Скорость

1

На станционном мосту Сазонов-старший облегченно вздохнул, вытер платком вспотевшее лицо. Здесь он всегда отдыхал после преодоления сорока шести крутых ступеней. К тому же отсюда с двенадцатиметровой высоты было очень хорошо видно все, что делалось на путях — от стройного белого здания вокзала до распахнутых ворот депо.

Сунув платок в карман, Александр Никифорович оперся локтями на железные перила, прищурился. Стояла последняя декада июня. Солнце палило так сильно, что от густой паутины рельсов струился голубоватый дымок. И в нем, как в степном мареве, словно колыхались грузовые составы, ожидающие отправления.

Совсем еще новый тепловоз, лаская взгляд старого машиниста ярко-зеленой окраской, плавно сходил с поворотного круга. Другой тепловоз только что застыл у контрольного поста. Но двигатели его работали. И чуть приметные струйки газа, едва отрываясь от выхлопных труб, дробились в горячем воздухе.

Вдали на маневровой горке чадил единственный паровоз. Дым вымахивал из его трубы то сизый, то черный, но тут же отваливал в сторону, за пакгаузы.

Александр Никифорович протер глаза, чтобы получше разглядеть тепловоз, который подавали теперь от контрольного поста к самому длинному грузовому составу. Маневровый паровоз как бы затаил на минуту дыхание, пропуская мимо себя грациозную машину. Дым над его трубой вдруг побелел и торопливо растаял на фоне синего с желтоватым отливом неба. Потом до слуха Александра Никифоровича донесся троекратный сиповатый гудок:

Ту-у!!! Ту-у!.. Ту-у!..

«Салют, значит», — подумал он, добродушно почесывая затылок. И словно в подтверждение этой его мысли, тепловоз ответил на гудок могучим голосом сирены, от чего сидевшие на крышах вокзала и депо голуби мигом взлетели.

Старый машинист волновался. Приятно было сознавать, что панорама родного железнодорожного узла изменилась неузнаваемо. Ведь каких-нибудь пять-шесть месяцев назад здесь еще безраздельно царствовали паровозы. И все вокруг: крыши зданий, асфальтовый настил перрона, мост покрывали сыпучая угольная гарь и копоть.

Вспомнил Александр Никифорович, как провожал на обкатку первый тепловоз, полученный с Коломенского завода. Почему-то показался он тогда старому машинисту уж очень интеллигентным, никак не подходящим для тяжелой работы. Даже не верилось, что маленькие тепловозные колеса, не имеющие мощного дышлового устройства, потянут за собой такой же состав, какой тянули великаньи колеса паровоза.

Но все эти сомнения давно рассеяны. Красивые «интеллигентные» машины оказались очень старательными и довольно быстро сделались полными хозяевами узла. И, главное, по-прежнему остались чистыми, привлекательными, любо-дорого посмотреть. Правда, и машинисты стали другими. Заботятся теперь о локомотивах не хуже, чем о себе. А сколько пришлось ему, Сазонову-старшему, скандалить с молодежью, чтобы добиться настоящего порядка. Даже родной сын Юрий не раз кричал: «Ты, батя, через край не перехлестывай, мы сами с усами». Конечно, усы у него пробились. Отрицать не приходится. Но ведь и ветра в голове еще немало. Чуть зазевайся отец, сразу тебе какая-нибудь история. Придумал же поддерживать борьбу за сменную езду на тепловозах. А того не желает понять, что при такой езде полная обезличка получается, бесхозяйственность. И газета еще масла в огонь подлила своим ненужным утверждением, что, дескать, сменная езда — могучий резерв транспорта. Нашли тоже резерв. Машины поломать вздумали. Нет, нет, допустить такого нельзя.

Александр Никифорович выпрямился и торопливо зашагал вдоль моста к депо. Ему хотелось потолковать с опытными машинистами, узнать, каково их мнение относительно этой самой сменной. Может, они так же думают о ней, как и он. Тогда незачем волноваться. Пусть себе молодежь пошумит да перестанет.

Ободренный собственной мыслью, Александр Никифорович сперва прошел по цехам, прислушался к голосам людей. Ничего вроде тревожного не уловил. У деповского домика повстречался с Дубковым.

— Здорово, Никифорович! — воскликнул тот, протягивая руку. — Чего домой не заходишь? Забыл адрес, что ли?

— Заходил сегодня, да не застал. А поговорить бы надо, Роман. Больно щекотливый вопрос имеется.

— Что ж, давай поговорим.

Они ушли на другую сторону депо, сели под невысоким топольком на скамейку.

— Ух, и жара стоит, — расстегнув китель, заметил Роман Филиппович, — хотя бы дождь, что ли, пошел?

Но Александр Никифорович не стал отвлекаться, а сразу же пожаловался:

— Нехорошее дело, Роман, заваривается. Уж какой день Юрка вертит пластинку насчет сменной езды. А тут еще газета подпевать начала.

— Пусть подпевает, — сказал Дубков.

— Как это «пусть»? — дернулся всем телом Александр Никифорович. — Вредная агитация! Ежели не пресечь вовремя, с толку сбить может.

— Одного может, а весь коллектив не собьет.

Александр Никифорович плохо понимал собеседника. Ему казалось, что тот просто не желает вникнуть в существо разговора. И он продолжал доказывать:

— Сегодня Юрка заявил, что на летучке вопрос этот ставить собирается. Ты знаешь?

Дубков утвердительно кивнул:

— Да, Никифорович, будем ставить.

— А зачем?

— Обсудим, как оно должно получиться. По всей дороге обсуждают.

— Значит, и ты с ними? — Сазонов-старший в упор уставился на Дубкова. И прежде чем тот успел произнести хоть слово, засыпал его упреками. Припомнил сразу все: и происшествие с паровозом Петра Мерцалова, и то, как сам часами не отходил от тепловозов, заставляя бригады вычищать каждый малый винтик.

— А теперь, значит, грязни, ломай, отвечать некому.

— Почему же некому. Все будем отвечать.

— Ну, да, Ванька за Саньку, Санька за Ваньку. Круговая порука. Погибнут машины, Роман. Поверь моему слову. Когда-то уже заводили такую карусель. Ты ведь знаешь.

— Знаю, — подтвердил Дубков. — Но тогда, может, не так заводили. Подумаем, обсудим. Приходи!

— Нет, Роман, не бери грех на душу. Ну как можно такую деликатную технику оставить хоть на день без хозяина. Разорим транспорт.

Дубков снова попытался возразить. Но Александр Никифорович и слушать не хотел. Он достал из кармана платок, вытер лицо, шею и, зажав платок в суховатом кулаке, твердо заявил:

— Не согласен.

— Вот и выскажешься на летучке, — посоветовал Дубков.

— Эге, выскажешься! Там разве дадут рот открыть. Там… — Александр Никифорович встал, резко повернулся и уже на ходу погрозил: — Я не оставлю этого, Роман… Я к начальнику пойду!..

Алтунина он разыскал в механическом цехе. Увидел издали, как тот ощупывал пожелтевшие листья двух уцелевших фикусов. Подошел поближе, спросил сочувственно:

— Конец, значит. Отжили?

— Ничего, заведем новые, — уверенно сказал Алтунин и кивнул в сторону расширенных окон. — Вот свету прибавили.

— Знаю. А поможет ли?

— Фонтан еще устроим.

— Какой фонтан?

Только теперь Александр Никифорович заметил, что посредине цеха взломан пол и насыпаны холмики цемента. «Вот это здорово», — подумал он и сразу представил, как тонкие струйки воды, взметнувшись кверху, серебряным дождем засверкают перед глазами рабочих. Что-то вроде сквера получится: работай и слушай, как брызги возле тебя ворковать будут. «Тогда, наверное, и цветы не засохнут», — согласился мысленно Александр Никифорович. И ему стало приятно, что начальник депо так настойчиво борется за порядок и культуру, «Не хочет, стало быть, чтобы люди в грязи да в пыли находились. Вот что значит хозяин. Его-то, пожалуй, не сбить никому насчет сменной работы на тепловозах». И чтобы не оттягивать главного разговора, Сазонов-старший сказал негромко:

— Дельце есть, Прохор Никитич. Неотложное.

Тот поднял бронзоватое лицо и, ни о чем не спрашивая, пригласил старого машиниста в контору, пристроенную к боковой стене цеха.

Пока Александр Никифорович нервничал и возмущался, Алтунин сидел в привычной задумчивой позе и медленно пошевеливал сцепленными пальцами. Потом, когда собеседник выговорился, сказал:

— Что ж, сомнения законны. Вполне согласен.

— К сожалению, не все согласны, — подхватил Александр Никифорович. — Даже Дубков потворствовать начинает. А надо бы пресечь сразу, без всяких обсуждений.

— Не поняли вы меня, — сожалеюще вздохнул Алтунин.

— Как то есть не понял?

— Так вот и не поняли. Я сказал, что с беспокойством вашим согласен. А что касается самого способа езды, спорить не приходится. Способ вполне подходящий. — И чтобы лучше убедить человека, он стал объяснять: — Вы подумайте, как мы сейчас работаем. Бригада, например, отдыхает и локомотив стоит, как лошадка на привязи. На простои больше времени тратим, чем на езду. К тому же отцепки да прицепки разные с заездами. И на все топливо нужно. Куда лучше без отцепок меняться. Одна бригада сошла с локомотива, другая села, и вперед без всяких задержек. Другая бригада устала, третья на смену готова. И опять вперед. — Он посмотрел в хмурое лицо машиниста, подумал и добавил: — К тому же парк сокращается. Опять выгода.

— А если тепловозы портить начнут? — спросил Александр Никифорович.

— Тогда дело не пойдет.

— Эге, значит, не уверены?

— Как вам сказать, — развел руками Алтунин. — Подумаем, посоветуемся. Людей послушаем. В этом деле на совесть опираться надо.

— То-то и оно, что на совесть, — все больше раздражался Сазонов-старший. — А коли нет ее, совести, тогда как? — Он вздохнул громко, с натугой, будто ему не хватало воздуха. — Одним словом, анархия получается, Прохор Никитич. Не хотим беречь завоеванное. Халатным элементам уступку делаем.

— Зачем так говорить, Александр Никифорович. Вопрос большой, государственный.

— Во, во, к государственному вопросу и подходить надо по-государственному. Возражаю категорически!

Из конторы Сазонов-старший вышел расстроенный до дрожи в руках. Не верилось ему, что сам Алтунин, который всегда был таким решительным, занимает какую-то странную позицию: то соглашается, то задумывается. Уж такой нерешительности никак не ожидал от него Александр Никифорович.

У выхода из цеха старый машинист остановился, оперся на ящики с какими-то деталями. Сильно стучало сердце, отдаваясь в висках и в локте левой руки. Перед глазами плыл туман: то закрывая стоявшие на канавах тепловозы, то открывая их подобно огромному серому занавесу. У самого уха кто-то спросил:

— Ты что, Никифорович, приболел?

— Да нет, какая болезнь! — он повернулся и увидел перед собой Шубина. — Перенервничал немного из-за этой вашей сменной езды. Придумали тоже.

— Э-э, не говори лучше, — сказал тот, разглаживая сморщенный на животе китель. — Не поймешь, что делается. Перестройка за перестройкой. Сплошные неприятности. Но ты-то чего волнуешься? Дом есть, пенсия хорошая. Сиди да радуйся.

— Чему радоваться? Как вы технику губить будете? Ну, нет, пока ума не лишился.

Сазонов резко выпрямился и торопливо зашагал к выходу. Никогда еще не уходил он из депо с таким тяжелым настроением.

2

Проснулась Лида внезапно, ощутив возле себя пустоту. Провела рукой по подушке: Пети не было. Интересно, как он ухитрился встать, не потревожив ее?

Лида подняла голову. В квартире было темно и тихо. Лишь рядом на маленькой кроватке аппетитно посапывал сын. Чтобы не наделать шума, она как можно медленнее опустила ноги на пол, сделала несколько шагов по мягкой ковровой дорожке и только теперь на фоне синеватого окна различила крупную фигуру Пети.

— Все же проснулась, — сказал он шепотом. И прежде чем она успела ответить, взял ее, как маленькую, за руку и тихо привлек к себе.

— Смотри вон туда! — его рука вытянулась в направлении далекой водонапорной башни, чуть приметной на фоне звездного неба. — Сейчас появится!

Они вместе вчера слышали по радио, что запущенный два дня назад новый тяжеловесный спутник земли в три часа ночи пролетит над их городом. Именно здесь, с юго-востока на северо-запад.

— А может, уже пролетел? — спросила Лида.

— Нет. Еще пять минут.

Они затихли, устремив взоры на темный гриб водонапорной башни. Город спал мирно и безмятежно. Только изредка нарушали ночную тишину далекие вздохи тепловозных сирен да выбивали мелкую дробь колеса быстро мчавшегося пассажирского поезда.

— Тринадцатый подходит, — сказал Петр. — Кажется, без опоздания.

И в этот самый момент яркая звезда, подобно метеору, надвое располосовала высоту темно-синего купола. Большая Медведица словно отпрянула на мгновенье в сторону. Дымка Млечного Пути поредела, сделалась какой-то белесой, почти незаметной.

В следующую секунду звезда уже скрылась за крышей дома. А Петр и Лида все еще смотрели, не желая с ней расставаться. Тесно прижавшись друг к другу, они тоже как будто парили над огромным и чутким миром. Лида чувствовала, как у нее трепетно и сладко замирает душа. И ей захотелось вдруг изо всех сил крикнуть: «Петя, не отпускай меня!» Только он и без того крепко держал ее в своих объятьях.

Так же вот было когда-то в железнодорожном парке на гигантском колесе, куда Петя пригласил ее, чтобы посмотреть сверху на город. Едва их покачивающаяся люлька поднялась над верхушками деревьев, у Лиды захватило дух от ощущения высоты. Она схватила Петю за руку и торопливо зашептала: «Держи меня, я боюсь». И он держал ее сперва за локти, потом за плечи. А на самом верху, когда Лида закрыла глаза, взял ее к себе на руки и, прижав, целовал долго, долго, забыв, что они плывут на виду у всего города.

Когда же он свел ее на землю, взволнованную и опьяненную, она сказала ему с обидой: «Змей-Горыныч ты, вот кто». И весь вечер не разговаривала. Сейчас, глядя ему в лицо, Лида повторила эту фразу, только тихо и ласково. И он тоже вспомнил и колесо, и первые поцелуи. И ответил, как тогда: «Трусиха ты, трусиха», Но она не была теперь трусихой. Она сама обнимала его и ласкала, своего большого и сильного Петю. Потом откинула назад голову, пожаловалась:

— Задушил ты меня совсем. Слышишь?

С минуту стояли они и снова смотрели туда, где только что пролетел спутник.

— Эх, и здорово! — сказал Петр, не скрывая восхищения. — Куда скакнули-то, уму непостижимо.

В окно наплывала прохлада, приятно освежала, доносила из степи хмельные запахи чебреца и дикого клевера.

— Спать, может, уже ляжешь? — спросила Лида. — А то еще заболеешь космической бессонницей, и Алтунин спишет тебя с тепловоза.

— Теперь не спишет, — уверенно сказал Петр. — Не то время. Теперь я тоже, вроде космонавта, на новый простор вышел. И способ езды будет новый. Хватит быть рабами техники.

— Ну, ладно, ладно. Какой ты все-таки непослушный. — Она прикрыла оконные створки и стала вдруг серьезной. — А ты ее не встречаешь, Петя?

— Кого это?

— Не знаешь? Она же здесь, работает в отделении.

— Опять ты о ней, — тяжело вздохнул Петр. — Ну выбрось ты ее из головы, забудь. Приехала и приехала. Ничего особенного. — Он снова привлек Лиду к себе, поцеловал сперва в плечо, потом в губы. Часто и жарко задышал ей в шею. Она хотела еще что-то спросить у него, но только сказала:

— Тише, не разбуди сына…

В комнату еще не успел войти рассвет, как вдруг зазвонил телефон. Петра вызывали в депо. Предстояла поездка.

— Ну вот, а ты не выспался, — сказала Лида, виновато вздохнув.

— Ерунда, — махнул рукой Петр. — Я на сон не жадный. Могу не спать хоть две, хоть три ночи. Не веришь? Вот обожди, докажу… Да ты знаешь, как все-таки будет здорово работать посменно? Сошел с тепловоза, и никакой печали. Отдохнул немного, садись на другой тепловоз. Потом на третий. Все тебе подготовлено. Красота! И, главное, никто не упрекнет: вон, дескать, мерцаловский на ремонт поставили. Прекратится эта «твое», «мое», «его».

— Ничего подобного, — возразила Лида. — Отвечать все равно будете.

— О, да ты тверда, как Алтунин! — улыбнулся Петр.

— Причем тут Алтунин?

— Так ведь он жить без придирок не может. Ему бы только и привлекать машинистов к ответственности.

Лида обидчиво нахмурилась.

— Не говори, Петя, глупостей. Пойдем лучше, я поджарю тебе яичницу.

Стало совсем светло, когда Петр позавтракал и собрался в дорогу Он уже подошел к жене, чтобы поцеловать ее, как вновь затрещал телефон. На этот раз звонил Роман Филиппович. Он сказал, что Евдокия Ниловна сегодня прийти не сможет, и что внука придется доставить к ней. Опуская трубку, Петр грустно вздохнул:

— Ох и надоели эти походы!

— Что же делать? — Лида посмотрела ему в глаза. — Тогда оставь нас сегодня у мамы.

— А как я?

— И ты с нами. Дом просторный. Оттуда и на работу ходить ближе.

— Брось, — вспыхнул Петр. — То плакали, квартиру просили.

— Да разве я просила?

— Ну, я просил. Теперь отказываться, что ли? Другому отдать? Нет уж, этого не будет. Давай Сережку, я сам понесу. И через мост переправлю сам. Только поскорей собирайся.

Утро было тихое и теплое. Дворники подметали улицы, громко шаркая жесткими метлами. Хорошо помытая листва на кустах блестела. Но все это почему-то не нравилось маленькому Сереже. Он бунтовал, невзирая ни на какие уговоры.

— Эко вы дитя мучаете, — проворчал проворный старичок, отставляя метлу к забору. — Ему бы спать надо!

— Знаем, что надо, — дерзко ответил Петр.

Старичок не унимался:

— Много вы, молодые, знаете, Хотя бы голову ребенку подняли повыше.

Лида молчала. Она только изредка протягивала к малышу руку и поправляла выпадавшую у него изо рта соску.

За мостом Петр передал сына Лиде, сказал с некоторой уступчивостью:

— Ладно, сегодня оставайся у своих. Сама не носи. Я, наверное, поздно приеду.

— Тогда приходи тоже к маме. Придешь?

— Посмотрю.

Он весело подмигнул сыну, поправил сбитую на затылок фуражку и торопливо зашагал по ступенькам моста. На самом верху обернулся, помахал рукой. Лида, не спеша, направилась через площадь к Семафорной.

Евдокия Ниловна встретила дочь и внука с радостью.

— Прибыли, путешественники! Ну и хорошо, что прибыли. Теперь и мне легче будет. — Она тронула себя за поясницу, пожаловалась: — Всю ночь ведь мучилась. Глаз не сомкнула. Только под утро отлегло немного.

— Врача бы вызвать надо, — сказала Лида.

— Зачем он, — отмахнулась Евдокия Ниловна, — От старости еще никого не вылечивали.

— Какая старость, мама? Зачем ты так говоришь?

— Ну хватит, хватит. Теперь все прошло. Теперь мы с Сереженькой смеяться будем.

— А мы и на ночь тут останемся, — сообщила Лида. — От папки разрешение получили.

— Вот и хорошо. Этак, может, и вовсе приживетесь.

— Да я не возражаю, — сказала Лида.

Они посмотрели друг на друга и понимающе улыбнулись.

3

В деповском домике было тесно и душно. Говорили азартно. Одни соглашались с новым способом езды сразу, не подвергая его никаким сомнениям. Другие соглашались, но с оговорками, предлагая сперва организовать более сильный контроль за содержанием техники. Были и такие, которые советовали не торопиться с окончательным решением, а посмотреть, как отнесутся к этому делу в других депо. Категорически возражал один лишь Сазонов-старший. Он сидел недалеко от стола и почти каждому выступающему бросал реплику:

— Легкой жизни ищете? Понятно. А вы бы лучше о машинах подумали! Каково им будет без хозяина!

Алтунин долго молчал, выслушивая мнения машинистов. А когда Мерцалов предложил прекратить разговоры и немедленно одобрить новый способ вождения, Прохор Никитич встал и, как всегда, неторопливо сказал:

— Я полагаю, что прекращать разговор не следует. Да и не в одобрении дело. Нам нужно хорошо понять главное. Ведь сменная езда потребует от машиниста чистых рук и честного сердца. Без этого мы далеко не уедем. Даже с места не сдвинемся. А чего доброго и назад сдадим. Да, да. С фальшивой совестью успеха добиться невозможно. Кто думает иначе, глубоко ошибается.

— Правильно! — оживился Сазонов-старший и, торопливо одернув коротенький китель с ярко начищенными пуговицами, стал настойчиво пробиваться к столу.

— Куда ты, Никифорович? — забеспокоились вокруг, — Самочинно выступать что ли решил?

— Не самочинно, а по закону.

— По какому закону? Записаться прежде надо!

Сазонов-старший выпрямился, наскоро пригладил жиденькие волосы и, посмотрев на Алтунина, сказал:

— Согласен я с вами, Прохор Никитич. Ежели дадим соловьям волю, сами попадем в неволю. Это уж точно. Шибко нечистые руки есть у отдельных субъектов. И потому никак невозможно в настоящий момент лишать тепловоз хозяина.

— Да не так вы меня поняли, — возразил Алтунин.

Оратор несколько стушевался, но тут же собрался с мыслями, сказал, пожимая плечами:

— Может, и не так. Не спорю. Но данному вопросу объявляю полное несогласие. Не знаю, помнят ли другие, а я не забыл, как однажды уже пытались внедрять эту вашу сменную. Вот здесь, на нашей дороге. А что вышло? Ничего. Одна бесхозяйственность образовалась. Были машинисты, а стали наездники. Чуть не за месяц все депо паровозами заставили. Словом, отступка получилась явная. Пришлось стрелки назад переводить.

Молчавший до сих пор Сазонов-младший вдруг тряхнул шевелюрой и с раздражением крикнул:

— Когда это было, батя? Четверть века назад!

— Но все же было, — повысил голос Александр Никифорович, — значит урок имеется.

— Старый больно урок-то, — стоял на своем Юрий. — Теперь у людей совсем другое сознание.

— А мы что же, по-твоему, несознательные тогда были?

— Как сказать. Сознание, конечно, имелось, но не такое.

Реплики Юрия привели Сазонова-старшего в ярость. Он сжал тонкие морщинистые пальцы в кулак и замахал им с таким пылом, что сидящие на первых стульях мигом отодвинулись назад.

— Мальчишка ты зеленый! Выскочка! — завопил Александр Никифорович. — Ишь чего придумал. Сознание у него выше отцовского. Да ты знаешь, кто тебе Советскую власть добывал? Кто первые пятилетки строил? Это что же, несознательные элементы были? Значит, ты самый что ни на есть сознательный? Тогда я смотреть на тебя, поганца, не желаю. И сидеть с тобой рядом не буду. Уйду!

Не переставая размахивать кулаком, он протиснулся к раскрытой двери, с усилием шагнул через порог и вдруг остановился, словно попал в какую-то невидимую густую сеть. Она спеленала ему тело, качнула в одну сторону, в другую, прижала к стене, потом опустила на хранившие дневное тепло дощатые ступеньки. Собрание теперь бушевало где-то далеко, далеко. Казалось, его относило не то ветром, не то другой какой силой. Александр Никифорович улавливал только голос Юрия. А может, даже не улавливал. Может, просто в голове отдавалось то, что уже было высказано сыном в репликах. Это вероятнее всего.

Чьи-то руки попытались распеленать его. Освободили немного тело, голову. Он с трудом приоткрыл глаза. Полоса яркого света из дверей помогла ему узнать лицо Чибис. Оно было совсем рядом. Глаза широко открыты. Брови на взлете. Лишь губы почему-то скорбно сжаты. Никогда еще Александр Никифорович не видел их такими. Он даже хотел спросить у нее, что случилось, но не смог. И опять окутали все тело противные сети. Опять уплыли куда-то звуки и потонули в глухом безмолвии…

Очнулся Александр Никифорович в маленькой комнате медицинского пункта. Ему было холодно. Женщина-врач держала над ним шприц, с иголки которого сбегали последние капли прозрачной жидкости.

— Лежите, больной, спокойно, — сказала она строгим голосом и взяла его за руку возле кисти.

У стола, облокотившись на спинку стула, сидел Юрий. Голова виновато опушена. Завиток черных волос будто прилип к гладкому коричневому лбу.

«Ну, что, не все еще высказал?» — хотел спросить его Александр Никифорович, но губы не слушались. Они были совсем чужими, и руки почему-то казались невероятно тяжелыми. Только нижняя челюсть не переставала подрагивать от озноба.

Юрий сидел неподвижно и глядел себе на ноги. Александру Никифоровичу хотелось увидеть глаза сына. По глазам он без труда узнал бы все его думы. А впрочем, зачем ему это? Ведь реплик все равно не вернуть. Их слышали все, их записали в протокол, даже еще подчеркнули, наверно, красным карандашом.

Напрасно он все-таки ушел с собрания. Следовало, пожалуй, стоять на своем до конца. Тогда бы, может, и не произошло с ним никаких неприятностей. А то ведь расписался, как самый дряхлый старик. Позор! Врач отпустила руку больного, ушла к столу. Даже в этот момент Юрий не поднял голову. «Значит, переживает, негодник», — подумал Александр Никифорович.

В дверях появился Алтунин. Долго смотрел на больного, потом повернулся к врачу, спросил полушепотом:

— Серьезно?

— Пока трудно сказать. Посмотрим.

Алтунин подошел к дивану. Встретив усталый взгляд больного, многозначительно кивнул ему:

— Ничего, бодритесь! — И после небольшой паузы добавил: — Вы нам еще очень нужны, Александр Никифорович.

«Вижу, как нужен, — проплыло в голове у Сазонова-старшего. — На собрании так никто голоса не подал в мою сторону. Будто не слышали». Он глубоко вздохнул и закрыл глаза. А когда открыл, в комнате, кроме врача, никого уже не было.

4

В этот вечер Кирюхин с женой уехал на дачу к Гриню. Это была даже не дача, а простой бревенчатый дом без веранды, с обычной деревенской пристройкой для птицы и прочей живности. Хозяйничала здесь теща Гриня, старая, сутуловатая, но еще довольно подвижная женщина.

Сергей Сергеевич приезжал сюда уже неоднократно. Жилище ему не нравилось, потому что было очень тесное, с низким потолком и постоянным куриным запахом. Зато неподалеку имелось озерцо, и в душное время в нем можно было покупаться, потом свободно разгуливать в пижаме или в одних трусах, наслаждаясь прохладой.

Сейчас Сергей Сергеевич и Гринь, оставив жен в доме за самоваром, вышли к озерцу без кителей в расстегнутых рубашках. Вокруг было темно и так тихо, что слышалась возня лягушек в осоковых заводях. Иногда, как взрыв, раздавался шлепок в воду и разносилось вокруг звонкое «курлы-ке-ке». Потом опять все затихало.

С холмика, на котором стояли спутники, было видно, как в воде отражался весь купол усыпанного звездами неба. В воде звезды казались почему-то более крупными, чем в небе, и походили они на живые существа, готовые каждую минуту затрепетать, как ночные бабочки.

— Эх, и красотища же тут! — мечтательно сказал Гринь, первым опускаясь на траву. — Сколько смотрю и не могу насмотреться. Волшебство природы!

Но Кирюхину не терпелось узнать новости, привезенные Гринем из Широкино, куда тот ездил уже вторично, чтобы прощупать обстановку на Егорлыкском участке.

— Ну, как, удачно съездили?

— Не то, чтобы очень, но фактов набрал, — сказал Гринь приглушенным голосом, словно боялся, чтобы не подслушал его кто-нибудь посторонний. — У них, оказывается, в депо завал явный на этом участке. С графиком движения тоже не все ладно. Особенно с обработкой маршрутов задержки бывают. Два предупреждения от начальника дороги получили. Но, видите ли… — Гринь помолчал, собираясь с мыслями, потом прибавил: — В этом они вроде как нас обвиняют. Говорят, мы им нервозность создаем, узлы забиваем.

— Ах, вон что! — дернулся Кирюхин. — Перевалить вину, значит, хотят. Нет уж, не выйдет!

Он взял попавшийся под руку комок земли и бросил в осоку, где по-прежнему мирно возились лягушки. На середине озера что-то бултыхнулось тяжелое и скользкое. Звезды в воде вздрогнули, затрепетали и долго не могли успокоиться.

— Сом гуляет, — поднявшись на корточки, сказал Гринь. — Днем под корнями сидит, а ночью гуляет.

Кирюхин промолчал, будто не расслышал собеседника. А когда тот начал делиться с ним своими прежними наблюдениями за сомом, решительно остановил его:

— Обождите, батенька, про сома потом. Говорите, что еще привезли из Широкино?

— Что же еще, — раздумывая, вздохнул Гринь. — Еще привет вам душевнейший и, само собой, приглашение от Андрея Сергеевича. Да ведь оно и грешно вам, Сергей Сергеевич, не съездить после такой продолжительной разлуки. Родной брат все-таки.

— Это верно, — басовито прогудел Кирюхин и опять бросил комок земли в осоку. Он думал, что Гринь сразу же изменит тему разговора, а он, как назло, принялся рассказывать о том, какой Андрей Сергеевич приятный человек и сколько в нем схожего с ним, Сергеем Сергеевичем.

— Насчет схожести это вы зря, — возразил Кирюхин. — И вообще брат братом, а дело делом. Вы мне факты для письма давайте. — Он хотел еще что-то сказать, но издали донесся голос Нины Васильевны:

— Эй, мужики! Где вы пропали? Уж не русалки ли вас в озеро утянули?!

Положив листы протокола на стол, начальник депо сказал с сожалением:

— Лучше бы, конечно, присутствовать лично. Записи полной картины не раскроют.

— Посмотрим, — ответил Кирюхин, а про себя подумал: «Может, здесь-то и схвачу я вас за рога, товарищ Алтунин».

Эта мысль осенила его еще утром, когда Сахаров сообщил ему по телефону о сердечном приступе Александра Никифоровича.

Кирюхин сразу же, отложив дела, заторопился в депо, чтобы немедленно выяснить подробности далеко не случайного, по его мнению, происшествия. Расположившись в кабинете Алтунина, он потребовал предоставить ему записи всех вчерашних выступлений. Записи были черновыми, не очень ясными. Но это начальника отделения не смущало. Он даже был доволен тем, что застал протокол в первозданном состоянии, когда никто еще не успел ничего ни изменить, ни сгладить.

— Ладно, почитаю, — сказал Кирюхин и с какой-то пристальной подозрительностью посмотрел в лицо Алтунина. — А вы идите по своим делам. Сидеть возле меня не стоит. Потребуетесь, позову.

В открытые окна вползала жара. Пахло разогретым металлом и парами солярки. Уже вторую неделю на небе не появлялось ни единой тучки. От духоты не было спасения даже ночью. У себя в кабинете Сергей Сергеевич все время держал рядом вентилятор.

Под струями ветерка было приятно работать. Лучше думалось. А тут в алтунинском кабинете он чувствовал себя словно в пустом товарном вагоне. Куда ни посмотрит: голые стены да потолок. Раньше хоть цветы привлекали внимание, а теперь и дзеты исчезли. «Эх, Алтунин, Алтунин, беззаботный ты человек, — возмущенно вздохнул Кирюхин и коснулся пальцами графина. — Даже вода теплая. Не мог для начальника постараться. Никакого уважения не имеет». Сергей Сергеевич поднял голову, крикнул вполголоса:

— Эй, девушка!

Танцующей походкой вошла Майя Белкина. Ее зеленоватые глаза спросили: «Что угодно, товарищ начальник?»

Пригладив бороду, Кирюхин деликатно осведомился:

— Свежая вода в этом доме бывает?

— Сейчас, — вежливо кивнула Майя.

И не более, как через пять минут, на столе появился графин с искрящейся газированной водой. Кирюхин поднес к губам налитый девушкой стакан и от удовольствия улыбнулся.

— Где это вы раздобыли?

— В цехе, — весело ответила Майя. — У нас уже давно рабочие пьют газированную. А вы не знали? Тогда заходите почаще!

Кирюхин неловко заворочался на стуле. Не хватало еще, чтобы эта зеленая девчонка позволяла себе разговаривать с ним, как Алтунин. И Сергей Сергеевич немедленно принял деловой вид. Майя понимающе повела бровями и скрылась за дверью.

Кирюхин читал страницы протокола внимательно. Старался ничего не пропустить. Слова Петра Мерцалова, предложившего прекратить прения и немедленно одобрить новый способ использования локомотивов, он выписал в блокнот и подчеркнул жирно чернилами. А над высказыванием Алтунина вдруг задумался. Его поразили уж очень откровенные возражения: «Не в одобрении дело».

— Странно, — вслух произнес Кирюхин. Ему не терпелось узнать, кто выступал после Алтунина. Возможно, тот поддержал Мерцалова? Нет, дальше как раз шло злополучное выступление Александра Никифоровича.

— Понятно! — Кирюхин стукнул обеими ладонями по столу. Не напрасно, оказывается, встревожил его сердечный приступ старого машиниста, все ниточки от которого явно тянулись к Алтунину. А Сахаров, по мнению Сергея Сергеевича, был просто шляпой. Ведь сидел на собрании, все слышал и не мог дать настоящего боя. Даже не сумел отстоять предложение Мерцалова.

Расстроенный Кирюхин вышел из-за стола и, заложив руки за спину, тяжело вздохнул. Мысли его невольно перенеслись в недавнее прошлое. Сколько нервов пришлось ему потратить с этим Алтуниным, чтобы не допустить до поры до времени сокращения паровозного парка. Ну, ничего, все обошлось благополучно. Алтунинская идея, как говорится, была убита в зародыше. Теперь новые локомотивы, новые порядки. Неплохо будто. Нет же, опять интриги. И все с одной целью, чтобы поменьше ремонта было.

Кирюхин открыл дверь в секретарскую и попросил Майю Белкину:

— Разыщите-ка Сахарова. А потом и Алтунина зовите! — крикнул он вдогонку секретарше. — Только не сразу, а потом.

Сергей Сергеевич хотел поговорить с секретарем парткома наедине, без присутствия начальника депо. Но получилось так, что пришли они почти вместе. Даже Алтунин несколькими секундами раньше. «Бестолковая девчонка, — рассердился Кирюхин. — Не могла сделать, как просил. А может, подстроила специально? Ну, ничего, будем откровенными». Он положил руки на черновики протокола, сказал сурово:

— Недоволен я вашим собранием. И резолюцией тоже. Запугиваете машинистов. Хотите заставить их копаться в агрегатах в момент смены, когда нет для этого времени. Очень с вашей стороны мудро!

Сахаров недоуменно поджал губы, повел взглядом в сторону Алтунина. А тот не моргнул даже глазом, словно замечания его не касались. Это разозлило Кирюхина еще больше. Он резко оттолкнул от себя листы протокола и повысил голос:

— Вы понимаете, что эти фразы о чистых руках, честном сердце и прочих высоких материях направлены против тяжеловесного движения! Больше того: на срыв плана перевозок.

Алтунин поднял голову.

— Если вы уверены в том, что сказали, — произнес он с обычной выдержкой, — тогда следует пригласить прокурора.

Нет, Кирюхин больше не мог разговаривать с этим упрямым человеком.

— Что ж, — сказал он, — придется написать приказ. Завтра получите.

Он выпил еще стакан уже переставшей искриться воды, многозначительно посмотрел на Сахарова и, не простившись, ушел.

С моста Кирюхин увидел на путях Романа Филипповича. Он стоял возле будки контрольного поста и что-то объяснял машинисту, сидевшему в кабине тепловоза. Кирюхин приложил щитком ладонь к глазам, прищурился. У него возникло желание: перед тем, как сесть за сочинение приказа, поговорить с Дубковым. Поддержка этого человека была бы сейчас кстати.

Кирюхин вытянулся и опустил огромные кулаки на перила, но тут же отдернул. Железо было раскалено солнцем. И все вокруг: рельсы, вагоны, светофоры тоже дышали жаром. Лишь тополя у желтых пакгаузов сохраняли зеленую свежесть. Когда налетал на них горячий ветер, они вдруг сердито вздрагивали и поворачивали к нему, словно щит, свою серебряную сторону. Но как только ветер отступал, тополя опять выпрямлялись, делались свеже-зелеными.

Сергей Сергеевич еще раз посмотрел в сторону контрольного поста. Тепловоз ушел к составу. А Роман Филиппович стоял по-прежнему на месте спокойный и сосредоточенный.

«Нет, сейчас я с ним разговаривать не буду, — решил вдруг Кирюхин. — Я сделаю все иначе. По-другому сделаю…» И, не теряя времени, заторопился в отделение.

Прежде чем закрыться в своем кабинете, он заглянул к Гриню, сообщил ему:

— Эх и дело раскопал! Теперь Алтунин у меня не вырвется. Теперь… — Кирюхин даже кулак сжал и потряс им с каким-то особенным чувством. — А вы вот что, — сказал он, подойдя вплотную к Гриню. — Вы на Дубкова приказ подготовьте. Похвалить надо.

— За что? — удивился тот.

— Как за что? За переход колонны на тепловозную тягу. Еще за рейсы Мерцалова. Словом, нужно. Поняли?

— Чего же. Дело ясное.

Кирюхин просидел в этот день за столом до самого вечера. Никогда еще не приходилось ему тратить столько времени на сочинение приказов.

5

Над переулком горели звезды. Крупные, мелкие, яркие и тусклые. Чуть не в полнеба висел огромный звездный ковш. Чтобы отогнать грустные мысли, Елена Гавриловна не отрывала взгляда от далеких таинственных светил. И все же подумала: «Неудачница я какая-то. Во всем неудачница».

Войдя во двор небольшого одноэтажного дома, где она теперь жила, Чибис остановилась и удивленно развела руками. На низком двухступенчатом крыльце в обнимку сидели дети Алтунина.

— Боже мой! — воскликнула Елена Гавриловна. — Наташа, Вовик, вы давно тут? — схватила их, прижала к себе. — Отец-то спохватится, с ума сойдет!

— А он знает, — сказала Наташа.

— Нет, правда?

— Правда, правда, — с полной серьезностью повторила Наташа. — Он даже разрешил ночевать здесь, если запоздаем.

— Он сказал: «Какие вы ужасные, идите уж», — уточнил Володя.

— Ну и чудесно, — обрадовалась Елена Гавриловна и сразу же подумала: «А меня видел перед самым вечером дважды, и ни слова. Вот характерец».

Над крыльцом дремали густые клены. Их ветви свисали чуть не до самых ступеней. Весь двор выглядел тихим, заросшим, будто совершенно отгороженным от города.

Когда Елена Гавриловна переехала сюда со своими пожитками, ей было очень тоскливо. Порой не хотелось даже идти в этот особняк, где вторую половину занимали муж и жена, тоже немолодые и бездетные. Иногда случалось, что не выдерживала одиночества, среди ночи одевалась и брела по сугробам в депо, в свой кабинет, и там, на старом кожаном диване, коротала время до рассвета.

Потом, когда распустилась зелень и двор наполнился птичьим щебетом, на душе стало легче. А теперь с маленькими гостями Елена Гавриловна чувствовала себя самой счастливой на свете. Она распахнула все двери, вынесла под клены стол и включила электрическую лампочку, подвешенную к столбу посредине двора.

— Сейчас будем готовить ужин, — сказала она, все еще взволнованная встречей.

Наташа стала ей помогать. А Володя глядел на клены, которые при свете словно ожили, раздвинули свои густые ветви и сделались совершенно золотистыми.

Чтобы занять мальчика, Елена Гавриловна достала из тумбочки журналы с картинками.

— Вот, мой хороший, садись и читай.

Володя схватил журналы в охапку и унес к столу. Но тут же вернулся с какой-то бумагой, обнаруженной среди картинок.

— Что это? — Елена Гавриловна посмотрела и сразу же изменилась в лице. Она узнала свое заявление, которое написала секретарю горкома в тяжелые дни переселения:

Елена Гавриловна закрыла глаза, подумала: «Ну, как я могла это сделать? Вот глупая». Она порвала бумагу на мелкие части и бросила в ящик, громко стукнув крышкой.

За столом сидели долго. Ели яичницу с колбасой, горячие сырники в сметане. Потом пили чай, намазывая хлеб душистым яблочным конфитюром.

Откуда-то выскакивали летучие мыши, отважно выписывали над столом приветственные круги и мигом исчезали, даже не задев листьев.

Иногда совсем рядом начинал просяще гудеть жук. Володя махал ему рукой и кричал:

— Лети, лети! Давай!

Но когда жук затихал, Володя сокрушенно морщился.

Неожиданно к калитке подкатила легковая машина. Умолк мотор, хлопнула дверца. «Наша дежурная, что ли?» — насторожилась Елена Гавриловна. Однако не угадала. Во двор вошли Ракитин и Зиненко, оба по-домашнему, в легких рубашках без рукавов: один в белой, другой в сиреневой. Хозяйка всплеснула руками:

— Вот уж чудо! Борис Иванович! Аркадий Петрович! Откуда вдруг? Как это вы?

— А просто, — сказал Ракитин. — Купаться ездили. Вот и…

— Да куда же купаться? Не по пути вроде?

— Так тут не мы. Тут шофер. Новой дорогой решил. А к вам приказал вот Аркадий. Заглянем, говорит, на огонек, проехать неудобно.

— Как же проехать, — отозвался Зиненко. — Огонек-то на весь переулок.

— Ну ладно, ладно, — замахала руками Елена Гавриловна. — Проходите, пожалуйста, прямо на чаек.

Ракитин повернулся к детям, которые, прижавшись к столу, внимательно следили за поведением гостей и хозяйки.

— Это чьи же такие?

— Алтунины, — твердо ответил Володя.

— Ах, Алтунины! — сказал Ракитин. — Рад познакомиться. Очень рад. — И опять к Елене Гавриловне: — А вы что же из центра и вдруг на окраину?

— А тоже, чтобы купаться ходить.

— О, резонно!

Потом гости пили чай, говорили о том, о сем, жаловались на жару, которая иссушила все на свете: и землю, и деревья. Как бы между прочим, Ракитин заметил:

— Не заходите вы что-то в горком, Елена Гавриловна. На совещаниях встречаемся, киваем друг другу, а чтобы так по душам…

«Значит, вспомнил зимнюю историю», — подумала Чибис и ответила не без намека: — Заняты вы, Борис Иванович, как заходить-то.

— Занят не занят, а все-таки нужно… И вы уж давайте откровеннее, без этой… без дипломатии…

Елена Гавриловна многозначительно улыбнулась и подлила гостям свежего чаю.

После того, как они, весело распрощавшись, уехали, Наташа и Володя, соскочив с мест, принялись помогать Елене Гавриловне убирать со стола. Закончив, потушили свет и уселись на крыльце. Елена Гавриловна в середине, а Наташа и Володя по бокам. Клены опять опустили ветви низко, низко. Затрещали сверчки в траве. Где-то в конце переулка тихо и мелодично запели девчата. Володя поднял голову, попросил:

— Тетя Лена, расскажете сказку?

Она придвинула мальчика поближе к себе, обняла.

— Расскажу, мой хороший, расскажу. Слушай. В одном очень далеком городе жила-была фея. Она была справедливой и не все люди ее любили.

— Это правдашняя? — спросил Володя.

— Очень даже правдашняя, — Елена Гавриловна улыбнулась, поцеловала мальчика в коротко подстриженную макушку.

Сквозь листву кое-где проглядывали звезды. Они словно говорили: а мы тоже хотим слушать сказку.

6

Цеховая контора помещалась на высокой площадке, пристроенной к главной стене. Застекленная с трех сторон, она походила на большую тепловозную кабину, откуда можно было просматривать все, что делалось на канавах до самых выходных ворот.

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Зиненко, держась за железные поручни лестницы, впервые взошел сюда. Тогда еще всюду были горы кирпича, песка, извести. Теперь ничего этого не осталось. Помещение раздвинулось, посветлело.

Но ощущение того, что здесь по-прежнему идет стройка, не покидало его. Об этом говорило все: и стук пневматических молотков, и гул мостовых кранов, и проносившиеся мимо автокары. Даже солнечные лучи под сводами стеклянных перекрытий висели, как свежие строительные леса.

Вдали, со стороны механического цеха показался Шубин. Он шел, торопливо раскачиваясь и суматошно размахивая руками. Зиненко сразу понял: что-то произошло, и быстро сбежал вниз.

— Что случилось?

— Э-э-э, не спрашивайте. Час назад Синицын угробил два тяговых электродвигателя.

— Синицын? — переспросил Зиненко.

— Он самый, новоявленный, со свежим дипломом.

— На каком нее тепловозе?

Шубин достал из кармана блокнот, полистал его. Не отыскав нужной записи, задумчиво прищурился:

— На двести тридцать втором, кажется.

— На широкинском! — вспомнил Зиненко. — На том самом, где проводок искали.

— Э-э-э, тот или не тот, какая разница. Не надо было Синицына переводить в машинисты. Вот в чем дело.

Часом позже, освободившись от дел, Зиненко вышел за ворота, чтобы покурить на вольном воздухе. После прохлады, какая царила в депо, он попал словно под гигантский каупер, где все было заполнено густым невыносимым жаром.

На ближнем пути, у наливного состава, он увидел начальника депо, который помогал какой-то женщине с фанерным ящиком перебраться через тормозную площадку. Ухватившись за поручни, женщина долго ловила ногой ступеньку подножки и громко смеялась над собственной неловкостью.

— Куда вы ее снарядили? — спросил Зиненко у Алтунина.

Тот улыбнулся.

— Походный буфет организуем.

В женщине с ящиком Аркадий узнал официантку деповской столовой. И все же решительно ничего не понимал: какой «походный буфет»? Зачем?

Прохор Никитич подождал с минуту, пока женщина перебралась на противоположную сторону состава, затем объяснил:

— Видите, какое дело. Великие проблемы решаем, а позаботиться о маневровых стрелочницах некому. Целый день люди на солнце жарятся. Хотя бы воды им газированной доставляли. Послал вот человека с баллончиками.

— А гнева за вмешательство в чужие владения не боитесь? — спросил Зиненко. Он вспомнил, как еще зимой при нем в кабинете начальника отделения Прохор Никитич вел разговор о тех же стрелочницах. Тогда он предлагал доставлять им горячие обеды прямо на маневровые пути. А Кирюхин возмущался: «Ну чем вы забиваете мне голову? Неужели для стрелочниц я должен создавать специальную походную кухню? Да и дело это не ваше. Там есть свои начальники».

— Пусть гневаются! — Алтунин вытер пот со лба, поправил запыленную фуражку. — Да, кстати!.. — вспомнил он. — Уже какой день собираюсь показать вам, Аркадий Петрович, один любопытный приказ. Пойдемте наверх, увидите!..

Приказ действительно оказался очень любопытным. Он был подписан Кирюхиным и адресован только начальнику депо и его заместителю. В нем говорилось:

— Грозно, — сказал Зиненко, посмотрев на Алтунина.

— Не смущайтесь, — кивнул тот. — Изучайте до конца.

Далее в приказе один за другим стояли три пункта. В первом виновнику объявлялся строгий выговор и предлагалось в индивидуальных беседах с машинистами исправить допущенную ошибку, разъяснить прогрессивность нового метода вождения поездов и важность тяжеловесных рейсов. Второй пункт требовал через неделю доложить о выполнении первого, а третий обязывал впредь к выступлениям на собраниях готовиться более тщательно и ответственно.

Зиненко подумал: неужели он, присутствуя на собрании, не заметил того, о чем говорилось в приказе? Нет, он слушал начальника депо очень внимательно. Ему даже понравилось, как тот предостерег товарищей от ненужной парадной шумихи.

— Вот так, — вздохнув, сказал Алтунин. — Протоколы, приказы. Сколько еще у нас этой волокиты… А главное, заметили? «Только начальнику депо и его заместителю». Мудро? Но я все-таки машинистам покажу. Пусть знают.

Он стоял посредине кабинета и поглядывал то на Зиненко, то на окно, за которым разыгравшийся ветер отчаянно кружил густую коричневую пыль и клочки замасленной бумаги. Потом он неторопливо прикрыл форточку и, словно забыв о приказе, задумчиво произнес:

— Дождя нужно. Эх, как нужно!

Зиненко, вернувшись в цех, сразу же позвонил секретарю горкома…

7

Давно Мерцалов не приходил домой таким веселым, как в этот вечер. Энергично потирая руки, спросил жену:

— Слышала, как Синица расписался? Я на этом тепловозе сколько тяжеловесов провел, и ничего. А тут с обыкновенным составом…

Лида укачивала сына. Чтобы не потревожить его, она тихо встала с дивана и ушла в другую комнату. Потом, когда вернулась одна, спросила полушепотом:

— Чему ты радуешься, Петя?

— Я не радуюсь. Я просто говорю, что у святых тоже грехи бывают.

— Но ведь грехи-то разные. — Лида сказала это так многозначительно, что Петру стало неловко, и он заметил с усмешкой:

— Конечно, по-твоему порча электродвигателей так, пустяк. Вот царапина на дышловом валике — это брак.

— Не язви. Я имею в виду совсем другое.

— Что же ты имеешь в виду?

— У Синицына нет ни единого нарушения по скоростемерной ленте, — сказала Лида.

Петр чуть не рассмеялся.

— Брось ты со своей лентой!

— А тебе не нравится?

Он зло усмехнулся и отвернулся, не желая больше разговаривать.

Если бы в это мгновение она произнесла своим обычным ласковым голосом. «Ну ладно, Петя, хватит» или просто смолчала, возможно, спор бы затух, прекратился. Но Лиде сделалось очень обидно, что Петя обрадовался беде товарища. От этой мысли у нее сдавило горло. Она с усилием вобрала в себя воздух и, забыв, что может разбудить сына, почти крикнула:

— Нехорошо так, нечестно, гадко!

Лицо Петра мгновенно покраснело. Он долго и пристально глядел на жену. Ему почудилось, что ее чрезмерная взволнованность вызвана не его поведением, а чем-то совсем другим. И он с яростью выпалил:

— Думаешь, не понимаю, за кого стараешься? За дружка своего, Сазонова!

У Лиды опустились руки. Она еле выговорила:

— Причем тут Сазонов?

— Не знаешь? А Синица чей воспитанник? Кто его вытянул в машинисты? И думаешь люди не видят, как тебя Юрочка водит под руку? Все видят! И этот приход его к тебе на квартиру — тоже уравнение с двумя неизвестными.

— Еще что? — спросила Лида. Ей было и смешно, и горько. А главное, она не знала, что ответить на такое категорическое обвинение. Она просто повернулась и ушла в детскую, плотно закрыв за собой дверь.

Оставшись один, Петр до боли в пальцах сжал край подоконника. Никогда еще он так не злился на самого себя, как сейчас.

Через некоторое время, когда сын заснул и Лида вышла из спальни, обиженно опустив голову, Петр взял ее за руку.

— Ты напрасно сердишься, — сказал он уже виноватым голосом.

— Не нужно, — остановила его Лида. — Я уже сказала, что радоваться беде друга, по меньшей мере, унизительно.

Сделалось очень тихо. Лишь пузатый будильник на тумбочке считал и считал секунды. Да где-то на улице натужно гудел трактор, тянувший, вероятно, прицепы с тяжелым грузом.

Петр долго стоял посредине комнаты, о чем-то думая, и вдруг снова повернулся к жене.

— А ты зря защищаешь Синицу. Заслужил и пусть отвечает. Пусть проработают. Не с меня же одного пуговицы рвать.

У Лиды в глазах затрепетали беспокойные огоньки. Она хотела что-то сказать, но Петр опередил ее:

— Ладно, ладно! Я ведь знаю Алтунина. Он за порчу локомотива голову снимает. И хоть ты ему десять скоростемерных лент представь, все равно не поможет. Такой он уж человек.

Но Петр ошибся. Утром на общей планерке локомотивных бригад в красном уголке начальник депо доложил, что Синицын не нарушил никаких норм движения и что обвинять его в порче электродвигателей нет никаких оснований.

— Спасаете любимчиков! — вырвалось у Мерцалова. Все повернулись к нему. Начальник депо тоже настороженно поднял голову.

— У вас есть какие-нибудь доказательства? — спросил он, не изменяя спокойного тона.

— Чего доказывать? И без того все ясно!

— А мне не ясно, — сказал Алтунин, прищурившись. — Я больше склонен предполагать, что двигатели подорваны раньше, при более трудных рейсах.

— На меня, значит, киваете? — догадался Мерцалов. — Ну, нет, не выйдет!

В зале начался ропот. Одних поведение Мерцалова возмущало. Другие говорили, что теперь обвинять человека поздно. Неожиданно покрыл всех голос Юрия Сазонова.

— Почему поздно, товарищи! Видно же все по сгоревшей обмотке якоря! И заключение комиссии есть!

Кровь ударила в лицо Мерцалова.

— Молчи! — крикнул он во весь голос, двинув кулаком по спинке стула. — Шкуру свою спасаешь!

Сазонов попытался было встать, но сидящий рядом Дубков удержал его за руку.

— Ну, ничего, — сказал Юрий, блеснув глазами на обидчика. — Потолкуем на летучке.

— Давай, давай! — не унимался Мерцалов. — Я тебя, праведника, тоже выведу… Я тебе покажу, как по чужим женам ходить. Ах, ты, Иисус Христос новоявленный!

— Прекратите! — сказал Алтунин. — Иначе я попрошу вывести вас отсюда.

Мерцалов, тяжело дыша, опустился на стул. В зале еще шумели:

— Обсудить! Обсудить!

— Правильно, — сказал Алтунин и после небольшой паузы стал продолжать докладывать о первой неделе сменной работы локомотивных бригад. Он приводил какие-то факты, называл фамилии, заставлял кого-то вставать и давать объяснения.

Но все это словно не касалось Мерцалова. Он сидел, как во сне, и думал об одном: почему же никто из товарищей не поддержал его? А может, ему просто, не удалось ничего расслышать в шуме? Нет, нет, он слышал всех. И даже видел, как Роман Филиппович взял под свое крылышко Сазонова. Хорош тоже этот Роман Филиппович… Свой называется… тесть.

Глухо, будто из другого зала, доносились до Мерцалова неторопливые слова Алтунина о режимных картах, которые должны помочь машинистам водить поезда гораздо экономнее, чем сейчас, о внимании и требовательности друг к другу. Потом кто-то спросил о здоровье Сазонова-старшего. Кто-то предложил навестить его после планерки. А Мерцалов снова подумал: «Странно все же получается». Он тяжело повернулся на стуле и, не дождавшись окончания планерки, вышел на улицу.

Здесь было, хотя и жарко, но не так душно, как в помещении. У крыльца гулял ветерок. Пожилая женщина в сером фартуке поливала из резинового шланга асфальтовые дорожки. Мелкие брызги долетали до Мерцалова, и ему приятно было ощущать их на руках, на лице.

Неожиданно он увидел Римму. Она только что вышла из столовой. Походка у нее была, как всегда, легкая, танцующая. Лицо казалось гордым, независимым.

— Римма! — не зная зачем, позвал Мерцалов.

Она повернулась и удивленно выгнула брови.

— Как ты осмелился? Все время не замечал, обходил и вдруг?..

— А ты ничего не думай, — сказал он глуховатым голосом. — Я просто злой сейчас.

Римма улыбнулась:

— Ох, как страшно! Перепугаться можно!

— Да я не пугаю, — сказал Мерцалов. — Мне обидно. Только что за ваши тяжеловесные поезда прорабатывали. Все грехи на меня валят.

— Завидуют они тебе. А ты не слушай. — Римма предусмотрительно покосилась по сторонам и заговорила вполголоса: — Сергей Сергеевич тебя знаешь как ценит? На каждом диспетчерском совещании только и слышим: «Мерцалов, вот это сила! Вот это мастер своего дела!»

— Правда?

— Чудной ты, Петя. Мне ведь тоже приятно, когда о друге говорят хорошее. — Она склонила голову и носком туфельки ковырнула песок. Потом, загадочно прищурившись, шепнула: — Я даже секретное задание получила.

— Какое же?

— Помочь тебе перекрыть прежний рекорд.

У Мерцалова приятно заныло в груди. Чтобы не выдать этого, он спросил серьезно:

— Зеленая улица будет?

— Конечно, — ответила Римма. — Для тебя, да не сделать… — Она еще раз ковырнула туфелькой песок и заговорщически подмигнула: — А ты все злишься на меня, да? Чудной. — И, вздохнув, медленно пошла к мосту.

Мерцалов посмотрел ей вслед, подумал: «Не пойму я ее никак». И ему впервые стало жаль ее.

8

По пути в депо Елена Гавриловна встретила Лиду с ребенком на руках. Посмотрев ей в лицо, настороженно спросила:

— Почему одни путешествуете?

— Да так получилось. Петя в рейсе. Маме нездоровится.

— Ах, вон что!.. А я ведь подумала: неприятность какая дома… И вчера тоже беспокоилась…

Лида удивленно захлопала ресницами, не понимая, почему у нее дома еще вчера должна была произойти какая-то неприятность? «А может, Чибис знает что-нибудь про Петю?» — подумала она. Но спросить не успела, потому что Елена Гавриловна очень быстро перевела разговор на другое.

— Что же вы так ходите, молодежь? — сказала она с укоризной. — Хотя бы коляску взяли?

— А через мост я разве перетащу коляску, — обидчиво ответила Лида.

— И не надо перетаскивать, — сказала Елена Гавриловна.

— Куда же ее? Бросить?

— Зачем бросать. Вон депо рядом! Оставляйте, пожалуйста!

Лида улыбнулась. Действительно, почему бы не оставлять коляску в депо? Утром оставлять, вечером забирать. Очень даже хорошо. И как это они с Петей сами не догадались. Вот чудные!

— Ничего, теперь будете умнее, — сказала Елена Гавриловна. — А сейчас давайте переправлять малыша вместе!

— Нет, нет, я сама, — запротестовала было Лида. Но Елена Гавриловна и слушать не хотела. Она взяла малыша на руки и неторопливо пошла с ним к мосту. Перед тем, как взойти на ступеньки, внимательно осмотрелась, подобрала отвисшие концы пикейного одеяла.

«И чего она прицепилась ко мне», — с неприязнью подумала Лида. Ей не нравилась Чибис.

Утро было тихое и очень теплое. Солнце только что поднялось над городом и еще не совсем уверенно освещало прибывшие ночью составы, ребристые крыши пакгаузов и сонливые тополя. Над мостом кружились голуби.

Елена Гавриловна осторожно поднималась со ступеньки на ступеньку. Маленький Сережа удивленно таращил свои глазенки на незнакомую няньку. Потом ни с того ни с сего агукнул и засмеялся. Неприязнь у Лиды прошла. Она спросила:

— Может, вам тяжело с непривычки?

— Ну, что вы, — смущенно ответила Елена Гавриловна и еще больше подбодрилась, подняла голову.

Навстречу попадались знакомые. Одни проходили молча, только здоровались, другие шутили:

— Привет молодому пополнению!

— Будущему машинисту салют!

Прошел Сахаров. Прошел, не повернувшись, словно сказав: «Вот вы чем, оказывается, занимаетесь? Ясно».

На самом верху, когда ступени кончились, Елена Гавриловна повернулась к спутнице и, как бы между прочим, сказала:

— Недавно к вашим заходила. Посидели за чаем, поговорили. Скучают они без вас.

— Я знаю, — кивнула Лида. — Все время зовут обратно.

— Что ж, возвращайтесь. Разве лучше вот так путешествовать.

— Не лучше, но…

— Что «но»?

Ответа не было. Подождав немного, Елена Гавриловна опять спросила:

— Не желаете, значит, переселяться?

— Да я что… я хоть сегодня, — чистосердечно призналась Лида, — Петя никак не решится.

Елена Гавриловна замедлила шаги. Она была готова остановиться даже посредине моста, лишь бы не прервать разговора. Слегка повернувшись к спутнице, она сказала сочувственным тоном:

— Эх, Петр, Петр!.. Ведь ему так необходимо быть вместе с Романом Филипповичем. Кстати, вы слышали про вчерашнее?

— Нет, а что?

— С Сазоновым он поспорил. Но ничего особенного. Мы соберемся, поговорим. Уладится дело. А вы, пожалуйста, не трожьте его дома. Пусть успокоится. Что волновать будет, заходите прямо ко мне. Хорошо?

Лида кивнула и вдруг забеспокоилась:

— Ну что я шествую, как барыня. Давайте мне ребенка. Теперь я сама.

— Не выдумывайте, — строго ответила Чибис. — Вот сойдем вниз, тогда и понесете сами.

Внизу они остановились возле забора. Передав Лиде ребенка, Елена Гавриловна попросила:

— Вы на меня не обижайтесь. Ничего я плохого не сказала. А вот к родителям вам перебраться нужно и как можно скорее.

И хотя Лида ничего на это не ответила, Елена Гавриловна все же осталась довольна встречей.

«Теперь поговорить бы с самим Мерцаловым, — рассуждала по пути в депо Елена Гавриловна. — Ведь его возвращение в дом к тестю не просто примирение. Это была бы победа человека над собой, над своим эгоизмом. Вот что главное».

Мысли ее прервал Сахаров. Он вошел следом за ней в комнату партийного бюро и бросил на стол только что сорванное со стены объявление.

— Этого еще не хватало!

На белом квадратном листе было написано кистью:

— И что же тут плохого? — спросила Чибис. — Товарищи хотят побеседовать по душам, выяснить отношения. И пусть… Это их право.

— Какое право? — вскипел Сахаров. — Мы собираемся присваивать Мерцалову коммунистическое звание, а вы что делаете?

— Не я, а коллектив, — сказала Елена Гавриловна.

— Вот, вот, — затряс головой Сахаров. — Как только заходит речь об ответственности, вы сразу: коллектив, совесть и прочес. А что должен делать парторг? В няньки играть на мосту?

Елена Гавриловна промолчала, отошла к окну. А когда Сахаров ушел, не утерпела, поднялась наверх к Алтунину и, задыхаясь от возмущения, рассказала ему о происшедшем.

— Опять вы горячитесь? — с обычной сдержанностью сказал Алтунин. — Не можете без этого?

— А что же делать? Молчать? — спросила Чибис. — Нет уж, молчать больше не буду. Хватит.

— Тогда пишите жалобу, — сказал Алтунин.

Елена Гавриловна вся сжалась. Что это — упрек или злая насмешка?

— Пишите, пишите, — повторил Прохор Никитич. — Прямо так и сообщите: паруса порваны. Идем ко дну.

— Почему ко дну?

— Вот именно, почему? — Алтунин встал и вышел из-за стола. — Неужели сорванное объявление помешает машинистам собраться и откровенно поговорить?

Елена Гавриловна ответила уверенно:.

— Нет, конечно.

— И я думаю, что нет, — сказал Алтунин. — Значит, и в воробьев играть незачем. Зимой поиграли. Помните?

— Но я же хотела…

— Знаю, что вы хотели. И все же не одобряю. Со злом воевать надо иначе. — Он посмотрел вниз, подумал и снова поднял голову. — Злу нужно противопоставлять силу коллектива. Тогда и горком быстрее разберется, кто прав, а кто виноват. Согласны?

Елена Гавриловна понимала Прохора Никитича и все же согласиться с ним не могла. Но ей не хотелось портить настроение человеку, который впервые после истории с письмом говорил с ней мирным и приятным тоном. Ей показалось даже, что он и смотрел на нее сегодня какими-то иными глазами.

— Если обидел — извините, — попросил Алтунин тихо, почти по-домашнему. — У меня ведь зла нет. Я откровенно.

Елена Гавриловна молчала, но всем своим видом как бы говорила: «Да разве я не понимаю этого».

— А теперь у меня к вам личная просьба, — сказал вдруг Прохор Никитич и взял Елену Гавриловну за руку.

Лицо ее вмиг вспыхнуло, зарумянилось. Каким-то радостным предчувствием наполнилось сердце.

— Ну, какая просьба, говорите?

Прохор Никитич непривычно склонил голову.

— Видите ли. Через час я уеду с Юрием Сазоновым. Проверить надо его новшества. А Наташа собирается в пионерский лагерь. Вот я и хотел попросить вас…

— Вот и опоздали, — ответила Елена Гавриловна. — Мне уже Наташа все сказала. И мы уже с ней сговорились… Так, что…

— Спасибо, — кивнул Прохор Никитич.

Елена Гавриловна сбежала по лестнице не чувствуя ног. Так же быстро пересекла деповский двор и лишь перед крыльцом домика вдруг спохватилась: «Что уж я совсем в девчонку превратилась». Но не выдержала, улыбнулась. И долго потом счастливая улыбка не сходила с ее лица.

9

— Держись ты, ради бога, за камни!

— А я не буду!

Римма шла по самому краю старой крепостной стены, уверенно переступая через острые выступы и отважно балансируя руками. А Зиненко неотрывно следил за ней снизу, готовый каждую секунду поймать ее в случае оплошности.

Стена была невысокая, всего метра полтора-два, а местами и того меньше. Иссеченная резкими степными ветрами, высушенная солнцем, она уже доживала свой век, словно израненная и покинутая на месте сражения кольчуга воина.

Светила луна, медленно поднимаясь на середину неба. Над развалинами стояла прозрачная зеленоватая дымка, и силуэт человека вырисовывался очень отчетливо.

— Слушай же, Римма, — сказал Зиненко. — Слезай немедленно.

Она рассмеялась и хотела забраться еще выше, но в это время послышался шум крыльев. Огромная птица вырвалась откуда-то из глубины развалин и, сделав круг, налетела на возмутительницу спокойствия, зло зашипела, угрожающе защелкала сильным клювом.

— Аркади-и-ий! — умоляющим голосом позвала Римма и, сталкивая мелкие камни, быстро спрыгнула на землю. — Спасай, Аркадий. Меня похищают.

— Это сова, — сказал Зиненко.

— А она кусает?

— Непослушных, безусловно.

— Тогда бежим.

Римма взяла своего спутника за руку и потянула в степь, которая отсюда, с крепостного вала, казалась придремавшим затоном.

Римма была сегодня особенно веселой. Зиненко заметил это еще в городе возле кино, когда решали, на какую картину пойти.

— Мы не пойдем в кино, — заявила вдруг Римма. — Мы будем гулять. Нет, мы будем летать.

И теперь ее трудно было удержать. Даже через густые сплетения ковыля и чилиги она перепрыгивала легко и быстро.

Наконец, на песчаном холмике Зиненко остановил ее и долго смотрел в лицо. Бледноватое от лунного света, загадочно улыбающееся, оно было еще красивее, чем днем. И вся она в легком шелковом платье, прилегающем к ее стройной и гибкой фигуре, казалась ему совсем необычной. Он любовался ею и не скрывал этого.

— Ну, как ты, Римма?

А она все улыбалась, будто спрашивала:

— Что «как», что?

И, протянув руки, неожиданно прижалась к нему, словно затрепетала.

…Когда Римма пришла в себя, луна уже стояла на самой середине неба. Неподалеку в низине хрипловато и сонно вздыхал коростель.

— Как же я домой теперь вернусь, — пожаловалась Римма, расправляя помятое платье.

Он взял ее тихо за руку, сказал:

— Ты пойдешь ко мне. Ладно?

И они побрели, теперь уже неторопливо, обходя канавы и кочки, выбирая не сильно затравевшие места.

На окраине города Зиненко остановил такси. Шофер замахал руками:

— Спешу, понимаете? Заказ!

Зиненко, не выпуская из рук дверцы, быстро втолкнул Римму в машину. Шофер выходил из себя:

— Вы что, товарищи? Налет? Статью захотели?

— Да имей ты душу. Не за себя ведь стараюсь. Женщина!

Шофер зло выругался, нажал на газ и уже на ходу крикнул:

— Куда? Говорите скорей!

В новой двухкомнатной квартире Зиненко вещей было мало: стол, кровать, приемник с тумбочкой и четыре полированных под орех стула. И еще оказался у него электрический утюг, который он взял днем у соседей и не вернул, потому что соседи куда-то ушли, закрыв квартиру на ключ. Увидав утюг, Римма просияла.

Она сбегала в ванную комнату и переоделась в пижаму Аркадия. Но и в ней, не по росту широкой и длинной, Римма выглядела царицей.

Потом они сидели за столом и пили шампанское, оставшееся от недавнего новоселья. Римма, не отставая от Аркадия, выпила раз за разом два бокала, рассмеялась, как тогда на крепостной стене, и весело закружилась по комнате. С подоконника упали на пол какие-то бумаги. Она собрала их, прочитала первые попавшиеся на глаза строчки: «Таков ли Кирюхин, каким он себя считает?» Посмотрела на Аркадия.

— Это что, письмо куда-то?

— Нет, — спокойно ответил Зиненко. — Это пока мои размышления.

Римма прочитала дальше, и вся веселость ее мгновенно пропала.

— По-моему, ты просто не узнал еще Сергея Сергеевича, — сказала она серьезно. — О таком человеке и вдруг…

— Что вдруг? И совсем не вдруг. И ты напрасно восстаешь.

— И буду восставать, — все больше расходилась Римма. — Ты знаешь, какой это человек, Сергей Сергеевич? В отделение — он, в депо — он, везде на линиях — он. Сила! А уйди Кирюхин завтра из отделения, уверена — посереет все, затихнет и сделается будничным.

— Интересно ты рассуждаешь, — сказал Зиненко, внимательно следя за тем, как меняется выражение лица у Риммы. — Очень даже интересно. Значит, Кирюхин это Кирюхин, а мы так себе… винтики…

— Не знаю, кто мы, но Сергей Сергеевич руководитель настоящий. И ты зря моего отца настраиваешь против Сергея Сергеевича.

Чувствуя, что разговор может привести к ссоре, Зиненко попытался отшутиться. Однако Римма не сдавалась и в конце концов с обидой заявила:

— Я пойду. Пора.

— Ну зачем же так, — сказал Зиненко. — Все было вроде хорошо.

— Нет, нет, — решительно сказала Римма. — Я должна идти домой. Уже поздно…

10

Проходя в свой кабинет, Ракитин сказал громче обычного:

— Нужно вызвать Кирюхина.

Секретарь качнула русым узлом волос:

— Сию минуту, Борис Иванович.

Но прежде чем взяться за телефонную трубку, вынула из стола конверт, на котором не было ни обратного адреса, ни фамилии корреспондента, зато очень отчетливо выделялись слова: «Товарищу Ракитину, лично».

Письмо оказалось довольно странным. Вначале неизвестный автор сообщал о каких-то любовных поездах, которые теперь якобы все чаще и чаще курсируют по перегонам, и что многие машинисты поэтому вынуждены петь: «Ах любовь, как ты зла…»

Борис Иванович читал и недоуменно пожимал плечами. Но когда дошел до строчек: «Мы надеемся, что вы, товарищ Ракитин, невзирая на родственные чувства, поступите в этом деле строго по-партийному», с возмущением подумал: «Начинается». И посмотрев на узел русых волос, нависший над телефоном, распорядился:

— Не звоните пока Кирюхину. Подождите.

Закрывшись в кабинете, он минут пять ходил от стены до стены, злясь и досадуя. Потом вызвал машину и скомандовал шоферу:

— Домой!

Римма после ночного дежурства успела уже выспаться и теперь сидела у зеркала, спокойно расчесывая волосы.

— А ну, скажи мне, какие ты любовные поезда формируешь? — с ходу, не снимая шляпы, спросил Борис Иванович. — Ну, ну, говори? Язык-то есть?

— Я не понимаю тебя, папа, — не то откровенно, не то с хитринкой ответила Римма. Ее слова еще больше разозлили Бориса Ивановича.

— Значит, не понимаешь?

— Решительно.

— Значит и то, что говорил я тебе раньше, тоже не понимала?

— Ой, ну к чему этот допрос?

— К чему? А к тому, что в горком уже писать начинают о твоем поведении.

— Сумасшедшие, вот и пишут.

— Не знаю, кто сумасшедший, они или ты.

— Спасибо, папа, — Римма встала, дерзко повернулась и, стуча каблуками, быстро пошла в свою комнату.

— Нет, ты не фыркай, — сказал Борис Иванович. Он хотел шагнуть за ней следом, но не шагнул, а заявил с места со всей категоричностью: — Не желаешь разговаривать дома, поговорим в другом месте. Я ведь не постесняюсь.

И он, взяв трубку, позвонил Кирюхину.

— Прошу, Сергей Сергеевич, прибыть. Срочно. — А когда опустил трубку, подумал: «Не спешу ли я поднимать шум с этим письмом? Дело-то щекотливое. Да и автор ни фактов не привел, ни подписи своей не поставил».

В горком Ракитин и Кирюхин приехали почти одновременно. Борис Иванович едва успел снять шляпу и выпить полстакана воды, как в дверях послышался знакомый басок:

— Разрешите?

Кирюхин, как всегда, начал было о жаре, самочувствии, о том, о сем. Но Ракитин перебил его:

— Слушайте, Сергей Сергеевич. Во-первых, что получается с Алтуниным? Человек выступил на собрании за новые отношения, за то, чтобы совесть, честь, правда во всем верх брали. И очень правильно, по-моему, выступил. А вы его с плеча обухом. Подлец, и баста. Где же логика?

— Минутку, минутку, — заволновался Кирюхин. — Вы тут, Борис Иванович, похоже, не все знаете.

— Не спорю, может, и не все, — сказал Ракитин. — Но что касается собрания, извините. Протоколом не ограничился.

Упоминание о протоколе сразу охладило Кирюхина.

— Видите ли, Борис Иванович. Вы, конечно, имеете в виду только собрание. Но дело-то не в одном собрании.

— А приказ? О чем приказ?

— Ну, здесь возможно формулировка не совсем…

— Ага, не совсем!.. Так почему же?

— Подумать надо, Борис Иванович.

— Значит, раньше не думали?

— Да зачем же такие выводы!

— Затем, что вы коммунист. Партийный билет носите. Ясно?.. А теперь еще вот что… — Ракитин сунул руку в карман, потрогал письмо, но не вынул его.

— Еще я хочу спросить, Сергей Сергеевич, как работает моя дочь? Только, пожалуйста, откровенно, без скидок.

Кирюхин развел руками.

— Какие скидки, Борис Иванович? Работает с душой, старается. Ну, а если… — он посмотрел в лицо Ракитину. — Если кто доносы пишет, то это чепуха! Ложь! Судить за такие вещи нужно!

«А может, вы так же торопитесь, как и с собранием? — спрашивал взгляд Ракитина. — Или не хотите все-таки портить отношений с дочерью секретаря горкома?»

— Да хорошо же работает, — настойчиво продолжал Кирюхин. — Если уж вы хотите знать правду, Борис Иванович, скажу. Ваша дочь — клад в диспетчерской службе. Талант!

— Может, и талант, но меня кое-что тревожит, — сказал Ракитин, тяжело повернувшись на стуле. — И потом, как это можно с маху: чепуха, судить и прочее? А может, к чему-то и прислушаться следует? Присмотреться внимательно?

— Так я чего… я… — Кирюхин непривычно вытянулся и приложил руку к груди. — Я ваши замечания в отношении собрания учту. А что касается Риммы Борисовны!.. — Он решительно замотал головой. — Не согласен и не согласен! Да и с Алтуниным вы, Борис Иванович, не очень деликатничайте. Коварнейший человек. Сейчас опять на Мерцалова навалился. Общественным судом угрожает.

— За что? — спросил Ракитин.

— За брак. Кто-то виноват, а шишки, как всегда, на Мерцалова.

— Это серьезно?

— Борис Иванович, батенька мой. Уж поверьте. Только сегодня с секретарем парткома толковали об этом.

«Странно, — подумал Ракитин. — Не успел с одним разобраться, уже другое… И Зиненко почему-то молчит. А уж он-то, конечно, в курсе».

И сразу после разговора с Кирюхиным, отложив текущие дела, Ракитин отправился в депо. Не заходя к начальнику, он прошел прямо в цех, разыскал Зиненко и без всякой дипломатии спросил:

— Ну, где этот самый брак, из-за которого шум завели?

— А вот! — сказал Зиненко, показав на полуразобранный тепловоз, и стал объяснять, как все получилось. Неожиданно из канавы поднял голову широконосый молодой парень с пятнами от масла на подбородке и сердито заметил:

— Теперь так и будет. Все и никто. На бога списывать придется.

— Зато на сменную перешли, фасон держим, — подбросил реплику другой слесарь, маленький с черными усиками.

— А вы что же, не одобряете? — спросил его Ракитин.

— Да как сказать. Может, и лучше будет. Только не у всех еще сознание имеется. Кое-кто личную выгоду извлекает.

— Возможно, — согласился Ракитин. — Но у вас такой коллектив. При старании любого переварить может.

Опять между колесами выглянул широконосый парень, посмотрел на секретаря горкома, сказал с хитринкой:

— Понимаете, что получается, товарищ Ракитин. У начальства ложка большая. Иногда недоваренных выхватывают.

— Кого же?

— Да не стоит вспоминать.

— Ну, это вы напрасно. Даже не по-товарищески с вашей стороны.

Широконосый пожал плечами и скрылся в канаве под тепловозом. Ракитин постоял еще немного и, чтобы не мешать работать, отошел к бетонной колонне. Зиненко принес откуда-то две табуретки.

— Однако злой у тебя народец, — присаживаясь, сказал Ракитин. — Ишь ведь завернул насчет ложки-то. Слышал?

— А как же? О Мерцалове намекнули.

— Я так и понял. — Ракитин снял шляпу, неторопливо пригладил волосы.

Весь цех был залит солнечными лучами. Они сияли на цементном полу, на стенах, цеплялись за крюк мостового крана, деловито хлопотавшего над каким-то очень тяжелым агрегатом.

Ракитин посмотрел, посмотрел и снова повернулся к Зиненко.

— Ты все же скажи, Аркадий, откровенно. Есть основания, чтобы судить Мерцалова за этот брак?

— Какой суд? — удивился Зиненко. — Просто разговор товарищеский. И дело не только в браке. Тут ведь Мерцалов Сазонова оскорбил на планерке.

— Ах, вон в чем дело? Тогда давай вводи в курс…

Домой Ракитин возвращался поздно. Перед самым домом остановился, хотел закурить, но тут появилась Полина Поликарповна.

— Наконец-то, — заговорила она дрожащим от волнения голосом. — Ты с Риммой сегодня ругался?

— Не ругался, а поговорил, — спокойно ответил Борис Иванович.

— Я знаю, как ты говоришь. Так вот радуйся. Дома ее нет. Не обедала, не ужинала и сейчас нет.

— Придет.

— Не знаю. Митя уже все парки обегал.

— А зачем ты Митю впутываешь в это дело?

— А что же делать? — глаза у Полины Поликарповны так блестели, что, казалось, вот-вот брызнут слезы. — Может, к Аркадию ушла? — предположила она.

— Нет, — покачал головой Борис Иванович. — Аркадий вместе со мной в депо был.

— Вот тоже: вместе был, вместе ходил, а чтобы поговорить с ним откровенно, по-мужски. Сколько можно мучить женщину. Любит, пусть женится.

— Трудный вопрос, — сказал Борис Иванович.

— А на муки родной дочери смотреть легко? — спросила Полина Поликарповна. — Вот где она теперь?

— Да придет. — Борис Иванович повернулся и побрел по асфальтовой дорожке, с обеих сторон стиснутой густой акацией. Потом он пересек мостовую и направился к скверу, где молодые парочки любовались каменным журавлем, выпускавшим из клюва тонкую струю воды, подобно цирковому фокуснику.

Борис Иванович прошел по затененной аллее, оглядел всех сидящих. Где-то неподалеку в раскрытом окне громко и резко играла радиола.

За первым сквером был второй — без фонтана. Зато здесь привлекали внимание огромные клумбы роз, гладиолусов и георгинов. Когда-то Римма любила это место. Но сейчас Борис Иванович оглядел внимательно все уголки и не нашел дочери.

В самом конце сквера Борис Иванович остановился, раздумывая, куда бы еще направиться. И вдруг шагах в десяти от него мелькнула знакомая походка. Присмотрелся. Она — Римма, в узком бордовом платье, с высокой прической и желтыми цыганскими серьгами. Хотел окликнуть, но воздержался.

Борис Иванович сел на ближайшую скамейку и вынул из кармана папиросы. По-прежнему у кого-то в окне гремела радиола. Женский голос приятно и неторопливо пел о ночных пассажирских поездах.

«А схожу-ка я все-таки к Аркадию, — решил Ракитин. — Может, как раз и нужно с ним откровенно, по-мужски. Поля права». Он встал, с минуту помедлил, раздумывая и докуривая папиросу, потом смял ее в пальцах и долго нес, прежде чем бросил.

Зиненко встретил его с явной тревогой. Открывая дверь, сразу спросил:

— Случилось что, Борис Иванович?

— Да ничего не случилось. Откуда ты взял? — Ракитин повесил пиджак на спинку стула, расстегнул ворот у рубашки, устало облокотился на край стола. Но Зиненко не отводил от него встревоженного взгляда.

— Говорю же ничего не случилось, — как можно убедительнее повторил Ракитин. — Но разговор имею к тебе необычный, родительский.

— О Римме? — догадался Зиненко и тоже налег на стол обоими локтями, вобрал в себя побольше воздуха. — Признаюсь, Борис Иванович, люблю я ее.

— Вижу, все вижу, Аркадий. Но ты скажи мне чистосердечно, что мешает вам?

— Даже не знаю, Борис Иванович. Характеры наверно. Она ведь, Римма, какая? Чуть чего, сразу фр-р-р-ры-ы-ы… И не подступись.

Ракитин улыбнулся краешками губ.

— Верно, характерец у нее чувствительный. Вылитая мама Поля. Вчера, знаешь, портрет девушки показала мне. А я и скажи прямо: конфетная твоя девушка. Так тоже фр-р-р-ры-ы-ы и до сегодняшнего вечера ни слова. А ведь сколько прожили. Ты пойми меня, Аркадий, не упрашивать я пришел и не требовать. А вот посоветовать хочу. Умейте дорожить человеческим достоинством. Поспорить, поссориться каждый может, а вот не дать этим самым ссорам остудить чувства, суметь вовремя унять собственное самолюбие, тут, брат, душу иметь надо. И это пожалуй, не легче, чем там… под Берлином…

— Пожалуй, — согласился Зиненко, и его первоначальная скованность исчезла. Он вспомнил, что у него есть две бутылки черного мартовского пива, быстро принес их из кухни.

— Что ж, пока хоть пиво, — многозначительно сказал Ракитин, чокаясь. — Но будем надеяться… — А когда выпил, договорил: — Хочется мне, конечно, чтобы вы поняли друг друга. Искренне хочется.

Зиненко только вздохнул. Если бы от него одного все это зависело.

11

Юрий Сазонов догнал Майю Белкину недалеко от моста и схватил ее за руку. Девушке удалось вырваться. Тогда он поймал ее за обе руки и сказал, что не отпустит ни при каких условиях.

— А я закричу, — пригрозила Майя.

— Ты с ума сошла, — зашептал Юрий. — Ведь кругом наши ребята!

Из темноты доносились голоса парней и девушек, расходившихся с только что закончившегося комсомольского собрания. Их фигуры были видны и на фоне освещенных деповских окон, и на мосту под фонарями.

— Но это же явная нелепость! — продолжала бушевать Майя — У тебя нет ко мне никакого уважения! Ты просто!.. Просто!..

— Знаю: нахал, грубиян, варвар.

— Почему «варвар»?

— Так получается.

— Ой, ну отпусти меня, ради бога! Видеть тебя не желаю!

Голоса постепенно удалялись. Мост опустел. От поворотного круга наплывал негромкий гул тепловоза. Где-то совсем рядом позвякивали сцепы вагонов. Собравшись с мыслями, Юрий стал объяснять как можно мягче:

— Я же обязан был сказать обо всех, кто не учится. Затем и доклад делал. Соображаешь?

— А ты соображаешь, что я уже документы оформила на заочное отделение железнодорожного?

— То есть как оформила? Нет, это серьезно? — Юрий смотрел ей в лицо и не знал: верить или не верить. — Почему же ты молчала? Надо было сказать, сразу на собрании.

— Не обязана. Пусть выхваляются. Им коммунистическое звание нужно, а я… я… — Майя вырвала руку и, закрыв ладонью лицо, заплакала.

Растерявшийся Юрий сказал, что готов хоть завтра исправить свою ошибку перед всем коллективом.

— Еще чего не хватало, — с обидой ответила Майя. Она достала из сумки платок и долго вытирала им лицо. Потом принялась поправлять волосы.

— Ну ударь меня что ли, — подавшись вперед, сказал Юрий. Девушка отстранилась. Его руки снова удержали ее. На этот раз за локти, потом за талию. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза и слушали, как учащенно бьются два сердца. Губы их сблизились сами собой. Перед взором Юрия только зашатались и растаяли фонари, будто в волшебной сказке.

Все, что было потом, тоже походило на сказку. Они шли, взявшись за руки. Целовались и снова шли, не зная куда. Вслед им кто-то смеялся.

Но их это словно не касалось. Они только смотрели друг на друга и улыбались, как будто не было никакое го собрания и никакой ссоры.

В глубине парка царила темнота.

Стволы деревьев стояли, как немые идолы. Казалось, что за каждым из них кто-то прячется.

— Я боюсь, — прошептала Майя.

— Чепуха, — сказал Юрий и повел ее дальше.

Местами сквозь густую крону проглядывали звезды, тихие и таинственные. Юрий вслух сочинял:

— И уже не одна, — поправила его Майя.

— Это я про тебя, — улыбнулся Юрий и, сняв с себя китель, набросил его на плечи девушки.

— Вину заглаживаешь, да?

— А ты еще не забыла?

— Скорый больно. — Она остановилась и посмотрела на него в упор. — Возьми, пожалуйста, свой китель. Не нуждаюсь.

— Майечка! — воскликнул Юрий. — Ведь я же сказал: могу хоть завтра выступить перед всеми.

— Ни за что!

— Тогда зачем же ты меня мучаешь?

Она улыбнулась.

— Ах, так! — Он снова привлек ее к себе и сразу почувствовал, как легли на плечи робкие девичьи руки и как неловкие тугие губы сделались горячими, горячими. Ему хотелось ощущать их все время, безотрывно.

Изредка сюда, в глубину парка, доносились шум автомобилей, длинные тепловозные гудки. Но все это было так далеко, словно в другом мире.

Рассвет подкрался незаметно. Сперва потускнели звезды. Потом стали приметными верхушки деревьев.

— Ой, как поздно! — спохватилась Майя. — Теперь меня и домой не пустят. Мать уже наверно у двери поджидает.

— Мать ничего, — сказал Юрий. — Матери не очень сердитые. Вот если я бате на зубок попаду, грому будет.

— А у меня нет отца, — погрустнев, сказала Майя. — И совсем я его не видела. Только во сне он мне снился, когда была поменьше. Каждый раз почему-то гладил меня по голове. А я просилась на руки и от крика просыпалась.

— Он умер или ушел? — спросил Юрий.

— Не знаю. Ничего не знаю. — Она стояла совершенно подавленная.

— Я провожу тебя, — сказал Юрий.

Она ответила с обидой:

— Мог бы, кажется, догадаться раньше.

Юрий взял ее под руку. И они снова шли. Всюду было тихо, сонно. Местами, будто специально для них, горели еще фонари и легко порхали белые ночные бабочки.

Домой Сазонов-младший вернулся, когда уже было совсем светло. У крыльца на кирпичной дорожке деловито суетились голуби, собирая брошенные хозяйкой семечки. Чтобы не потревожить птиц, Юрий остановился у входа в палисадник, устало налег локтями на низкую решетчатую калитку.

Неожиданно подошел Роман Филиппович, тревожно спросил:

— Ты чего так рано поднялся? С отцом, что ли, плохо?

— Нет, вроде ничего, — засуетился Юрий. — А впрочем, я…

— Да кого ты, Роман, спрашиваешь, — подала вдруг голос появившаяся на крыльце мать Юрия, Анастасия Тихоновна. — Ведь он сам-то со вчерашнего дня дома не был. Похоже, все звезды с барышнями пересчитал, а мать не спи.

— Ах, вон что! — успокоился Дубков и сразу повеселел. Он понял по шутливому голосу хозяйки, что с Александром Никифоровичем ничего плохого не произошло. Но все же поинтересовался его самочувствием.

— Спит еще, — ответила Анастасия Тихоновна и подбросила голубям свежих семечек.

— Значит, пошел на поправку, — уверенно заключил Роман Филиппович. — Сон — первая примета.

Затем он повернулся к Юрию.

— Ну, орел, а ты почему не зашел ко мне вчера после собрания? Забыл? А я ждал тебя.

Юрий смутился, виновато опустил голову. Только теперь он вспомнил, что действительно вчера должен был передать Роману Филипповичу последние сведения для режимной карты северной ветки. Больше недели пришлось ему совершать опытные рейсы на трудных перегонах, чтобы найти самый экономный способ вождения.

— Выходит, подвел я вас, — грустно вздохнул Юрий. — Теперь что же? Представлю сегодня.

— Не сегодня, а сейчас, — сказал Роман Филиппович, — затем и пришел к тебе.

— Тогда я мигом, — загорелся Юрий и, распахнув калитку, врезался в буйно взметнувшуюся голубиную стаю. Мать замахала на него руками:

— Отца-то разбудишь, сумасшедший!

Минут через пять, когда голуби снова облепили кирпичную дорожку, машинисты уже сидели под кленами за дощатым столиком и рассматривали схемы, на которых тонкая ломаная линия изображала все неровности железнодорожных перегонов. Поверх линии рябили бумагу торопливые карандашные пометки: «Выключить обе секции», «Включить одну секцию», «Ехать на шестнадцатой позиции».

— Все, спасибо, — сказал Роман Филиппович и, свертывая схемы, внимательно посмотрел в лицо Юрия. — С техникой ты, конечно, бог. Отрицать не приходится. А вот с товарищами все же едешь не на тех позициях.

— Как это? — не понял сначала Юрий. — Говорю же вчера дотемна собрание шло.

— Да я не о том. Я вообще о твоей запальчивости. Не думаешь иногда, что делаешь. На планерке с Петром схватился. Зачем?

— А я чего? Я прямо, начистоту.

— Вот, вот, «начистоту», а у самого выдержки нет. Кричишь, как мальчишка. И тогда зимой к Лиде-то ходил все-таки?

— Ходил, конечно, Так то без всякого, просто.

— Может, и просто, — сказал Роман Филиппович. — А ходил, когда Петра дома не было. Так ведь?

— Верно, так.

— Опять же Синицына за грудки тряс, — вспомнил Роман Филиппович. — И Петр его тряс, и ты. Правда, за разные вещи. Но трясли-то одинаково. Где же тут новые отношения?

— Тогда я не знаю, — обиделся вдруг Юрий. — И так нельзя, и этак нельзя. Я уже все первоисточники перерыл. Маркса вчера в библиотеке взял…

Неожиданно распахнулось окно и послышался голос Александра Никифоровича:

— Эх, да тут Роман! Здравствуй! Ты чего от меня прячешься?

Лицо у Сазонова-старшего выглядело еще нездоровым: глаза усталые, на щеках прозрачная синева и одутловатость. Только голос по-прежнему был живой и задиристый.

— Ну, как там наездники? Шпорами работают? — спросил он с ядовитой усмешкой.

— Стараются, — как можно спокойнее ответил Роман Филиппович.

— Знаю, как стараются. Двадцать на одном сидят и каждый по-своему погоняет. Уже тяговые двигатели в расход пошли. Скоро дизеля выбрасывать начнете.

— Да не волнуйся ты, пожалуйста, — попытался успокоить его Роман Филиппович. — Отдыхай себе на здоровье, поправляйся.

— Я-то поправлюсь. Ты, Роман, о тепловозах подумай, пока не поздно.

На голос мужа пришла Анастасия Тихоновна, возмущенно покачала головой.

— Тебе же доктор молчать велел, а ты опять за свое. Погоди, я пожалуюсь доктору.

— Ладно, ладно, — смягчился Александр Никифорович. — Про тепловозы больше не буду. А про соловьев можно?

— Это еще зачем?

— А так, по душевной охоте. Больно работа у них веселая: прыгай с одного дерева на другое да посвистывай. Никакой ответственности. Не работа, по правде сказать, а безобразие.

Удивленная Анастасия Тихоновна развела руками:

— Матерь божия, чего человек мелет! Неужто заговариваться начал?

А Дубков и Юрий лукаво переглядывались. Они-то знали, о каких соловьях вел речь Александр Никифорович, но чтобы не заводить спора, молчали, как будто их не касалось.

12

До вторника, на который был назначен разговор о поведении Мерцалова, оставалось два дня. Роман Филиппович волновался, будто держать ответ перед коллективом предстояло не зятю, а ему самому. Кроме того, беспокоило еще то, что Петр снова затаил на него злобу. Правда, вслух на этот раз он ничего не высказывал, зато в каждом его движении, в каждом взгляде так и сквозило: «Я все вижу… Я все знаю…» Роману Филипповичу хотелось посадить зятя возле себя и спросить откровенно: «Что же ты знаешь?». Но тот никак не желал разговаривать. Он перестал даже приходить на Семафорную. И это еще больше осложнило обстановку.

Сегодня, когда Петр после очередной поездки забежал к нарядчику, чтобы сдать маршрут, Роман Филиппович остановил его на крыльце деповского домика.

— Ты вот что, — сказал он ему по праву тестя. — Сговоритесь-ка с Лидой, и всем семейством прикатывайте к нам. Отдохнете, заночуете…

Петр категорически замотал головой:

— Не могу.

— Почему не можешь? Сегодня суббота, завтра выходной.

— Режимные карты изучать буду, — сказал он с явной издевкой и сразу хотел уйти. Но Роман Филиппович заступил ему дорогу:

— Обожди!

Непривычный приказной тон ошеломил Петра. Несколько мгновений он смотрел в лицо тестя, соображая, подчиниться или нет. Потом, собравшись с мыслями, спросил глуховатым голосом:

— Учить будешь, как перед Сазоновым каяться, да?

— Нет, — сказал Роман Филиппович, — учить не буду. А поговорить нужно.

— Хватит. Говорили уже не раз. — Петр надвинул на брови сизоватый от пыли картуз и, не сказав больше ни слова, зашагал по междупутью.

Солнце давно перевалило за полдень, но жара не спадала. Легкие бугристые облака чуть приметно маячили на краю неба. Уже какой день так вот: к полудню покажутся, потомятся на месте, потом растают, будто ничего не было. Все вокруг — вагоны, столбы, будки, пакгаузы — выгорело до неузнаваемости. Даже само небо вместо синего сделалось каким-то рыжим, неприветливым.

Дубков долго смотрел вслед зятю. Так и хотел крикнуть ему: «Мальчишка ты зеленый. Вздуть бы тебя как следует за такую выходку». Но зная, что этим дела не поправишь, сдержал свой гнев. А когда Петр скрылся из виду, вытер вспотевшее лицо, сошел с крыльца и направился к открытым воротам депо.

В механическом цехе неожиданно поймал его за руку главный инженер Шубин.

— Э-э-э, Филиппыч! А ну иди, полюбуйся!

Он подвел Дубкова к свежему номеру стенной газеты «Прожектор» и стал вслух читать:

— Недурно ведь? — сказал Шубин, весело потирая руки. — Весьма даже недурно!

— А я считаю, что это недопустимое зубоскальство, — послышался вдруг раздраженный голос подошедшего сзади Сахарова. — Нельзя так обращаться с человеком, который…

— А вы уже узнали? — поймал его на слове Шубин. — Э-э-э, тогда все правильно. Никакого зубоскальства. Как, Филиппыч, по-твоему?

— По-моему, еще кое-кого прописать бы следовало, — сказал Дубков. — Чтобы хвосты людям не приклеивали.

Подошел Зиненко, почитал и кивнул Дубкову.

— Правильно, Роман Филиппович. Нехай каждый знае, що вин таке!

К стенгазете подходили рабочие, машинисты и все читали вслух, подбрасывали шутки. У Сахарова лицо от злости то розовело, то бледнело. Дубков хорошо понимал его состояние. Не будь сейчас тут людей, исчез бы «Прожектор» в два счета и никто не узнал бы о существовании сатирического стихотворения. А теперь — поздно.

Перед Дубковым неотступно маячила упрямая фигура зятя, уходившего прочь по раскаленному солнцем междупутью. И в голове мучительно сверлило: «Неужели так и не удастся поговорить с ним до вторника? А ведь нужно, очень нужно».

Минут через тридцать Роман Филиппович снова вышел на пути, внимательно посмотрел во все стороны: «Авось человек одумается и придет?» Нет, напрасны были его ожидания.

Солнце тем временем продвинулось еще дальше, к западу. Появились тени от зданий и вагонов. А духота, казалось, давила пуще прежнего. И запах разогретого мазута неослабно бил в ноздри.

На краю неба все так же маячили бугристые облака. Только теперь они стали гуще. «Хорошо, — подумал Роман Филиппович, — может жары такой не будет».

Весь этот день Евдокии Ниловны дома не было. Она еще утром уехала к маленькому Сереже и задержалась там дольше обычного. В другое время Роман Филиппович, вернувшись с работы, непременно позвонил бы ей, напомнил о себе, пошутил бы, что соскучился. А на сей раз молчал: надеялся, что она уговорит молодых удостоить своим посещением Семафорную. Все же с ней Петр ни разу не ссорился.

Но приехала хозяйка одна. Приехала уже в сумерках, очень усталая и чем-то взволнованная. Наскоро сбросила косынку, отыскала шлепанцы и торопливо прошла в большую комнату. Роман Филиппович спросил ее сочувственно:

— Видно и тебя не балует зятек-то?

Евдокия Ниловна махнула рукой.

— Постой, Роман, не сбивай с толку.

Она распахнула дверцы шкафа и принялась что-то разыскивать.

— Да что случилось? Объясни!

Ответа не последовало. Хозяйка старательно искала что-то в своей старинной бархатной сумке, расшитой мелким бисером. И вдруг нашла, радостно всплеснула руками:

— Какие же мы, Роман, с тобой дурни! Внуку-то полгода завтра исполняется!

— Полгода? — переспросил Роман Филиппович. — А ну-ка, ну-ка?

— Так вот запись имеется! Ах нет, ошиблась, — притихла Евдокия Ниловна. — Не полгода, а пять месяцев.

— Ну все равно, — оживился Роман Филиппович, счастливо потирая ладонь о ладонь. Он радовался тому, что появился повод для нового разговора с зятем. Взяв у жены тетрадный листок с записью, он подошел с ним к висевшему на стене календарю, посчитал для верности на пальцах и заторопился к телефону.

— Слушайте, папаша с мамашей! — зашумел он в трубку. — Что же получается. У сына полугодие, а вы…

— Чего ты мелешь, — дернула его за рукав Евдокия Ниловна. — Не полугодие, а пять месяцев.

— Обожди, не мешай, — отмахнулся Роман Филиппович и снова в трубку: — Да, да, маленькое полугодие… Так даже в старинных святцах было записано: шесть месяцев — большое полугодие, а пять — малое.

— В каких таких святцах? Где ты их видел? — не переставала возмущаться Евдокия Ниловна. Но Роман Филиппович не обращал на нее внимания. Он за несколько минут столько наговорил Петру о значении маленького полугодия, что у того даже голос изменился.

— Тогда, что же, тогда я не знаю, — послышалось в трубке. — Вон Лида пусть думает.

Роману Филипповичу как раз этого и нужно было. Нисколько не раздумывая, он предложил забыть все обиды, выехать утром в Заречную рощу и там, на лоне природы, провести с внуком весь выходной день. Чтобы не беспокоить молодых слишком рано, он даже хлопоты о такси полностью взял на себя.

— Какой ты прыткий, — сказала Евдокия Ниловна, когда муж опустил трубку. — А может, Лида не захочет в Заречную? Или погода испортится?

— А ты не гадай на кофейной гуще, — сказал Роман Филиппович, браво подкручивая усы. — Сама ведь затеяла.

— Да разве я… Ох, а ну тебя к лешему!..

— Вот и правильно, — засмеялся Роман Филиппович.

13

Едва Дубковы успели подъехать к дому, где жили молодые, как те уже в полном сборе вышли навстречу машине. Маленький Сережа был одет по-праздничному, во все голубое. Веселые глаза его светились, будто он понимал, по какому поводу затеяна эта поездка.

«Победа» сперва неторопливо бежала по главному проспекту, потом, в конце города, свернула вправо на мост через реку. Евдокия Ниловна с малышом сидела впереди, остальные — в глубине кабины. Роман Филиппович время от времени заглядывал в лицо дочери. На щеках у нее играл румянец. Вольно трепетали на ветру светло-золотистые волосы. Только глаза почему-то были задумчивы. И это не нравилось Роману Филипповичу. У него уже в который раз возникло подозрение: «Не обижает ли ее Петр?» Но не было еще случая, чтобы она пожаловалась на него отцу или матери. «Значит, все в порядке», — попытался успокоить себя Роман Филиппович. И все же опять думал: «А может, скрывает, не хочет расстраивать? Ведь знает, что и без этого у меня с Петром отношения натянутые».

Остановились на берегу реки, под столетними вязами. Уснувшего в дороге Сережу осторожно уложили на капроновый матрасик. Быстро соорудили над ним шатер из палок и марли. Лида успела тем временем раздеться и, никого не дожидаясь, убежала к воде. Яркий сиреневый купальник, плотно облегавший ее красивую фигуру, мелькал теперь среди залитых солнцем таловых зарослей. Вот она весело помахала рукой.

— Петя-я-я!

А Петя сидел еще на траве и расшнуровывал ботинки. Евдокия Ниловна шутливо толкнула его в плечо:

— Не слышишь, что ли? — и сразу повернулась к Лиде, забеспокоилась: — Ты смотри, дочка, не очень раскупывайся. Освежись, да и хватит!..

Но Лида только улыбнулась и, отважно рассекая ладошками воду, легко поплыла к песчаному острову, желтым горбом торчавшему над синей гладью.

Петр, увлеченный спортивным азартом жены, не раздумывая, бросился в прохладные речные струи и забарахтался в них, довольно пофыркивая.

Евдокия Ниловна забеспокоилась еще сильнее:

— Ну, покричи ты им, Роман, чтобы не заплывали. Чего молчишь-то?

— Да пусть покупаются, — добродушно ответил тот. — Охота ведь.

— Так нельзя же Лиде. Кормит она. Застудиться может.

— Может, может, — недовольно заворчал Роман Филиппович. — Раньше нужно было думать об этом. А теперь, как я их верну? Катера у меня нет, глиссера тоже.

— Эй, папаша! — послышался вдруг чей-то незнакомый голос. — Для такого случая возьмите у нас лодочку. Свободная.

Только теперь Дубковы заметили, что неподалеку от них, за кустами шиповника, на солнцепеке, сидели два молодых парня с девушками. Парни были в трусах, девушки — в одинаковых полосатых купальниках и одинаковых желтых шляпах с широкими полями.

— Берите, берите, — настаивали они. — Вон там, у зеленого мысочка!

— Что ж, не возражаю, — сказал Роман Филиппович и, переглянувшись с Евдокией Ниловной, пошел к таловым зарослям, из-за которых виднелся зеленый мыс берега. Прежде чем столкнуть лодку с песчаной отмели, он сложил рупором ладони и крикнул в сторону острова:

— Ге-ге-ей! Ждите транспорт!

Лида недовольно замахала руками и хотела снова убежать в воду. Но Петр взял ее за руку, посадил на песок. Тем временем Роман Филиппович закатал рукава до локтей, вывел лодку на простор и нажал на весла.

Обратно перебирались неторопливо. Роман Филиппович сидел рядом с дочерью на корме и все время наблюдал за зятем. А тот, работая взятыми у тестя веслами, то блаженно улыбался, то хмурился, будто вспоминал вчерашнее. В мыслях Романа Филипповича тоже изредка всплывала картина того, что было у деповского домика. Но больше он думал о том, как продолжить этот разговор сегодня и где лучше выбрать для него место.

«Уйти куда-нибудь по берегу, что ли? — прикидывал Роман Филиппович. — А может, удалиться в глубь рощи? Главное, чтобы никто не мешал».

Когда приблизились к зеленому мысу, услышали плач Сережи. Лиду словно ветром сдуло с кормы. Она вспомнила, что подошло время кормить сына.

Из-за кустов показался высокий загорелый парень — един из обладателей лодки.

— Слушай, милый человек? — обратился к нему Роман Филиппович. — Услужи еще. Позволь побаловаться веслами? Если сомнение имеется, документ вручить можем.

— Да что вы, папаша, — замахал руками парень. — Катайтесь, пожалуйста. А мы пока в волейбол ударим.

— Спасибо, — сказал Роман Филиппович и кивнул Петру: — Не возражаешь?

— Нет, конечно!

«Не догадывается, — подумал Роман Филиппович. — Или догадывается, но хитрит». Все же весла на всякий случай взял в свои руки. Оттолкнувшись от берега, он пустил лодку вниз по течению, туда, где за ближним поворотом реки длинным рукавом отходил в сторону залив — старица. Когда-то, лет тридцать назад, здесь было основное русло реки; молодой Дубков приходил сюда вместе с Дусей купаться. Однажды в такой же вот жаркий день, сидя на песке, она шепнула ему по секрету: «А ведь у нас будет ребенок». Потом они стояли под развесистым дубом и тихо мечтали: «Если будет дочка, обязательно назовем Лидой или Катей». Дусе больше нравилось первое имя, и Роман пошел на уступку: «Хорошо, пусть будет Лида». Сейчас он мог бы, пожалуй, отыскать и тот дуб, под которым они тогда стояли. Но не до этого было сейчас Роману Филипповичу. Он выводил уже лодку на середину старицы и выбирал место подальше от рыболовов и купальщиков. К счастью, оба берега здесь скрывала густая навись ивняка и тальника. Всюду царила тишина. Лишь где-то в зарослях чуть слышно крякали утки да лениво пророчила кому-то долголетие разморенная жарой кукушка.

— Так что же ты советуешь? — спросил вдруг Петр, упершись руками в борта лодки. — Извиниться, что ли, мне перед Сазоновым?

Роман Филиппович опустил весла, выпрямился.

«Значит, действительно хитрил, — подумал он, поглядывая в возбужденное лицо зятя. — Ну что же, тем лучше». И он без всяких предисловий сказал:

— Если ты считаешь, что Юрий действительно клеветник, тогда извиняться незачем. Но доказать нужно.

— А он докажет, что тяговые двигатели испортил я?

— О двигателях разговор особый.

— Тогда зачем он вмешивается?

— Но он же не оскорбил тебя.

— Зато поджег, разозлил.

— Это возможно, — согласился Роман Филиппович.

Петр не ожидал такого ответа. Он думал, что тесть начнет защищать Сазонова, и приготовился, как всегда, обвинить его в преднамеренной несправедливости. Но неожиданно пришлось поджать губы. Роман Филиппович заметил замешательство зятя и достал из кармана пачку «Казбека».

— Давай-ка закурим.

Неторопливо попыхивая папиросой, он продолжал:

— Не в том дело, Петр, кто перед кем извиниться должен. Извиниться не трудно. Важно другое: верит каждый из нас в коллектив или нет? В коллективе, я понимаю, должно быть все едино. Индивидуализм, он к добру еще никого не приводил.

— Индивидуализм? — поморщился Петр. — Словечко-то какое мудреное.

— И амбиция вдобавок, — сказал Роман Филиппович.

— При чем тут амбиция, — обиделся Петр. — Характер у меня такой.

— Характер, говоришь? — пытливо переспросил Роман Филиппович. — А у Юрия что же, извиняюсь, характера нет? Он вон как с отцом на собрании сразился! Но из дома не убежал. Спор, конечно, у них и сейчас идет, но в открытую, без всякой тайной злобы. А у нас что? — Роман Филиппович с натугой вздохнул. — У нас и спора вроде большого нет, а злость, хоть в вагоны грузи. Как хочешь, Петр, нельзя нам дальше так жить. Родня мы с тобой или нет, скажи на милость?

Чуть ощутимым движением воздуха лодку медленно относило к берегу. В отстоявшейся зеленоватой воде играли крупные голавли. Они все время увивались возле лодки, словно старались подслушать, о чем говорят люди. Петр не выдержал, выхватил изо рта недокуренную папиросу и со злостью бросил ее в нахальных рыб. Дубков прищурился и, взявшись за весла, опять вывел лодку на середину старицы.

— А еще, Петр, я вот что хочу тебе сказать, — начал он после длительной паузы. — Переходи-ка ты жить обратно на Семафорную. И тебе с Лидой удобнее, и нам с матерью повеселей будет.

Из чащи по-прежнему доносился голос кукушки. Только теперь птица не просто куковала, а словно поддакивала Роману Филипповичу: «У-гу, у-гу, у-гу».

— Значит, новую квартиру бросить? — настороженно спросил Петр.

Дубков ответил:

— Чего же тут страшного.

— Так она же мне вроде премии выделена.

— Не тебе она была выделена, — сказал Роман Филиппович, — а Тамаре Васильевне Белкиной.

Петр долго смотрел на тестя, соображая, правду говорит он или нет?

— Да, да, — продолжал Роман Филиппович, — я был тогда в рабочей комиссии. О тебе даже разговор не шел. Но потом в списке вдруг оказался ты…

— Не сам же я вписал себя, — обиделся Петр.

— Понятно, что не сам. Но и не комиссия…

— В чем же ты винишь меня?

— Я не виню, а советую…

Опять наступило молчание. Петр зачерпнул ладонями воду и полил себе на голову. Потом он перегнулся за борт и стал окатывать водой лицо, грудь, плечи. А когда выпрямился, сказал с усилием:

— Все, конец, завязываю. А что было, забудем. Хорошо?

— Вот и правильно, — сказал Роман Филиппович.

В этот момент на берегу в зарослях ивняка появилась Лида.

— Эй, вы, туристы! — позвала она, весело помахав рукой. — С голоду не умерли?

— Чуть дышим, — отозвался Роман Филиппович. Он потянул было руки к веслам, но Петр опередил его.

— Давай уж я тут по справедливости, — сказал он, многозначительно посмотрев на тестя.

— Ну-ну, — согласился Роман Филиппович и, устроившись на корме, скомандовал: — Правь за Лидой!

Лодка легко пошла к берегу. Зеленоватая вода тихо вздрагивала от прикосновения весел и покрывалась мелкой рябью. В глубине старицы появились белые пятна — отражения первых облаков, прорвавшихся на середину неба. Роман Филиппович вспомнил, с какой надеждой смотрел он все эти дни в далекие бугроватые тучки, что маячили над горизонтом, и подумал, что этак, может, и дождя натянет. Пора бы освежить и деревья, и воздух.

14

У Кирюхина этот выходной был тоже необычным. Состоялась, наконец, встреча с братом.

Произошло все совершенно неожиданно. В субботу утром он сговорился с женой, чтобы сразу после работы уехать на дачу к Гриню и пробыть там до понедельника. Но через какой-нибудь час план его разрушила дорожная газета, в которой появилась заметка о недостатках на Егорлыкском участке. Заметка так и называлась «О неиспользованных возможностях».

Прочитав ее, Сергей Сергеевич уже не мог успокоиться. А в конце дня, переговорив с Ниной Васильевной по телефону, он выехал скорым поездом в Широкино.

Поглядывая на мелькающие за окнами вагона телеграфные столбы с белыми гроздьями изоляторов, на желтые песчаные холмы с одинаковыми кустами татарника, Кирюхин думал о своем. Может, и не совсем удобно было ему заявляться к Андрею так вот сразу после критической заметки? Может, следовало подождать немного? Но уж очень эта заметка подогрела его. К тому же, он все время успокаивал себя тем, что мог вполне прикинуться не видавшим ни статьи, ни газеты. А главное… главное, по его мнению, газета стреляла в ту же точку, что и он сам в двух недавних письмах, адресованных министерству.

«Это очень даже здорово, — довольно поглаживал бороду Сергей Сергеевич. — Получат мои письма и тут, пожалуйста, газета. Не мешало бы еще вручить ее секретарю горкома Ракитину». Кирюхин вспомнил последнюю встречу с ним. Был Ракитин каким-то придирчивым, въедливым. Разговаривал без обычной деликатности: «…Извините, протоколом не ограничился». Ну и что же? А стоило ли вообще секретарю горкома по такому вопросу поднимать шум, если за лучший участок дороги побороться не захотел?

Все эти дни Кирюхин жил в каком-то неясном волнении. Куда бы ни шел, что бы ни делал, вопрос: «Как разубедить секретаря горкома в отношении Алтунина» преследовал его всюду. Постепенно у него укрепилась мысль о необходимости еще раз поговорить с Ракитиным, доказать ему, что с Алтуниным играть в демократию нельзя, что он может создать в депо такую обстановку, когда машинисты будут прицеплять лишь по два с половиной вагона к локомотиву.

Об этом Кирюхин думал и здесь, в пути, позабыв даже про свои отношения с братом. Вспомнил о них, когда увидел перед собой Андрея, высокого, костистого, с острыми сутуловатыми плечами. И хотя тот старался по праву старшего держать себя солидно, покровительственно, ничего из этого не получалось. При первых же объятиях чисто выбритое большое лицо его зарделось и по морщинкам потекли слезы. И еще Сергей Сергеевич заметил, что у брата при разговоре чуть приметно подергиваются губы.

От вокзала до дому шли пешком. Шли медленно, почти не говорили. Только рассматривали друг друга да смущенно улыбались.

— А ты помнишь, как мы брели когда-то в Ленинграде по Невскому? — спросил вдруг Андрей Сергеевич, слегка приподняв козырек фуражки.

Сергей Сергеевич тихонько покивал ему. Разве мог он забыть тот памятный день, когда брат сдал выпускной экзамен в железнодорожном институте, а он, Сергей, перешел на четвертый курс того же института. Оба они были тогда радостными, возбужденными. Зашли в какое-то кафе, подняли бокалы с шампанским за то, чтобы не забывать проспект и никогда не оставлять друг друга в беде.

Нет, Сергей Сергеевич не хотел вспоминать этого. Ему было очень тяжело и неприятно. Чтобы изменить разговор, он стал расспрашивать брата о городе, о семье…

Вышло так, что жену Андрей Сергеевич отправил в санаторий на Волгу. Поэтому гостя принимал и угощал сам.

— Уж как получится, не взыщи, — говорил он, выставляя на стол все, что было приготовлено женой: заливную рыбу, фаршированный перец и большой круглый пирог с мясом.

Выпили перцовки для веселья. Распахнули окна, чтобы по всей квартире гулял сквозняк. И все же беседа текла вяло. Касаться прошлого Сергей Сергеевич не хотел никак. Брат, видимо, чувствовал это и поэтому с рассказами о своих переживаниях не навязывался. Только после четвертой рюмки он, как бы между прочим, положил перед гостем газету с критической заметкой и спокойно сказал:

— Вот почитай, о твоем Егорлыкском пишут.

— Что значит о моем? — обиделся Сергей Сергеевич. — Сейчас оно твое. Ты и отвечай.

— Значит, обратно забирать не желаешь? А я думал ты за ним приехал.

Сергей Сергеевич не понимал брата: издевается человек или от перцовки заговариваться начал? Но тот продолжал с откровенной улыбкой:

— Знаю ведь, как ты хлопотал в министерстве. Хорош родственничек!

Сергей Сергеевич в замешательстве уронил рюмку, отодвинулся назад вместе со стулом, тяжело засопел.

— Да ты не расстраивайся, — успокоил его Андрей Сергеевич. — Коснись меня, я бы тоже не сидел сложа руки. Только зря ты наше отделение чернишь. Не в том дело, что мы за рекордный вес не боремся. Тяжеловесные поезда и мы водить умеем. Всю войну водили. Вот общей ритмичности добиться потруднее. И еще скажу я тебе: нельзя с новой техникой на коротких плечах крутиться. Удлинять пора. И тут прав ты сто раз, что свой участок обратно требуешь.

Он встал с места, вынул из книжного шкафа свернутый в трубку лист ватмана и развернул его перед братом.

— Пожалуйста, полюбуйся новым проектом. И участок твой любимый, как видишь, к тебе отходит.

— Вот это правильно, — оживился Сергей Сергеевич. — А то ишь, герои нашлись, что хотят, то и делают.

— Но ты подожди, не торопись, — остановил его Андрей Сергеевич и достал из шкафа другой лист ватмана. — Есть еще и такой план: объединить наши отделения в одно.

— Как это? — опять насторожился Сергей Сергеевич.

— Очень просто. Ликвидируется лишняя инстанция. Простор новая техника получает.

— А кого же кому подчинить хотят?

— Да вроде наше Широкино центром будет. Я тоже свои предложения по этому поводу представил.

— Ясно, — сказал Сергей Сергеевич, сердито блеснув глазами. — Губа у тебя не дура. Князьком хочешь стать. А куда же мне? Может, в приказчики к себе планируешь?

В это время за столом появился еще один человек. Это был тот самый щупленький горбоносый инженер, который приглашал Кирюхина когда-то в гости, обещая угостить плодами из собственного сада. И он действительно притащил целый чемодан яблок, свежих, крупных, с румяными бочками. Выкладывая на стол, спрашивал:

— Ну как, хороши?

Сергей Сергеевич ел энергично, с хрустом, так, что сок брызгал на руки. Было очень приятно утолить ими жажду после жгучей перцовки.

Увидав на столе газету с критической заметкой, инженер сказал, обращаясь к Сергею Сергеевичу:

— А это, собственно, из-за вас перепало нам. По соседству.

— Что значит из-за нас? — Сергей Сергеевич отложил надкусанное яблоко, помрачнел. Но инженер не смутился, продолжал объяснять:

— Вы же как работаете? То все узлы нам забьете, то поездов от вас не дождешься. Невозможно подладиться.

— Бросьте выдумывать! — махнул рукой Сергей Сергеевич. Но брат остановил его:

— Ты, Серега, не горячись. Он правильно тебе говорит. Нынче на одних тяжеловесах далеко не уедешь. Осваивать нужно новое.

Сергей Сергеевич сунул пальцы в бороду, насмешливо скривил губы.

— Ну и осваивай. У тебя старый талант на эти упражнения. А я ради экспериментов рисковать планом перевозок не буду.

— Ничего, будешь. Жизнь заставит.

Сергей Сергеевич промолчал, а про себя подумал: «Я подожду, когда ты освоишь это новое. А пока мне участок забрать нужно. Это поважнее».

От брата Кирюхин вернулся в понедельник утром. Настроение было неважное. А тут — новая неприятность. Ночью, на седьмом перегоне, перед станцией Маячная чуть было не произошло крушение из-за того, что оголовок цементной трубы под полотном разрушился и путь просел. Счастье, что машинист подходившего к месту аварии поезда оказался бдительным.

— А кто именно? — спросил Кирюхин у Галкина, который первым докладывал о происшествии.

— Сазонов Юрий.

— Молодец. Подготовьте благодарственный приказ. Немедленно.

Галкин согласно кивнул, но не ушел.

— Еще хочу сказать о Ракитиной.

— Чего, чего? — не понял его Кирюхин.

— О Ракитиной Римме Борисовне, — повторил Галкин. — Она хотела отстранить Сазонова от рейса за то, что он доказывал необоснованность увеличения веса поезда.

Кирюхин изменился в лице.

— Как то есть доказывал? Он кто, инспектор?

— Но Сазонов был прав, — сказал Галкин. — Он видел, что два локомотива идут резервом.

— А вы проверяли?

— Да, сам лично.

— И все равно… Кто командует движением, диспетчер или какой-то птенец без крыльев?

— Напрасно вы так говорите, — возразил Галкин. — Сазонов — лучший машинист. Он более двух лет работает без единого брака и по экономии топлива сейчас первое место держит.

— Интересно у вас получается, — скривил губы Кирюхин. — Лучший, первый, а с диспетчерами спорит.

— Так я же говорю, что Ракитина не должна была… И вообще с тяжеловесными не все у нас ладно. Один проведем, а десять задержим.

— Не задерживайте. От вас зависит.

— Когда от нас, а когда и нет. Порядок ведь. — Галкин повертел блокнот, сказал раздумчиво: — Давайте обсудим этот вопрос. Соберем диспетчеров, машинистов.

— Конечно, будем разговорами заниматься, людей отвлекать от дела.

— А как же? В Москву что ли предложения посылать?

— Вот туда и шлите, — сказал Кирюхин и выключил настольный вентилятор. — Там специально люди сидят, чтобы все эти штучки обдумывать. А у нас, батенька, план. Да, да. Можете считать меня зажимщиком, бюрократом. Как угодно. Только заниматься сомнительными экспериментами я не намерен.

— Почему же сомнительными?

У Галкина, как всегда, волосы спадали на гладкий мальчишеский лоб. И он легким движением головы отправлял их обратно. Кирюхин не выдержал, раздраженно крикнул:

— Берет бы что ли купили! И, пожалуйста, поменьше предлагайте! Предлагать каждый может! В дело вникать лучше надо. О тяжеловесных поездах болтаете, а сколько вы их провели на прошлой неделе? Молчите? А с машинистами-тяжеловесниками как работаете? Хоть одного к поощрению представили? Так-то вот, батенька!..

15

Взвалив на плечи тяжелый дубовый стол, Сазонов-младший неторопливо поднимался на второй этаж по широкой цементной лестнице. Расставив руки и подогнув голову, он глядел себе под ноги и потому не заметил спускавшегося навстречу Мерцалова:

— Отдохни, старатель! — сказал тот, грубо заступив дорогу.

Юрий опустил ношу на ступени, положил руку на крышку стола. Крышка была со старинной резьбой по бокам, единственная во всем депо. Да Юрий и не собирался утаивать того, что стол этот Лидин и что нес он его, желая помочь ей побыстрей перебраться на новое место.

— А ты чего же опоздал? — спросил он Мерцалова. — Не знал что ли?

— На тебя надеялся.

— Да я что… Я случайно… Зашел, а тут переселение. Вот и…

— Знаю. Ты и на мосту ее встречаешь случайно. И на квартиру визиты делаешь тоже случайно.

— Брось, Петр! — рассердился Юрий. — Не такая она, как ты считаешь.

— Ее не трожь, она ни при чем, — сказал Мерцалов, наливаясь гневом. — Это ты заходы делаешь.

— Когда-то делал, — признался Юрий. — А теперь ни к чему.

Мерцалов не понял его слов. Ему показалось, что Сазонов-младший намекнул на что-то очень оскорбительное. И большое лицо его перекосилось. Какую-то долю минуты стоял он в угрожающей позе, тяжело дыша и ворочая злыми глазами.

Юрий не вытерпел, чистосердечно выпалил:

— Ну, что ты смотришь? Ну любил я ее. Не скрываю. И никакой тут у тебя обиды, как я понимаю, не должно быть.

Мерцалов придвинулся вплотную.

— Не должно, говоришь? Так чего же ты, подлец, сатиру на меня сочиняешь? Доказать хочешь, что выше стоишь, а?

— А ты не громыхай, — повысил голос Юрий. — Побереги свои клавиши к вечеру. Вечером объяснимся.

— Вечером? А сейчас боишься?

Шаги и голоса внизу прервали ссору. Мерцалов сразу хотел уйти, но Юрий взял его за рукав.

— Обожди, Петр, не торопись… Теперь сам бери стол. Уступаю.

Мерцалов не ожидал этого и даже почувствовал некоторую неловкость. Однако рассуждать не было времени. Внизу на лестнице показались Лида и Тамара Васильевна Белкина. Обе со связками бумаг и чернильными приборами. Увидав Петра, Лида воскликнула:

— Вот чудо! Брал стол один, а несет другой. Когда это вы обменялись любезностями?

Петр промолчал, как будто не расслышал.

Новое помещение, куда перевели техников-расшифровщиков, было гораздо просторнее и светлее старого. Широкое окно глядело в сторону путей, где стояли составы. Правда, отсюда нельзя было увидеть, как выходят из деповских ворот готовые к рейсам локомотивы. Зато каждый грузовой поезд представлялся как на экране. Ни один пассажирский не мог теперь проскользнуть незамеченным из окна.

— А я, глупая, считала, что лучше, чем в домике, нигде не будет, — сказала Лида. А Петр все молчал. Он устанавливал стол и думал: «Ну и змея, этот Сазонов. Его, как видно, легко не приглушишь. Уж очень жало острое». Но Лида не знала, о чем он думает, и продолжала свое:

— Смотрите, товарищи, отсюда можно вполне сфотографировать весь вокзал!

— И даже дом, вот тот новый, что слева! — сказала Белкина. — Как быстро его построили! И, кажется, уже заселили. Квартиры, говорят, малогабаритные, но все отдельные, уютненькие.

— Ох, да!.. — вспомнила вдруг Лида и повернулась к мужу. — Послушай, Петя! Тамара Васильевна хочет посмотреть нашу квартиру.

— Зачем? — строго спросил Петр.

— Ну, просто посмотреть.

Тамара Васильевна смущенно объяснила:

— Видите ли, Петр Степанович, я слышала, что вы переезжать собираетесь обратно к Роману Филипповичу. Ну, мы с Лидочкой…

— Никуда мы не собираемся, — хмуро ответил Мерцалов.

— Тогда извините, — сказала Белкина и, тяжело вздохнув, принялась развязывать принесенные бумаги. А Лида стояла и недоуменно смотрела на мужа. Ведь он сам говорил ей, что на следующей неделе займется переселением. Почему же сейчас у него был такой вид, будто никакого разговора о переселении не вел.

— Ты не понял меня что ли? — спросила Лида. Но Петр так внушительно посмотрел на нее, что продолжать разговор она не решилась. Только подумала: «Это он перед собранием нервничает».

Когда Тамара Васильевна ушла в домик за своим стулом, Петр подсел к Лиде и, глядя в глаза ей, спросил:

— Ты что же, опять с Юрием играть начинаешь?

— Что ты, Петя. Я с ним даже словом не обмолвилась.

— А стол как же у него оказался?

— Просто, пришел, взял и, не разговаривая, понес. Ну, что с ним поделаешь?

— Вот хам.

Из-за двери кто-то крикнул:

— Мерцалов! Срочно к дежурному!

Первое, о чем подумал Мерцалов, сбегая с лестницы, это о поездке. Иначе зачем бы его вызывали к дежурному. Но в то же время он знал, что послать его в рейс перед собранием не должны. Тут уж Чибис работу соответствующую провела. Да и тесть его, наверняка, постарался. А сам он, конечно, не возражал бы сейчас уехать. Вообще после сегодняшней встречи на лестнице ему стало очень обидно за все свои уступки перед тестем.

Когда Мерцалов вошел к дежурному, тот сидел за столом и настойчиво убеждал кого-то по телефону:

— Да, нежелательно, понимаете, нежелательно!

Вошедший остановился, чтобы не мешать разговору.

— А, впрочем, вот он сам! — сказал дежурный и с явным неудовольствием протянул трубку Мерцалову. Мерцалов сразу же узнал голос Риммы. И не только узнал, но и уловил его дружеский тон:

— Слушай, Петя! Как хорошо, что я нашла тебя. Через полтора часа ты должен вести поезд. Особое задание. Ты понимаешь? Сам Сергей Сергеевич приказал.

— Сергей Сергеевич? — переспросил Мерцалов и облегченно вздохнул: — Куда вести? Направление?

— По центральной.

— Все ясно, я готов! — сказал Мерцалов.

Дежурный отложил карандаш, поморщился. По всему было видно, что результат переговоров обеспокоил его основательно. Он попытался даже позвонить начальнику депо, но того на месте не оказалось. Затем он постучал кулаком в стену в надежде, что отзовется Чибис. Но ее, наверное, тоже не было.

Из комнаты дежурного Мерцалов опять поднялся наверх, к Лиде. Сообщение мужа о поездке привело ее в замешательство.

— А как же собрание? — спросила она.

— Никак, — ответил Петр.

— Почему никак? Ты же мог?..

— Ничего я не мог, — рассердился Петр… — Тебе, наверное, хочется, чтобы меня прорабатывали, да? А я не хочу. У меня ответственный рейс. Ясно?

Но Лиде было не ясно. Она смотрела на Петра и не знала, что ему ответить.

16

Распахнув дверь секретарской комнаты, Сазонов-младший возбужденно спросил:

— Где Прохор Никитич? У себя?

— Ой, нет его, — с сожалением ответила Майя. — Вот-вот должен приехать. Посиди!

— Да что там «посиди»! Собрание срывается. Готовили, готовили и вдруг!..

Майя обиженно склонила голову.

— Ты всегда так говоришь, Юра, как будто во всех грехах виновата я.

— Серьезно? Ну извини… Я просто… — Он потянулся за ее рукой, но не поймал. Девушка ловко отпрянула и смущенно погрозила пальцем: не забывай, где находишься.

Юрий покорно сел, запрокинув назад голову. Теперь он не мог уже спокойно смотреть на нее, как раньше. Она тоже при каждой встрече вспыхивала и стыдливо опускала свои густо подкрашенные ресницы. Ему и невдомек было раньше, что колючая и недоступная Майя может быть такой застенчивой. А теперь он знал об этом и радовался своему открытию.

— Ну, успокоился? — спросила Майя, выходя из-за своей баррикады. — А у меня что-то есть для тебя важное.

— Опять какая-нибудь резолюция? — насторожился Юрий.

Девушка отрицательно покрутила головой.

— Что же тогда? Приказ?

— И никакой не приказ. — Она подошла к шкафу и достала письмо в обыкновенном зеленоватом конверте. Достав, тут же спрятала его за спину, давая понять, что без «выкупа» дело не обойдется. Юрий, не раздумывая, пообещал ей шоколадных конфет. Он давно собирался отважиться на такой деликатный поступок, да не мог найти подходящего повода. А сейчас все получилось, как нельзя лучше. Только Майя почему-то вдруг поскучнела:

— Я не знала, что у тебя такие купеческие замашки, — сказала она с чуть приметной иронией.

— Да какие замашки? — принялся оправдываться Юрий. — Ничего особенного. Не плясать же мне в служебном помещении.

— А в кино пойдешь? — спросила вдруг Майя.

— В кино? — Юрий улыбнулся. — Издеваешься, да?

— Нет. Я уверена, что теперь не забудешь.

— Ладно, я за тобой зайду, — пообещал Юрий. И в тот же момент письмо перелетело к нему в руки. Письмо было небольшим, на двух тетрадных страницах. Зато всю третью страницу занимали подписи его авторов. Это были фамилии машинистов Широкинского локомотивного депо.

Они писали, что слушали по селектору выступление Алтунина и вполне с ним согласны: нельзя борьбу за скорость на транспорте понимать лишь как стремление увеличить техническую скорость и вес поезда. Тут необходимо учитывать все: и недопущение брака, и экономию топлива, и сбережение техники.

В письме приводились слова Алтунина: «Если машинист сумел продлить жизнь локомотива, увеличить его межремонтные сроки, значит, он сделал серьезный вклад в общую борьбу за скорость». И потому, как он, Юрий Сазонов, по утверждению начальника депо, показывает пример в этом отношении, со своим письмом незнакомые машинисты обратились именно к нему. Они предлагали Юрию встретиться и поговорить обо всем подробно. Просили сообщить, когда это лучше сделать.

Далее шли вопросы, касающиеся конкретной работы машиниста. А в самом конце письма, под фамилиями авторов, крупными буквами было выведено: «Шлем Вам самый сердечный привет и искреннее пожелание не сбавлять энтузиазма».

— С чем и поздравляю, — весело сказала Майя, успевшая прочитать письмо из-за плеча Юрия.

— А брось ты улыбаться, — снова рассердился Юрий. — У нас такой провал с этим собранием, просто подумать невозможно.

Майя протянула руку к его шевелюре, провела пальцами по завиткам. И он, повеселев, опять развернул письмо, пробежал взглядом по строчкам. Но тут в дверях появился главный инженер Шубин, усталый, запыленный. Сазонов-младший немедленно встал и вышел из комнаты…

Дома он показал письмо отцу, надеясь тем самым смягчить все еще натянутые с ним отношения. Тот, посадив на нос очки, долго разбирал каждую строчку, затем с обычной придирчивостью спросил:

— На огонь, стало быть, дуть начинаете?

— На какой огонь? — не понял Юрий.

— А на тот самый, что соловьям нравится.

Юрий насупился:

— Опять ты, батя, за старое. Ведь пустой разговор. Ненужный.

— Ненужный? — тяжело задышал Александр Никифорович. — А ты понял, про что тебя в письме спрашивают?

— Ну, про что?

Александр Никифорович нервно поводил длинным сухим пальцем по строчкам и, отыскав нужное место, сказал деловито:

— Вот про что: про бережливость!

— Так это ясно.

— Тебе, может, и ясно, а другим нет. Ты вот сбережешь, а другой возьмет и растопчет все твои сбережения.

— Это, конечно, — согласился Юрий и подумал о сегодняшнем случае с Мерцаловым. Случай, правда, к разговору не подходящий, но все же чем-то похожий на то, о чем беспокоился отец. — Так мы ведь стараемся воспитывать всех, — как можно спокойнее сказал Юрий.

— Знаю, что стараетесь, — вздохнул Александр Никифорович. — Дуть на огонь тоже старание…

И вдруг разговор оборвался. У раскрытого окна, возле кустов акаций, где только что порхали воробьи, внезапно выросла фигура Сахарова.

— Привет ветерану! — провозгласил он, торжественно подняв руку. — Рад видеть вас, уважаемый Александр Никифорович, в полном здравии и в мирном общении с собственным сыном!

— Спасибо, спасибо, — отозвался Сазонов-старший и пригласил гостя в дом. Письмо на столе прикрыл на всякий случай книгой. Юрий одобрительно кивнул отцу и хотел уйти в свою комнату. Но Сахаров остановил его:

— Нет, уж посидите, молодой человек, с нами. А то нехорошо вроде получается: слава за вами, а вы от нее…

Юрий не понимал.

— Какая слава? О чем вы говорите, Федор Кузьмич?

— Не знаете! — ухмыльнулся Сахаров и подмигнул Александру Никифоровичу: — Видали такого скромника? Получил письмо, и ни гу-гу.

«Ах, вот в чем дело, — понял, наконец Юрий. — Значит, Майя уже все выдала».

— Ну, что ж, — сказал он откровенно, — получил. Но письмо это личное и хвалиться им совсем не обязательно.

— Э-э, нет! — категорически возразил Сахаров. — Такие разговорчики не годятся. И уж меня-то, как секретаря парткома, поставить в известность вы должны были в первую очередь.

— Так вон, читайте, пожалуйста! — сказал Юрий и, взяв из-под книги письмо, передал его Сахарову.

— Эх, дорогие товарищи! — оживленно воскликнул Сахаров. — Да вы не знаете, что это за письмо! — Он хлопнул ладонью по коленке, перевернул страницу, почитал и хлопнул еще раз. — Это же признание! Масштабность! Да такое письмо немедленно в массы нужно.

— Только не в массы, — сказал Юрий.

— А почему? — спросил Сахаров.

Юрий неловко переступил с ноги на ногу и так же неловко ответил:

— Во-первых, мы сегодня собрание сорвали. Потом я же ответ писать должен.

— Правильно, — сказал Сахаров, — пишите ответ. А собрание притягивать сюда незачем. Собрание — одно, письмо — другое.

— Так у меня же с Мерцаловым неприятность вышла. Помните планерку?

— Опять вы свое, — поморщился Сахаров.

В этот момент вышел из-за стола Сазонов-старший. Он посмотрел в лицо гостю, сказал, как всегда, с лукавинкой:

— Опять или не опять, а совесть лучше не ронять.

Тот не понял, переспросил:

— К чему вы это, Александр Никифорович?

— А все к тому же. Письмо писали люди. У них и спросите: можно его передать в другие руки или нет?

— Да что же, они возражать будут?

— Не знаю. Только без разрешения не полагается. Порядок.

— Зря вы так вопрос ставите, — недовольно вздохнул Сахаров и положил письмо обратно на стол. — Я ведь хочу как лучше.

— Не знаю, — покрутил головой Александр Никифорович.

Гость отошел к окну. Юрий посмотрел на его обмякшую фигуру, подумал: «А здорово батя выручил». И только теперь почувствовал, какой душный вечер.

17

Перед Лидой лежала снятая с тепловоза скоростемерная лента. Она была почти как телеграфная, только гораздо шире. По ее мелко разграфленному полю бежали четыре извилистых дорожки.

По виду лента вроде ничем не отличалась от других таких же лент, аккуратно сложенных на краю стола. Но Лида не могла спокойно смотреть на нее. Она уже трижды приступала к расшифровке записанных на ней показаний и всякий раз уходила к окну.

— Вы, наверное, плохо себя чувствуете? — спросила ее Белкина, которая, как и в прежнем помещении, сидела за другим столом, напротив.

— Не знаю, — тихо ответила Лида.

— Тогда идите домой. Не мучайтесь, — сказала Белкина.

Но Лида не могла уйти, не придумав, как быть с этой страшной лентой, где были засняты действия Петра в последнем рейсе. Петр вел поезд, не считаясь с режимными нормами. Там, где нужно было тормозить, он развивал скорость, где требовалось плавное трогание с места, у него обнаруживались толчки и даже осаживание состава.

Сейчас знала об этом только она, Лида. И все дальнейшее зависело только от нее. Она могла спрятать ленту в ящик, где лежали старые ленты. Могла унести ее отсюда, сжечь, не оставив никаких следов.

Перед самым концом смены, решив оставить все до завтра, Лида сказала Белкиной:

— Уйду я все-таки, Тамара Васильевна. Да и сына кормить пора мне.

— Идите, Лидочка, идите. На вас просто лица нет.

Петр встретил жену торжественно. Он давно уже принес от Дубковых сына, уложил его на кровать, поставил на стол шампанское, бокалы и сидел в белой майке у окна, читая свежую газету. Ему, вероятно, хотелось, чтобы Лида радостно всплеснула руками и произнесла своим ласковым певучим голосом: «Петя, что я вижу!» Но Лида прошла мимо, не сказав ни слова, даже не повернув головы.

Петр вскочил со стула, энергично взмахнул газетой.

— Ты посмотри, что пишут! Изобрели стометровые рельсы. Это же чудо! По ним ведь летать можно будет. Ты слышишь?

— Оставь меня в покое, — сказала Лида. — Я уже сыта твоими полетами.

— Почему сыта? Чего ты раскипятилась?

— А ты не знаешь?

Он строго посмотрел ей в лицо:

— Ленту расшифровала, да? Ну и чего напугалась?

Лида вздрогнула, но ничего не сказала, наклонилась над сыном. Петр ушел на кухню.

Сереженька сосал грудь беспокойно: то и дело отрывался, болтал ногами. Чтобы утихомирить его, Лида переходила со стула на кровать, с кровати на стул.

С кухни через стену слышались шаги. Вероятно, Петр готовил ужин. В другое время Лида непременно похвалила бы его за помощь, даже расцеловала. А сейчас…

Уложив заснувшего ребенка, Лида на минуту закрыла глаза. Она слышала, как вернулся с кухни Петр, как он топтался возле стола, громыхая посудой. Словно в тон ему где-то далеко сдержанно рокотал гром. Этот рокот Лида слышала, когда еще шла домой. Только ей было не до него. А сейчас он раздражал ее так же, как движения Петра. Не выдержав, Лида вышла из спальни.

— Петя! Мы должны поговорить серьезно!

— За круглым столом? — спросил он, шутливо кивнув на шампанское. — Прошу! Закуска готова!

— Не паясничай! Речь идет не только о тебе, но и обо мне. Я спрятала ленту в ящике.

— И очень хорошо, — серьезно сказал Петр. — Пусть там и лежит. А еще лучше, если ты подаришь ее мне. — Он снова улыбнулся. — Обещаю беречь, как самую ценную реликвию.

— Петя! — остановила его Лида. — Перестань. Ты знаешь, что я не сделаю этого. Никогда не сделаю.

Он долго смотрел ей в глаза, словно ожидая, когда она сдастся. И решив, вероятно, что шутками делу не поможешь, сказал вдруг с сердцем:

— Иди тогда к Алтунину. Иди и доложи ему, что вот, мол, какая я честная. Даже собственного мужа утопить готова. Но только знай: ничего из этого не выйдет. Руки коротки у твоего Алтунина.

Лида на мгновенье онемела. У нее было такое ощущение, будто Петр ударил ее по лицу. Ударил и теперь любовался, как она страдает от стыда и боли.

За окном вспыхнула молния. Совсем близко-близко. Какая-то необыкновенная тишина по-комариному зазвенела в квартире. «А может, он сейчас раскается? — подумала Лида. — Ведь с ним случалось такое».

Но Петр уже выхватывал из тумбочки свои благодарственные грамоты и потрясал ими перед лицом жены:

— Вот, смотри! Ну кто еще так летает у нас, кто?

— Не летаешь ты, а ползаешь, — с дрожью в голосе сказала Лида. — Летает Юра Сазонов. Вот у него, у Юры, есть крылья настоящие, орлиные.

— Дура ты! — неистово крикнул Петр и грохнул кулачищем по тумбочке. — Видеть не хочу тебя больше!

Лида зажала лицо руками. Гулкий раскат грома словно повторил: «Дур-р-р-ра-а».

Она метнулась к детской кровати, схватила разбуженного шумом Сережку и принялась торопливо одевать его…

На улице было душно, пахло асфальтом и пылью. Тучи висели над самыми крышами. Всюду громыхало, вспыхивали молнии, будто там, в поднебесье, тоже кто-то спорил. А здесь, притихший в сумерках город ждал, чем все это кончится.

Только Лида не ждала и не прислушивалась. У нее было сейчас одно желание — поскорей рассказать обо всем отцу. Рассказать подробно, ничего не скрывая. Она верила, что отец поймет ее и научит, как быть дальше. Научит непременно.

У перекидного моста ее настиг дождь. Он хлынул сразу крупный, частый. Напугал людей и затих. И тут же где-то вдали, за мостом, снова послышался шум дождя, еще более сильный, нарастающий. Не раздумывая, Лида свернула в депо, вбежала в знакомые ворота, прижалась к кирпичной стене цеха. Неожиданно кто-то взял ее за локоть.

— Откуда вы, Дубкова? Ой, простите, Мерцалова?

Это была Елена Гавриловна. Узнав ее, Лида попятилась назад, не желая выдавать своего волнения.

— Да что с вами? — забеспокоилась Елена Гавриловна. — Почему вы одни? Где муж? — Не дожидаясь ответа, взяла ее за руку, повела в свою комнату.

Здесь, за толстыми каменными стенами было как в нагретой цистерне. Казалось, всю духоту, накопленную за день на улицах города, дождь согнал сейчас в эти деповские помещения. Вдобавок с путей в раскрытые окна тянуло разогретой соляркой и еще какими-то мазутными испарениями.

— Ну, что же случилось, говорите? — требовала Елена Гавриловна, уставившись на Лиду своими серыми настойчивыми глазами. — Я ведь женщина. Не стесняйтесь, пожалуйста.

И это ее «пожалуйста», сказанное мягко, извиняюще, тронуло Лиду. Она вытерла платком лицо и стала рассказывать все, все, ничего не скрывая.

— Зачем же вы ушли от него? Зачем? — встревожилась Елена Гавриловна.

Лида растерянно заморгала. Она не понимала, как можно не уйти, если Петя так несправедливо и так жестоко оскорбил ее. Но Елена Гавриловна стояла на своем:

— Вы же любите его. И он вас любит. Я уверена. К тому же — сын. Смотрите: вылитый отец! Нет, нет, вы должны вернуться сейчас же, немедленно. Друга нельзя бросать, за него нужно бороться. Слышите?

Некоторое время Лида сидела в нерешительности.

Когда она вышла из депо, дождя уже не было. Зато целые реки воды шумно неслись по асфальту, на каждом перекрестке задерживая пешеходов. Но Лида ни на что не обращала внимания. Только бы поскорей добежать до дома, чтобы исправить свою ошибку.

В то же время она не переставала думать о Елене Гавриловне. Ведь всего полчаса назад Лида с опаской смотрела в лицо этой женщине и не знала, доверить ей свое горе или не доверить? И вдруг такие слова: «Друга нельзя бросать, за него нужно бороться».

Поднявшись на свой этаж, Лида вынула из сумочки ключ и проворно открыла дверь. Петра дома не было. Бутылка из-под шампанского валялась под столом совершенно пустая. Там же поблескивали осколки разбитого бокала.

— Какой ужас! — воскликнула Лида, не в силах сдвинуться с места. В голове суматошно закружились мысли: «Куда он ушел? В ресторан? К приятелям? А может, просто на улицу успокоить нервы? Зачем тогда пить все шампанское и разбивать бокал?»

Ничего не понимая, она подбежала к окну, отодвинула штору. До ее слуха донесся далекий раскат грома. Где-то на краю неба наверное опять собиралась гроза.

18

— Значит вы все же за то, чтобы не наказывать? — уже в который раз посмотрев на Кирюхина, спросил секретарь горкома.

Перед ним на столе лежали два приказа. В одном, где стояла подпись начальника депо, говорилось:

Другой был подписан Кирюхиным:

— Я за перевозки, — дернувшись всем корпусом, ответил Кирюхин. — Нельзя, Борис Иванович, не учитывать, что наказание Мерцалова может вызвать нехорошую реакцию среди машинистов. У них появятся недоверие, сомнение и даже боязнь брать тяжелые поезда.

— А я считаю, что с машинистами нужно разговаривать начистоту, откровенно, — заявил Алтунин.

— Вот это правильно, — сказал Ракитин. Он смотрел на обоих начальников и невольно сравнивал их, потому что контраст между ними был сейчас особенно приметным. Кирюхин говорил, хотя и сдержаннее обычного, но все равно нервничал. Лицо его то багровело, то покрывалось болезненной бледностью. Алтунин же, наоборот, сидел как литой. И никакие резкости начальника отделения не могли заставить его поддаться хоть малейшей нервозности.

«Уверен значит», — подумал о нем Ракитин. Одно лишь в настоящий момент смущало его в Алтунине: почему он, прежде чем принять решение о Мерцалове, не посоветовался с Кирюхиным? Но еще больше волновало секретаря горкома поведение Кирюхина, который отменил приказ начальника депо и успокоился, как будто ничего серьезного не случилось.

— Ну, что же, товарищи? — подняв голову, спросил Ракитин. — Будем решать или стоять по-бычьи каждый на своей позиции?

Кирюхин долго молчал, упершись бородой в грудь, потом сказал:

— Хорошо, я решу этот вопрос сам. Будем считать, что никаких приказов не было.

— О, нет! — Ракитин перевел взгляд на Алтунина. — Как вы, Прохор Никитич, считаете?

— Считаю, что нельзя играть в приказы, как в карты. Только что один отменили молча. Теперь сразу два. А за приказами-то люди.

— Вот именно, — пристукнув ладонью по столу, сказал Ракитин. — Люди!.. С людьми и надо решать. Я не берусь советовать или решать: переводить Мерцалова в помощники или не переводить. Коллектив, машинисты пусть свое слово скажут. Им виднее.

Он невзначай посмотрел на квадратик солнца, что падал от окна на зеленоватую стену кабинета. В начале разговора этот квадратик был где-то у двери, а сейчас уже отодвинулся от двери шага на три, не меньше.

— Значит, договорились, — снова пристукнул рукой Ракитин. — Учтите, не решите вы, горком решит. Это я вам обещаю… А теперь… — он отодвинул приказы и снова посмотрел на Кирюхина. — Как с предложениями машинистов? Лежат?

— Почему. Кое-что делаем, — сказал Кирюхин.

Секретарь горкома иронически подвигал бровями.

— Я знаю. Трубу недавно отремонтировали…

— Еще светофор поставили, — с усмешкой добавил Алтунин. — Только не там, где нужно. По-своему.

— Вы бросьте улыбаться, — разозлился Кирюхин. — Вы хотите заставить меня делать то, что предусмотрено планом реконструкции. Не выйдет.

— Тихо, тихо, — остановил его Ракитин.

Начальник депо сказал:

— Я думаю, Борис Иванович, комиссию создать нужно. И представители от депо чтобы в ней были.

— Комиссию? Правильно, — согласился Ракитин.

Кирюхин замахал руками.

— Зачем комиссия! У нас бюро есть. Инженеры сидят.

— Ничего, инженеры не обидятся, — сказал Ракитин.

Расстроенный вконец Кирюхин демонстративно умолк и отодвинулся со стулом к стенке. Но этот его жест никакого влияния на решение вопроса не оказал. Наоборот, секретарь горкома стал еще более настойчивым. Он посоветовал создать комиссию побыстрей и порекомендовал непременно ввести в нее Дубкова.

— Не знаю, почему так получается, — обидчиво бросил Кирюхин. — За Егорлыкское плечо так никто не хотел постоять. А тут сразу комиссию… Может, еще горком проверку организует?

— Посмотрим, — сказал Ракитин. — Если будет нужно, организуем.

Когда разговор закончился и оба начальника собрались уходить, Ракитин попросил Алтунина задержаться. Оставшись наедине с ним, спросил:

— Вот вы об улучшении грузового движения часто речь заводите. Мне говорил Зиненко, что вы серьезно этим вопросом занимаетесь. Верно?

— Да, кое-что сделал, — неторопливо ответил Алтунин, — послал все в Министерство.

— Ответили?

— Ответили. Не знаю, как дальше будет.

Ракитин достал из кармана папиросы, предложил курить.

— Может, покажете мне эту бумажку из Министерства?

— А почему же… можно.

Затягиваясь папиросой, Борис Иванович опять посмотрел на квадрат солнца. Сейчас квадрат был уже почти на середине стены. «Значит, время подходит к двенадцати», — подумал Ракитин и сразу вспомнил, что хотел побывать сегодня на строительстве нового моста через реку, потом на элеваторе и попутно заглянуть на швейную фабрику, где шла подготовка к пуску нового цеха. Теперь, конечно, во все три места ему не успеть.

— Знаете что, — сказал он, оживленно взглянув на Алтунина. — Я сейчас к вам подъеду. Не возражаете?

— Пожалуйста.

Через несколько минут они уже сидели в горкомовской «Победе», которая проворно бежала к вокзалу. После обильных дождей город казался обновленным. Вымытый асфальт отливал синевой и приятно поблескивал. По обеим сторонам его стояли мелколистные карагачи. А на фоне зеленых травяных дорожек полыхали цветы, — красные, синие, фиолетовые, желтые, будто в степи после весеннего паводка.

— Выходит, Кирюхин побаивается нового, — как бы продолжая прерванную беседу, сказал Ракитин. — А я ведь считал его смелым человеком.

— Может, и правильно считали, — неторопливо заметил Алтунин. — Только сейчас, по-моему, одной смелости руководителю мало. Время требует раздумий, поисков. А Кирюхин сидит на старом паровозе и кричит: вперед!

— Верно, кричит! — покачал головой Ракитин. — И еще как кричит!

В депо секретарь горкома рассчитывал задержаться минут пятнадцать, не более. Но как только взял в руки письмо со штампом Министерства путей сообщения, решил не торопиться. Даже пиджак повесил на спинку стула. В письме сообщалось:

Ответ был подписан заместителем министра еще двадцать четвертого мая.

— Давненько, — сказал Ракитин, как бы продолжая разговор, начатый в горкоме. — И что же, никакого больше сообщения?

Начальник депо отрицательно покачал головой.

— Тогда вот что! — сказал Ракитин. — В понедельник я в Москву поеду, в ЦК. Городские дела решать будем. Хорошо бы и письмо это мне с собой захватить. Как вы на это смотрите?

Алтунин задумался:

— А что, захватите! И может, еще со старшим диспетчером отделения Галкиным поговорите? Он тоже писал и в управление дороги и в Москву.

— Поговорим обязательно, — сказал Ракитин и попросил позвонить Галкину по телефону.

19

Солнце опустилось за городские крыши, а духота одолевала даже сильнее, чем днем. Воздух был неподвижен, как вода в аквариуме.

Роман Филиппович сидел в палисаднике на скамейке, положив ногу на ногу. Попыхивая папироской, он делал вид, что занят чтением газеты. Но этим он только успокаивал Евдокию Ниловну. На самом же деле он всячески прикидывал, с чего начать задуманное письмо в редакцию. Описать ли сначала все, что произошло с Петром, а потом уже раскрыть главную причину этого события? Или сразу писать о причине? Ему, правда, не очень хотелось, чтобы зять в помощники машиниста был переведен. Неприятное это дело. И главное, для Лиды большая обида. Но он был уверен, что такое суровое наказание наверняка отрезвило бы Петра, вышибло из него весь хмель честолюбия. И больше того, спасло бы его и других от возможных новых неприятностей.

«Но самое важное, пресечь кирюхинские замашки», — сказал самому себе Роман Филиппович и, погасив папиросу, направился в свою комнату.

— А ужинать когда будешь? — спросила появившаяся в дверях Евдокия Ниловна.

— Потом, потом, — ответил Роман Филиппович.

— Когда же потом? Спать ведь скоро.

— Ну ты ложись, а я посижу малость. Дела тут кой-какие имеются.

Евдокия Ниловна погрозила пальцем.

— Ох, Роман, Роман. Людей ты любишь обучать, а сам даже семейного порядка не признаешь. Куда это годится?

— Да не хочу я ужинать. Понимаешь?

— Понимаю, понимаю. Только я ведь не отступлюсь. Ты знаешь…

И вот за окном уже стемнело. Роман Филиппович включил настольную лампу под темно-зеленым абажуром. А хозяйка не успокаивалась. Она то вроде нечаянно позвякивала посудой, то стул передвигала с одного места на другое и даже покашливала так, чтобы слышно было во всех комнатах. В другое время Роман Филиппович не стал бы упорствовать, давно бы вышел из-за своих «крепостных» стен. А в настоящий момент не мог. Он, не отрываясь, писал:

Но тут Роман Филиппович отдернул от бумаги ручку, нахмурился. И, зачеркнув последнюю фразу, написал заново:

Писал Роман Филиппович медленно и трудно. Очень долго раздумывал, следует ли писать о том, как была предоставлена Петру новая квартира? Прикинул все возможные по этому поводу толки в коллективе, в семье. И все-таки решил не скрывать и этого факта. «Уж быть откровенным, так до конца».

Последнюю страницу Дубков писал несколько быстрее, чем все предыдущие. Едва успел дописать, как распахнулась дверь и вконец рассерженная хозяйка внесла в комнату поднос с ужином.

«Да что ты ходишь за мной, как за маленьким», — хотел возмутиться Роман Филиппович. Но, увидев нахмуренное лицо жены, смягчился. Потом спокойно взял у нее поднос, и они вместе пошли на кухню.

20

В воскресенье утром, когда Роман Филиппович, поднявшись с постели, перечитывал и правил то, что написал накануне, Алтунин подходил к лесу, где располагался городской пионерский лагерь.

Степь только просыпалась. Ободренные недавними дождями, травы стояли, не шевелясь. То и дело выныривали жаворонки и словно повисали в синем воздухе, поблескивая опереньем и разливая свои звонкие трели. Вдали над лесом неторопливо выписывал круги одинокий коршун. Он то сваливался на крыло, поднимая другое, как надежный парус, то вдруг выравнивался и замирал, будто приглашал полюбоваться окружающим простором.

Но Прохор Никитич был занят совсем другим. Он, как и Дубков, думал сейчас о Кирюхине. Его беспокоило молчание начальника отделения. Это беспокойство возникло у Алтунина еще вчера, когда на его вопрос по телефону: «Когда же соберемся?» — Сергей Сергеевич ответил с раздражением: «Когда найду нужным, тогда и соберемся. А вы занимайтесь своим делом».

«Оттягивает, — решил Прохор Никитич, — ходы новые изыскивает». Эти мысли сверлили ему голову и здесь, в степи, несмотря на песни жаворонков и тихую ласку нежаркого раннего солнца.

Алтунин шагал прямо по целине, подминая пушистые метелки ковыля. Ковыль здесь то пробивался сквозь желто-зеленое разнотравье узким ручейком, то собирался в небольшое озерцо и снова на десятки метров вытягивался в тоненький ручеек.

Прохор Никитич шел по ковылю, как по тропе, которая бежала почти параллельно дороге. И лишь кое-где чуть отходила в сторону, огибая встречный холмик или впадину. Теперь у него из-под ног выныривали не только жаворонки, но и множество других птиц, которым он даже не знал названий. Помимо птиц, вздымались из травы целые тучи разнокалиберных кузнечиков. Иные садились Прохору Никитичу на руки. И тогда он останавливался, чтобы внимательно рассмотреть прыгунов с длинными зелеными ногами.

В лесу Алтунин тоже пошел не по дороге, а напрямик, раздвигая широколистный молодой дубняк. Он знал, что в лагере еще не окончился завтрак, и поэтому не торопился, хотя увидеть свою Наташку ему не терпелось. Ведь уже больше двух недель прошло с тех пор, как они расстались. Вовик тогда несколько дней плакал. Он и сегодня поднял бы крик, если бы узнал, что отец собирается к Наташе. К счастью, Елена Гавриловна еще с вечера забрала его к себе, пообещав какую-то очень интересную прогулку.

«Как хорошо все-таки, что есть на свете Елена Гавриловна», — подумал Прохор Никитич, выходя на поляну, сплошь усеянную бледно-голубыми лютиками. На противоположной стороне поляны поблескивала шелковистой белой корой стройная береза. И может, потому, что береза была здесь единственной, а может, действительно вид ее был необычайно привлекательный, только Алтунин не смог пройти мимо. Он прислонился обеими ладонями к ее стволу и будто задремал на минутку под тихо склоненными ветвями.

А в мыслях опять возникла Елена Гавриловна со своими порывистыми движениями и большими серыми глазами, которые могут быть и грозными, как молнии, и ласковыми, как тихое утреннее небо. Он вспомнил момент, когда попросил ее проводить Наташу.

В тот день Прохор Никитич впервые подумал: «А может, предложить Елене Гавриловне перейти, наконец, в мою квартиру и стать полноправной хозяйкой». Но мысль о том, согласится ли она после всех переживаний, поколебала его.

«Одним словом, струсил», — упрекнул себя Алтунин и, тяжело вздохнув, зашагал дальше по лесу. Он шел навстречу голосам ребят, что наплывали сквозь зеленые заросли. И чем сильнее звучали голоса, тем веселее делалось на душе у Прохора Никитича.

А вот и лагерь. Сперва между деревьями показалась решетчатая сторожевая вышка с фанерным куполом. Потом обозначились верхушки палаток, поставленных строгими рядами. За палатками развернулось ровное, похожее на стадион, травяное поле, где стайки ребят уже вовсю гоняли мячи, расставляли флажки для спортивных соревнований.

Прохор Никитич был возбужден ожиданием встречи с Наташей. Он уже представлял, как она бежит ему навстречу, встряхивая косой, перевязанной белой лентой.

Но тут Алтунин вдруг увидел такое, что вначале он даже не поверил своим глазам. Что за чудо? Шагах в десяти от него, на траве, сидели Наташа, Елена Гавриловна и Вовик.

«Привидение, что ли? — подумал Прохор Никитич и тщательно потер пальцами лоб. Но ничего от этого не изменилось. Елена Гавриловна действительно сидела с детьми и вела какой-то веселый разговор.

«Значит, она обогнала меня на автобусе, — решил Алтунин. — Значит, и Вовика она вчера уговаривала не просто на прогулку, а именно сюда, в лагерь. А я-то ничего не понял. Эх, чудак, чудак!» Но едва успел он подумать об этом, как подбежала Наташа, обвила руками шею отца и, захлебываясь от радости, сообщила:

— А я уже знала, что ты придешь! А мы уже ждали тебя!

Подбежал и Вовик. И тоже обнял отца за шею. Так в обнимку с детьми и подошел Прохор Никитич к Елене Гавриловне.

— Ну и ловко вы меня… Как на ринге, прямо на середину ковра…

У нее лицо горело от смущения, и глаза словно упрашивали: «Не сердитесь, пожалуйста, хорошо ведь получилось».

Но Прохор Никитич и не думал сердиться. Наоборот, ему сейчас хотелось обнять Елену Гавриловну и крепко, крепко расцеловать за то, что она привезла сюда Вовика, и еще за то, что была она сегодня какой-то необыкновенно простой и ласковой.

Между тем в лагере делалось все оживленнее. К Наташе то и дело подбегали подруги, уводили ее в сторону, о чем-то сговаривались. Вовик не отставал от нее ни на шаг. А Елена Гавриловна, оставаясь наедине с Прохором Никитичем, все время лукаво улыбалась, как будто угадывала его переживания. Он сказал ей шутливо:

— Издеваетесь? В другой раз не проведете.

Она рассмеялась, гордо откинув голову.

Когда сидеть на солнце стало очень жарко, Прохор Никитич пригласил Елену Гавриловну в тень, под деревья. Дети по-прежнему подбегали к ним, что-нибудь сообщали и снова убегали. Потом Наташа вдруг объявила, что Вовика она уведет в городок натуралиста, потому что наступило время кормить птиц и зверей.

— А вы пока погуляйте! — тоном взрослой посоветовала Наташа. — Можно сходить к реке. Здесь и тропка есть.

— Хорошо, хорошо, — сказала Елена Гавриловна, — мы обязательно сходим к реке.

— Правильно, к реке сходить не мешает, — сказал Прохор Никитич. — Я давно не был у воды…

Показанная Наташей тропинка вела через самые густые заросли дубняка. Местами ее совершенно заслоняли густолистые ветви, и, чтобы пробраться сквозь них, требовалось немало усилий. Но, несмотря на это, Елена Гавриловна шла впереди. Энергично раздвигая ветви, шутила:

— А вдруг начальник и секретарь партбюро заблудятся. Что тогда?

— Подадим сигнал бедствия, — отвечал Прохор Никитич.

— А если услышит Сахаров?

Прохор Никитич пристально смотрел на Елену Гавриловну, на ее полные розовые руки, на пышные волосы, красиво рассыпанные по открытой шее, и думал: «К черту все. Сегодня я, кажется, скажу ей. Скажу непременно».

— Лена! — произнес Прохор Никитич.

Она повернулась. Впервые он назвал ее так просто и ласково. И у нее возникло сомнение: «Может, ослышалась?» Не зная зачем, она быстро-быстро пошла по тропинке дальше.

— Лена-а-а! — снова позвал Прохор Никитич и тоже ускорил шаги.

Недалеко от реки, где заросли дубняка расступились и в глаза ударила свежая синь воды, Елена Гавриловна остановилась.

— Лена, — уже тихо произнес Алтунин. — Я хочу сказать тебе… Я хочу сказать… — Он сильно волновался и никак не мог скрыть этого. — Ты очень хорошо сделала, Лена, что привела Вовика. А еще я давно решил…

Их разделял небольшой куст дикой смородины. И Прохору Никитичу казалось, что именно куст этот мешает ему говорить без волнения. К тому же где-то рядом, в чаще, изо всех сил заливалась малиновка.

21

— Эх, и печет! — сказал Ракитин, потирая плечи и поглядывая на Зиненко.

— Дюже, як на жаровни.

Они стояли по пояс в воде и щурились от яркого солнца. Вокруг играла рыба. Словно кто-то выдергивал из прохладных глубин серебряные блесны и тут же ронял их обратно в воду.

— Ладно, Аркадий, давай выбираться, — предложил Ракитин, — а то моя Полина Поликарповна тревогу поднимет. Мы ведь от дома отдыха километра за полтора уклонились.

— Неужели? — удивился Зиненко и посмотрел из-под ладони в ту сторону, где река делала крутой поворот влево.

По всему берегу тянулся густой, смешанный лес. Преобладал вяз и осокорь. Ракитин приезжал сюда часто, почти каждый выходной, вместе с Полиной Поликарповной и Митей.

На этот раз Мити не было. Он отдыхал в пионерском лагере на противоположном берегу. Зато Борису Ивановичу удалось завербовать в свою компанию Зиненко и Римму.

Приехали они еще вчера вечером. До полуночи бродили по лесу. Потом на открытой веранде так здорово уснули, что даже прозевали утреннюю рыбалку.

Когда поднялись и вышли к реке, Емельян — старый знакомый Бориса Ивановича — уже выбрался из лодки с уловом: двумя крупными сазанами и целой сеткой трепыхающихся окуней. Борис Иванович обидчиво сказал ему. «Вы что же, дядя Емельян, не разбудили, забыли все уговоры?»

Тот замялся: «Я что… Я разбудил бы с превеликим удовольствием. Директор не дозволил. Ты, говорит, дядя Емельян, на сто метров к веранде не подходи. Не то влетит тебе по административной линии. А я что… Я, пожалуйста… На ушицу рыбки вот организовал».

После завтрака Емельян уговорил женщин пройтись по его владениям, посмотреть цветы. А Ракитин и Зиненко тем временем вышли опять на берег. Борису Ивановичу хотелось поговорить с другом о деповских делах, расспросить его получше о том, что было не очень ясно, посоветоваться. За разговором незаметно дошли до переката, решили искупаться.

— Значит, говоришь, Кирюхин уклоняется? — спросил Ракитин, выходя на песчаную отмель, сплошь усыпанную перламутровым ракушечником.

— Вроде так, — ответил Зиненко.

— Ну что ж, приеду из Москвы, на бюро горкома вызовем. Там не уклонится. — Помолчав, спросил: — А как Сахаров себя чувствует?

— Он слишком самоуверен, ничего не хочет понимать, — сказал Зиненко и, подняв ракушку, потер ее пальцем.

Позади у самого берега бултыхнулся окунь, красным плавником, будто ножом, полоснув по водяной глади.

— Вот черт! — удивился Ракитин. — Бредешком бы его сейчас.

Окунь, как назло, еще раз неторопливо прошел по отмели, показывая крутую зеленоватую спину. Когда он исчез, Борис Иванович досадливо крякнул и снова повернулся к Зиненко.

— Так говоришь, не хочет понимать? А на вид он вроде думающий.

— Это лишь на вид, — сказал Зиненко, не переставая тереть пальцами ракушку. — Мне вначале тоже казалось: энергичный, настойчивый, за человека в огонь и в воду пойдет. Нет, Борис Иванович, вин сам боится, щоб поясок на штанцах не лопнул от натуги.

Послышались далекие звуки горна. Вероятно, в лагере объявили какой-то сбор.

— Эх, Аркадий! А нам с тобой все-таки влетит, — спохватился Ракитин и стал поспешно одеваться. Зиненко, бросив ракушку, тоже потянулся к одежде, сложенной под кустом на камне.

Обратно шли ускоренным шагом. Шли по самой кромке обрыва по замшелым камням и торчавшим из-под земли корневищам. Внизу тихо шуршала о гравий вода. На противоположном берегу загорали купальщики.

У поворота реки, где стояла главная арка дома отдыха, перед Ракитиным и Зиненко неожиданно, будто из-под земли, появился раскрасневшийся Митя. Он был в мокрых трусах и такой же мокрой майке. Волосы растрепаны.

— Ты как попал сюда? — удивился Борис Иванович.

Митя замялся и на всякий случай отступил от отца подальше.

— Переплыл, что ли? — допытывался Борис Иванович. — Ну, ну, говори?

Но его перебила показавшаяся из-за кустов Полина Поликарповна. Увидев Митю, она испуганно всплеснула руками:

— Боже мой! На кого он похож! Нет, я не могу смотреть на него.

— Обожди, — остановил ее Борис Иванович и снова повернулся к сыну: — Так что же ты молчишь? Если переплыл, значит, переплыл!

— Не переплывал я, — энергично замотал головой Митя.

— А как же?

— Я место знаю… До подбородка всего… Вон там, где мы с отрядом спутники запускаем.

— Какие спутники?

Митя переступил с ноги на ногу, улыбнулся.

— Да чего ты с ним разговариваешь, — опять вскипела Полина Поликарповна. — Мелет он чепуху всякую.

— Ну, вот что, — строго сказал Борис Иванович, — сейчас мы с тобой пойдем в лагерь и там разберемся.

— Так он же грязный, — заволновалась мать. — Давай хоть я его помою немного. — Она взяла сына за руку и увела к реке. Ракитин посмотрел на Зиненко и на Римму, которая только что подошла и, прижимая к груди белые ромашки, весело потешалась над братом.

— Видели, каков орел?

— Чудесный, — сказала Римма. — Только не надо его в лагерь. Пусть с нами побудет.

— Да ты что? Там уже, наверно, тревогу подняли.

Спустя минут двадцать, когда Митя был умыт и причесан, Борис Иванович посадил его в лодку дяди Емельяна и повез на тот берег. Вез неторопливо. Время от времени отпускал весла и, прищурившись, поглядывал в загорелое, густо усыпанное веснушками лицо сына. А тот, забыв обо всем, зачерпывал в ладони воду и весело подбрасывал ее кверху. Прозрачные горошины брызг, падая, кололись о дощатые сиденья и о голые Митины колени.

Борис Иванович с удовольствием следил за быстрыми движениями сына, подшучивал:

— Смотри, друг, не нырни за борт. А то за ноги ловить придется.

Пристали к берегу возле заросшего кустарником мысочка. Лодку привязали к дубовой коряге. А когда вошли в лес, Ракитин лицом к лицу встретился с Алтуниным.

— Ба-а-а, кого вижу! Сам тепловозный король в лесном царстве.

Он хотел пошутить: «Нет ли тут еще сказочной королевы?» Но хорошо, что воздержался. Королева — Елена Гавриловна Чибис — стояла неподалеку в новом светлом платье, с букетом цветов и смущенно улыбалась, как девчонка.

Ракитин вначале не знал, как быть. Но взял скоро себя в руки и весело сказал:

— Слушайте, товарищи, я теперь не удивлюсь, если даже тепловоз в кустах увижу.

— К сожалению, тепловоза нет, — развел руками Алтунин. — Но иметь его здесь — проблема вполне осуществимая.

Начальник депо говорил серьезно. И Ракитин тоже перешел на серьезный тон.

— Так, что же вы конкретно предлагаете?

— Детскую железную дорогу, — спокойно ответил Алтунин. — Берег тут высокий, незаливной. А где низины попадутся, насыпь сделаем.

— Это идея! — задумался Ракитин. — И, пожалуй, весьма заманчивая.

Подошла Елена Гавриловна, подсказала:

— В таком случае нужно расширять лагерь. Не дачников же возить на детском поезде.

— Правильно, — согласился Ракитин. — Лагерь нужно расширять. В горисполкоме уже есть такое решение. Словом, сделаем настоящий лесной городок.

— А управлять поездами кто будет? — спросил Митя, жадно ловивший каждое слово взрослых.

— Вы, — сказал ему Алтунин, — сами будете водить, сами за дорогой ухаживать. Полная ответственность.

— Вот здорово! — обрадовался Митя.

А Ракитин уже старался представить, где примерно лягут отливающие синевой рельсы, где вырастут теремки станций и как среди густой зелени дубов засветятся приветливые глаза светофоров.

22

За окном давно стемнело. Римма сидела в диспетчерской. Из репродуктора доносились то усталые, то бодрые голоса…

— Тридцать пятый прошел Тростянку!

— Сто двадцать четвертый принят на третий путь!

— Кто говорит? — спросила Римма в микрофон, стоявший рядом с коричневой коробкой репродуктора.

— Степная.

— Знаю, что Степная. Фамилию спрашиваю?

— Дежурный Стрепетов.

— Ясно! Снимайте бригаду на отдых. И еще вот что, Стрепетов. Машинисту Мерцалову передавайте привет!

— Личный, что ли?

— Какой же еще? Неужели общественный. Ой, Стрепетов, вы меня уморили. Честное слово.

Сделав пометки в испещренном красными и синими линиями графике, Римма повернулась назад. Перед ней стоял старший диспетчер Галкин в модной клетчатой рубахе, аккуратно заправленной в тщательно отглаженные брюки.

— Весело, однако, живете, — сказал он не то шутливо, не то серьезно. — Скоро по селектору свидания назначать будете.

Римме не нравился ни сам Галкин, ни его придирчивые разговоры. Но все же она улыбнулась ему, как бы сказав: «Кто знает, может, и вы пришли ко мне на свидание». Но старший диспетчер сделал вид, что не заметил ее улыбки. Даже отвел взгляд в сторону.

— И окно у вас открыто, — заметил он после короткого молчания.

— А что, нельзя?

— Шумы лишние.

— Ну, какие шумы ночью, — опять улыбнулась Римма и подошла поближе к Галкину. — Луна вот если заглянет, другое дело. Вы, похоже, не любите луну?

— Слушайте, диспетчер! — закричал репродуктор.

Римма поморщилась, потом ответила:

— Что? Я слушаю?

— Говорит Луговая. Сто семнадцатый пускаю напроход. За ним погоню сборный.

— Наконец-то.

— Кто это, Семенов? — вмешался Галкин.

— Да, да, Семенов.

— Вы весь порожняк отправляйте со сборным. К транзитным прицеплять больше не разрешим.

— Что так сердито?

— Вот, вот, учтите! Поблажек не будет, хватит!

Галкин движением головы откинул назад волосы, отошел к окну. Римма не отводила от него взгляда.

— А вас ночная прохлада не волнует? — спросила она, лукаво подняв брови.

— Меня Степная волнует, — строго ответил Галкин. — Хлеб все-таки идет. Если, будет затор, звоните мне на квартиру. В любое время.

— Не боитесь, что жена услышит мой голос?

— Ничего. Она не ревнивая.

Он прикрыл окно и вышел из диспетчерской.

«Какой сухарь, — со злостью подумала Римма. — Да я с ним на одну скамейку бы не села. Подумаешь, старший диспетчер». Она снова распахнула окно и, пользуясь затишьем, достала из сумочки письмо, полученное три дня назад от своего покинутого доцента. Письмо было большое и очень слезное. Он доказывал, что по-прежнему любит, что мысли о ней скоро доведут его до сумасшествия и что готов он идти за ней хоть пешком, лишь бы получить на то согласие.

Римма представила, как идет он по шпалам со своим неразлучным портфелем. До чего же противен ей этот его желтый портфель, набитый лекциями. А впрочем, дело совсем не в портфеле, а в письме, которое Римма обнаружила случайно в этом портфеле. Подумать только, человек уже знал, что едет к нему жена с детьми, и молчал.

Риммины мысли перебил дежурный со станции Луговой. Он сообщил, что сборный отправил, и попросил план движения на последующее время. Отложив письмо, Римма склонилась над графиком.

Вскоре, как и предполагал старший диспетчер, забила тревогу Степная. Туда пришли один за другим два тяжеловесных состава. Заполнили все пути. А с локомотивами получилась неувязка. В запасе оказался один. Второй был только на подходе. Но Римма держалась бодро. Ее даже обрадовала такая ситуация.

— Слушайте, Стрепетов! Срочно формируйте состав тысяч на семь. И поднимайте Мерцалова.

— Так он же двух часов не спит!

— Знаю. Давайте его к селектору.

— Это, пожалуйста!

Услышав заспанный голос Мерцалова, Римма первым делом осведомилась о здоровье, о настроении. Как бы между прочим пожаловалась на собственную скуку. А потом уже начала о деле. Говорила она ласково, давая понять, что делает все это только из уважения к нему, Пете.

— Ладно, поведу! — послышалось в репродукторе. Но тут шум коммутатора забил слова, оттеснил их куда-то. Римма заволновалась:

— Кто мешает? Вот привычки! Слушай, Мерцалов? Петя?

— Да, да, поведу, говорю. Только давай зеленую улицу, лады?

— Конечно! От Степной до Черного Яра обеспечу. Но чтобы к трем десяти был на скрещении с пассажирским. Понял?

— Понял. Спасибо!

«Спасибо, — вздохнула Римма. — Не мог что-нибудь потеплее». Она взяла письмо и опять ушла к окну. Прочитала наугад попавшуюся строчку: «Напрасно ты ушла, напрасно подняла бурю».

— Нет, не напрасно, — вслух произнесла Римма и тяжело вздохнула.

За окном в сонных тополях чуть слышно прошуршал ветер. Римма попыталась угадать, спит сейчас Аркадий или нет? А если не спит, то о чем думает? Ее последняя прогулка с ним опять закончилась плохо. Просто какое-то наваждение. Сперва вроде все было нормально. Уже в сумерках, отказавшись от машины, они возвращались из дома отдыха вдвоем. Свернули на песчаную косу, разожгли костер из сухого камыша и долго любовались, как пляшут в темной воде языки огня. Потом она сидела у Аркадия на коленях и он говорил, что больше ни за что ее от себя не отпустит. А потом, Римма даже не помнит, как это получилось, разговор зашел о недавнем происшествии с Мерцаловым. И Аркадий стал обвинять ее чуть ли не в угодничестве перед Кирюхиным. Странно, как будто у нее нет никакой самостоятельности. И вообще, сидеть целоваться и тут же говорить такие вещи…

Прижавшись щекой к оконной створке, Римма подумала снова: «А все-таки спит он или не спит?» Ей захотелось, чтобы Аркадий пришел сюда в диспетчерскую. Хотя бы на немного, на одну минуту. «Нет, нет, только не сейчас. Сейчас я наверно плохо выгляжу». Она достала круглое зеркальце и поднесла к лицу. Лицо, как всегда, было красивым, несмотря на усталость. И только возле глаз, это могла заметить лишь она, Римма, обозначились робкие лапки морщинок.

В тополях опять прошуршал ветер и затих. Римме вдруг стало холодно. Не потому, что ее коснулось свежее дыхание всколыхнувшегося за окном воздуха. Нет. Ее встревожила наступившая тишина. Какая-то она была глухая и тяжелая.

Закрыв окно, Римма ушла к столу. Где-то далеко в степи, рассекая лучом прожектора темень, мчался тяжеловесный. В графике он значился девятьсот десятым. Из репродуктора доносились сообщения, что рейс проходит нормально. Одно только беспокоило Римму: чем ближе подходил поезд к Черному Яру, тем явственнее вырисовывался разрыв с графиком во времени. Разрыв, конечно, был незначительный, на каких-нибудь десять-пятнадцать минут. Но для встречи с пассажирским это имело большое значение. К тому же с каждым новым перегоном опоздание не уменьшалось, а увеличивалось.

И вот послышался тревожный голос дежурного из Черного Яра:

— Ну как, товарищ диспетчер? Отправлять пассажирский или держать?

Римма сидела, как на иголках. Она злилась и на себя за то, что связалась с этим тяжеловесом, и на Петра, который не выполнял уговора. А главное, мучило ее то, что нельзя было вызывать Петра, не дав ему положенного отдыха.

— Отправляйте!!!

Поджав губы, она подумала: «Попробую встретить в Тростянке». Но расчеты не оправдались. Петр подвел свой поезд к Тростянке раньше, чем пришел туда пассажирский. Дежурный Тростянки докладывал:

— Не могу пропустить девятьсот десятый. Даю остановку.

— Давайте! — скомандовала Римма и с такой силой черкнула в графике, что даже порвала бумагу.

23

На перроне было пустынно. Алтунин прохаживался из конца в конец, полной грудью вдыхая свежий степной воздух и с удовольствием слушая ночную перекличку неутомимых перепелов. Первый раз, находясь далеко от дома, он не волновался за детей, а Елену Гавриловну полчаса назад назвал по телефону просто Леночкой.

Разговаривал он с ней из комнаты дежурного по станции и сейчас находился под впечатлением этого разговора. Как все же странно в его возрасте слышать: «Проша, береги себя» или «Непременно поспи, Проша». Совсем отвык он в одиночестве от таких нежностей. Отвык и огрубел.

Над степью зрели звезды. Рельсы под ними отливали зеленоватым блеском и были видны на большом расстоянии. Где-то далеко-далеко нарастал шум поезда.

«Вот пропущу и тогда посплю», — решил Прохор Никитич. Он попытался вспомнить, что еще наказывала ему Елена Гавриловна, но тут подошел дежурный, суетливый уже немолодой мужчина. Поправляя фуражку, сказал:

— Вы как знали, где ждать. Даю остановку девятьсот десятому.

— Это плохо, — вздохнул Прохор Никитич.

Дежурный пожал плечами и снова убежал в свою комнату, откуда через открытое окно доносились настойчивые звонки телефонов.

То, что начальник депо в этот момент оказался в Тростянке, было не простым совпадением. Он еще утром, когда собирался в поездку, решил непременно побывать на самых ответственных участках и понаблюдать за работой локомотивных бригад.

О девятьсот десятом тяжеловесном Алтунин узнал на одном из разъездов из разговора с дежурным. Новость эта сильно огорчила его. Ведь он ожидал, что начальник отделения примет, наконец, какие-то меры в отношении Мерцалова. И уж если не объявит о них в приказе, то хоть скажет ему, Алтунину. А теперь Прохор Никитич не знал даже, как расценивать тот факт, что Мерцалов опять вел тяжеловесный. Конечно, следовало бы воспротивиться, поднять шум. Но поезд уже был в пути. И Прохор Никитич поспешил в Тростянку, чтобы здесь перед туннелем, пронизывающим Каменную гору, перед крутым поворотом, огибающим затем сыртовые террасы, понаблюдать за действиями машиниста.

В той стороне, откуда подходил поезд, темной скалой возвышался элеватор. Он мешал Алтунину видеть, как рос и надвигался огненный глаз прожектора. А когда голова поезда вынырнула из-за элеватора, Прохор Никитич вдруг понял, что машинист не остановится.

Алтунин посмотрел на выходной светофор. Однако там по-прежнему отчетливо сиял красный зрачок, Мелькнула тревожная мысль: «Неужели спит?» Но раздумывать было некогда.

— Петарды! Давайте петарды! — крикнул Алтунин дежурному. Но пока тот сбегал за петардами, подкладывать их под колеса было уже поздно. Тепловоз поравнялся со зданием вокзала.

Машинист действительно спал. Он сидел в застекленной кабине, будто на ярко освещенном экране. Было видно даже, как покачивалась голова его, безвольно склоненная над рукояткой контроллера.

«Но где же помощник, помощник где? — Стучало в голове Алтунина. Помощник, вероятно, был в машинном отделении и уверенный в зеленой улице спокойно хлопотал возле дизеля.

— Мерзавцы! — выругался Алтунин.

Он представил, как там, за туннелем, навстречу грузовому летит сейчас пассажирский с людьми, которые мирно лежат на полках, не подозревая об опасности. Он представил все, все… И Алтунин ухватился за единственную спасительную мысль. Он вспомнил, что впереди имеется колея, отведенная к Черной горе, прямо к ее подошве. Вспомнил и изо всех сил крикнул дежурному:

— В тупик! Гоните в тупик!..

Дежурный понял его и устремился в свою комнату, чтобы успеть перевести стрелку.

Алтунин стоял на месте, сжимая кулаки и слушая грохот мелькающих вагонов. Он готов был вцепиться в них руками, всем своим существом, чтобы остановить или хотя бы придержать немного, чтоб не дать им сшибиться в страшную бесформенную груду.

Дежурный в последней надежде размахивал сигнальным фонарем…

Но вот, следя за хвостовым огоньком летящего в тупик состава, Прохор Никитич каким-то особым чутьем опытного железнодорожника уловил скрип межвагонных сцеплений. Еще и еще долетел этот приятный, как музыка, звук до его слуха.

«Тормозит, — мелькнуло у него в голове. — Да, да, очнулся и тормозит». По-мальчишески сорвавшись с места, он побежал в темноту. Побежал быстро, быстро, не чувствуя ног. И чем дальше бежал, тем радостнее делалось на душе. У Черной горы была тишина.

Когда тяжело дышавший Алтунин добрался, наконец, до головы остановившегося состава, он увидел настоящее чудо. Тепловоз стоял возле самого опора, где обрывалась колея. Между опорой и тепловозом было не более трех метров. Мерцалов сидел на траве, обхватив руками голову. Его большая неподвижная фигура казалась каменной.

Вокруг было тихо и сонно. Покой нарушали только перепела да неподалеку, возле туннеля, просил пути пассажирский поезд.

24

Когда Лида пришла в депо, там о ночном происшествии знали уже все. Станция Тростянка стала самой популярной. О ней говорили во всех цехах. Ее называли в телефонных трубках. О ней писали срочные служебные записки. Как будто другие станции на дороге перестали существовать.

Чтобы ничего не слышать, Лида не выходила из комнаты. Она сидела над лентами, не поднимая головы.

То, и дело приходили сочувствующие. Каждый старался по-своему успокоить ее и, кстати, узнать, не известно ли ей что-нибудь новое о случившемся.

— Вы не убивайтесь, Лидочка, — сказала ей Белкина. — Главное, что жив остался.

Во второй половине дня приехал, наконец, Петр, усталый, запыленный и осунувшийся. Она смотрела ему в глаза и с нетерпением ждала его первых слов.

— Ну, говори же скорей, говори?

Петр молчал. Он лишь тяжело дышал да ворочал тугими желваками крепко стиснутых скул. Лида вынула из сумки платок и принялась вытирать ему лицо.

— Что же теперь будет, Петя?

— Не знаю, — сухо выдавил он и сунул в рот папиросу. Но тут же выдернул ее и со злостью бросил в открытое окно.

— Я думаю, что все обойдется, — тихо, с сочувствием сказала Белкина. — Вас ведь, Петр Степанович, знают и в отделении, и в управлении дороги, везде знают.

Петр расстегнул китель, опустился на стул, разминая в пальцах вторую папиросу, и повернулся к Белкиной.

— Послушайте, Тамара Васильевна, вы, кажется, хотели посмотреть нашу квартиру?

— Да, хотела, — растерянно кивнула Белкина. — Только вы ведь…

— Приходите сегодня, — сказал Петр.

Тамара Васильевна, посмотрела на Лиду, как бы спрашивая: «Верно это или нет?» И вдруг просияла:

— Хорошо! Спасибо! Я приду! — но тут же опомнилась. — Нет, нет. Я потом… не сейчас…

Никогда еще Сахаров не входил в кабинет начальника депо так тихо, как на этот раз. Даже сел не рядом со столом, как обычно, а чуть подальше, у стенки.

— Опять был у Кирюхина, — сказал он приглушенным голосом. — Требует судить без всякого промедления.

Алтунин промолчал, задумался.

— Но я лично против такого решения, — категорически заявил Сахаров. — Нельзя забывать, что Мерцалов фигура. Его знают повсюду. И всякая резкая мера может вызвать большой шум.

Начальник депо посмотрел на Сахарова.

— Значит, вас беспокоит шум?

— Не меня, а коллектив, — уточнил Сахаров.

— А вы с коллективом говорили?

У Сахарова мелко задергались губы. В другое время он бы, конечно, не потерпел таких разговоров. Но сейчас ему было не до этого.

— Мы должны подойти к решению вопроса обдуманно, — продолжал Сахаров. — Я лично предлагаю не судить, а просто уволить из депо. Это и для Мерцалова лучше, и для коллектива спокойнее.

— Ну правильно, беду в мешок и концы в воду, — сказал Алтунин.

— Какие концы? Что вы говорите?

— А так я, к слову, — Алтунин положил перед собой туго сцепленные руки и снова посмотрел на Сахарова. — Значит, уволить предлагаете? А Зиненко хочет взять его к себе в цех. Слышали?

Сахаров недовольно поежился.

— Не знаю, что хочет Зиненко, но я лично возражаю.

— Почему?

— Странный вопрос вы задаете, Прохор Никитич. Для меня потеря Мерцалова не менее тяжела, чем для Зиненко. Вы это прекрасно знаете. Но будем откровенны. Ведь его цех почти лучший в депо. Не сегодня, так завтра встанет вопрос о присвоении цеху высокого звания. А мы дадим туда человека с таким серьезным пятном. Как это прикажете расценивать?

В кабинете, несмотря на открытые окна, было очень душно. Но Прохор Никитич, казалось, не замечал этого. Китель его был застегнут плотно, на все пуговицы, руки по-прежнему крепко сцеплены.

В дверях появился Сазонов-младший. По взволнованному лицу машиниста было видно, что пришел он с чем-то очень важным.

— Тут нам предлагают, — заговорил он, плохо связывая фразы, — ну, вроде, как отрезать, и все. А я считаю… То есть не один я, конечно… — Он переступил с ноги на ногу, поправил свисавшую на висок шевелюру и заговорил более твердо: — Мы, Прохор Никитич, обсудили этот вопрос у себя в колонне. И хотим заявить, что Мерцалова увольнять из депо нельзя. Как-то даже позорно думать, что ради звания… Нет, я, то есть мы, первая колонна, с таким решением не согласны. Мы хотим…

— Так что же, по-вашему, один человек важнее коллектива? — перебил его Сахаров.

— Не важнее, но… — Сазонов-младший опять переступил с ноги на ногу, потом досказал: — Не в том дело, кто важнее. Человек ведь он, и к тому же на одних с нами тепловозах ездил. А вы, товарищ Сахаров…

— Но, но! — вскинул голову Сахаров. — Давайте без личностей!

— А я по-другому не умею.

— И правильно, по-другому не надо, — неожиданно вмешался Роман Филиппович, который только что вошел в кабинет. Все повернулись к нему.

— Мне очень трудно, потому как дело касается моего зятя, — подойдя ближе, сказал Роман Филиппович. — Но все же скажу. Коммунизм — это не просто новый дом, в который одни войдут, а другие за дверью останутся. И не поезд это, куда только по билетам пускают…

— В общем ясно, — как бы заключая, произнес Алтунин. — Мерцалов — наш, и нам за него быть в ответе…

Сахаров шаркнул ногой, но ничего не сказал. В дверях появилась Майя Белкина, торопливо сообщила, что Алтунина вызывает по телефону Москва.

— Давайте! — сказал Прохор Никитич и снял трубку.

Звонил секретарь горкома Ракитин…

25

Майя уже собиралась домой, когда в секретарскую вошел Мерцалов. Он бросил на стол какие-то бумаги и хмуро сказал:

— Передайте по назначению! — Уходя, прибавил: — Вас тоже в некоторой степени касается.

Майя сразу прочитала:

Объяснение было приколото к рапорту тонкой канцелярской булавкой.

Майя сжала руками голову и опустилась на стул. В комнате стало тихо-тихо. Только было слышно, как жужжит и бьется о стекло муха, да позвякивают колеса проходившего по ближнему пути поезда.

— А я-то глупая, думала… — Майя заплакала, сначала сдержанно, а потом сильно. Она плакала и, чтобы успокоить себя, покусывала губу. Но слезы текли и текли, не останавливаясь. И Майя разозлилась: «Ну нет, я глупой не буду, не буду, не буду».

Она взяла письмо и почти побежала к столу Алтунина. Положив, дважды прихлопнула рукой:

— Вот тебе, вот! Теперь целуйся с ней! Пожалуйста! И сколько угодно!

Говорила она так громко, как будто перед ней был сам Юрий. Потом отвернулась и, выбежав, изо всей силы хлопнула дверью.

За дальним углом депо, у водосточной канавы, заросшей мелколистым карагачником, Майя остановилась, села на торчавший из земли камень. Теперь она не плакала, а только порывисто дышала, как после длительного бега.

Ей было все равно, куда спрятаться. Лишь бы никого не видеть и не слышать в эти тягостные минуты.

Возле самых ног сердито гудел мохнатый шмель, то взлетая, то опускаясь на траву.

— Чего ты-то ноешь? — с болью спросила Майя. — У тебя жало есть. Отдай его мне. Слышишь? Отдай.

Шмель взвился и улетел на другую сторону канавы. Майя закрыла глаза, опустила голову на колени. Но тут же встрепенулась. Ей почудилось, что откуда-то, словно из-под земли, прозвучал тихий голос матери. «Какая нелепица», — подумала Майя. Но голос послышался вновь и уже совсем близко. Говорила действительно мать. Но с кем?

Майя раздвинула кусты, притаилась, как испуганный зверек, не понимая, что происходит. Рядом с матерью стоял Сахаров и настойчиво пытался вручить ей какой-то сверток. Она не брала, отмахивалась, говорила, что обошлась без этого в более трудное время, а сейчас легче.

— Не дури, Тамара, — упрашивал Сахаров. — Я же никогда не забывал, что Майя моя родная дочь. Ты знаешь.

«Отец! — пронеслось в голове у Майи. — Он мой отец! А почему же я до сих пор не знала этого? Почему?» Она хотела выбежать из кустов и закричать что есть силы: «Слышу, все слышу». Только руки и ноги ее сделались какими-то чужими, непослушными, а во рту так пересохло, что невозможно было пошевелить языком. И она сидела, будто привязанная к камню, только глотала и глотала слезы.

Часом позже, когда, собрав, наконец, силы, Майя пришла домой, Тамара Васильевна готовила на электроплитке ужин.

— А где сверток? — сразу в упор спросила ее Майя.

— Какой сверток? — попыталась удивиться Тамара Васильевна. — Ах, да, я же купила тебе на платье. Чудесный материал, дочка. Как раз твой любимый.

— Мама! — неистово закричала Майя. — Хватит! Я все слышала! Я все знаю, мама!

— Да что с тобой, дочка? — Тамара Васильевна хотела обнять ее, успокоить. Майя отпрянула в сторону.

— Я же человек, мама! Зачем так жестоко обманывать? Зачем? Все вы обманщики! — Она упала лицом в подушку и громко зарыдала.

26

Солнце висело перед самыми окнами и палило с такой силой, что в квартире было, как в бане. Сергей Сергеевич чувствовал себя совершенно разбитым. Он лежал на диване, прикладывая ко лбу мокрое полотенце, и глотал прописанные врачом таблетки.

Первый раз за всю свою пятидесятилетнюю жизнь Кирюхин ощутил, как покалывает в сердце. Правда, побывавший у него врач убеждал, что болезненное состояние вызвано лишь временным нервным расстройством. Но что бы там ни было, а чувствовал себя Кирюхин прескверно. И причиной тому была газета со статьей Дубкова, что лежала сейчас под подушкой.

— Я побуждаю людей идти на сделку с совестью, — вслух возмущался Сергей Сергеевич. — Я побуждаю!.. Это же надо придумать… Тростянка и — на тебе: Кирюхин побуждает. Какое вранье! Какая наглость!..

Не только содержание статьи волновало Сергея Сергеевича. Еще больше волновало его то, что написал ее Роман Филиппович. Тот Роман Филиппович, которого он, Кирюхин, считал порядочным человеком и с которым был всегда откровенным, как с родным братом. Да разве только в откровенности дело. А сколько пришлось ему пережить неприятностей из-за Мерцалова. Ведь о одним Алтуниным он дрался чуть ли не каждый месяц. Мог бы, конечно, и сейчас подраться. Все же Мерцалов — фигура не рядовая. Но сам же Дубков испортил все дело.

Глубоко задумавшись, Кирюхин не заметил даже, как появилась в квартире Нина Васильевна. Увидел ее уже перед самым диваном утомленную, с печальными глазами. Спросил:

— Ты почему не на работе?

— По тебе соскучилась, — Нина Васильевна попыталась улыбнуться, но не смогла.

— Ну, что ты хочешь сказать? — спросил Сергей Сергеевич. — Не нравлюсь такой, да?

— Я просто не узнаю тебя, Лежишь и вздыхаешь. Неужели не можешь написать опровержение, если считаешь статью неправильной.

— Да разве в одной статье дело? А случай в Тростянке куда спрячешь?

— Но почему ты берешь его только на себя. Ведь Мерцалов подчинен Алтунину и Дубкову. Пусть они за него и отвечают.

— А Ракитина?

— Что Ракитина? Ракитину ты наказал, уволил.

— Уволить-то уволил, — вздохнул Сергей Сергеевич. — Но чем еще все это кончится…

Сергей Сергеевич встал, сбросил согревшееся полотенце и, перебарывая недомогание, прошел по ковру. Заметив бидон в руке жены, спросил:

— Квасок что ли? Налей стаканчик!

— Нет, нет, — запротестовала Нина Васильевна. — Квас очень холодный.

— Ох, Нинка, Нинка! Зимой ты меня к форточке не подпускаешь, летом квасу не даешь. Да что я, ребенок!

Напившись квасу, Кирюхин долго стоял на ковре, раздумывая. Потом плотно завесил бархатной шторой окно и включил электрический свет. Однако от электричества в кабинете сделалось еще жарче. Снова потушил свет и приоткрыл штору…

В конце дня пришел старший диспетчер Галкин. Услышав его голос в прихожей, Кирюхин снова обмотал голову полотенцем.

— Вы уж извините за беспокойство, — сказал Галкин, придерживая одной рукой свои непослушные волосы. — Вынужден. Комиссия приехала.

— Откуда? — спросил Сергей Сергеевич. — Из управления дороги?

— Из управления вчера. Сегодня из Министерства. Спрашивают, когда придете?

— Не могу я, — сказал Сергей Сергеевич. — Болен. Так и скажите: болен.

Галкин потер пальцами лоб и снова посмотрел на Кирюхина.

— Есть еще новость.

— Какая? — насторожился Сергей Сергеевич.

— Егорлыкское плечо нам вернули.

— Вернули? — переспросил Сергей Сергеевич и вдруг оживился, глаза повеселели, голос окреп. — Я знал… я чувствовал. Слышите, Галкин? Теперь вот что. Завтра я буду на работе. Так и скажите: завтра.

После ухода старшего диспетчера в комнату к Сергею Сергеевичу опять вошла жена. Вошла и застыла в выжидательной позе:

— Что еще произошло, Сергей?

— Но ты же слышала, Егорлыкское вернули. Эх, Нинка, не понимаешь ты, как это кстати!

В порыве Сергей Сергеевич даже сжал кулаки.

Вечером на квартиру к Кирюхину пришел Мерцалов. Дверь открыла ему Нина Васильевна. Заметив, что гость покачивается, она попыталась остановить его у порога.

— Пожалуйста, потише, Сергей Сергеевич болен.

Но Мерцалов не затем пришел, чтобы слушать наставления жены начальника отделения. Он пришел поговорить с самим начальником. Поговорить прямо, с глазу на глаз, как еще никогда не говорил.

— Значит, болен? — спросил он, вбирая в себя побольше воздуха. — Ну, я тоже болен. Выходит, мы оба под одну малярию попали. Только он, супруг ваш, ну, как это? Ах, да, вспомнил: он — вирус.

— Боже, что вы говорите, — поморщилась Нина Васильевна. — Идите проспитесь, тогда я пущу вас к Сергею Сергеевичу.

— Э, нет! — Мерцалов поднял палец и медленно поводил им перед лицом хозяйки. — Да будет вам известно, уважаемая Нина Васильевна, затем и выпил, чтобы высказаться. А трезвый я только с тестем ругаться умею. Натренировался.

— Ну что вы хотите, я не понимаю?

— А того и хочу: повидать вашего супруга. И чтобы мне, ну, это самое, не выпивать еще раз, прошу просьбу удовлетворить.

Сергей Сергеевич не выдержал, открыл дверь в прихожую, спросил начальственным тоном:

— В чем дело? Что вам нужно, Мерцалов?

— Ага, уже «Мерцалов». То бывало Петром Степановичем величали. А теперь… Ах, да я же подсудимый. Вы же меня того, под суд. Верно?

Кирюхин отступил в свою комнату, надеясь, что Мерцалов уйдет.

— Вы, товарищ начальник, обождите. Вопрос ведь я вам задал.

— Слушайте! — рассерженно крикнул Сергей Сергеевич. — Я вас не учил спать на тепловозе! И рычаг бдительности выключать не учил!

Мерцалов прищурился, переспросил тоже со злостью.

— Не учили, говорите? А может, учили? Может, не помните, просто, — покачиваясь на месте, он снова поднял кверху палец: — А квартиру вне очереди дали! Эх, человек! Теперь меня под суд, а сами того… в сторону. Нет, меня в мешок не спрячете. Разорву ваш мешок. Слышите! Разорву!

— Перестаньте молоть чепуху, — сказал Сергей Сергеевич. — Я не хочу с вами разговаривать.

— Не хотите? — Мерцалов долго смотрел в глаза Кирюхину, потом презрительно усмехнулся. — Ну, ничего. Заговорите. Там, с ними!..

— А вы уже за них ухватились.

— Да, ухватился! — изо всех сил крикнул Мерцалов.

Нина Васильевна удержала его за руку.

— Не бойтесь, — сказал Мерцалов, тяжело вздыхая. — Драться не буду. — Он потер ладонью раскрасневшееся, лицо, спросил тихо: — Заболели, значит? С глаз долой скрылись? Ничего, не скроетесь. Найдем.

Он бы возможно еще поговорил с Кирюхиным, но в это время вбежала взволнованная Лида.

— Пойдем, Петя, хватит! Эх, ты, не мог без водки?

— Не мог, — тяжело помотал головой Мерцалов. — Никак не мог.

Лида взяла его под руку и спокойно увела из квартиры.

— Нахал, — сквозь зубы процедил Сергей Сергеевич. — А был ведь вроде человеком.

Он подошел к столу и на чистом листе вздрагивающей рукой вывел: «Приказ»…

27

Из всех событий, о которых секретарь горкома, сойдя с поезда, узнал от Зиненко, больше всего поразило его последнее: Кирюхин издал грозный приказ, в котором за ослабление требовательности и за подрыв дисциплины среди машинистов Алтунину объявил строгий выговор с предупреждением.

— Это ход, как говорят, конем, — задумался Ракитин.

— Да еще какой ход, — согласился Зиненко. — Кое на кого произведет впечатление.

— Ну, нет, — сказал Ракитин. — Отвечать заставим.

На перроне палило солнце. Ракитин вытер платком вспотевшее лицо, отвел друга в сторону, где была тень. Зиненко хотел было рассказать о том, что написал Дубков. Но Ракитин остановил его. Оказалось, что он уже достал газету в дороге у знакомого начальника поезда и успел внимательно изучить все, сделать некоторые выводы.

— Ты знаешь, что мне в Дубкове нравится? — спросил он, подняв голову. — Смелость и острота взгляда. Так ведь оно и получилось у Кирюхина: план, рубежи, скорость. А то, что главная наша скорость — это борьба за нового человека, ему и невдомек. Ну вот что, Аркадий, соберем пленум. И как можно скорей.

— А мне поручите доклад сделать, — сказал Зиненко.

— Правильно, я так и думал. Только жаль, что проект новой партийной программы не подоспеет.

— А что, готовят? — спросил Зиненко.

— Да, уже вот-вот опубликуют для всенародного обсуждения. И знаешь, как там поставлен вопрос о воспитании человека?.. Слушай, Аркадий, а ты дома у меня был?

— Был, Борис Иванович, был.

— Ну, что там? Переживают?

— Очень. С Риммой даже поговорить не смог. Да вот и они сами, — сказал Зиненко, показывая в конец вокзала.

Полина Поликарповна и Римма тихо шли по перрону. Обе грустные, молчаливые. Полина Поликарповна остановилась в двух шагах от Бориса Ивановича. А Римма ткнулась лицом в грудь отца, затряслась точно в ознобе.

— Ну, ну, без этого, — сказал Борис Иванович и обнял дочь за плечи. Зиненко подошел к Римме и взял ее руку в свои ладони.

Ракитин посмотрел на Зиненко.

— Так ты приходи вечером, Аркадий. Поговорим обо всем. А начальнику депо скажи, что все его предложения пошли в дело. Новые рекомендации по грузовому транспорту готовятся. Вот, вот, приказ должен быть.

Дома Ракитин намеревался сразу же раздеться и освежиться под душем. Но тут неожиданно заявился к нему Сахаров. Он выглядел очень усталым и задумчивым. В голосе вместо привычной бойкости слышалась какая-то настороженность.

— Я насчет выборов пришел посоветоваться, — сказал он, усаживаясь на предложенный Ракитиным стул. — Извините, что беспокою дома после дороги. Так уж получается.

«Неужели его волнуют только выборы?» — подумал Ракитин. И, в свою очередь, спросил: — А что вам, собственно, не ясно? Готовьтесь!

Сахаров помолчал в нерешительности, потом, преодолевая неловкость, объяснил:

— Подготовка у нас идет, Борис Иванович. Меня беспокоит другое. Кого горком думает рекомендовать секретарем парткома?

Ракитин уловил мысли Сахарова и посмотрел прямо ему в глаза.

— Зачем же рекомендовать? Пусть сама партийная организация решает. На месте видней.

— Ну, все же, — пожимал плечами Сахаров. — Мнение горкома — очень важный фактор. Особенно в настоящей обстановке. Вы же знаете…

— Нет, нет, — решительно сказал Ракитин. — Никаких рекомендаций. Самая лучшая рекомендация — это оценка работы коммунистами. Так что подождем собрания.

— А я полагаю, что вопрос нужно подработать. Нельзя на самотек пускать. Мало ли что.

Ракитин молчал. Ему трудно было говорить с человеком, который никак не желал осмыслить того, что произошло.

28

На последнем перегоне Сазонов-младший вел поезд, как он любил говорить, с ветерком. За тепловозом, не отставая, мчались воздушные вихри, подхватывая обрывки бумаги и сухую траву.

Путь здесь был прямой, без малейших изъянов. По сторонам, насколько хватало глаз, широченными плесами разливались пенистые ковыли. Только изредка у горизонта ломали равнину пологие холмы с красноватыми срезами на верхушках да местами вздымались хвосты коричневой пыли от машин, бегущих по степным дорогам.

Настроение у Сазонова-младшего было хорошее. Во-первых, потому что два часа назад он сумел, не задерживая поезда, отыскать неисправность в топливной системе дизеля и вернуть тепловозу потерянную было мощность. Во-вторых, его радовало то, что в этом рейсе ему удалось уже сэкономить четыреста двадцать килограммов топлива, чего он никогда еще не добивался на этом участке. И сейчас, поглядывая на стрелку скоростемера, Юрий старался прикинуть, сколько еще даст ему экономии топлива сила инерции поезда на оставшемся отрезке пути.

Ритмичное постукивание колес все время подогревало у Юрия желание петь или декламировать. Такое желание возникало у него и во время других поездок. Но сегодня было оно особенно сильным. И он бормотал про себя, по привычке подбирая рифмы:

«Нет, не то», — остановил себя Юрий и начал снова:

«О-о, теперь кажется лучше!» Он вспомнил недавний поход с Майей на пляж, веселую игру в мяч на залитом солнцем песчанике. Но было это все-таки давно, больше недели назад. А после этого они уже никуда не ходили: ни купаться, ни в парк. Майя все эти дни готовилась к экзаменам. И Юрий старался не мешать ей, не затевал никаких свиданий. Даже не заходил в секретарскую. «А сегодня нужно встретиться, — подумал он. — Хотя бы на час…»

Настойчивые позывные рации перебили его мысли. Сквозь шум и потрескивание в эфире пробивался твердый мужской голос:

— Внимание, внимание! Вызываю сто семьдесят второй! Слушайте!.. Я — «Депо»!

— Да, да, сто семьдесят второй слушает.

— Сазонов?.. Юра?.. Это ты, да?

Говорил сам Алтунин. Слова его то звучали басовито и громко, то вдруг уплывали куда-то, рвались. Но Сазонов-младший привык улавливать нужные звуки при любом шуме. И сейчас он хорошо понял, что в депо прибыла группа машинистов из соседнего отделения, что люди эти хотят встретиться с ним, Сазоновым.

У Юрия от такого неожиданного известия екнуло сердце. Шутка ли, целой группе незнакомых машинистов он должен рассказывать, как достиг безаварийной езды, как добился высокой экономии топлива. А вдруг?.. Нет, никаких вдруг не должно быть. Он быстро подавил волнение и крикнул в трубку:

— Пусть ожидают! Приеду, поговорим!

— А самочувствие, самочувствие как? — допытывался Алтунин.

— Все в порядке! Не беспокойтесь!

Положив трубку, Сазонов-младший взялся за рукоятку контроллера. Впереди у горизонта уже показался знакомый серый прямоугольник элеватора. Машинист сделал несколько рассчитанных движений рукояткой, и скорость поезда начала постепенно гаснуть. Стрелка скоростемера сперва упала на пятьдесят, потом на тридцать. Отстали от тепловоза воздушные вихри. А впереди уже наплывали первые строения родного города.

У станции, когда поезд остановился и отцепленный тепловоз подошел к пункту технического осмотра, гости один за другим стали подниматься в кабину машиниста.

— Пожалуйста, прошу! — пригласил Юрий, пожимая каждому из них руку. Он понимал, что приезжих интересует состояние тепловоза, пробежавшего сотни километров по сухой и пыльной степи. Но Юрий не боялся придирчивых взглядов. Он следил за машиной очень внимательно на всем пути следования. На каждой остановке вместе с помощником тщательно протирал и кабину, и секции. И сейчас он был уверен, что даже отец не стал бы ругать его за состояние тепловоза.

Последним в кабину вошел начальник депо.

— Ну, вот — сказал он, показав на Юрия. — Можете допрашивать. Человек он хотя и молодой, но, как у нас говорят, с профессорской бородкой.

— Да нет, — засмущался Юрий. — Как все, так и я…

А тридцатью минутами позже, немного привыкнув к гостям, Сазонов-младший стоял уже в красном уголке и неторопливо объяснял:

— Я так понимаю, товарищи. Самое главное, машинист должен постоянно чувствовать поезд. Для этого, конечно, мало следить за приборами и точно выполнять инструкции. Для этого, если так можно сказать, нужно понимать и чувствовать душу поезда.

Гости оживились, начали переговариваться. Удивило кое-кого непривычное выражение молодого машиниста относительно души поезда: не слишком ли, дескать, человек одухотворяет машину? Другим, наоборот, слова Сазонова очень понравились.

В красный уголок вошел Сазонов-старший. Сдернув с головы фуражку и пригладив жидкие волосы, он бесшумно приблизился к гостям и сел на крайний стул. Потом Юрий увидел в дверях Романа Филипповича, Синицына и Елену Гавриловну Чибис. Потом заходили другие люди и тоже занимали свободные места.

Машинистам хотелось узнать буквально все: и как Юрий с помощником успевает поддерживать чистоту в тепловозе во время движения, и как пользуется тормозами, если требуется, предположим, быстро перейти на другую скорость.

Сазонов-старший тоже не утерпел, помахал сыну рукой:

— Ты вот что, Юра! Доложи, как мы бракоделов на свет божий выводим. А то подумают люди добрые, умалчиваешь, сора из избы выносить не желаешь.

— Не все сразу, батя, — сказал Юрий. — Дойдет очередь и до этого.

В перерыв все высыпали на деповский двор. А Юрий сразу побежал в секретарскую начальника депо, чтобы повидать Майю и договориться о свидании. Он приготовился даже прочитать ей свои стихи, сочиненные в дороге. Но распахнув дверь, остановился. За столом не было Майи, а сидела незнакомая пожилая женщина в сером платье и с высоким пучком волос на затылке.

— А где Белкина? — растерянно спросил Юрий.

Женщина, вероятно, уловила волнение вошедшего и снисходительно улыбнулась.

— Белкиной нет. Она уже здесь не работает.

— Как не работает?

Женщина понимающе посмотрела в лицо молодому человеку и сказала более определенно:

— Она уехала.

— Куда? В институт?

— Совсем уехала, — уточнила женщина. — К родственникам, кажется. — И, посмотрев на часы, добавила: — Всего двадцать минут назад.

Слова женщины ошеломили Юрия. Он знал, конечно, что Майя должна была поехать в институт на экзамены. Но чтобы вот так внезапно и ничего не сказать да еще совсем… Нет, такого он не ожидал.

— А это, наверное, вам? — сказала вдруг женщина и подала Юрию конверт с одним только словом: «Сазонову». Записка в конверте была очень короткой:

Юрий выбежал из депо и устремился к мосту. И хотя он понимал, что поезд, на котором уехала Майя, давно скрылся из виду, все же бежал.

«Эх, Майя, Майя! — покачал головой Юрий, облокотясь на железные перила. — Что же ты ничего не сказала мне? А я-то спешил. Ну, куда ты убежала? Зачем? Все равно я найду тебя. Найду непременно».

Под мостом проходил грузовой поезд. Он отправлялся в ту сторону, куда уехала Майя. Все чаще и чаще стучали колеса.

— Сазоно-о-в! — долетело до слуха Юрия. Он поднял голову. С деповского двора махали ему руками. — Жде-е-ем!

А поезд все набирал и набирал скорость.

Оренбург — Челябинск