Мисс Люинь Слоун – учащаяся танцевальной школы номер один, участница труппы «Дункан». Проживает по адресу: район Расселл, квартира четыре, координаты одиннадцать-два. Личное пространство мисс Слоун временно закрыто.

– Спасибо, Вера. Это всё.

– Было приятно вам помочь.

Девушка улыбнулась, поклонилась и исчезла.

Эко скопировал полученные данные в электронную записную книжку. В ближайшие дни ему предстояло нечто особенное, но, правда, он пока не знал, чего ожидать. Какое-то время он посидел неподвижно и попытался разобраться в своих вопросах и волнениях.

Настало время подготовиться к приветственному приему. Члены делегации должны были войти в банкетный зал вместе. Эко переоделся, причесался и собрал портативный кейс для киносъемки.

Перед выходом он немного постоял у окна. Наступили сумерки. По всему Марс-Сити загорелись огни. Все искрилось и сияло. Глядя на город с борта шаттла, Эко был потрясен его архитектурой. Марс-Сити был словно сделан из хрусталя. Элегантные авеню и магистрали соединяли между собой сложные прозрачные конструкции. Изящные стеклянные постройки, имевшие самые разные формы, были разбросаны по обширной равнине. Плоские крыши, словно косые паруса, испускали голубоватое свечение. Издалека они создавали иллюзию врезающихся в почву водяных полотнищ. Сеть стеклянных туннелей, соединявших здания между собой, вилась по воздуху, будто пересекающиеся между собой кровеносные сосуды или поднятые над землей скоростные автострады. Глядя на Марс-Сити из иллюминатора шаттла, Эко почувствовал тягу к этому месту. Это был мир, ничего подобного которому он не видел на Земле. Эко зачаровала его инородность.

Дом

Люинь вышла из шаттл-порта и прищурилась – так ярко светило солнце.

Пять лет она не видела рассветов на Марсе и почти забыла, насколько они отличаются от земных. Небо на Земле было синим, а солнце красновато-оранжевым. На Марсе черное было черным, а белое белым. На пути этих цветов ничего не стояло, не было никаких фильтров.

Покинув борт шаттла, студенты на сидячем эскалаторе спустились вниз. Миновав зону идентификации личности, они вышли на обширное пространство терминала – первое место, где можно было ощутить себя дома.

Этот терминал был построен в то время, пока Люинь жила на Земле. Она и ее друзья шли рядом и почти не разговаривали. Стены, полусферический свод и пол – всё было сделано из стекла, как большинство построек на Марсе. Правда, пол был окрашен так, что напоминал мрамор. Никаких украшений на стенах терминала не было. Единственными видимыми деталями, помимо стальных решеток, были клубы и завитки теплоизоляционного газа, закачанного в пространство между двумя слоями стекла.

Люинь шла рядом с Чаньей. Парочка улыбалась, наблюдая за замешательством делегатов с Земли. Элегантно одетые земляне держались позади марсиан, но, в отличие от студентов, были явно не готовы к походу через шаттл-порт.

Лидер делегации Земли, мистер Питер Беверли, уверенно шагал во главе группы. Но он остановился перед пунктом идентификации, не зная, как быть. Сканер сетчатки протянулся к его лицу сбоку, словно щупальце, издал еле слышный хлопок, производя снимок, прямо перед глазами Беверли. Это так напугало Беверли, что от отпрянул назад и налетел на анализатор радиации, который тут же громко запищал.

Все, кто находился внутри терминала, обернулись.

Побагровевший Беверли вымученно рассмеялся, протянул руку, чтобы успокоит всё еще пищавший анализатор, но тот, в знак протеста, распищался еще громче. Беверли испуганно отдернул руку.

Марсианские делегаты, находившиеся ближе других к землянам, с улыбкой обернулись и стали помогать гостям.

Люинь улыбнулась и вежливо отвела взгляд. Она прокатила свой багаж по ленте безопасности и без труда прошла между самыми разными датчиками, которые тянулись к ней со всех сторон. Всё это напоминало танец – приветствие электронных анализаторов.

Беверли наконец тоже пробрался через полосу датчиков. В руке он держал документы, согласно которым он являлся главой делегации землян. Но здесь не оказалось ни таможенников, ни пунктов паспортного контроля. Беверли остановился посреди просторного терминала, не понимая, кому предъявить документы.

Терминал имел форму куска пирога. В узкой части находился проход к шаттлам, а в широкой, арочной части пассажиры совершали посадку на поезда, которые по туннелям следовали в Марс-Сити. Вдоль двух прямых стен стояли автоматы с сувенирами, напитками и едой – свежим печеньем и фруктами. Посередине терминала было установлено несколько стеклянных стендов, на которых была изображена сложная система туннельных поездов, с виду похожая на разноцветный ковер, который то и дело менял рисунок. Между выходами к поездам различных маршрутов висели небольшие интерактивные экраны. Марсианские делегаты уже прикасались к ним, выбирая нужные станции поближе к дому.

Люинь и Чанья растерянно остановились перед выходом.

– Мы дома, – негромко проговорила Чанья.

Для Люинь эти слова прозвучали как вопрос. Но может быть, Чанья просто говорила сама с собой.

– Верно.

– Какие у тебя чувства?

– Никаких.

– Правда? – Чанья посмотрела на подругу.

– Правда. – Люинь кивнула. – Странно, да?

– Совсем не странно, – сказала Чанья. – Я тоже ничего не чувствую.

Люинь обвела взглядом чистый, ярко освещенный терминал.

– Скажи, чем этот шаттл-порт отличается от всех аэропортов на Земле, где мы побывали?

– Тем, что это шаттл-порт, а не аэропорт, – ответила Чанья.

Люинь любовно посмотрела на растрепанные волосы подруги.

– Тебе надо поспать. Нам еще вечером надо побывать на банкете.

– И ты отдохни.

Студенты прощались друг с другом и расходились по разным поездам. Они привыкли к расставаниям и не сильно на этом зацикливались. В крови у них всё еще играло выпитое прошлой ночью спиртное, в памяти засела картина вращающихся в небе звезд. В терминале было такое яркое освещение, что никому не хотелось говорить громко.

Люинь покинула терминал шаттл-порта последней. Она смотрела на делегатов с Земли, сбившихся в кучку посередине зала. Эти люди были похожи на стадо заблудившихся овец. Некоторые вовсю угощались лакомствами из автоматов, не зная, что за всё это списываются деньги с их гостевого счета.

Двери в дугообразной части терминала открылись, в зал вошла группа людей. Во главе этой группы Люинь увидела своего деда, Ганса Слоуна. Он вел делегацию высокопоставленных марсианских чиновников к землянам. Остановившись перед Беверли, Ганс протянул ему руку.

Земляне и марсиане выстроились в две параллельные линии и стали обмениваться рукопожатиями. Казалось, они протягивают друг другу руки через космическую бездну, разделяющую две планеты. Марсиане, выросшие в условиях меньшей силы притяжения, ростом были выше землян, и потому сцена приветствия выглядела асимметрично. Начался ритуал взаимных представлений. Земляне и марсиане присматривались друг к другу.

«Сейчас не время здороваться с дедом», – решила Люинь, отвела взгляд от стройной, поджарой фигуры консула Марса и набрала на пульте координаты станции вблизи от дома.

Пять лет назад Марс отправил первую группу школьников из Марсианской Республики обучаться на Земле. То, что все граждане Марса и самые важные правительственные органы занялись вопросом образования двух десятков детей, стало беспрецедентным событием за сорок лет после окончания войны. В последний раз нечто подобное произошло во времена основания республики, когда все учителя проголосовали за Арсена, великого марсианского просветителя, и поклялись учить детей во имя созидания.

Голосование по вопросу отправки детей на Землю закончилось с результатом шесть против пяти. Когда небольшой молоточек ударил по деревянной пластинке, этот звук разнесся посреди похожих на стволы деревьев колонн, подпиравших свод Палаты Совета. Судьба этих детей стала частью истории.

Честно говоря, даже те, кто принимал участие в голосовании на последнем этапе, не имели четкого представления о том, что предстоит пережить учащимся на Земле. Отвечавшие за принятие решений родились на Марсе, они только слышали рассказы о том, как на Земле шумно и тесно, – это были легенды предыдущего поколения. Вся Марсианская Республика состояла из единственного города, поселения, заключенного в стекло. Здесь земля в буквальном смысле принадлежала людям, трудившимся на общее благо. На Марсе жилища не являлись частной собственностью, здесь не существовало контрабанды, не совершались покупки в кредит, не было банков. Никто не представлял себе, как дети, выросшие в таких условиях, отреагируют на громадный рынок, который представляла собой Земля, где всем правила торговля, где детей с утра до ночи будет бомбардировать реклама. До полета учащимся было прочитано множество лекций, во время которых педагоги пытались объяснить им устройство жизни на Земле. Но как бы ни старались учителя убедить детей в жестокости вызовов, с которыми им предстояло встретиться, юные сердца было невозможно научить тому, как расти в этом новом учебном классе.

Люинь прижалась спиной к прозрачной стенке вагона поезда, везущего ее домой, и погрузилась в раздумья.

Пейзаж за окнами вагона и прозрачного туннеля был безмятежным и ярким. За голубоватым стеклом солнце освещало деревья, растущие вдоль туннеля. Сквозь стеклянный потолок на лицо девушки ложились тени. В вагоне, кроме нее, никого не было, за стенкой она никого не видела. Было так тихо, что всё казалось нереальным. Стены и пол вагона были прозрачны, как лед. Поезд плавно проплыл над несколькими домами. Опустив взгляд, Люинь увидела неподвижно стоявшие во дворе деревья.

Смятение, которое она уже несколько дней пыталась подавить, заполонило ее сердце.

Она не понимала, зачем ее отправили на Землю. На борту «Марземли» она обнаружила, что ей недостает образования.

Однажды вечером, когда студенты сидели перед обзорным иллюминатором и болтали, кто-то из них заговорил об одном из вопросов, заданном на квалификационном экзамене при отборе в группу «Меркурий». В разговор включились остальные студенты, и они вместе вспомнили тот тест. Вспоминали весело, оживленно. Но Люинь вскоре замолчала. Судя по ответам, которые вспоминали другие ученики, она вскоре поняла, что не смогла бы набрать столько баллов, сколько остальные. И она устыдилась, словно звезда, потускневшая при ярком свете луны. Она не знала, справедливы ли ее подозрения. Если она ошибалась, то всё должно было идти как идет. Но если она была права, то это означало, что ее включили в группу «Меркурий», потому что кто-то вмешался в процесс отбора. Этот вывод был очень неприятен – и не только потому, что это означало, что она не так талантлива, как думала, но еще и потому, что это могло означать, что ее жизнь планирует кто-то другой. Люинь полагала, что ухватилась за возможность, а получалось, что возможность ухватила ее.

«Мой дед?» Только он, пожалуй, мог иметь такое влияние. Но Люинь не понимала, зачем ему это.

Ей хотелось поскорее оказаться дома и поговорить с дедом, но она не была уверена в том, как построить разговор. Они не были особо близки. Дед перебрался к ним с Руди только после смерти их родителей. Он давал Люинь всё, чего бы она ни пожелала, но очень редко ее обнимал. Земляне называли его «великим диктатором». Гулял он всегда в одиночестве.

Хватит ли у нее смелости задать ему этот вопрос? Наверное, будет лучше попросить о помощи Руди. Старший брат всегда оберегал Люинь, старался ее развеселить. Но Руди был из тех людей, которые настроены на стремление к будущему. Люинь не знала, поймет ли он, почему ее так заботит прошлое.

Поезд продолжал плавно и бесшумно скользить по стеклянной трубе туннеля. Что-то в этом было похожее на ускоренные воспоминания. Люинь миновала залы для собраний, бульвары, усаженные деревьями, детскую площадку, на которой когда-то часто играла, сад с горкой для катания. Из-за безмолвия всё это казалось сном. Иногда она видела болтающих между собой мамочек с детьми, пешеходов, остановившихся на тротуаре.

«Почему это так тревожит меня?»

Сначала Люинь ощутила беспокойство и думала, что оно вызвано любопытством, но вскоре осознала, что ею владеет более глубокое чувство – тревога за свою судьбу. Раньше она думала о судьбе, как всего лишь о части природы – как о чем-то таком, что надо встретить и принять, но теперь она понимала, что бывает иная судьба – такая, которой управляют другие, которая наделена скрытыми планами и тайными мотивациями. Такую судьбу можно поставить под вопрос и, возможно, от нее следует отказаться. Такая судьба требовала ее участия и выбора. Пока она не узнает правду, она не сумеет двигаться вперед.

«Зачем я отправилась на Землю?» Этот вопрос Люинь задавала себе много раз, но на этот раз вопрос выглядел иначе. На Земле она прошла немало дорог – так много, что теперь ее не пугали пути и выборы. Но теперь она не могла понять, почему оказалась на Земле.

В вагоне поезда зазвучала музыка: вдалеке – виолончель, ближе – фортепиано. Из-за музыки пейзаж города стал еще ярче. Через некоторое время впереди стал виден дом, где жила Люинь. Она увидела небольшое открытое окошко на верхнем этаже. Его коричневая рама мирно блестела под стеклянным куполом.

Люинь много раз представляла себе возвращение домой: дрожь от волнения, ностальгические слезы, быть может – легкую тревогу. Но она никогда не думала, что не ощутит ровным счетом ничего, и одно это вгоняло в нее тоску. После пяти лет жизни на шумной Земле она вернулась в тихую гавань родины, но словно бы навсегда утратила простую, сердечную любовь к дому.

Поезд остановился вровень с платформой. Люинь увидела красную крышу дома и заплакала.

Открылась скользящая дверь вагона, в глаза Люинь ударил ярчайший свет солнца. Она прищурилась и прикрыла глаза ладонью. Воздух словно бы был наполнен золотыми искорками. Люинь увидела перед собой покрытую золотистой краской скамью – гладкую, с изящными очертаниями. Закругленная спинка, мягкие подушки – казалось, все это сделано из надувных шаров.

Люинь запрокинула голову и увидела Руди, машущего ей рукой из окна на верхнем этаже. Брат, по обыкновению, выглядел уверенно и спокойно.

Люинь улыбнулась ему и села на скамью, положив рядом чемодан. Скамья поднялась в воздух и полетела к окну Руди. Люинь смотрела по сторонам: садик в форме капли воды, цветочные клумбы, похожие на веера, деревья – на зонты, полукруглый купол над головой, оранжевая трапеция почтового ящика, распахнутое настежь окно на верхнем этаже, растения в горшках, подвешенных к стойкам. Всё здесь выглядело в точности так, как тогда, когда она уезжала.

Скамья остановилась у окна. Руди забрал чемоданы сестры и обнял ее. Люинь грациозно скользнула в объятия брата, он опустил ее на пол, и она сразу ощутила уверенность.

Руди стал намного выше ростом, чем в тот день, когда они виделись в последний раз. Волосы у него остались светлыми, но перестали сильно виться.

– Ты, наверное, жутко устала, – сказал Руди.

Люинь покачала головой.

– Подумать только… – Руди прижал ладонь ребром к талии. – Когда ты уезжала, ты вот такая была.

– Ты преувеличиваешь, – с усмешкой ответила Люинь. – Хочешь сказать, что мне удалось вырасти на тридцать сантиметров при земной силе притяжения?

Ее голос звучал хрипловато, нереально.

На самом деле за пять лет отсутствия на Марсе Люинь подросла всего на пять сантиметров. Прибыв на Землю, она была выше большинства тамошних девочек, ее ровесниц, а ко времени отъезда не сильно от них отличалась. Она отлично понимала, что на более массивной планете атмосфера сильнее давит на нее. Ее рост замедлился, поскольку ее костям и сердцу пришлось нелегко. Каждый сантиметр роста – это была попытка преодолеть себя.

– Как у тебя дела? – спросила она.

– О, мне не на что жаловаться.

– Какую мастерскую ты выбрал?

– Пятую электромагнитную.

– Тебе там нравится?

– Там хорошо. Я теперь руководитель группы.

– Это великолепно.

Руди о чем-то догадался по выражению лица сестры.

– Что-то не так?

Люинь потупилась:

– Даже не знаю.

– Это как: «У меня все хорошо, но даже не знаю, что об этом сказать»?

– Нет… Я просто не знаю, как описать свои чувства.

Люинь довелось пожить в очень многих местах на Земле, и с каждым ее движением дом внутри ее сердца постепенно разрушался.

В одном из крупных городов в Восточной Азии она жила на сто восьмидесятом этаже небоскреба. Занятия в танцевальной школе, которую она посещала, проходили в студии, расположенной в этом же здании. Само оно представляло собой стальную пирамиду и походило на гору. Внутри располагался закрытый, самодостаточный мир. Вдоль наклонных стен сновали вверх и вниз лифты. Толпы людей входили и выходили, и их движение напоминало приливы и отливы.

В Центральной Европе Люинь жила в старом одиноком доме на окраине, где заканчивался мегаполис и начиналась сельская местность. Земля здесь принадлежала торговцу, который сюда являлся не чаще раза в год, но при этом без его разрешения никому не позволялось пересекать границы частной собственности. Люинь отправлялась туда на прогулки в поисках вдохновения для танцев. В полях качалась золотая пшеница, пели дикие птицы. Цветы расцветали и увядали. Это было похоже на то, как налетают и тают тучи.

На просторных равнинах Северной Америки Люинь жила в самом центре искусственного ландшафтного парка, окруженного зоной дикой природы. Власти Земли пригласили всех марсианских студентов провести каникулы в этом парке. Там прерии раскинулись под широкими небесами, будто песня. Одиночество ощущалось в каждой облетевшей ветви дерева, в каждой пролетающей птице, в каждой холодной мерцающей звезде. Порой со всех сторон наплывали темные тучи, из них вылетали молнии, похожие на ветвистые деревья, а деревья тянулись к тучам, словно замершие молнии.

На плато в Центральной Азии Люинь жила в палаточном городке у подножия заснеженных гор. Там она присоединилась к друзьям, сторонникам ревизионизма – они собрались в этих краях на массовую протестную акцию. Вершины гор, пронзавшие облака, были ослепительно-белыми. Время от времени тучи рассеивались, и тогда снег озарялся золотым сиянием солнца. В палаточном городке собралось много страстной молодежи со всей планеты. Они брались за руки и выкрикивали лозунги. В общем, они протестовали против системы до тех пор, пока система не сокрушила акцию. Палаточный город был жестоко снесен, а заснеженные вершины гор невозмутимо сияли под солнцем.

До прилета на Землю Люинь никогда не видела ничего подобного. На Марсе такого не существовало вовсе, и вряд ли когда-либо что-то в этом духе могло появиться. Не было на Марсе ни небоскребов, ни вечно отсутствующих хозяев загородных поместий, ни молний, ни заснеженных гор.

Не было и крови на коже разогнанных демонстрантов. По крайней мере, Люинь ничего подобного не помнила.

Она так много всего пережила на Земле, но не знала, как об этом рассказать. Она обрела множество воспоминаний, но утратила мечту. Она повидала столько экзотических пейзажей, а родина теперь казалась ей чужой. Но ничто из этого она не могла выразить словами.

Люинь посмотрела в глаза брата. Она решила всё же сказать главное.

– Кое-что не дает мне покоя.

– Что именно?

– Я не думаю, что меня должны были отобрать для полета на Землю пять лет назад. Думаю, я заняла чье-то место. Ты знаешь, как это произошло?

Люинь ждала реакции брата. Он ничего не говорил, но она видела, что он решает, как ей ответить. Возникла напряженная, неловкая пауза.

– Кто тебе сказал об этом?

– Никто. Просто у меня такое чувство.

– Нельзя доверять глупым чувствам.

– Никакое оно не глупое. У нас был разговор.

– Какой разговор? И кто это – «мы»?

– Группа «Меркурий». На обратном пути на борту «Марземли» мы заговорили про экзамен. И я поняла, что остальные наверняка набрали больше баллов, чем я. Они сумели ответить на вопросы, на которые я тогда не ответила. И со всеми ними потом учителя беседовали, а со мной нет. Я помню, как это было. Ничто не говорило о том, что мою кандидатуру вообще рассматривали, и вдруг мне было сказано, чтобы я готовилась к вылету. Всё получилось так неожиданно, что я была в шоке. Наверняка меня включили в состав группы в последнюю минуту. Ты не знаешь почему?

Руди пожал плечами. Люинь пристально смотрела на него, но ничего не могла прочесть в его глазах.

– Ну, может быть… кто-то отказался в последний момент.

– Ты так думаешь?

– Думаю, это возможно.

В это мгновение Люинь вдруг ощутила широкую пропасть, отделявшую ее от брата. У нее было такое ощущение, что Руди знает правду, но не хочет ей сказать. Его равнодушие при том, как она была встревожена, вовсе не было нормально и обычно. И то, что брат пытался развеять ее сомнения и не стал вместе с ней пытаться найти объяснение, говорило о том, что он хочет что-то скрыть от нее.

Они всегда всё друг другу рассказывали – она и Руди. В детстве они вместе противостояли взрослым. Старший брат водил Люинь туда, куда ходить не разрешалось, и они видели такое, что им видеть было не положено. И никогда, никогда до сегодняшнего дня брат не объединялся со взрослыми против нее.

Люинь ощутила себя совершенно одинокой. Она-то думала – если уж не может напрямую обратиться к деду, то хотя бы на помощь брата сможет рассчитывать, но теперь и Руди был для нее потерян. «Что еще ему известно? О чем еще он мне не говорит?»

– Почему же тогда меня выбрали? – не отступилась Люинь. – Ты знал о подтасовке, да?

Руди молчал.

Люинь собралась с духом:

– Это дедушка сделал, да?

Руди и тут ничего не сказал.

Они еще ни разу вот так не разговаривали. Люинь не думала, что после пяти лет разлуки их встреча получится такой. Казалось, оба ждут, что именно скажет другой. Напряженность напоминала туго натянутую тетиву лука.

Люинь вздохнула и подумала, что стоит сменить тему. Но тут Руди сдержанно спросил:

– Почему это так волнует тебя?

Люинь посмотрела на брата в упор и постаралась, чтобы голос не выдал всех ее эмоций.

– Даже демобилизованный солдат имеет право знать, из-за чего была война, верно?

– Какой в этом смысл, если война окончена?

– Безусловно, смысл в этом есть!

Она побывала в таком количестве разных мест и утратила веру. Разве она не заслужила, чтобы ей сказали, зачем ее отправили в путешествие?

Руди задумался:

– Ты тогда была слишком мала и слишком… ранима.

– Ты о чем?

– Ты всё время тосковала после смерти мамы и папы.

– Мамы и папы?

Люинь задержала дыхание.

– Да. Ты тяжело переносила их гибель. И тогда… дедушка решил, что перемена мест может вылечить тебя от тоски.

Помолчав, Люинь спросила:

– Это и есть настоящая причина?

– Я точно не знаю. Просто предполагаю.

– Да, но… родители умерли за пять лет до процедуры отбора.

– Это так, но все эти годы ты грустила.

Люинь попыталась вспомнить себя в детстве. Пять лет назад ей было тринадцать. Она не могла вспомнить, о чем думала тогда, какие чувства ею владели. Казалось, всё это было целую жизнь назад.

– Может быть, ты прав, – проговорила она.

Мысль брата не была лишена оснований, и Люинь решила, что нужно отнестись к этому предположению серьезно.

И вновь потянулась неловкая пауза. Люинь смотрела на брата, на его широкие плечи, рослую фигуру, сдвинутые на переносице брови – а раньше, как ей помнилось, брови у Руди чаще всего взлетали и опускались, когда он говорил. Ему исполнилось двадцать два, он стал совсем взрослым, его назначили руководителем группы в мастерской. Он больше не будет всюду бегать вместе с ней, не будет рассказывать бесконечные выдуманные истории про звездолеты, ракеты и войны с инопланетянами. Он осознавал ценность молчания. Теперь он разговаривал с ней, как один из взрослых.

Руди улыбнулся:

– Еще о чем-нибудь хочешь спросить? У тебя есть шанс.

Люинь не сразу поняла. Но точно – кое о чем она забыла упомянуть. Когда они были маленькие, Руди всегда показывал ей что-то особенное и ждал, когда же она скажет что-нибудь особенное.

– Скамья… как ты ее соорудил?

Руди щелкнул пальцами:

– Проще простого! Сама скамья сделана из обычного формованного стекла, но на ее поверхность нанесена никелевая пленка с сильными магнитными свойствами. Как только во дворе возникает достаточно мощное магнитное поле, скамья взлетает в воздух. – Он указал за окно, где вокруг двора было проложено кольцо из белых трубочек – простейшая электромагнитная катушка.

– О, это фантастика, – восхищенно воскликнула Люинь.

Вот этих слов и ждал Руди. В детстве такие фразы то и дело сопровождали придуманные им новые игрушки и развлечения.

Он рассмеялся, посоветовал сестре как следует отдохнуть и направился вниз. Люинь проводила его взглядом. Она догадалась, что Руди нарочно заставил ее вспомнить детство, чтобы она забыла о годах разлуки. Он хотел сделать вид, что всё как прежде. Но ничто уже не было как прежде. Так никогда не бывало, даже если люди изо всех сил старались это отрицать.

Брат ушел. Люинь вернулась к окну и обвела взглядом двор.

Под ярким солнцем всё было расчерчено золотистым светом и длинными, глубокими тенями. За исключением белого кольца, всё выглядело в точности так, как она помнила: цветы, садовая мебель, станция туннельной дороги. Цветы увядали и расцветали год за годом, и стирали невидимое прошлое. Люинь увидела себя в детстве, бегающую по двору, – розовые туфельки, волосы, схваченные в два хвостика, запрокинутая голова, звонкий беспечный смех. Та Люинь запрокинула голову и посмотрела вверх, на Люинь нынешнюю, сквозь нее, сквозь мрак у нее за спиной.

Во дворе царил покой. Мало что говорило о том, что прошло пять лет. Люинь видела, что лента конвейера позади почтового ящика пуста и девственно бела. Когда-то Руди тайком приделал там маленький кружочек – датчик, который помогал им разглядеть, нет ли в посылке какой-нибудь интересной игрушки. Теперь кружочек исчез. Изогнутая труба позади почтового ящика была гладкой и пустой, как ее отъезд, как стрела времени.

К вечеру, поспав и проснувшись, Люинь открыла глаза и увидела в своей комнате деда.

Он стоял у стены, держа что-то в руке. Он не услышал, что внучка проснулась. Люинь лежала и смотрела ему в спину. Солнце вот-вот должно было сесть, оно освещало половину комнаты. Дед стоял на темной половине. Его стройный прямой силуэт был похож на каменное изваяние. Это зрелище было знакомо Люинь. На Земле она много раз думала о деде и всякий раз представляла его себе именно в такой позе – он рядом с окном, глядит вдаль, и половина его тела окутана тенью.

Люинь села на кровати. Она надеялась, что ей удастся спросить деда, зачем он послал ее на Землю.

Услышав шорох, ее дед обернулся и улыбнулся. Он уже надел смокинг для вечернего банкета, его серебристые волосы были аккуратно причесаны. Наброшенное на плечи пальто делало его похожим на воина, а не на мужчину, которому за семьдесят.

– Хорошо поспала?

Ганс сел на край кровати внучки. Темно-серые глаза заботливо смотрели на нее.

Люинь кивнула.

– Наверное, устала после долгого полета.

– Не очень.

– «Марземля» – старый корабль. Думаю, не очень удобный.

– Я там спала лучше, чем на Земле.

Ганс рассмеялся:

– А как поживают Гарсиа и Элли?

– Хорошо. Шлют тебе привет. О, и еще капитан просил меня передать тебе послание.

– Какое?

– «Порой борьба за сокровище важнее самого сокровища».

Дед Люинь призадумался и через какое-то время кивнул.

– Что это значит? – спросила Люинь.

– Это всего лишь старая пословица.

– Наши отношения с Землей… они сейчас очень натянутые, верно?

После небольшой паузы Ганс улыбнулся:

– Разве они не всегда были такими?

Люинь подождала – не объяснит ли дед, что имеет в виду, но он молчал, а она не стала расспрашивать.

Ей очень хотелось задать ему вопросы, которые не давали ей покоя, но, пытаясь подобрать нужные слова, она вдруг увидела, что дед держит в руках.

Заметив ее взгляд, Ганс протянул ей фотографию.

– Ты вернулась как раз вовремя. Завтра годовщина их гибели. Помолимся о них за ужином?

Люинь кивнула. На сердце у нее было тяжело.

– Ты становишься всё больше похожей на маму.

Голос деда, глубокий и негромкий, словно бы оставлял позади себя безмолвие, не желавшее, чтобы его нарушали.

Люинь окутывали самые разные чувства. Фотография, которую она держала, была на ощупь теплой – может быть, это было тепло от пальцев деда, а может быть, ей так казалось из-за того, как тепло на снимке улыбались ее родители. Люинь редко видела деда таким, как сейчас. Им явно владели непростые эмоции. Четверо человек в комнате – двое живых и двое на фотографии – казалось, ведут беззвучный разговор. Родителей не было в живых уже десять лет, и Люинь не могли вспомнить, когда они в последний раз были вместе – вот так, как сейчас. Догорали последние лучи солнца, и нежное тепло соединило Люинь с дедом.

Послышался настойчивый звонок.

Загорелась красная лампочка на стене – это был экстренный вызов. Словно бы очнувшись ото сна, Ганс встал, стремительно подошел к стене и нажал на кнопку ответа. Стена замерцала, и на экране появилось лицо близкого друга деда, Хуана, которого Люинь всегда называла «дядя Хуан». Его взгляд был жесток и холоден.

Хуан даже не поздоровался.

– Могу я с тобой поговорить? Лично?

– До приема?

– Да.

Ганс кивнул, сохраняя спокойствие. Он отключил экран, взял свой шарф, вышел из комнаты Люинь и спустился вниз.

Люинь сидела на кровати. Ее общение с дедом продолжалось всего пару минут, и сон, в котором их семья соединилась, развеялся.

Дверь в ее комнату бесшумно закрылась сама по себе, коридор за дверью опустел.

Люинь понимала, что не сможет задать свой вопрос деду напрямую. Ей придется выяснить правду у других. Это была сравнительно более легкая задача. Дед был летучим воином, он вечно где-то носился. У него всегда были какие-то свои секреты, но как о них спросить – этого Люинь не знала.

Глядя на фотографию, она вновь и вновь пыталась вспомнить себя пятилетней и то, каково ей было после гибели родителей.

Официальный прием для марсианской и землянской делегаций, с участием группы «Меркурий», был устроен в Мемориальном Зале Славы, где проводились наиболее значимые мероприятия на Марсе. Зал представлял собой продолговатый прямоугольник с шестнадцатью колоннами, стоявшими в два ряда. Между колоннами были размещены миниатюрные макеты и информационные дисплеи, рассказывающие о самых важных событиях Марсианской истории. На потолок и стены проецировались изображения, которые можно было менять в зависимости от того, чему посвящалось мероприятие.

Сегодня зал был ярко освещен и украшен утонченно, без излишней роскоши. На стены были спроецированы изображения белых лилий – так, что это напоминало бело-зеленые обои. На возвышении в центре зала стояли четыре столика для VIP-персон, а вокруг возвышения было расставлено еще шестнадцать столиков. Все они были накрыты белыми скатертями. Поскольку хлопковая ткань на Марсе была редкостью, в этом был знак особого уважения к гостям. Украшениями на столиках служили горшочки с африканскими фиалками, на стеклянных тумбах со всех сторон алели пуансеттии. С потолка свисали стеклянные гирлянды, сияющие всеми цветами радуги.

Сбоку, на медленно движущейся ленте конвейера, разместился буфет. Никаких официантов не было. В одном углу была устроена стойка, напоминавшая прилавок старинного деревенского рынка на Земле, с горками овощей и фруктов. Это был показ триумфа сельского хозяйства на Марсе.

Делегаты с Земли были смущены отсутствием официантов – из-за этого банкет казался им бедноватым. Они привыкли к тому, что на подобных приемах трудятся официанты, готовые исполнить любую прихоть гостей, подливающие красное вино в опустевшие бокалы, подающие чистое столовое серебро перед переменой блюд – как будто именно эта обходительность и придавала событию элегантность.

Между тем полукруглая полоса конвейера двигалась со своей скоростью – не быстро и не медленно, а так, чтобы почетные гости могли за собой поухаживать. Блюда возникали из отверстия в стене и переносились на ленту конвейера. Гости брали с ленты что хотели, а остальные блюда тут же убирались внутрь стены. Вино вытекало из кранов, как только гости подносили к ним бокалы. Землянам всё это напоминало третьесортную закусочную. Они громко переговаривались между собой и говорили о том, как стильно был бы обставлен ужин столь высокой государственной важности в их стране.

Но на Марсе не существовало официантов. На самом деле, здесь вообще отсутствовала сфера обслуживания. В крайнем случае можно было привлечь волонтеров или интернов, но здесь не было работников сервиса – никакой прислуги. Все граждане Марса трудились в качестве научных сотрудников в той или иной мастерской. Здесь никто не обслуживал столики и не принимал заказы. К приему всё подготовили хозяева, они и должны были провести уборку после банкета.

Марсиане не удосужились разъяснить гостям эту местную специфику, поэтому межкультурное недопонимание нарастало. Несколько делегатов из Европы обсуждали происхождение современного этикета среди аристократов Старой Европы. Некоторые представители Восточной Азии восхваляли утонченные манеры и обычаи своих древних цивилизаций. Делегаты с Ближнего Востока гордо объясняли, что в их странах так сильны мужчины, что женщины с удовольствием организуют роскошные приемы в богатых особняках и сами заботятся о гостях. Марсиане слушали и вежливо улыбались. Слушали, потом вставали и подходили к буфету-конвейеру, чтобы взять себе еще угощений. Земляне, изумленные отсутствием какого бы то ни было смущения со стороны хозяев, сердились еще сильнее, перешептывались и качали головой.

Группа «Меркурий» разместилась за двумя столами. Люинь сидела рядом с Чаньей и Анкой. Они наслаждались вкусом родных блюд и весело болтали. Молодежь радовалась тому, что они хоть на время избавлены от компании взрослых. В буфете-конвейере появились десерты. Чанья принесла большое блюдо с вкусностями, чтобы хватило всем за их столом.

– Всё так вкусно, – сказала Чанья. – Как я соскучилась по настоящей еде.

Никому из них еда на Земле не нравилась. Они все считали ее просто питанием.

– Интересно, кто это приготовил? – пробормотал Анка.

Люинь съела кусочек пудинга.

– Не сомневаюсь, это пудинг от Маури. Обожаю его пудинги. Когда я была маленькая, я всё время просила маму, чтобы она их покупала.

Радостное настроение студентов сильно отличалось от царившей в зале напряженности. Люинь это хорошо чувствовала. Их стол стоял рядом с одним из столиков для VIP-персон. Она сидела спиной к возвышению. Время от времени до нее доносились обрывки разговоров. Хотя всего Люинь расслышать не могла, но громкий, гулкий голос дяди Хуана она хорошо различала.

– Даже не смейте мне об этом говорить. Такого не было, – говорил Хуан. – А я вам вот что скажу. Я видел, как моя бабушка погибла во время одной из ваших бомбардировок. Только что она была в спальне, вся дрожала и молилась Богу, чтобы он спас ее, а в следующую секунду она превратилась в лужу крови на развалинах дома. Ну нет, конечно, вас этому в школе не учили. Но вы, ублюдки, сделали именно это. Вы убивали мирных жителей. Вы стали самыми жуткими мясниками в истории человечества.

Человек, к которому Хуан обращал свою речь, что-то ему ответил, и тот разъярился еще пуще.

– О, да пошел ты! Плевать я хотел на то, что «ты в этом не участвовал»! Еще раз попробуешь мне вывалить вот такой оправдательный мусор, и я твою задницу из люка выкину, понял? – Немного помолчав, он добавил: – Ты на Марсе хоть раз наружу выходил? Ха! Если выйдешь без защиты – хлоп! – и сдохнешь, как раздувшийся осьминог.

Люинь не удержалась от смеха, представив себе этот образ. Она аккуратно обернулась. Напротив Хуана за столом сидел мистер Беверли, глава делегации землян. Он смущенно промокал губы салфеткой.

Люинь было очень интересно наблюдать за этой сценой. На Земле мистер Беверли был звездой. Он славился элегантностью и уточенными манерами. Кто-то другой ответил бы на свирепый выпад Хуана, но Беверли не мог себе этого позволить. Он был одет в модный костюм в ретростиле, с бархатной и золотой оторочкой лацканов и двумя рядами медных пуговиц. Он напоминал аристократа, жившего пару столетий назад. Он был обязан выглядеть серьезным и задумчивым, держаться в образе сосредоточенного дипломата. Гнев как форма самовыражения ему был строго-настрого запрещен.

Довольно долго все молчали, и Люинь вернулась к своему десерту. Когда она услышала голос Хуана в следующий раз, он звучал еще более взволнованно. Он резко встал, и ножки его стула со скрипом проехали по возвышению. Все, кто находился в зале, обернулись и устремили взгляды на него.

– Нет! – прокричал Хуан. – Ни за что!

Приглашенные на ужин разволновались, зал наполнился шепотом – никто не мог понять, что произошло. Кто-то из сидевших рядом с Хуаном попробовал его усадить, но он не пожелал садиться. Один из землян попытался встать, но его удержали. Наконец поднялся Ганс Слоун. Он бережно положил руку на плечо Хуана, и тот наконец сел.

– Уважаемые гости с Земли, – произнес Ганс и поднял бокал с вином. – Позвольте мне сказать несколько слов. Прежде всего, мы вас искренне приветствуем. Прошлое – это прошлое, но перед нами лежит долгая дорога в будущее. Цели этой всемирной ярмарки – это наше общее благо, обоюдная выгода и следование нашим индивидуальным задачам. Культурный, дипломатический и технический обмен между нашими народами будет необходим всегда.

Думаю, мы найдем способ, как сделать, чтобы обе стороны были довольны. Мы учтем ваши требования, однако окончательная сделка будет подписана тогда, когда ее одобрят все граждане Марса. Для столь важного решения крайне необходим демократический путь. Более того, я надеюсь, что представители Земли тоже будут вести себя демократично, и окончательный договор одобрят все члены делегации.

Сегодня прекрасный вечер, а приходить к каким-либо выводам пока слишком рано. Давайте на время забудем о наших разногласиях и поднимем бокалы за наше первое застолье.

Все подняли бокалы. Чанья спросила у Люинь, что вызвало возмущение Хуана. Люинь покачала головой и сказала, что не знает.

На самом деле она знала, в чем дело. Тост, произнесенный ее дедом, был интерпретацией слов Гарсиа: демократический процесс, происходивший между делегатами с Земли, представлял собой борьбу за сокровище. В сознании Люинь мало-помалу начала вырисовываться туманная картина происходящего. Правда, она не понимала, в чем суть того сокровища, за которое сражаются земляне. Она молча ела десерт, а у нее в мозгу звучали миролюбивые слова деда.

Киноархив

До визита к Джанет Брук Эко отправился повидаться с Питером Беверли.

О встрече он не договаривался. Просто подошел к двери и постучал.

Было девять тридцать утра. Эко знал, что Питер наверняка уже не спит. Первые официальные переговоры должны были начаться ровно в десять. Путь от гостиницы до зала переговоров занимал десять минут, а Эко нужно было всего несколько минут, чтобы переговорить с Питером.

Эко знал, что Питеру пришлось нелегко во время вчерашнего ужина. Жаль, что ему не довелось увидеть выражение лица главы делегации землян, когда тот вернулся в гостиницу. Во время банкета Эко спрятал камеру под одним из кустиков пуансеттии. Сам он об этом никому не сообщил, но не сомневался, что Питер про это знал. Питер был кинозвездой, и, пожалуй, никто на Земле не относился так чувствительно к присутствию камеры, как он. Весь вечер Питер держался к объективу справа в профиль и изо всех старался очаровательно улыбаться. С тридцати двух лет он ушел в политику и с тех пор по привычке позировал перед камерами.

Для Эко Питер представлял интерес. Этот человек жил заколдованной жизнью. Красавец, наследник знаменитого семейства, он закончил один из университетов Лиги плюща[2], имел друзей повсюду, и хотя ему было едва за пятьдесят, многие уже поговаривали о нем как о следующем кандидате в президенты от демократов.

Наверное, самым мощным подспорьем Беверли было его семейство. Ходили слухи, будто бы его избрали лидером делегации Земли из-за обширной сети связей семьи. Все понимали, что эта работа ему по плечу: шума много, а риска мало, и огромные возможности сколотить политический капитал для следующей ступени в карьере. Так что Питер очень заботился о том, как будет выглядеть перед камерой.

Вот почему Эко был так собой доволен. Вернувшись в отель ночью, Эко просмотрел запись, и его совершенно потряс мужчина с обветренным лицом, сидевший рядом с Питером и закричавший на него.

Дверь открыл идеально причесанный Питер Беверли, одетый в голубой шелковый костюм. Он тепло, непринужденно поздоровался с Эко.

– Доброе утро, – сказал Эко. – Я на минутку, входить не буду. Мне нужно с вами коротко переговорить.

Питер кивнул.

– Помните вчерашнюю речь марсианского консула насчет демократии? Я вчера после банкета говорил с одним из законодателей Марса, и он мне сказал вот что: хотя за большинство будничных решений и инженерных планов отвечает Совет, глобальные решения, касающиеся каждого человека, должны быть поставлены на голосование с участием всех обитателей Марса. Это не слишком похоже на то, что мы обычно слышим на Земле.

– Да, звучит совершенно иначе, – согласился Питер.

– И… какой вы делаете вывод из этого? У нас представительная демократия со свободными и честными выборами. У них нет никаких выборов, но есть плебисцит, касающийся каждого в отдельности.

– Вы справедливо обратили внимание на это отличие, – сказал Питер. – Есть о чем поразмышлять.

– Я могу рассказать об этом отличии… в своем фильме?

– Конечно. Почему бы и нет?

– Но это сильно противоречит общему мнению о том, как всё устроено на Марсе, и я пока не знаю, что еще обнаружу, если продолжу копать.

– Не переживайте за свои выводы. Думать, пробовать, проверять свои предположения – вот что главное.

– Не уверен, что вы понимаете, к чему я клоню. Сейчас на Земле все считают Марс автократией. Мой фильм может бросить вызов этому единодушию и привести к непредсказуемым последствиям.

Питер продолжал улыбаться. Казалось, он слушает Эко очень внимательно. Но Эко заметил, что его собеседник одергивает края рукавов костюма и отряхивает с лацканов несуществующие пылинки. Затем Питер похлопал Эко по плечу – совсем как добрый родственник, умудренный жизненным опытом.

– Молодой человек, не волнуйтесь о последствиях. Чтобы иметь будущее, нужно иметь смелость мечтать.

Эко очень постарался скрыть пробудившийся гнев. В словах Питера не было ни капли искренности. Он уходил от прямого разговора, рассыпая одно клише за другим, а ничего существенного не сказал. «Интересно, он хотя бы понял, о чем я ему хотел сказать? – гадал Эко. – Должен, должен был понять!»

На Земле, невзирая на конкуренцию и недоверие между странами, в Марсе все видели общего врага. Это было похоже на новую холодную войну, где люди были отгорожены друг от друга железным занавесом космического пространства. Марс рисовали в виде изолированного сообщества, которым правили злобные генералы и безумные ученые, в виде азбучной модели общества, где царствует гнетущий авторитарный режим, на службу которому поставлена управляемая силой мысли техника – режим, радикально противоречащий экономике свободного рынка и демократического управления. И массмедиа, и интеллигенция рисовали портрет Марса как воплощение жестокости, тирании и бесчеловечности, как громадную мрачную военную машину, подобных которой никогда не существовало на Земле. Марсианскую войну за независимость объявили суицидальным актом предательства, а марсианам, по идее, не светило другого будущего, кроме как либо возвратиться в сообщество наций, либо столкнуться с полным уничтожением. И конечно же, Питер Беверли обо всём этом прекрасно знал и понимал, на что намекает Эко.

Показать, что на Марсе существует и работает демократия, – это значило бросить вызов самим основам истории про Красную планету. Это могло привести к признанию того факта, что политики на Земле всем лгали, что пропаганда насчет Марса основана на предрассудках и зависти, уходящих корнями в поражение. Эко не боялся «погнать волну», но при этом понимал, что такое для кинорежиссера политкорректность. Будучи официальным членом делегации, он осознавал, что обязан держаться в рамках дозволенного.

Как бы то ни было, Питер на его намеки не реагировал. Он просто отмахнулся от него, загородившись элегантным позерством и бессмысленными фразами.

«Ладно, – подумал Эко, – значит, что бы я в итоге ни снял, я всегда могу сказать, что первым делом попросил на это разрешение». На самом деле, так было лучше. Всю свою жизнь Эко был ревизионистом, выступавшим против истеблишмента, и ему очень нравилась мысль о том, что он привезет на Землю такую простую мудрость.

– Спасибо, – сказал он. – Видимо, мне нужно было сразу сказать вам, что этот разговор не записывается. Тут нет камеры.

Отворачиваясь, чтобы уйти, он заметил, что жена Питера заканчивает макияж. Она была на десять лет моложе мужа и тоже была знаменитой актрисой. Их роман развивался в присутствии камер – от первого поцелуя до рождения сына. Питер успешно играл роль образцового супруга, романтичного и в нужной степени порывистого. Их брак выглядел идеально, и Питер всегда заботился о том, чтобы жена его всюду сопровождала. Эко повидал немало людей, которые ушли из актерской карьеры в политику, но мало кто из них понимал, как важны на выборах голоса женщин. Питер был одним из немногих, кто это отлично понимал.

Киноархив имени Тарковского находился неподалеку от отеля. Как и гостиница, архив располагался в южной части города, на расстоянии двух кварталов. Поезд должен был доставить Эко туда за двадцать четыре минуты. По пути предстояло миновать Капитолий, где находились городской муниципалитет и Зал Совета, а также Экспоцентр, где и проводилась всемирная ярмарка.

С Джанет Брук Питер о визите тоже не договорился заранее. Он не отправил сообщение в ее персональное пространство, не позвонил в архив. Он не хотел насторожить Джанет и дать ей возможность отказаться от его вежливой просьбы о встрече. Ему не хотелось, чтобы она повела с ним светский разговор, во время которого они оба будут старательно избегать правды.

Эко хотел застигнуть ее врасплох – может быть, тогда он сможет увидеть настоящего человека. Он точно не знал, является ли она «причиной», которую он разыскивал. Чтобы это понять, он должен был ее увидеть.

Оказавшись в поезде, Эко достал из кармана видеонаклейку и прикрепил ее к стеклу вагона, чтобы по пути вести съемку. На таком поезде он уже один раз ехал – от шаттл-порта до гостиницы, но поездка была очень короткой, и он не успел даже камеру вытащить. Абсолютно прозрачные стены вагона позволяли заснять великолепную панораму.

Туннельные поезда имели разный цвет. Тот, в котором сейчас ехал Эко, был бежевым. Эко наслаждался собственной фантазией – он как бы путешествовал, находясь внутри капли какого-то раствора из реторты к ее носику, а оттуда – в колбу, а от колбы к горелке, по прозрачным трубочкам. Поезд проезжал мимо самых разных построек – скопления небольших частных жилых домов сменялись большими общественными зданиями. Маленькие дома окружали более крупные постройки, словно спутники – планеты. Более крупные здания имели чаще всего форму кольца со стеклянной крышей, а маленькие дома вместе с дворами были целиком накрыты полусферическими куполами. Во дворах росли цветы и прочая роскошная растительность. Эко слышал о том, что потребность многих жилищ в кислороде обеспечивалась, большей частью, растениями из близлежащих садов, что позволяло беречь драгоценную энергию и избавляло от необходимости в сложной технике для выработки кислорода.

На небольших экранах внутри вагона демонстрировались названия разных достопримечательностей и районов и их краткая история. Эко обратил внимание на то, что многие постройки на Марсе отражали влияние практически всех архитектурных стилей Земли – симметрию и гармонию эпохи Возрождения, сложность и избыточность рококо, широкие крыши и длинные веранды, типичные для китайской деревянной архитектуры, тяжелые геометричные линии модерна и так далее. Поэтому весь город напоминал естественным образом возникший музей истории архитектуры со множеством культурных слоев и разнообразия. Но те постройки, которые производили на Эко наиболее сильное впечатление, демонстрировали уникальное сочетание плавных изгибов и поверхностей, напоминавших медленно текущую воду. Все эти здания были построены из стекла.

Когда поезд ехал мимо Капитолия, Эко встал и сделал несколько фотоснимков. Капитолий был административным центром Марса, где вершилась вся политика, касавшаяся республики. Выстроенное в строгом, классическом стиле, это здание не было гигантским и вычурным. В плане марсианский Капитолий представлял собой прямоугольник. Парадный вход располагался в одной из двух коротких стен. Эти фасады были украшены бронзовыми статуями и металлическими колоннами в древнеримском стиле. Стены были изготовлены из редкостной темной меди, чередующейся с вертикальными панелями цвета слоновой кости. Это напоминало театр «Ла Скала» на Земле.

Видеосъемочная наклейка продолжала работу. Эко достал электронный блокнот и сделал короткую заметку. Такова была его привычка, где бы он ни находился: дома или на съемках у моря.

Немного подумав, он стер заметку. Наблюдение было необъективным и не совсем точно выражало то, что он думал. Эко знал, что Беверли – умный человек, понимавший, как оценивать ситуацию, и тонко относившийся к собственной роли. Между тем ему недоставало мудрости. Для Эко оппортунистическая хитрость мудрости не равнялась. Питер был идолом, голографические портреты которого красовались в каждом супермаркете, его фирменная улыбка в миллион ватт ненавязчиво направляла потоки покупателей в нужную сторону. Для этого мудрости не требовалось.

Эко закончил записывать заметки, и как раз в это мгновение поезд остановился на станции. Он терпеть не мог снимать в кино политиков, хотя такие съемки служили в киноиндустрии одним из главных источников дохода. Такая работа его угнетала. Он охотнее снимал бы матерящегося попрошайку на улице. Эко убрал блокнот в нагрудный карман рубашки, отлепил от окна видеонаклейку и встал перед дверями.

Двери вагона открылись. Перед Эко стояло здание цвета морской волны, формой похожее на раковину устрицы. Стены были непрозрачными, так что Эко не увидел того, что находилось внутри. От станции к входу в здание вела тропинка. Вход был оформлен в виде витой ракушки.

В вестибюле киноархива имени Тарковского находился круговой экран. По нему плавно перемещались фотографии и меню опций для посетителей: самостоятельные экскурсии, просмотры фильмов, посещение мастерских. Эко выбрал последний пункт.

Тут же появилось несколько дополнительных меню выбора. Эко терпеливо просмотрел их и наконец увидел имя Джанет Брук.

Он прикоснулся к ее имени, и сердце у него забилось быстрее. На экране возникла фотография светловолосой женщины. Эко хватило одного взгляда на нее, чтобы понять: он нашел нужного человека. Ее снимок он видел в дневнике Артура Давоски. В сравнении с фотографией, которую хранил его учитель, Джанет слегка поправилась, волосы у нее стали короче, кожа на лице стала чуть более дряблой. Но у нее были яркие глаза – такие, что, казалось, она всегда улыбается. Произведя мысленные подсчеты, Эко понял, что Джанет Брук сейчас лет сорок пять. Она была так же хороша, как в молодости. Немного помедлив, Эко нажал клавишу, чтобы сообщить Джанет о том, что к ней просится посетитель.