Скорость

1

Лида сбежала с крыльца и остановилась, прикрыв лицо варежкой. От сильного мороза у нее захватило дыхание. Немного освоившись, она быстро поправила шапочку, подняла меховой воротник и заторопилась к вокзалу.

Город, казалось, дремал под тяжестью мохнатого инея. Белые лапы деревьев свисали так низко, что пешеходы задевали их головами. Иней, осыпаясь, пронизывал густой воздух тонкими иголками и щедро серебрил тротуары.

Пешеходов было мало. Поток железнодорожников, который обычно в ранние часы заполняет Семафорную улицу, давно схлынул. Теперь шли домохозяйки: одни в магазины, другие — на базар. Среди них Лида чувствовала себя неловко, будто опаздывала на работу. И ей хотелось бежать, обгоняя идущих впереди женщин.

«Ну что я никак не привыкну, — подумала она, потирая варежкой кончик носа. — Ведь у меня же отпуск…» Но раньше, провожая ее в отпуск, сослуживцы обычно шутили: «Отдыхай, поправляйся, только смотри не порть фигуру». А в этот раз, как по сговору, шептали многозначительно в самое ухо: «Желаем, Лидочка, желаем…» И непременно с каким-то соболезнованием.

Дома тоже все разговаривали с ней почему-то вполголоса и постоянно напоминали: «Не забывай, пожалуйста, в каком ты положении» или «Уже пора понять свою роль…»

На вокзальной площади, куда выходила Семафорная улица, озябшие люди ждали троллейбуса. Поглядев на них, Лида сразу подумала об отце. Он обещал сегодня прилететь из Москвы. Подумала и улыбнулась. Какое замечательное совпадение: прилетит отец, и Петя, ее муж, приведет рекордный тяжеловесный поезд. Сколько будет в доме радости!

У самого вокзала Лида свернула влево на железный мост, перекинутый через пути к депо, и, все еще улыбаясь, побежала по ступенькам кверху. Ступеньки весело отзывались, и бежать по ним было очень приятно.

На самом верху Лида поскользнулась. Вроде не очень сильно, а перед глазами поплыли желтые круги. Она ухватилась за перила. Чьи-то сильные руки поддержали ее сзади.

Придя в себя, Лида увидела знакомое лицо с черными сросшимися бровями.

Невысокий, но плотный молодой человек был не по сезону в легком сером пальто и такой же кепке, сдвинутой на ухо. Из-под кепки торчали завитки густой шевелюры.

— Это ты, Юра? — голос женщины прозвучал тихо и прерывисто.

Когда-то Лида называла его Юрчей, а он ее Тростинкой-Пушинкой за то, что очень легко мог поднять на руки и нести сколько угодно.

Поддерживая Лиду, Юрий помог ей преодолеть последние две ступеньки и сказал настойчиво:

— Я провожу тебя вниз. Нельзя же рисковать.

Лида молчала. У нее было такое состояние, будто она только что проснулась и глядела на мир не вполне прояснившимися глазами. Но все это продолжалось недолго. Ноги постепенно окрепли, щеки опять загорелись к перед глазами развернулась знакомая панорама: заиндевелые составы и прямые, как столбы, дымы, уходящие в самое небо.

Где-то за городом в морозном тумане вставало солнце, багровый свет его бил прямо в глаза.

Внизу прогромыхал паровоз. Красноватые глыбы дыма, взметнувшись над мостом, завалили весь проход, но тут же растаяли, оставив лишь резкий угольный запах.

Лида посмотрела на ручные часики. До прихода состава оставалось пятнадцать минут. Можно успеть зайти в депо, вернее, в маленький старый домик, приютившийся между каменными деповскими стенами и поворотным кругом для локомотивов. Она попыталась ускорить шаги. Но спутник удержал ее.

— Ты слишком вежлив, Юра, — строго сказала Лида, надеясь, что он поймет намек и непременно отступится. Но он еще крепче сжал ее руку.

Они медленно сошли с моста.

— Ну вот и все, — сказал Юрий, заложив руки за спину. — Советую больше не рисковать. За навязчивость — извини.

Он грубовато мотнул головой, резко повернулся и размашисто зашагал куда-то мимо домика.

На фоне депо одинокий старый домик казался совершенно лишним. Лида вспомнила, сколько раз уже принимались решения о его сносе. Всех, кто в нем работает, планировали перевести то в одно место, то в другое, но всякий раз откладывали, потому что начальник отделения дороги Кирюхин своего согласия на переселение не давал. «Поживете еще здесь, — говорил он, когда заходил в домик. — Пока есть у нас дела поважнее».

Лиду все это не смущало. Ей самой не очень хотелось уходить отсюда в главное здание депо. Что там хорошего за каменными стенами. То ли дело здесь, «на переднем крае». Под самыми окнами гудели локомотивы, готовясь к дальним рейсам. А когда по главным путям проходили тяжелые наливные составы, домик начинал колыхаться, точно сам готовился в дорогу.

В домике было четыре комнаты. Первая принадлежала партийному бюро, вторую занимал дежурный, третью, прозванную «брехаловкой», всегда заполняли машинисты, вызванные для поездки, а в четвертой работали техники-расшифровщики скоростемерных лент. Расшифровщиков было двое. Но после того, как Лида ушла в отпуск, за двумя сдвинутыми вместе столами осталась одна Тамара Васильевна Белкина, маленькая, рыжеволосая, постоянно грустная женщина. Первое время Лида приходила помогать ей. Потом все дело испортила секретарь партийного бюро Елена Гавриловна Чибис. Она заглянула как-то в комнату, сердито блеснула крупными серыми глазами и сказала непререкаемым тоном: «Уж если вы находитесь в отпуске, то будьте добры к делам не касайтесь. Управимся как-нибудь без вас». Лиду особенно сильно укололо слово «управимся». Как будто сама Чибис расшифровывала ленты. Сегодня, несмотря на то, что о прибытии тяжеловесного позвонила Дубковым она, Чибис, все равно Лида хотела пройти мимо ее комнаты незамеченной. Но не удалось. Елена Гавриловна вдруг распахнула дверь и крикнула на весь домик:

— Товарищ Дубкова! Ох, извиняюсь… Товарищ Мерцалова, вы куда? Если на встречу торопитесь, поезд уже подходит!

— Так быстро? — удивилась Лида, смущенно захлопав ресницами. Елена Гавриловна застегнула шубу, поправила зеленый платок и махнула рукой:

— Пошли!

Путь, подготовленный для приема тяжеловесного поезда, загораживали составы. Нужно было перелезать через тормозные площадки. Елена Гавриловна посмотрела на спутницу и сокрушенно покачала головой:

— Нет, я тут вас не перетащу. Надо кругом.

Лида скривила губы: «Еще провожатый объявился». Но, не сказав ни слова, пошла следом за Еленой Гавриловной.

Когда добрались до свободного пути, там уже собрался народ, и в толпе поблескивали оркестровые трубы. Среди присутствующих выделялся черной бородой начальник отделения дороги Кирюхин. «Значит будет поздравлять, — подумала Лида. — Какой все-таки Петя молодец».

Не успела она разглядеть всех, кто пришел на встречу, как послышался чей-то голос:

— Иде-е-ет!

Вдали из морозного тумана выплывал паровоз, окутанный густым паром. Длинный состав, изогнувшись на стрелке, показал коричневые бока вагонов. Люди засуетились. Грянул оркестр. У Лиды сильно застучало сердце.

Когда поезд подошел ближе и остановился, в окне паровоза показалась Петина голова. Шапка у него была на затылке. Он всегда надевал ее так небрежно, будто бы она мешала ему. Вот он неторопливо помахал рукой встречающим. Чтобы привлечь его внимание, Лида сложила рупором ладони и крикнула:

— Петя!

Он обернулся. На большом раскрасневшемся лице его появилась улыбка. И как раз в этот момент на паровоз стал подниматься Кирюхин. Длинная тонкая фигура его в шинели и брюках навыпуск вытянулась чуть не вровень с тендером.

Вслед за начальником взялся за поручни секретарь парткома депо Сахаров. Этот был почти на две головы ниже Кирюхина. Однако малый рост не мешал ему держаться с достоинством. Черное кожаное пальто с серым каракулевым воротником выделяло его среди окружающих.

Следя за тем, как Кирюхин и Сахаров протискивались в будку машиниста, Лида подумала: «А почему же нет начальника депо Алтунина? Он ведь раньше приходил на такие встречи».

Минут через десять, когда церемония закончилась и отцепленный паровоз, устало вздыхая, ушел с главного пути, Елена Гавриловна схватила Лиду за руку:

— Обождите, Дубкова. Ох, ну что я путаю… слушайте, Мерцалова, тут письмо есть Петру Степановичу из управления дороги. Хотела вручить самому, да забыла. Передайте, пожалуйста. — Она достала из кармана синий конверт и, расправив помятые уголки, прибавила: — Не пойму только, от Романа или от Романова. Приятель, наверно? А может, по службе кто?

— Не знаю, — растерянно ответила Лида, сжав конверт в кулачке. Неясная подпись отправителя явно смутила ее, и она сразу подумала о бывшей Петиной жене, Римме, которая работает в управлении. К тому же почерк на конверте скорее походил на женский, чем на мужской. Лида не понимала лишь одного, что ей нужно, этой Римме?

Заметив перемену в лице Лиды, Елена Гавриловна встревожилась:

— Вы, кажется, плохо себя чувствуете?

— Нет, нет, — сказала Лида. — Все хорошо.

— Да что я, слепая? Ох и молодежь пошла! — Елена Гавриловна обняла свою спутницу и, не торопясь, осторожно повела ее по заледенелому междупутью в обход всех составов.

2

Встреча с Лидой сильно встревожила Юрия. Он долго бродил возле депо и мучительно думал: неужели она никогда не любила его и их прежние отношения были всего лишь простой дружбой? Вспомнился далекий зимний вечер, когда они возвращались с городского катка и он впервые поцеловал ее. Потом они снова и снова целовались, не замечая ни мороза, ни снега, который падал с потревоженных ветвей за воротники.

Вспомнилась и весна, очень ранняя, бурная. Тогда уже в начале апреля солнце расплавило снега и пригрело землю. За рекой, в степи, огнисто полыхали тюльпаны. Только бы сесть в лодку, нажать на весла и вот оно, желанное раздолье. Но Лида почему-то упрямилась: «Нет, нет, ни за что». А Юрий настаивал, злился. Ему очень хотелось увезти ее на тот берег, взять за руку и так бродить с ней, бродить долго, долго, не расставаясь.

Разозлившись окончательно, он сам усадил ее в лодку. И тут произошло самое неожиданное: Лида выпрыгнула из лодки и в новеньких туфлях по холодной воде ушла на берег, ушла, не оглянувшись и не сказав ни единого слова. Ему бы побежать за ней следом, попросить прошения, помочь высушить туфли. Возможно и все бы сложилось иначе. А он в гневе ударил веслами и уплыл, не зная зачем и куда.

Думы назойливо лезли в голову и требовались усилия, чтобы отогнать их, заставить себя забыть прошлое или хотя бы относиться к нему с некоторым равнодушием.

Потирая прихваченные морозом уши, Юрий то ускорял шаги, направляясь к деповскому домику, то снова замедлял их и уходил в сторону. Ему не хотелось в плохом настроении появляться на «летучке», где уже наверное собрались машинисты. Но и заставлять их ждать тоже было неловко. Ведь именно его машинист-инструктор Дубков оставил за старшего в первой локомотивной колонне.

Стараясь поскорее отвлечься, он принялся насвистывать. Однако не помогло. В ушах не переставали звучать слова Лиды: «Ты очень вежлив, Юра». Странные слова, холодные.

Кто-то ударил снегом в спину.

Сазонов повернулся. От товарных составов шел его бригадный помощник Миша Синицын, которого за низкий рост и маленькое остроносое лицо товарищи прозвали Синицей. И он не только не обижался, но даже частенько, заходя в «брехаловку», объявлял шутливо: «А вот и Синица налицо. Прошу внимания!»

Сейчас, торопливо перешагивая через рельсы, он держал в руке новый снежный ком и громко возмущался:

— Ты где пропадал. Юра? Все собрались, ждем. Домой звонил — нет. Думал, встречаешь Мерцалова — тоже нет! А здорово этот Мерцалов: раз — и в короли. И главное — всех на обе лопатки и премия…

— А ты завидуешь? — спросил Юрий.

— Нет, но все же…

— Ну, ну, договаривай!

Синицын смущенно махнул рукой:

— Не придирайся! Во-первых, пункт о борьбе с завистью мы еще не приняли. Во-вторых, может это у меня совсем не зависть, а особый стиль соревнования. Надо же разобраться. И вообще по твоему проекту обязательств разыгрался целый полтавский бой. Идем скорей!

В домике за длинным столом сидело человек пятнадцать. Они действительно уже горячо спорили, густо дымя папиросами.

— Ого! — перебивая всех, крикнул Сазонов. — Договариваемся бороться за коммунистический труд и быт, и сами же чадим. Нет, братцы, хватит!

Он вытянул из-за пазухи лист ватмана и быстро прикрепил его кнопками к стене: «Кто будет курить в помещении и произносить слово «брехаловка», тому категорический позор и товарищеское презрение».

Наступила тишина. Курящие нехотя погасили папиросы, убрали со стола пепел. Кто-то сказал с усмешкой:

— А ловко ты крутанул, Сазонов. Сразу на сто восемьдесят.

Юрий подождал немного, потом спросил: — Значит возражений нет?

— Все законно! — ответил за всех Синицын, хлопнув кулаком по ладони. — Считай принято. А вот о борьбе с завистью полный туман.

— Какой же туман? — забеспокоился Юрий.

— Очень простой. Как ты, например, узнаешь, что я кому-то завидую?

Сидящий с ним рядом высокий костистый машинист, сохраняя полную серьезность, съязвил:

— Ощипем тебя. Синица, и сразу видно будет.

Другой машинист, с бритой головой, в распахнутой шинели, поднял руку.

— Хватит, остряки самодеятельные! Давайте главные пункты обсудим. Тут ты, Юра, предлагаешь, чтобы все мы имели техническое образование не ниже среднего. Трудновато, правда, кое-кому будет, но правильно. При новой технике иначе нельзя. И никто вроде не возражает. Как, товарищи?

— Будем учиться, конечно!

— Все пойдем!

— Ну вот и договорились. И в отношении укрепления дружбы тоже принять бы можно. Только очень условия… — Он взял со стола листок с обязательствами и прочитал: «В кино, театр и на прогулки ходить вместе, единой семьей». А если я хочу с женой вдвоем? А другой — с девушкой? Значит нельзя?

— Так ты и жену веди с коллективом, — объяснил Юрий. — Кто запрещает? И девушек пусть ведут. Зачем же нам разброд и шатания.

— Нет, это чересчур. — сказал бритоголовый. — Я лично против такой системы. И по следующему пункту тоже возражаю. То, что про меня вы должны все знать на работе и дома, а я про вас, это понятно. А как вот горести и радости делить, ей богу, не знаю.

— Радость — просто, — вставил Синицын. — Премию на бочку и пир горой, как у древних греков.

— Греки тебя за язык бы повесили, — сказал ему Юрий со злостью. — А мы воспитывать должны. Ясно? — Потом добавил: — Но все же ты на язык наступи для безопасности.

Грохнул смех.

— Ну хватит! — крикнул Юрий, рубанув кулаком воздух. — Вы как хотите, а я за сплоченность!

— Один? — спросил невозмутимо костистый.

Пришел Мерцалов, кивнул всем, взял стул и устроился отдельно у самой стенки. Вначале сидел молча, будто посторонний, а когда речь зашла о борьбе с любителями легких заработков, сказал, махнув шапкой:

— Глупость! Нет на свете такого человека, который не хотел бы побольше заработать.

— Точно, — опять подал голос Синицын. — Даже в первоисточниках записано: кто работает, тот и ест.

— Это совсем про другое, — сказал Юрий. — И ты вот что… не будь двуличным. Понял?

— Я двуличный?

— Кто же еще. Ты, конечно.

Человек в распахнутой шинели поднял руку.

— Знаете что, рыцари? Давайте подождем возвращения Дубкова? Я думаю, что на партийном съезде все эти вопросы разъяснили досконально.

— Конечно, подождем! Зачем спешить! — хором отозвались голоса.

— А я предлагаю не ждать, — попробовал настоять на своем Сазонов. Но все уже зашевелились и начали покидать места.

Минут через десять, когда расстроенный вконец Юрий собрался уходить, его подозвала неожиданно появившаяся в домике Майя Белкина, секретарь-машинистка из приемной начальника депо. Как и мать, невысокая, но очень живая, с густо подкрашенными ресницами, она уже давно «облондинилась» и злила Юрия своей невероятной прической и резкими манерами.

Однажды он сказал ей совершенно серьезно: «Вам бы не бумажки подшивать, а на Бродвее гулять». Майя обиделась. И потом недели две не разговаривала. Даже не явилась на комсомольское собрание.

Сейчас, загадочно скосив большие зеленоватые глаза, она сказала ему тихо:

— У меня для вас новость.

— Приятная? — спросил Юрий.

— Секрет. Пойдемте наверх, узнаете. — Она улыбнулась и взяла его под руку.

— Только быстрее, — сказал Юрий. — А то мне через три часа в рейс.

— Не волнуйтесь. Постараюсь не задержать.

Маленькая секретарская комната находилась между кабинетами начальника и главного инженера. Обе двери были распахнуты, как бы подчеркивая, что в настоящий момент в помещениях никого нет.

— Вы рапорт начальнику отделения подавали? — спросила Майя, доставая из шкафа желтую папку.

— Подавал.

— Ликвидировать пятьсот четвертый разъезд предлагали?

— Предлагал, а что?

— Вот читайте ответ!

На рапорте в левом верхнем углу красным карандашом было написано:

— А по-черепашьи ползать есть смысл? — вспыхнул Юрий, сердито уставившись на девушку. Та удивленно пожала плечами.

— При чем тут я. Ведь резолюцию писал Кирюхин.

— Знаю, кто писал. Но вы посмотрите, что получается! — Он взял из стаканчика карандаш и на клочке бумаги быстро начертил три пути: основной и два боковых со стрелками. Там, где пути сходились, изобразил что-то вроде горы. — Вот видите? — спросил он, энергично двигая бровями. — На разъезде мы скорость тушим, остановки делаем. А впереди подъем. Понимаете?

— Ничего я в этом деле не понимаю, — откровенно призналась Майя.

— Ну и плохо. Не знаю, зачем только сидите тут. Скоро утонете в своих бумагах.

— И пусть утону. Не ваше дело.

— Почему же не наше? На комсомольском учете вы где состоите? У нас. А я все-таки член бюро, имею право позаботиться.

— А я не нуждаюсь в вашей заботе. Можете идти.

Чувствуя, что девушка обиделась окончательно, Юрий уступчиво сказал:

— Зря вы сердитесь, Майя. Ну не сдержался. Ну так получилось. — Помолчав, спросил: — А начальник депо резолюцию видел?

— Докладывать не обязана.

— Ну и пожалуйста, не докладывайте. Мне и так все ясно. Велел подшить и похоронить в архиве?

— Плохо вы знаете Алтунина, — запальчиво возразила Майя.

— А что же он сказал?

Девушка вынула из шкафа другую бумагу и молча положила ее на стол. Юрий прочитал:

— Вас это удовлетворяет? — спросила Майя.

— Не знаю. — Сазонов постоял еще с минуту возле стола и, не сказав больше ни слова, ушел.

3

Вечером в гости к Дубковым пришли Кирюхин и Сахаров. Ждали еще начальника депо Алтунина. Дважды звонили ему по телефону, однако тот уклонился от приглашения, сославшись на сильную головную боль.

— Врет, — сказал Кирюхин, сунув длинные пальцы в огромную черную бороду.

— Почему так думаете? — спросил Сахаров, беспокойно завозившись на стуле.

— А потому, что на встречу тяжеловеса он тоже не явился. Хотя был в депо. Это точно. А сейчас вдруг заболел. Ловчит.

Неторопливый и вдумчивый Дубков помолчал минуту, другую. А когда гости немного успокоились, подкрутил свои висловатые усы и, как бы между прочим, сказал:

— Оно ведь, пожалуй, и нельзя сильно упрекать человека. Живет без жены. Двое ребятишек дома. Забота.

— Это мы знаем, — снисходительным баском пропел Кирюхин. — Дети. Забота. Все знаем. Но транспорт — есть транспорт. И план перевозок — есть план. Важнее плана, батенька, нет ничего. А впрочем, все это вам известно, уважаемый Роман Филиппович. Вы были на съезде, за цифры семилетки голосовали собственноручно. И давайте не будем жечь сердца жалостью. — Он встал, прошелся по комнате и снова повернулся к хозяину: — Кстати, вы знаете, что в связи с реконструкцией соседней дороги у нас поток грузов увеличивается почти на одну треть?

— Да, мне говорили в министерстве. Там надеются…

— Я тоже надеюсь, — перебил Кирюхин. — На днях отдал приказ о поощрении тяжеловесного движения. Так что сегодняшний рейс… — Он посмотрел вокруг и спросил:

— А где же Петр Степанович?

Дубков развел руками:

— Сам бы рад повидать, да вот не могу…

— Позвольте, позвольте! — поднял голову Кирюхин. Но в этот момент появилась Лида и сообщила, что Петр недавно звонил из редакции городской газеты, сказал, что задержался с каким-то московским корреспондентом и велел не ждать.

— Гм, с московским корреспондентом, — недовольно проворчал Роман Филиппович.

— А как же! — воскликнул Сахаров. — Состав-то более десяти тысяч тонн весит. Цифра, как говорят, космическая. Такой на всей дороге еще не знали. Осветить нужно во всех красках.

— Правильно, — поддержал Кирюхин. — Печать — сила, знаете… — Он многозначительно оборвал фразу и заговорщически подмигнул повеселевшими глазами. — Словом, я за то, чтобы страна знала своих орлов!

— И тех, кто растит им крылья, — добавил Сахаров и улыбнулся, довольный удачно подвернувшейся фразой.

В комнату заглянула хозяйка Евдокия Ниловна, пожилая, неторопливая. Ее полное лицо с морщинками возле глаз было добрым, улыбающимся. Она пригласила гостей к столу.

Кирюхин в знак благодарности приложил руку к груди и первым направился в большую комнату. В дверях он стукнулся головой о притолоку. Почесывая ушибленное место, вслух пожалел, что в таком хорошем доме и вдруг низкие потолки. На это хозяин ответил шутливо:

— Мелкий мы народ, Сергей Сергеевич.

— Эге, мелкий! Звезды прямо с неба хватаете. Только начальник депо не признает вас. Говоря откровенно, не нравится мне его поведение, Роман Филиппович. Подумайте: навязал Дорпроекту свои дополнительные предложения по реконструкции цехов. А там приняли, увеличили смету. Вот чудаки!

— Так ведь к ремонту тепловозов готовиться нужно, — сказал Дубков, стараясь смягчить разговор.

— Да, нужно! — тряхнул бородой Кирюхин. — Но подготовка должна быть расчетливой, без ущерба для движения. А ваш Алтунин будто пожар тушит. Развернулся и хоть трава не расти.

— Но ведь проект-то утверждали умные люди, — вставил Сахаров, понимая, что разговор о начальнике депо касается в какой-то степени и его как секретаря парткома.

Кирюхин махнул рукой.

— Что проект! Теперь дело не в проекте, а в его осуществлении.

— А мы это понимаем, — с достоинством сказал Сахаров, — потому и нажимаем на «Стройтрест» со всех позиций.

— Вот, вот, — сделал большие глаза Кирюхин. — Вывели из строя цех, а больные паровозы стоят на улице.

— Уже не стоят, — внес поправку Сахаров. И тут же со всей серьезностью спросил: — Но ведь с вами-то начальник депо говорил о закрытии цеха? Согласие было?

— Безобразник ваш начальник депо, — вскипел Кирюхин. — Я действительно сказал ему, что можно начать работы. Но разве была необходимость выводить из строя сразу весь цех? Это же невероятный риск! Сущая безответственность. Он разломал канавы, снял оборудование и поставил меня перед фактом. Я уже не мог приказать прекратить работы. Это же черт знает что такое. И вообще этот ваш Алтунин оригинал. Зачем-то перетащил цветы из своего кабинета в механический цех, А там скоро одни палки останутся.

— Цветы — мелочь, — сказал Сахаров.

— Правильно, мелочь, — согласился Кирюхин. — Но такая мелочь характеризует человека. На днях он принес мне рапорт Сазонова о ликвидации пятьсот четвертого разъезда. Знает, что вот-вот начнется реконструкция и несет рапорт. Смешно!

— Не знаю, как насчет ликвидации разъезда, — задумчиво сказал Роман Филиппович, — а вот стрелки я бы там заменил немедленно.

За столом хозяин попытался отвлечь гостей от служебных разговоров. Он достал из буфета бутылку с ромом и показал на этикетку, где были нарисованы пальмы и море.

— Обратите внимание, товарищи. Водичка заморская. Специально для матросов готовят. А я думаю и на суше попробовать не грешно. Как считаете?

— Вы мудрый человек, Роман Филиппович, — отозвался Кирюхин, довольно поглаживая бороду. — Водный транспорт и железнодорожный уже давно признаны братьями.

— Даже родными, — добавил Сахаров.

Все засмеялись. Только Лида была серьезной. Ее мучила мысль о письме. Она уже могла бы вручить его Пете, но почему-то не сделала этого своевременно, а как быть теперь?

Когда Роман Филиппович наполнил рюмки и предложил выпить, Кирюхин вдруг остановил его:

— Прошу извинить. Но прежде скажите, как все-таки обстоит дело с Егорлыкским плечом? Надеяться можно или нет?

Опустив рюмку, Дубков задумался. Речь шла о лучшей железнодорожной ветке, часть которой два месяца назад была неожиданно передана соседнему Широкинскому отделению. Кирюхин тогда поднимал шум, писал бумаги в центр с просьбой вернуть линию прежнему хозяину. Однако все усилия оказались безуспешными. Перед отъездом Дубкова на партийный съезд Кирюхин снабдил делегата большим письмом и наказал пробиться к самому министру. Роман Филиппович выполнил наказ, но ничего утешительного не привез. Потому и не спешил теперь докладывать о результатах, не хотел портить гостям настроения.

— Не вышло, значит? — догадался Кирюхин и, не дожидаясь ответа, грустно вздохнул: — Жаль. В такой ответственный момент и вдруг обрезали крылья. Большого полета лишили.

— Ничего, Сергей Сергеевич, приземляться все равно не будем, — сказал Сахаров. — Давайте выпьем за новые рекорды!

— Вот это мудро! — оживился Кирюхин. Он сказал, что за рекорды готов поднимать тосты хоть каждый день, и первым поднес к губам рюмку. Но когда выпил, снова посуровел и повернулся к Дубкову. Не терпелось ему узнать подробности разговора с министром.

— У него один довод, — неторопливо ответил Роман Филиппович. — Не с той высоты, говорит, смотрим.

— Не с министерской, значит, — иронически сузил глаза Кирюхин. — Это песня знакомая. Что же еще?

— Еще постыдил меня. Говорит, люди из передовых бригад идут в отстающие, чтобы передавать опыт, подтягивать, а у вас что-то обратное происходит.

— Ну и сравнение, — возмутился Кирюхин. — Бригада и плечо. Бригаду можно исправить, а профиль дороги не выгнешь. Каким есть, таким и будет. Словом, надо писать в ЦК.

— Верно, — подхватил Сахаров, — в ЦК разберутся сразу.

— Да полно уж вам рядиться, — в который раз вмешалась хозяйка, — собрание устроили. Лучше бы выпили.

И она сама принялась наполнять рюмки.

После тостов Сахаров, наклоняясь к Дубкову, почти шепотом сказал:

— С переходом на коммунистический труд у вас не все в порядке. Знаете? Какой день уже дым коромыслом. Разругались вдрызг ваши подопечные.

— Ну и пусть поспорят, — сказал Роман Филиппович. — Усвоят лучше.

— Так время теряем. Вот в чем дело. И окраска не та получается: хорошо еще в горкоме не знают.

4

Петр пришел домой, когда гостей уже не было. Роман Филиппович, пристально оглядев зятя, негромко спросил:

— Чего же ты запоздал?

— Был у корреспондента центральной газеты, — невесело ответил тот. — Ох и сухарь попался, не размочишь. Рассказывал, рассказывал ему о своем рейсе, а он говорит: ладно, снимок и небольшую информацию передам. И такой тон, будто одолжение делает.

— А ты упрашивал, чтобы всю газету тебе посвятили?

— Я не упрашивал, а просто подсказал, как человеку. Другой рад был бы, а этот…

— Понятно, — Роман Филиппович посуровел и так внушительно покачал головой, что у зятя мигом изменился голос.

— Ну что я сделал плохого? — заволновался он. — Поскандалил с кем, подрался, попал в вытрезвитель? А требовать от корреспондента, чтобы написал обо мне, имею право.

— Да, — вздохнул Роман Филиппович, не отводя прямого взгляда от зятя. — Неблаговидно. Понимаешь? Неблаговидно.

Лицо Петра побагровело. Он резко повернулся и, не сказав больше ни слова, ушел в свою комнату.

Лида еще не спала. Она встала с тахты и, отыскивая ногами войлочные туфли, с тревогой посмотрела на мужа.

— Что случилось?

Ответа не последовало.

— Вы поссорились, да?

— Ты же слышала, — сказал он вызывающе.

Лида действительно все слышала через стену и теперь не знала, как быть и что говорить. Больше всего ей хотелось успокоить Петю, убедить его, что не стоило из-за пустяков расстраиваться. Она так и сказала ему:

— Пустяки ведь. Зачем горячиться?

— Ты так думаешь? — Он снял китель и бросил его на стул. — Это не пустяки, а зависть, да, да, зависть.

— Петя! — воскликнула Лида, испуганно всплеснув руками. — Что ты сказал? Это у моего папы зависть? — Несколько мгновений она стояла, не сходя с места. Потом схватила мужа за руку и зашептала умоляющим голосом: — Нет, нет, Петя, ты не должен так думать. Слышишь? Не должен.

— Но ты же сама знаешь, сколько раз приглашали меня и в редакцию, и на радио.

— Знаю, все знаю. Но ты не можешь обвинять папу, не имеешь права. — Голос ее дрогнул и на ресницах заблестели слезы.

— Да чего ты расстраиваешься? — Он подошел к ней ближе и стал гладить светлые волнистые волосы с завитками на концах.

Она заплакала сильнее.

— Ну извини меня, Лидок, не хотел я. Понимаешь, не хотел.

За полтора года, прошедшие после свадьбы, между ними не случалось ничего подобного. И Петр не мог теперь сразу придумать, как поступить, чтобы унять Лидины слезы. Он то вытирал их своей большой грубоватой ладонью, то прижимался губами к влажной щеке, тихо повторяя:

— Не надо. Слышишь? Не надо.

Глубоко вздохнув, Лида спросила:

— Завтра помиритесь?

— Так я же не ссорился, — объяснил Петр. — Я просто ушел и все.

— И больше не злишься?

— Вот смешная. Конечно, нет.

Они посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись. Лида вспомнила о письме, достала его из сумочки и, стараясь не выказывать ни малейшего беспокойства, отдала Петру.

— Вот, читай!

Он стоял возле настольной лампы, и Лида хорошо видела, как менялось выражение его лица. Сперва оно было просто удивленным. Потом появилось любопытство. Оно чувствовалось и во взгляде, и в чуть приметном движении бровей. После долгого молчания он сказал задумчиво:

— Странно все же. Очень странно.

— А кто это? — Лида сделала вид, что не догадывается.

— Она, бывшая.

— Очень мило! — У Лиды вспыхнуло лицо и сильно заколотилось сердце. Не в силах больше сдерживать себя, она сердито спросила: — Приглашает, что ли?

— Самолет высылает, — пошутил Петр и опять уставился в письмо. — А все-таки совесть ее мучает.

— Что ж, прояви сердечность, пожалей.

— У нее есть жалельщик.

— А если бы не было? — Лида повернулась и хотела уйти.

Петр взял ее за руку.

— Ты что выдумала? Разве для тебя это секрет? — Он усадил ее рядом с собой на тахту и стал читать вслух, ничего не пропуская: «Здравствуй, Петя! Ты уже забыл меня. Уверена. А я вспоминаю и тебя, и Волгу. Все как во сне. Оправдываться не собираюсь. Слишком виновата. Услышала недавно твой голос по московскому радио и решила поздравить с успехами. Хочется сказать что-то теплое. Но не могу, не имею права. Если не пожелаешь читать письмо, обижаться не буду. Пришлешь ругательный ответ, скажу спасибо. Чуть не написала «твоя». Вовремя опомнилась. Извини».

— Сумасшедшая женщина, — опять возмутилась Лида. — Я бы таких держала в психиатричке.

— И обязательно на цепи, — подсказал Петр.

— Ты напрасно смеешься.

— А ты зря нервничаешь. Разве есть для этого повод?

Лида умолкла. Конечно, никакой причины проявлять нервозность не было. Ведь она до свадьбы знала, что он был женат. Петр рассказал ей все подробно и чистосердечно. Прожили они вместе, кажется, немногим больше года. Потом она увлеклась каким-то приезжим доцентом, не то литератором, не то философом. Приходила домой очень поздно. Кончилось все, как в спектакле, таинственной запиской, оставленной на столе: «Скрывать не могу. Люблю другого. Не жди. Уже не твоя. Р.».

Когда Петр впервые рассказал обо всем этом Лиде, она спросила его: «А ты любил ее?» Он задумчиво покачал головой: «Не знаю». Они сидели тогда в парке. «А меня любишь?» — спросила вдруг Лида и, напугавшись собственной смелости, хотела убежать. Петр поймал ее за руку, притянул к себе и горячо зашептал: «Люблю, очень люблю. Ты не представляешь даже как».

Сейчас, вспомнив эти признания, Лида пристально посмотрела ему в лицо. Нет! Он не обманул. Он — искренний и смелый. Недаром же сегодня за столом Кирюхин, поднимая тост за Петин рейс, сказал, обращаясь к ней: «За вашего орла, за его новые взлеты».

Словно угадав мысли жены, Петр обнял ее, отвел с лица прядь чуть пахнущих духами волос и поцеловал в губы.

— Ты пила вино?

Она виновато улыбнулась.

— Да, немного. Я совсем забыла. А ему понравилось. Не веришь. Послушай!

Дав ей руку, он затаил дыхание и сразу ощутил легкие толчки под ладонью. Ему хотелось, чтобы толчки повторились еще и еще. Но Лида отвела его руку и шутливо погрозила пальцем:

— Хватит. Малышу пора спать. А ты сейчас будешь ужинать.

5

В горком Ракитин пришел, как всегда, точно в девять.

В его просторном, хорошо проветренном кабинете на середине стола лежала желтая папка с надписью «Почта». Эту папку он просматривал обычно в конце каждого дня. А когда не успевал по какой-либо причине, то брался за нее на следующее утро, отложив все другие дела.

Писем было много. Люди писали о недоброкачественной мебели, которую выпустил в этом месяце комбинат местной промышленности. Жаловались на то, что мало в городе троллейбусов и что приходится ходить на работу пешком. Где-то лопнул водопровод. Где-то не очистили вовремя улицу от снега. И, конечно, рабочие требовали хороших, благоустроенных квартир. Не просили, а требовали самым категорическим образом.

Ракитин нахмурился. Он вспомнил: такие же письма получал пять лет назад, когда только начинал свою секретарскую деятельность. В то время действительно квартирные дела были очень плохи. Но с тех пор положение изменилось. В городе выросли целые кварталы новых жилых домов. А жалобы не прекращались.

«Странно все-таки получается, — покачал головой Ракитин, но тут же поправил себя: — И ничего странного. Очень даже нормально. Люди хотят жить лучше. Кто пять лет назад рад был получить одну комнату с печным отоплением, теперь желает иметь полную квартиру с ванной, газом, со всеми удобствами. Законное желание. Вся беда в том, что медленно еще строим, иногда срываем планы».

Он вынул из кармана блокнот и записал: «Заслушать на бюро председателя горсовета о ходе строительства жилых домов». Подчеркнув записанное, снова склонился над письмами.

Последней в папке оказалась жалоба из локомотивного депо. Даже не жалоба, а сигнал о каких-то странных ситуациях. Приводились факты, когда машинисты вызывались ночью в депо для поездок, но поездки вдруг отменялись и людям приходилось возвращаться домой. Происходило это якобы потому, что начальник отделения и начальник депо никак не могли сговориться: один требовал немедленно ехать, а другой загонял паровоз на промывку.

Ракитин поджал губы: «Ну вот и начальника депо сменили, а беспорядки остались. И Кирюхин снова морщится, когда заходит разговор о депо».

В конце письма не очень ясно говорилось о том, что за последнее время участились простои и холостые пробеги паровозов. В результате у одних машинистов зарплата понизилась, у других, наоборот, — стала выше. Да еще кое-кто незаконно получает благодарности и премии.

«Значит заслуживают, вот и получают, — подумал Ракитин. — Кирюхин за красивые глаза не похвалит». Тут он вспомнил, что Сахаров сообщил ему вчера о новом успехе Петра Мерцалова. Взял телефонную трубку, позвонил в редакцию:

— Товарищи, где же газета? Опаздывает? Хоть гранки пришлите, что ли?

Положив трубку, Ракитин еще раз пробежал взглядом по строчкам письма. Никак не мог понять он ситуации. План перевозок в отделении до сих пор вроде выполнялся неплохо. Машинисты работали с огоньком. И в то же время жалоба на какие-то неурядицы между депо и отделением. «Может, все это связано с переходом на новую технику? — спросил самого себя Ракитин. — А может, и в самом деле мутит воду Алтунин? Не будет же Кирюхин зря наговаривать на человека. Уж я Кирюхина знаю. И страсть его к транспорту мне тоже известна достаточно».

Ракитин открыл стол и достал карту железнодорожного узла с недавно удлиненными путями. Посмотрел на обведенные красной тушью границы того, что сделано, и вспомнил, сколько было борьбы, чтобы добиться этого.

Проект Кирюхина возвращали из Москвы трижды с резолюцией: «Размах для ваших условий не оправдан». Но каждый раз начальник отделения составлял новый и с еще большим упорством бросался в атаку. Ракитину тоже пришлось потрудиться немало. Он вместе с начальником отделения ездил и в обком партии, и в министерство. Даже в ЦК обращался за поддержкой.

А сколько было канители потом, во время строительных работ: то рельсы задерживали, то шпалы. Но все это не остудило Кирюхина. Наоборот, с каждой новой трудностью он становился настойчивее. И своего достиг: закончил работы на целых полмесяца раньше срока. Как раз это и дало возможность принять гигантский состав, приведенный теперь Мерцаловым. На старые не приняли бы ни в коем случае.

В дверях появилась женщина-секретарь, худенькая, с певучим голосом.

— Борис Иванович, — к вам военный.

Не успел Ракитин поднять голову, как перед ним уже стоял и загадочно улыбался человек в зеленоватом кителе с поблескивающими пуговицами. Изумленный Ракитин радостно развел руками:

— Зиненко! Откуда, каким ветром?

Схватил его за плечи, подтянул к дивану, усадил и принялся осматривать.

— Хорош, честное слово, хорош! В сорок пятом был, кажется, лейтенантом. Теперь майор. За тринадцать лет на три ступени. Что ж, не так плохо. Бои под Берлином, конечно, не забыл? Правильно! А о том, что боевых друзей помнишь, вижу сам. Ну ладно, рассказывай: в командировку, в отпуск?

— В запас.

— Так, понятно. Есть пенсия?

— Нема, — покачал головой Зиненко. — Рановато. Не выслужил.

Ракитин положил ему на плечо руку, задумался:

— Ничего, горевать не надо.

— Та яке ж це горе, колы голова и руки е, — ответил Зиненко, улыбнувшись. — Мне когда-то комбат Ракитин говорил, что человек велик в труде.

— Верно, было такое. Говорил. Ну, брат, и память у тебя, — рассмеялся Ракитин. — А про то, как в трибунал обещал отдать за оставление высоты Круглой, не забыл?

— Забыл.

— Э-э-э, неправда, — погрозил пальцем Ракитин. — По глазам вижу, неправда. Но тебя-то я просто пугал тогда. А вот меня бы судили наверняка. Хорошо оседлали мы эту Круглую.

— Моя рота даже в тыл к немцам со злости залетела, — сказал Зиненко. — Ох и наделали паники!..

Они смотрели друг на друга и радовались, как могут радоваться юноши, хотя оба уже были не молоды. Правда, майор выглядел еще очень свежим и стройным. Худощавое, немного обветренное лицо его не имело ни единой морщинки. Карие глаза под высокими бровями игриво поблескивали. Зато Ракитин казался много старше своих сорока пяти лет.

Заметно пополневший, с иголочками проседи в волосах и мешками под глазами, он уже не походил на того лихого и ловкого капитана, каким привык видеть его когда-то Зиненко. Но сам Ракитин не хотел замечать у себя этих изменений. Оживленный встречей и воспоминаниями, он, как и его друг, чувствовал себя веселым, бодрым. Даже простуженный басок сделался вдруг чище и звонче.

— А под Берлином помнишь? Как говорят, баня с веничком. Ну, а теперь куда?

— В Читу, — ответил Зиненко, потушив улыбку.

— Почему в Читу?

— К брату. Надо же зацепиться где-то. На Черниговщине у меня, сам знаешь, никого не осталось. — Зиненко вздохнул, лицо его заметно погрустнело.

— О Танечке думаешь? — догадался Ракитин.

Зиненко, опустив голову, долго молчал, потом словно очнулся:

— Думаю, Борис Иванович. Все время думаю. Она ведь на моих глазах погибла.

Секунду, другую помолчали. Зиненко сказал тише прежнего:

— Ты не все еще знаешь, Борис Иванович. Танюша не одна погибла. Она готовилась стать матерью…

Ракитин взял друга за плечи и внимательно посмотрел в глаза ему.

— Слушай, Аркадий, ну почему бы действительно не ко мне? Я тебя знаю, устрою без всякой волокиты.

— Да нет, Борис Иванович, не могу. Брат ждет в Чите. Телеграмму дал, что еду.

— Вот ведь причина — телеграмму дал. Дашь вторую. Телефон закажи. Что еще? Может, город не нравится? Не верю. Смотри, как развертываемся. — Он подвел майора к окну и показал на строительную площадку, где раскрасневшиеся от мороза каменщики уже выводили четвертый этаж огромного дома. — Здесь будет автоматическая телефонная станция. А вон там, — рука его вытянулась в направлении торчащей из-за городских крыш высокой мачты, — телевизионный центр возводим. Чем не столица, а? Вместе, брат, воевали, вместе и коммунизм строить будем. Идет?

— Нет, Борис Иванович, не могу.

— Брось ты, Аркадий. Ну кто тебя в Чите знает? Куда ты пойдешь? В цех учиться на токаря?

— Зачем на токаря. Я техник-дизелист.

— А что техник? Сейчас техников хватает. Почти каждый рабочий с техническим образованием. А вот хороших партийных работников не хватает. Иди к нам инструктором. Поработаешь годик, потом в секретари парткома на завод рекомендуем. Понял?

— Все понял, Борис Иванович. Спасибо. Но я ведь к тебе так просто, як запорожский казак, на денек повидаться.

— Ох и уперся. — Расстроенный Ракитин медленно заходил по кабинету. И вдруг снова оживился, повернулся к Зиненко. — Все решено, Аркадий. Будешь инструктором. На первых порах сам помогу. А дизельное образование твое… Так у нас же заводы. Транспорт на тепловозную тягу переходит. Ну, лады?

Зиненко пожал плечами и опять сел на диван. Ракитин сел рядом. Он заверил гостя, что с квартирой устроиться поможет, а пока даст комнату или в гостинице, или в общежитии горкома, где понравится.

— Ну, соглашайся, черт тебя побери?

Зиненко, опустив голову, молчал. Казалось, он уже свыкался с предложением Ракитина.

— А я, как видишь, Аркадий, осел здесь. Семья убывает. Дочь на свои хлеба уехала. Правда, с замужеством у нее не склеилось что-то. Ну, кажется, поправила. Теперь с одним Митькой воюю. Тринадцать лет парню. Кстати, ты завтракал?

— Все в порядке, Борис Иванович, не беспокойся.

— Тогда вот что, — Ракитин выпрямился, кивнул на окно. — Покажу тебе город, Аркадий. Вызовем сейчас машину и часок, другой покатаемся. Лады?

— Не знаю, Борис Иванович. У тебя работа.

— Ох, ты, скромник! Работа! Что же мы с тобой двух часов для себя не завоевали? Поедем, поедем. Такую экскурсию организуем, залюбуешься. А на обед ко мне. Договорились?

Зиненко уступчиво улыбнулся.

— Нехай буде гречка.

— Вот и правильно, — засмеялся Ракитин. — Гречка — каша солдатская.

6

Дубков еще с моста заметил, как маневровый паровоз подталкивал к входным деповским воротам новенький тепловоз «ТЭ3». Его свежая зеленая окраска на фоне снежной белизны казалась такой яркой, что Роман Филиппович даже прищурился, точно от солнца.

На путях возле поворотного круга он встретил начальника депо Алтунина. Тот стоял, заложив руки в карманы меховой куртки, и тоже смотрел на красивые тепловозные секции. Из распахнутых ворот цеха валили облака густого пара, ласково окутывая машины.

— Принимаем? — спросил Дубков.

— Да, шестой уже, — Алтунин повернулся и протянул руку. — Здравствуйте, Роман Филиппович. С приездом. Извините, что вчера не пришел. Не мог. — Он еще раз посмотрел в сторону тепловоза, подумал о чем-то, затем предложил: — Пойдемте ко мне наверх!

Поднимаясь по каменной лестнице на второй этаж, Дубков пропустил начальника вперед и невольно загляделся на его хромовые сапоги. Вернее, не на сапоги, а на то, как они ловко сидели на мускулистых ногах. У этого невысокого подбористого человека не только ноги, а все: плечи, шея, руки были крепкими, точно отлитыми. Скуластое лицо имело бронзоватый оттенок. И Роману Филипповичу, вспомнившему вчерашние слова Кирюхина, никак не хотелось, чтобы у Алтунина была какая-то червоточина. Однако не думать о ней он не мог!

Длинный, с двумя большими окнами кабинет выглядел пустовато. Войдя сюда, Дубков сразу вспомнил, что когда-то здесь было много фикусов, гераней, роз. Цветы стояли всюду: на подоконниках, тумбочках, табуретках и даже на полу. Кабинет напоминал тогда маленькую оранжерею. Начальники менялись, а цветы оставались на месте. Новый же начальник сделал по-своему. То ли от нелюбви к цветам, то ли по другой какой причине, он приказал перенести весь этот «сад» в механический цех. И вот уже более четырех месяцев в кабинете стояли только стулья да огромный дубовый стол с мраморным чернильным прибором и тремя телефонными аппаратами.

Самому Алтунину тоже не сиделось в этой пустынной обстановке. Не стал он и сейчас раздеваться. Только снял шапку. Поглаживая стриженные под ежик волосы, взглянул в лицо машинисту.

— Признаюсь, Роман Филиппович, не головная боль удержала меня вчера. Совсем другое. Не хотел портить вам настроение. А умолчать едва ли бы смог. Вот полюбуйтесь.

Он взял со стола небольшую металлическую деталь и подал Дубкову. Тот повертел ее в руках, спросил недоуменно:

— Дышловой валик, что ли?

— Как видите, — сурово ответил Алтунин и на щеках его проступили бугроватые желваки. — Красиво разделан, правда? Ваш зятек постарался. С его паровоза сняли.

Вся гладкая поверхность детали была вспахана, будто резцом. Глубокие рваные бороздки местами пересекались. Дубков потер их пальцами, ковырнул ногтем и вернул валик начальнику, не сказав ни слова.

— Такие вот дела, — вздохнул Алтунин и положил деталь обратно на стол. — Паровоз только отремонтировали. Вышел из депо как новый. А сейчас извольте видеть: опять на канаве. Это же преступление.

Роман Филиппович молчал. Его поразили последние слова Алтунина, резкость, с которой он произнес их. Сразу возникла мысль, не играет ли тут роль ущемленное самолюбие; пусть, дескать, Кирюхин, чествует Мерцалова, как победителя, а он, Алтунин, покажет этому победителю другое место. Однако Дубков как можно спокойнее спросил:

— А в движении нарушения были?

— Выясняем, — ответил Алтунин и, приоткрыв дверь, велел позвать своего заместителя по эксплуатации локомотивного парка. Через минуту Майя сообщила, что заместитель ушел в отделение.

— Тогда зовите расшифровщиков, — распорядился Алтунин.

Тамара Васильевна вошла в кабинет почти бесшумно.

— Слушаю вас, Прохор Никитич.

— Вы ленту с мерцаловского паровоза расшифровали?

Женщина отрицательно покачала головой.

— Почему?

— Ее не было, Прохор Никитич. Кажется, не работал скоростемер.

— А Мерцалов докладывал об этом?

Белкина молчала.

— Ясно, — сказал Алтунин. — Вы, Тамара Васильевна, можете идти. Мы разберемся сами.

Дубкову стало жарко. Он распахнул китель и ослабил ворот. Положение явно осложнялось. Все машинисты слышали, как на собраниях и планерках начальник требовал не выезжать в рейс, если не исправен скоростемер. Кое-кто за нарушение этого правила уже получил строгое предупреждение. И сейчас Роман Филиппович недоумевал: «Неужели Петр забыл об этом? А может, скоростемер испортился в пути? Но тогда бы доложить надо. Зачем же молчать!».

В кабинет без стука вошла Елена Гавриловна Чибис. Лицо ее было возбужденным. Серые глаза гневно поблескивали. Увидев Дубкова, она замедлила шаги, подобралась, затем без стеснения развернула принесенную с собой газету.

— Что ж получается, товарищи? Паровоз на кислородной подушке, а Мерцалову гимн славы поют. Поглядите! — Она ткнула пальцем в обведенную красным карандашом статью с ярким заголовком «Машинист-новатор» и стала читать заключительные строчки: «Петр Степанович Мерцалов — человек беспокойный, смелый. Он глядит вперед. На днях, как заявил сам машинист, он пересядет на тепловоз и постарается сразу же перекрыть все свои предыдущие рекорды». Вы только подумайте: он пересядет. Неужели у него…

В этот момент в дверях появился Сахаров. Увидев Дубкова, он радостно воскликнул:

— Вот вы где! А я вас ищу. Ну, как будем отмечать возвращение со съезда: митинг организуем или собрание?

Роман Филиппович не ответил.

Вошедший обвел всех троих удивленным взглядом, насторожился:

— Чего это вы как на похоронах?

Алтунин взял в одну руку изуродованный валик, в другую — газету со статьей о Мерцалове и, как бы взвешивая их, спросил:

— Видите, что получается?

— Знаю, — не задумываясь, ответил Сахаров. — Сейчас только был в цехе, смотрел.

— И как считаете?

— Как считаю? Паровоз, конечно, жаль.

— Только и всего?

Сахаров поджал губы. Было понятно, что вопросы начальника депо ему не по душе. Но все же после небольшого раздумья, он добавил:

— Побеседуем, разъясним Мерцалову.

— А я думаю, что вопрос этот нужно вынести на заседание парткома, — сказал Алтунин, положив газету и валик на стол.

Сахаров спросил грубоватым тоном:

— Кого обсуждать-то, известного машиниста? Вы представляете, Прохор Никитич?

— Да, представляю. Но нельзя же приплясывать на костях локомотивов.

— И это не первый случай у Мерцалова, — вставила Елена Гавриловна. — В прошлом году у него с паровозом была почти такая же история. Потом он превысил скорость на разъезде. А еще раньше…

Сахаров попытался оборвать ее:

— Что вы десятилетние грехи собираете? Разве это партийный подход к делу! — Глаза у него расширились, на выпуклых белках появились красные жилки. Но Елена Гавриловна продолжала вспоминать. Алтунин, глядя на нее, задумчиво покачивал головой, как бы говоря: «Вот видите, откуда нитка тянется».

— Странные вы люди, — возмутился Сахаров, все больше распаляясь. — Надо же понимать, что Мерцалов — гордость и знамя коллектива. Если не уважаете его, то уважайте хоть коллектив.

— А вы уважаете? — спросил Алтунин, подняв голову. И, не дожидаясь ответа, сказал вполголоса: — Не хотите даже вникнуть в существо дела.

— Ну, знаете!.. — Сахаров уперся взглядом в невозмутимое лицо начальника: — Скажите, Прохор Никитич, такой же случай с паровозом возможен, если бы Мерцалов вел обыкновенный состав?

— Ну, возможен.

— Ага, значит дело не в тяжеловесе. Зачем же вы стараетесь принизить новый рекорд?

— Это уже философия. — Алтунин встал, разгадывая дальнейший ход мыслей Сахарова. Затем, прищурившись, сказал:

— Мне ваша позиция понятна. Но я вот что сообщу: Мерцалова накажу немедленно.

Такого оборота Сахаров не ожидал. Он был уверен, что упрямый Алтунин поймет все-таки, что никто не позволит ему расправиться с человеком, которым гордится вся дорога. Поэтому сообщение о наказании Мерцалова ошеломило его. Вначале он не знал даже, как поступить. Потом надел шапку, застегнул пальто и сугубо официально произнес:

— Предупреждаю, Прохор Никитич, самоуправства партком не потерпит.

Постояв еще немного, он круто повернулся и вышел из кабинета.

— Нехорошо получается, — сказал Роман Филиппович, когда дверь захлопнулась. — Выходит, что у начальника депо одна, у секретаря парткома — другая линия.

— Выходит так, — согласился Алтунин. — Он сел к столу, посмотрел на свои крепко сцепленные пальцы, затем повернулся к Елене Гавриловне:

— Что ж, давайте готовить заседание партийного бюро в локомотивном цехе.

— Я уже об этом думала, — ответила Чибис.

— А вам… — Алтунин посмотрел на Романа Филипповича. — Вам придется хорошо разобраться во всем как инструктору. Правда, речь идет о зяте. Я понимаю. Но ничего не поделаешь. Надо определить свое отношение. И тут отходить в сторону невозможно.

Дубков согласно покивал головой и, застегнув шинель, вышел из кабинета.

Чибис вышла следом за ним, но Алтунин вернул ее из секретарской. Плотно прикрыв дверь, сказал почти шепотом:

— У меня к вам просьба есть, несколько необычная. Поговорите, пожалуйста, с нашей секретаршей.

— С Майей? — переспросила Елена Гавриловна. — О чем?

— Неужели не замечаете? Одна прическа чего стоит. А ресницы?

— Кошмар! — сказала Елена Гавриловна. — Это какая-то мадам Франсуа на русский манер. Я уже хотела задать ей трепку, да все удерживаюсь. Нервная она очень. Рвет и мечет.

— Тогда с матерью, Тамарой Васильевной, сговоритесь. Рядом сидите. Все-таки женщинам удобнее по такому вопросу.

Елена Гавриловна тяжко вздохнула.

— Не ладят они с матерью. Вот в чем дело. Ссорятся.

— Чего им делить?

— Видите ли, Прохор Никитич. Дочь требует объяснить, почему у нее отчество одно, а у двух младших братьев другое. А матери, по-видимому, нелегко это сделать. У нее второй муж ведь арестован был и погиб в лагере. А кто отец Майи — тайна. Я спросила как-то, потом пожалела.

— Да-а-а, у каждого свое, — задумался Алтунин. Он посмотрел в сторону секретарской и опять повернулся к Елене Гавриловне. — И как получается странно. Работник она хороший. Дела ведет аккуратно. Исполнительная. И вдруг накрутила, накрасила. Любуйся! Учиться ее надо заставить. Пусть пока на курсы походит, что ли, а потом… Ну, об этом я сам. А вы с ее настроением и с прической разберитесь. Только без шума, спокойно.

— О, нет, я поговорю так, что она запомнит надолго.

— Вот и напрасно. Я потому и прошу вас, чтобы сделать это деликатно.

— Деликатно. Она вон как с матерью ведет себя.

— Тем более, — сказал Алтунин.

— Ну, тогда я не знаю. — Чибис обидчиво повернулась и медленно пошла к двери.

7

Падал снег, крупный, пушистый. Он повисал на деревьях, проводах, толстым слоем ложился на крыши. За какой-нибудь час все вокруг преобразилось. Маленький домик между поворотным кругом и огромным каменным зданием депо походил на волшебную избушку из русских сказок. Но Романа Филипповича сейчас не трогала никакая романтика. Он остановился перед крыльцом, чтобы подышать холодным воздухом. Чувствовалась усталость. Руки и плечи ныли, как после тяжелого рейса. Стучало в висках.

«Эх, дела, дела, — вздохнул Дубков, машинально ловя в ладони снежные хлопья. — Летел из Москвы в хорошем настроении. А тут сразу все спутали».

Снег таял на ладонях Дубкова. Пальцы немели от холода. Но в груди не переставало гореть. Шутка ли: в его локомотивной колонне, где люди хотят жить и работать по-новому, по-коммунистически, произошла такая неприятность. И замешан-то в этой неприятности не кто-нибудь, а зять, Петр Мерцалов. Уж очень щекотливая ситуация.

Отряхнув снег, Дубков вошел в домик. Его мигом обступили машинисты.

— Ну как, Филиппыч, — столица шумит?

— А Кремль? Поди, завел знакомство с министрами? Не слыхал, когда полностью снабдят тепловозами? Уж больно медленно идет дело.

— Да разве только нам нужны тепловозы, — рассудительно ответил Дубков. — Дорог-то в стране вон сколько, и везде просят новую технику.

В домик вбежал Юрий Сазонов. Проворно снял шапку, пригладил шевелюру. Протянув Дубкову руку, он попросил нетерпеливо:

— Угостите, Роман Филиппович, московскими. Пока ехал, истлел без курева. — Торопливо разминая в пальцах папиросу, добавил: — Такой снегопад настиг, в десяти метрах ничего не видно. Да еще перегон-то попался: сплошные предупреждения, особенно у Сырта.

— Перегон известный, — согласился Дубков, пристально оглядывая молодого машиниста. — Когда-то говорили: проведешь состав от Ложков до Моли, съешь пуд соли.

— Верно, — улыбнулся Юрий. — Рубаха и сейчас еще мокрая.

В дверях появился Синицын. Он, как и только что вошедший бригадир, вернулся из рейса. Сбоку у него кирзовая сумка, на лице пятна паровозной гари. Здороваясь с Дубковым, он вдруг заметил, что Сазонов мнет в пальцах папиросу. Схватил его за руку:

— Юра, ты что, забыл?

Тот зажал папиросу в кулаке и торопливо сунул в карман.

Роман Филиппович повел на него непонимающим взглядом.

— Отвыкаешь, что ли?

— Нет, — помотал головой Сазонов и кивнул в сторону плаката.

— Ах, вон что! — понял Роман Филиппович. — Стало быть, в помещении не курить и слово «брехаловка» не произносить. Правильно! Согласен! Такой груз тащить за собой не стоит. Да и тепловозы грязи не любят. Они машины чистоплотные. Говорите, что еще?

Сазонов стал рассказывать о том, какие обязательства приняли и по каким возникли разногласия и почему. Все, слушая, молчали. Только Синицын время от времени вставлял колкости. Сазонов не выдержал.

— Чего опять воду мутишь! Вот человек!

Роман Филиппович тоже рассердился.

— Вы что в самом деле? На съезде вон тысячи делегатов присутствовали. На целые семь лет программу составили по всем отраслям. И без этих, без фокусов.

Он сел за стол, придвинул к себе листок с обязательствами, который Сазонов достал из кармана, и начал внимательно просматривать. Пункт о воспитании дружбы и товарищества, очерченный красным карандашом, перечитал трижды, потом перевел взгляд на Юрия.

— А, верно, перегнул ты палку с коллективными походами. Так можно записать — и в баню строем ходить. Веселая дружба получится!

— Снять эту запись, — сказал бритоголовый. Все согласились, Юрий не стал упорствовать.

— Теперь вот что, орлы, — подкрутив усы, сообщил Дубков. — На съезде говорили, что при новых коммунистических отношениях во всем на совесть опираться нужно. Оно так и выходит, если хорошо вдуматься. Кто, скажем, главный мой ревизор, когда я веду состав? Совесть. А с кем я должен советоваться, когда товарищу в глаза правду сказать нужно? Опять с совестью. И обиду на друга погасить должна также совесть.

Кто-то вспомнил:

— Пункт о легком заработке тоже утрясти бы надо.

— Верно, — согласился Дубков и поставил против этого обязательства знак вопроса. — Не с заработком бороться надо, а с тем, чтобы жадность и стяжательство не развивались. Вот в чем гвоздь. И еще, чтобы не было охоты оторваться от товарищей. Теперь мы с вами вроде как за руки возьмемся. Рванется кто вперед, сразу тяни другого. Другой — третьего.

В домике появился отец Юрия Сазонова, маленький, суховатый, с густой сеткой морщин на лице.

— А-а, Роман приехал! Мое почтение! Ты, если хочешь про свой комсомол знать, меня допроси. Доложу наилучшим образом. Распишу, как в документации.

— Давай, давай, Александр Никифорович, расписывай, — сказал Дубков, с радостью пожимая руку старейшего машиниста. — Тебя, я смотрю, не держат ни снег, ни мороз. Ходишь?

— Не хожу, а бегаю, — возразил тот с наигранной серьезностью. — Врачи по знакомству прописали спорт. Вот и рысакую до депо и обратно с заскоком в «брехаловку».

— Эй, эй, батя! — остановил его Юрий. — Гляди на вывеску!

— Ты сам гляди лучше, — вспыхнул тот, — а до отца не касайся. Не дорос еще. Молоко на губах не обсохло.

Чтобы замять размолвку, Дубков шутливо спросил:

— Ну и как, Александр Никифорович, бег-то помогает?

— Сильно. Уже на кроссы выходить могу. Да вот с трусами задержка. Не подберу на свою солидность.

Сазонов-старший, как называли Александра Никифоровича машинисты, уже четыре года находился на пенсии. Но не было такого дня, чтобы он не появлялся в депо. Первое время многие посмеивались над ним: нечего, дескать, делать, вот и торгует скукой. Потом притихли. А когда он из таких же, как сам, старых машинистов организовал добровольную бригаду по проверке качества ремонта локомотивов и стал кое-кого выводить «на чистую воду», все даже забыли, что этот человек на пенсии. Новый начальник депо не проводил ни одного важного совещания без присутствия руководителя бригады по качеству.

Что касалось Дубкова, то у него со старшим Сазоновым была особая дружба. Она перешла по наследству от покойного отца. Тот вместе с Александром Никифоровичем участвовал в строительстве железной дороги. Служил потом в одном отряде, защищавшем железнодорожные мастерские от белоказачьих полчищ во время гражданской войны. А после был даже заснят с ним в одной группе машинистов-ударников первой пятилетки. Этот снимок хранился у Романа Филипповича как самая дорогая память об отце. Вот почему и сейчас все свое внимание Дубков сразу переключил на Александра Никифоровича. С уважением предложил ему табурет.

— Спасибо, Роман, — поклонился тот и с удовольствием сел, откинув назад полы шинели. — А я тут следил за твоей армией. Во все глаза. Чудно выходит. На собрании коммунистические обязательства принимают. Все честь по чести. А на деле кое у кого оступки получаются. Возьми хоть моего Юрку. Третьего дня заявился с перцовкой. Давай, говорит, батя, за новые отношения к труду и быту. Каково!

— Вот нашел пьяницу, — вскипел Юрий, подскочив на табуретке. — Полгода в рот не брал, а тут хотел с родным отцом по рюмке выпить. Так он развел агитацию.

— И буду разводить. По-моему, так должно быть — добился, выполнил, тогда и не грех поднять рюмку, другую. Пожалуйста, хоть перцовки, хоть столичной. На выбор. А тут ишь какое достижение: «Мы обещаем». А мы посмотрим, как оно выйдет. Руками пощупаем. Теперь этих мастеров обещать развелось, ой-ой! В газетах не помещаются.

Кто-то спросил:

— Все же как с перцовкой? Распили?

— А нет. В шкафчик определена. Стоит, голубушка, честь по чести. И пробка под сургучом, как положено.

— Стало быть, пресекли, — сказал Роман Филиппович. — Значит дисциплина есть.

— Есть, — подтвердил Сазонов-старший. — В этом смысле пожаловаться не могу. После каждой поездки полный отчет дает. Без тебя три тяжеловеса привел. Нарушений ни-ни. Успехи, верно, земные. До Мерцалова не дотянул. Но… — хитровато прищурившись, он посмотрел на присутствующих машинистов, потом добавил: — Тот дюже сильно скачет. Боюсь, как бы того… не свихнулся. Кажись, уже колено подшиб…

«Ишь ты, кольнул как», — подумал Роман Филиппович, но не обиделся, только медленно погладил усы. Теперь он мог обижаться только на самого себя. Не сумел оградить зятя от излишнего славолюбия. А ведь знал его слабинку.

Пришла облепленная снегом Елена Гавриловна. Размашисто, по-мужски, откинула на плечи воротник шубы, подошла к Дубкову:

— Простите, Роман Филиппович, Мерцалова ищу. Думала здесь.

— Да нет, что-то не явился. А приглашал, между прочим.

— Так он шел сюда, — уверенно сказала Чибис — Сама видела. Не успела только поймать.

Цехи встретили Дубкова пулеметной дробью пневматических молотков и ослепительными молниями электросварки. На канавах, как всегда, стояли паровозы. По бокам лежали трубы, дышла, поршни. Каждая деталь на отведенном ей месте в специальных козлах, на стеллажах. Вокруг — ничего лишнего. Проходы между машинами и стенами депо словно раздвинулись, посветлели.

Такой порядок наведен здесь недавно, с приходом нового начальника. Роман Филиппович вспомнил, как впервые заглянул сюда Алтунин. С трудом пробираясь через груды нужных и ненужных деталей, он возмущенно разводил руками:

«Как же вы живете, завоеватели космоса? Тут у вас такие древние залежи, что, пожалуй, колеса черепановских паровозов отыскать можно».

Теперь ничего этого не осталось. Даже дышать легче. И хотя Кирюхин как-то на совещании инженерно-технических работников сказал, что внешний лоск — это не решение главной задачи, все же Роман Филиппович в душе одобрил инициативу Алтунина. Порядок необходим в каждом деле. Без него и шагу вперед не сделаешь. «Вот с озеленением механического цеха тут промашка вышла определенная, — сожалел Дубков. — Поторопился Прохор Никитич, не подумал, как следует. Надо было сперва вентиляцию хорошую сделать, окна расширить, а потом и за цветы браться…»

Проходя мимо паровозов, Дубков приглядывался к ним с тайной тревогой, старался отыскать, где же паровоз его зятя. Неужели, действительно, снова на ремонт поставили?

На четвертой канаве, рядом с новым тепловозом, возле которого суетились мастера-приемщики, стоял товарный локомотив «СО». Покрытый свежей краской, он был уже без дышлового механизма.

«Он», — сразу узнал Роман Филиппович. И сердце его сжалось.

Подойдя ближе. Дубков остановился. Вначале ему показалось, что у паровоза никого нет. Но вскоре он уловил металлический скрежет где-то внутри будки. Потом донеслись до него два голоса: тонкий, почти детский, и другой, грубоватый, мужской. Роман Филиппович невольно прислушался.

— А почему пройдет? — спрашивал тонкий, певуче вытягивая слова. — Может, начальник еще стукнет. Он, чай, сердитый?

— Сердитый на тебя да на меня, — сдержанно отвечал мужской голос. — А Мерцалова теперь легко не возьмешь. Он по всем газетам гремит. К тому же тесть фигура — делегат. Ты думаешь, будет ругаться с зятем?

— Может, и будет.

— Как бы не так. Все шито-крыто. Вот увидишь…

Громкий стук пневматического молотка заглушил голоса, Роман Филиппович тяжело вздохнул и медленно пошел дальше. Он покачивался, как пьяный. Знакомым на приветствия отвечал сухо, кивком головы. Было мучительно сознавать, что кто-то считает его, Дубкова, чуть не укрывателем этого неприятного происшествия. Но почему? Разве за долгие годы работы в депо он когда-нибудь проявил нечестность к товарищам, коллективу? Нет. Доверие людей для него было всегда дороже всего на свете. И на этот раз он поступит именно так, как диктует совесть. Только ему необходимо во всем разобраться, разобраться неторопливо и обстоятельно.

А вот и цех, что волновал вчера Кирюхина. По новому проекту он предназначался для большого ремонта тепловозов. Здесь действительно строительные работы шли полным ходом. Рабочие возводили прочные металлические фермы, укладывали рельсы для мостовых кранов. Электросварщики, похожие в своих брезентовых комбинезонах на водолазов, висели под самой крышей. Снопы красных и синеватых искр вспыхивали по всему цеху.

Дубков так внимательно засмотрелся на панораму стройки, что даже не заметил, как подошел к нему главный инженер Шубин. Рыхловатый, с выдавшимся вперед животом, он выглядел значительно старше своих пятидесяти двух лет.

— Э-э, Роман Филиппович, мое вам нижайшее! Значит, приехали? Приятно. А мы тут воюем с начальством.

— И как, успешно?

— Да не знаю, что и сказать, — поморщился Шубин. — Дело не очень ясное.

Шубин раньше работал начальником депо. Правда, недолго. Всего полтора года. Затем, то ли по настоянию Кирюхина, то ли по собственному желанию, его перевели на место главного инженера, оказавшееся тогда свободным. Да так на нем и остался.

К Алтунину Шубин относился вначале равнодушно. Если возникали какие споры между новым начальником депо и начальником отделения, он старался держаться в стороне: пусть, дескать, сами разберутся. С меня уже хватит.

Но упорный Алтунин в первые же месяцы своей работы стал вовлекать главного инженера буквально во все дела. Если даже тот пытался доказать, что его принуждают выполнять не свои функции, Алтунин не обращай на это внимания.

— Стало быть, говорите — дело не очень ясное? — переспросил Дубков Шубина. — А что именно?

— Да, эта самая реконструкция. Тут без вас Кирюхин такой скандал закатил, стены дрожали. Хотел прекратить все работы. Оно, может, и в самом деле не нужно было торопиться? Когда еще укомплектуют нас тепловозами?

— Думаю, что поторопятся, — сказал Роман Филиппович.

Шубин вздохнул.

— Э-э, кто знает. А пока начальник отделения требует паровозы. Цехи нужны для ремонта. Вон ваш Мерцалов как разделал машину. А ведь только неделю назад из капитального вышла.

— Верно, — покачал головой Дубков. — Случай печальный.

— Да разве он один, — продолжал жаловаться Шубин. — Позавчера в третьей колонне паровоз подковали. Надо было на ремонт поставить, а его выпустили. Теперь все шишки на меня.

— Почему на вас?

— Так получилось. Алтунин был на линии, а Кирюхин приказал паровоз выпустить. Э-э, тут не поймешь, кого слушать.

— Ну, а с этим, мерцаловским, действительно серьезно? — спросил Роман Филиппович.

— А вот пойдемте. Пощупаем, разберемся. Потом в акты заглянем… — Он взял машиниста-инструктора под руку и повел в ту сторону, откуда по-прежнему доносился дробный стук пневматического молотка…

Домой Роман Филиппович возвращался уже перед самым вечером. Ему удалось узнать, что дышловой механизм на паровозе испортился из-за недостатка смазки и что виновата в этом была только бригада. А что касалось скоростемера, то он просто оказался отключенным от редуктора. Но кто его отключил, оставалось неизвестным. Выяснить это теперь можно было лишь в откровенном разговоре с Петром. И Роман Филиппович готовился к нему всю дорогу. Он придумал даже вопросы, которые хотел задать зятю. Но дома все его планы были вдруг спутаны. Всегда мягкая и приветливая Евдокия Ниловна на этот раз встретила мужа сурово, замахала на него руками:

— Чего барабанишь в дверь, как на пожар? Подождать не можешь? С Лидой плохо!

— Плохо? — испуганно переспросил Роман Филиппович и на цыпочках пошел следом за женой.

Петр стоял в прихожей в расстегнутом кителе. Лицо его было бледным и встревоженным. На виске часто билась вздутая жилка. Роман Филиппович спросил:

— Доктора вызвал?

— Сейчас должен приехать, — ответил Петр.

Минут через десять в дверях появилась молодая женщина с чемоданчиком. Она сбросила пальто, быстро поправила белый халат и молча прошла к больной.

Мужчины опять остались в прихожей. Не смея нарушить тишину, они стояли молча. Ожидание казалось невыносимо долгим. Наконец, женщина в халате вышла из комнаты и, сурово посмотрев на Петра, спросила:

— Вы муж? Плохо бережете жену. Упала наверно?

Петр заволновался еще сильнее. Он забыл даже подержать чемоданчик, который женщине пришлось поставить на пол. Чемоданчик взял Роман Филиппович. А Петр продолжал добиваться:

— Ну, что же теперь, доктор? Очень плохо, да? Очень, очень? Тогда, может, сразу в больницу?

— Если ей будет хуже, — сказала врач все тем же суровым тоном, — то придется везти немедленно. Понимаете? Ну, а если уснет, можно подождать до утра. И вообще мужу следует быть к жене более внимательным, А вот с этим рецептом, — она подала ему синюю бумажку, — сходите в аптеку. Только быстро.

Роман Филиппович стоял, как посторонний, и с обидой думал: «Почему это все муж да муж. Как будто у Лиды нет отца с матерью». Евдокия Ниловна тоже чувствовала себя будто на отшибе и все время вытирала глаза фартуком.

Когда врач и Петр ушли, Роман Филиппович долго сидел в прихожей, не раздеваясь. Потом, услышав от жены, что дочь уснула, осторожно прошел в свою комнату и решил пока никаких разговоров о скоростемере с зятем не заводить.

8

В открытую форточку хлынули струи холодного утреннего воздуха. Сидевший на стуле огромный черный кот сердито фыркнул и, задрав пушистый хвост, удрал из комнаты.

— О-о, да ты тепличный! — весело воскликнул Кирюхин, с удовольствием потирая руки и поправляя помятую за ночь бороду. Он любил после сна охладить возле форточки свое крепкое тело. Делал это почти ежедневно, несмотря на протест супруги.

— Сергей, ты опять сквозняк сделал? — послышался ее голос из глубины квартиры.

— Какой же сквозняк, если открыта одна форточка. Надо соображать.

— Я соображаю. Ты хочешь доконать себя и меня.

Набросив на плечи пуховый платок, она вбежала в комнату и быстро захлопнула форточку.

— Ох, Нинка! — вздохнул Сергей Сергеевич. — Это же матриархат какой-то. Ты не даешь мне дышать.

— И не дам. Вот выйдешь на улицу, дыши сколько угодно. А сейчас быстрей одевайся. Да подрежь бороду, наконец. Скоро до колен вырастет, как у старого боярина.

Последние слова она произнесла мягко, с улыбкой.

Сергей Сергеевич тоже не выдержал, рассмеялся.

— Ну и произвела ты меня. Боярин! Ох и язва ты, Нинка!

Он сделал еще несколько последних упражнений при закрытой форточке и в завершение походил по комнате, то поднимая, то опуская руки.

Раздался продолжительный телефонный звонок.

Кирюхин взял трубку.

— Я слушаю. Что, что, телеграмма? От кого? Хорошо! Чудесно! Благодарю за сообщение.

Нина Васильевна стояла неподалеку и старалась угадать смысл телефонного разговора. Хотя за годы работы Сергея высоким начальником она привыкла к самым различным неожиданностям, все же каждый телефонный звонок волновал ее и настораживал.

— Ну, поняла? — весело спросил Кирюхин, опуская трубку на рычажки аппарата. — Начальник дороги и заместитель министра прислали поздравления, Молодец, Мерцалов, блеснул. Эх, Нинка, побольше бы таких Мерцаловых! — Он взял жену под руку и торопливо повел ее в кухню. — Давай скорей завтрак, а то убегу голодный.

День обещал быть солнечным. Из окна второго этажа было видно, как через белые крыши станционных пакгаузов медленно переваливали красноватые паровозные дымы, похожие на далекие облака. И над ними, в сизоватом морозном тумане кружились голуби. Они то набирали высоту, то мгновенно падали и вдруг снова устремлялись кверху, поблескивая синеватым опереньем. Сергею Сергеевичу нравились эти крутые голубиные полеты и он увлекся ими, забыв на минуту, что торопил жену с завтраком.

Она заметила с усмешкой:

— Ты что же решил не умываться на радостях-то?

— А, бегу, бегу! — спохватился Сергей Сергеевич и, взяв мохнатое полотенце, скрылся в ванной комнате. Умывался он азартно и шумно, будто боролся с кем-то. Наборовшись вдосталь, тщательно вытерся до пояса и свежий, поблескивающий сел к столу.

Нина Васильевна, поджидая, когда закипит чайник, смотрела в веселое лицо мужа. Таким оно бывало теперь все реже и реже: одолевали неприятности. Правда, о них Сергей Сергеевич старался дома не распространяться. Но разве можно было скрыть от жены душевные переживания? Тем более от такой жены, которая сама заведовала железнодорожным Домом техники и была в курсе многих событий.

— Жаль, что не засняли Мерцалова на кинопленку, — сказала вдруг Нина Васильевна.

— Верно, жаль! — спохватился Сергей Сергеевич, — Как же это упустили, а?

— Сообщать надо, тогда не упустим. А то Сахаров прибежал, когда уже встреча закончилась…

— Значит и Сахаров проморгал? Странно! Такой предусмотрительный. Ну ничего, ошибка исправимая. Сегодня же сочиняй заявку. Это по твоей линии.

— Знаю, что по моей. Но теперь встречу уже не заснимут.

— Можно, — махнул рукой Сергей Сергеевич. — Кинооператоры — народ изобретательный. Они тебе из зимы лето сотворят в два счета. Словом, Нинок, постарайся!

Минут через тридцать, когда Кирюхин пришел на службу, в приемной ожидал его Сахаров.

— Однако чутье у вас острое, — улыбнулся Кирюхин, протягивая руку секретарю парткома. — Ну, заходите, порадую.

В кабинете на зеленом сукне стола лежали две телеграммы. В той, что от заместителя министра, говорилось: «Поздравляю Мерцалова выдающимся достижением. Желаю здоровья дальнейших успехов». Начальник дороги написал то же самое. Только в конце добавил: «Воспитывайте новых Мерцаловых».

Эта последняя фраза показалась Сахарову особенно важной, и он прочитал ее трижды. Потом, повернувшись к Кирюхину, сказал:

— Начальнику депо показать бы надо.

— Обязательно. А чего он там воду мутит? — мгновенно посуровев, спросил Сергей Сергеевич. — Таких страстей наговорил вчера по телефону, просто передать трудно. Неужели, действительно, паровоз в таком состоянии, что караул кричать нужно?

Сахаров пожал плечами:

— Конечно, брачок есть, отрицать не приходится. Но не такой уж страшный. Через пару дней все будет восстановлено, и паровоз выйдет на линию. Думаю, что шуметь не стоит. С Мерцаловым я сам потолкую. Вот Алтунина предупредить бы следовало серьезно.

— Но вы-то говорили с ним?

— А как же! — и Сахаров стал рассказывать все подробно. Кирюхин, слушая, медленно теребил бороду. Узнав, что Алтунин решил не давать Мерцалову тепловоза, Сергей Сергеевич пришел в ярость.

— Безобразие! Анархия! — Он схватил телефонную трубку и, не снижая тона, потребовал соединить его с начальником депо.

Вскоре пришел Алтунин, неторопливо сел, положив перед собой на столе крепко сцепленные руки.

Кирюхин, прежде чем начать разговор, протянул пришедшему телеграммы:

— Вот, почитайте!

Начальник депо пробежал глазами по телеграфным строчкам, сказал озадаченно:

— Сожалею, что и замминистра, и начальник дороги введены в заблуждение.

— Вы бросьте эти свои штучки. — загремел Кирюхин, поднявшись во весь свой огромный рост. — Постарайтесь лучше объяснить свое поведение в отношении Мерцалова.

— Я посоветовал бы ознакомиться с состоянием паровоза, — невозмутимо сказал Алтунин, возвращая телеграммы. — На месте всегда виднее. Там и с ремонтниками поговорить можно. Они-то уж скажут правду.

— Ну это еще неизвестно, кто скорей правду скажет: Мерцалов или ваши ремонтники. Мы знаем, как они работают.

— Создайте комиссию, — предложил Алтунин.

— И это можем сделать, когда сочтем нужным. А пока… — Кирюхин уперся обеими руками в стол, и борода его резко подалась вперед. — Пока хочу разъяснить, что вы своими выпадами против Мерцалова объявляете войну всему движению за тяжеловесные поезда на транспорте. Да, да, хотите этого или не хотите, а получается именно так. К большому государственному делу подходите с узких позиций ремонтника. А ведь вы, батенька, не простой ремонтник. И обязаны смотреть на факты шире. Постарайтесь немедленно изменить свое решение относительно полученного тепловоза.

— Не могу. Машину закрепил за Юрием Сазоновым. Уже подписал приказ.

— Отмените.

— Отменяйте сами… Если считаете нужным.

— Как так сами? — блеснул глазами Кирюхин. — Вы опять ставите меня перед фактом. Что это: игра в самолюбие или шантаж?

— Не то и не другое, — спокойно ответил Алтунин.

Сахаров поднялся со стула и ушел к окну. На лице Кирюхина выступили багровые пятна. Он готов был снова повысить голос, но воздержался. Железное упорство Алтунина не поддавалось никакому нажиму. Требовалось придумать что-то другое. И Кирюхин, опустившись на стул, заговорил вдруг с непривычным хладнокровием:

— Если уж дело дойдет до отмены мною ваших приказов, то я не стану церемониться, а поставлю вопрос об освобождении вас от должности. Рекомендую не доводить до этого. — Он откинулся на спинку стула и спросил: — Почему вы, Алтунин, такой странный? — И уже с деланной шутливостью добавил: — Ведь если локомотивы будут ходить вечно без поломок и порчи, то не потребуется и депо. А стало быть, исчезнет и должность начальника. Согласны?

Алтунин молчал. Сахаров отошел от окна и сел на диван. Тон беседы, видимо, не устраивал его. Он хмурился и покусывал губы. Наконец, не удержался и выдавил недружелюбно:

— Должен заметить, Сергей Сергеевич, что были порчи куда злее, но такого шума не поднимали.

— Это важно, — тоном следователя сказал Кирюхин и снова повернулся к Алтунину. — Подумайте, Прохор Никитич. Нельзя же рубить с плеча. Ну поговорите с человеком, разъясните. В жизни бывает всякое. Иной раз приходится и техникой поступиться во имя взлетов. Вы знаете, на какие потери мы идем, чтобы освоить космическое пространство. А во имя чего? Понимаете это или нет?

— Предположим, — нехотя ответил Алтунин.

— Тогда не будьте рабом техники, — продолжал доказывать Кирюхин. — Беречь машины, конечно, нужно. Никто этого не отрицает. И я отрицать не хочу. Боже упаси. Но нельзя же поломанный валик видеть, а достижение, о котором уже знает вся дорога, не замечать.

— Но за валиком стоит человек, — сказал Алтунин.

Кирюхин махнул рукой:

— Все это правильно! Спутники тоже люди запускают!

— Да, но я не понял вашей аналогии. Спутник, это одно, рейс Мерцалова — другое?

— Так я и не сравниваю, — сказал Кирюхин, — я просто к слову. Большая скорость всегда имеет издержки. И если подходить к вопросу логически, то сейчас мы набираем такую скорость… Как это в песне поется: «Наш паровоз вперед лети, в коммуне остановка…»

— Боюсь, что Мерцалов не доедет до коммунизма, Сергей Сергеевич. Не тот семафор вы ему открываете.

— Ну, это вы бросьте, — прервал Кирюхин. — Такими шутками серьезные люди не бросаются. И не мудрите, — продолжал он со злостью. — На Мерцалова сегодня равняются сотни, даже тысячи машинистов страны. Уважать надо такого человека. И тепловоз извольте дать ему. Если невозможно этот, значит другой. В самое ближайшее время. Поняли? И еще вот что, — Взяв со стола телеграммы, он хотел передать их Алтунину, но вдруг передумал и повернулся к Сахарову. — Прошу, Федор Кузьмич, зачитать на планерке.

Тот почтительно кивнул и спрятал телеграммы в карман.

Оставшись один, Кирюхин долго барабанил пальцами по столу и с досадой думал: «Ну что за человек этот Алтунин. Уперся рогами в паровоз и ни с места. А я хожу вокруг него, святого отца разыгрываю. Чудесно, ничего не скажешь».

Поморщившись, он вызвал секретаря и велел принести папку с личным делом начальника депо. Когда-то при первом знакомстве с ним Кирюхин просматривал и анкеты, и биографию. Но уже позабыл все. И потому сейчас внимательно вчитывался в каждую строчку. Его интересовала, главным образом, служебная лестница Алтунина. Она оказалась довольно любопытной. Сначала человек был стрелочником, кондуктором товарных поездов. Потом перешел на паровоз кочегаром. За предотвращение какой-то аварии произведен в помощники машиниста и направлен на курсы. Более тринадцати лет работал машинистом. Затем опять за какие-то заслуги был выдвинут на должность заместителя начальника депо по эксплуатации. Не проработал и трех лет — уже начальник депо.

— Одним словом, выдвиженец, — вслух усмехнулся Кирюхин и поинтересовался образованием Алтунина. Оно тоже было довольно оригинальным. К тридцати четырем годам только закончена вечерняя средняя школа. К сорока пяти — заочный железнодорожный институт.

«Все понятно, — подумал Кирюхин, закрывая папку. — Вечерняя, заочный. Чему-нибудь и как-нибудь. Потому и крылышек нет. А без них высоко не поднимешься. Эх и не везет же мне на этих начальников депо. Шубина, бывало, никак растолкать не мог. Спал на ходу. Правда, безобразий не позволял. Имел уважение. А этот чересчур прыток… Будто и занят лишь тем, что палки вставляет в колеса. Странная личность».

И как всегда в минуты горьких раздумий Кирюхин вспомнил вдруг свою биографию. Вспомнил не для сравнения. Нет. Его биография была совершенно иной, без всяких там выдвижений и курсов. Он учился: сперва в средней школе, затем, после небольшого перерыва, в Ленинградском транспортном институте. Институт окончил не как-нибудь, а с отличием. Начинал было заниматься научным трудом. К сожалению, по молодости неудачно выбрал тему. Осечка вышла непредвиденная. После уже ни за какие научные сочинения не брался. Не было ни особого желания, ни времени. Но в этом он винил не себя, а ту обстановку, в которой пришлось работать. Ведь самая низшая должность, которую он занимал когда-то, была должность инженера локомотивной службы одной из степных дорог. Но вскоре инженер стал заместителем начальника службы, потом начальником. Так и пошло.

После войны его намеревались даже взять в Москву на очень ответственную работу. Дважды вызывали на переговоры. Но почему-то отставили. Это сильно его обидело. «Деляги, — ругал он про себя тех, с кем вел переговоры. — Не смыслят ни черта в кадрах, а еще вызывают». С того момента ему захотелось больше, чем когда-либо раньше, показать, на что он способен. И он бы, конечно, показал, если бы не путались под ногами разные алтунины. Ведь сколько дорогого времени уходит на разговоры с ними. А нервы! Какие нервы нужны для этих разговоров…

Мысли его прервал старший диспетчер Галкин. Он вошел, как всегда, быстро, с какими-то бумагами, аккуратно свернутыми в трубку.

У Галкина было симпатичное юношеское лицо и длинные светлые волосы, непослушно спадающие на гладкий высокий лоб. Он часто отбрасывал их назад резким движением головы. Эта привычка раздражала Кирюхина. А еще больше раздражала манера Галкина во все вмешиваться. Кирюхин был с ним очень краток и строго официален.

— Ну, что вы принесли?

При этом папку с личным делом начальника депо Кирюхин закрыл и предусмотрительно убрал в ящик стола.

— Подсчитал я, Сергей Сергеевич, — сказал Галкин, распрямляя свои бумаги. — Теперь могу доказать цифрами, что мои предложения по формированию поездов…

— Опять вы ко мне со своим формированием, — остановил его Кирюхин. — Что ж у нас — нет специалистов? Бросай, значит, начальник все дела и начинай с вами подсчитывать?

— Зачем подсчитывать. Принципиально вопрос решить надо.

— Вот, вот. А потом кто отвечать будет за эту принципиальность. Эх, Галкин, Галкин! Я думаю в приказе вас отметить за рейс Мерцалова, а вы на мелочи время тратите. Нет, я с вами считать не буду. Не могу.

Во второй половине дня пришли московские газеты с сообщением о рейсе Петра Мерцалова. Сообщение не было таким крупным и ярким, как в городской газете, но зато теперь его могли прочесть во всех уголках страны. И Сергея Сергеевича сразу осенила радостная мысль: «А что, если сейчас немедленно поставить вопрос перед ЦК о возвращении Егорлыкского участка?» Пораздумав, он энергично потер руки: «Да, да, лучшего момента не выберешь». Тут же, взяв телефонную трубку, позвонил в горком Ракитину:

— Прошу, Борис Иванович, принять. Неотложно и очень важно.

Получив положительный ответ, Кирюхин посмотрел на часы. Через десять минут он должен был начать совещание с ревизорами, которых приказал вызвать с линий. Ревизоры уже сидели в секретарской комнате, готовые к докладам.

Распахнув двери, начальник с явной торопливостью скомандовал:

— Заходите, товарищи!

Восемь человек один за другим окружили длинный стол с зеленой скатертью и стали усаживаться. Но Кирюхин остановил их.

— Совещания не будет, — сказал он, в упор глядя на вошедших. — Меня отрывают срочные дела. У кого есть что-нибудь важное, можете доложить.

Крайний слева, высокий статный человек сообщил, что у него имеются серьезные сигналы по поводу нарушений Мерцаловым режима движения. Но Кирюхин поднял руку.

— Я уже все знаю. Меры приняты. Секретарь парткома сделает все необходимое. Вас прошу акты не предъявлять. — Подумав, он шутливо прибавил: — И на солнце бывают пятна.

Больше никто из ревизоров не высказывался.

— Тогда все, — сказал Кирюхин после небольшой паузы. И вместе со всеми вышел из кабинета…

Не было случая, чтобы Ракитин когда-нибудь плохо принял Кирюхина или отмахнулся от поставленного им вопроса. На этот раз секретарь горкома отложил даже поездку на завод, чтобы выслушать начальника отделения дороги и, кстати, поздравить его с успехом Петра Мерцалова.

Разговор был недолгий. Ракитин уже знал историю с отторжением Егорлыкского плеча и хорошо понимал беспокойство Кирюхина. Поэтому предложение о том, чтобы просить ЦК вмешаться в это дело, показалось ему вполне допустимым.

— Добро! — сказал он. — Только без торопливости. Тут, брат, на ура не возьмешь. Доводы нужны веские.

— Доводы есть, — не задумываясь, ответил Кирюхин. — На этом участке ежегодно выполняли полтора плана по грузообороту. Можно проверить.

— Вот, вот и пишите. Приложите ответы министерства. На первом же заседании бюро обсудим.

Эта затяжка не нравилась Кирюхину. Он рассчитывал на то, что секретарь горкома проявит оперативность и даст делу ход не позднее завтрашнего дня. Но теперь все было ясно: подготовка и обсуждение вопроса займет не меньше недели. За это время многие забудут об успехе Мерцалова.

Словно отгадав мысли собеседника, Ракитин заметил:

— Поймите, Сергей Сергеевич, ведь поставить вопрос перед ЦК недолго. А вот доказать, убедить… Ну, ничего, постараемся.

Ракитин улыбнулся и проводил Кирюхина до самой двери.

9

Дома на глаза Ракитину первым попался сын Митя. Чистый, в незнакомой новой рубахе с тропическими пальмами, он стоял серьезный, напыщенный, загадочно поводя своими синими, не умеющими хитрить глазами.

— Ух, какой ты модный, — сказал Борис Иванович, с ног до головы оглядев сына. — В честь чего это, а?

Но Митя не успел открыть рта, как в прихожую вошла дочь Ракитина, стройная, слегка пополневшая, подстриженная под мальчишку и с золотым медальоном на красивой смуглой шее.

— Римма? — удивился Борис Иванович. — Почему так внезапно? Ни письма, ни телеграммы? Хотя бы позвонила. Вот молодежь. Ну ладно, ладно, подавай щеку.

И он трижды поцеловал ее. Потом долго смотрел в лицо, будто не узнавал. И опять поцеловал.

— Ты как: одна или с супругом?

— Одна. Ушла я от него, — тихо сказала Римма.

— Что? — Борис Иванович на какое-то мгновенье остолбенел. — Как то есть ушла? Ты же писала, что счастлива, что едешь с ним отдыхать в Болгарию, потом еще куда-то, чуть ли не в Рим. А теперь?

— Обманул он меня, — сухо ответила Римма. — Холостячком прикинулся, а у него жена, двое детей. Словом, жених с прида́ным.

Борис Иванович опустил голову, задумался. Он слышал и не слышал слова дочери. Они сейчас звучали словно из другого мира. А голос был ее, Риммин.

— Странно все же, — вздохнув, сказал Борис Иванович. — Ну, этот обманул. А что Мерцалов сделал тебе плохого? Женились вроде по любви. Все как надо. И мужик он деловой, энергичный.

— Не знаю. Когда уходила, знала, а сейчас ничего не знаю.

Она повернулась к стоявшему у стены пианино и, не садясь, одной рукой проиграла коротенькую грустную мелодию.

У Бориса Ивановича подступил тугой ком к горлу. Он ушел на кухню, где жена готовилась накрывать на стол. Полина Поликарповна взяла мужа за руку и сказала вполголоса:

— Хватит казнить человека. Ну получилось и получилось. Ты же ей отец, а не только секретарь горкома.

— А ты напрасно делишь: отец, секретарь. Может, как раз твои убеждения…

— Какие убеждения? — прервала его Полина Поликарповна. — Ну, какие?

— Забыла? — Борис Иванович взял вилку и медленно постучал ею по краю стола. — А кто говорил: «С твоей внешностью только на сцену, Риммочка, только на конкурсы». А Риммочка нос кверху и сама уже не знает, чего хотеть.

— Ладно, хватит, — строго сказала Полина Поликарповна, и забрала у него вилку. — Не порть, пожалуйста, вечера.

За столом Борис Иванович выпил рюмку коньяка, лениво поковырял вилкой в тарелке и попросил крепкого чаю. Когда шел домой, вроде хотел есть, а тут и аппетит пропал.

Полина Поликарповна старалась завести разговор то о Митиных проделках, то о студии местных художников, которой она руководила, хотя сама рисовала очень редко и не каждую картину доводила до конца.

Настроение за столом было невеселым. Наконец Полина Поликарповна выпила полрюмки коньяка и махнула рукой:

— Ладно, не горюй, дочка. Отдохнешь дома, успокоишься. Работу подберем тебе получше.

— Зачем подбирать, — возразила Римма. — У меня профессия.

— Неужели опять диспетчером на железную дорогу пойдешь? Не знаю, что в этом хорошего: ночные дежурства, тревоги, ответственность. Разве это женское дело?

— И пусть не женское, — загорелась Римма. — Зато понимаешь, кто твоя дочь, мама, когда сидит в диспетчерской? Властелин! Не веришь? Представь: ночь. В темноте бегут поезда грузовые, пассажирские. Сменяются бригады, мигают светофоры. И кто, думаешь, всем этим управляет? Вот кто! — Римма положила на стол пальцы с ярко накрашенными ногтями и с удовольствием пошевелила ими.

— Я тоже буду диспетчером, — заявил всеми забытый Митя и с грохотом выбрался из-за стола.

— Примем к сведению, — насмешливо сказала Полина Поликарповна, — династию железнодорожников образуем.

— Династии может не получиться, а Римму сбивать не надо, — сказал Борис Иванович.

— Ну вот и устраивай. Звони Кирюхину.

— Звонить я не буду. Пусть сама идет и устраивается, как все. У Кирюхина чутье на кадры неплохое.

— Вот видишь, как ты относишься к дочери, — упрекнула его Полина Поликарповна. — Звонить не будешь, говорить не будешь. Хорошо, я сама поговорю.

— И ты не будешь.

— Запрещаешь?

— Расценивай как угодно.

— Ну ладно, ладно, — сказала Римма. — Не нужно никаких разговоров. Я сама все сделаю.

Она еще минут пять посидела за столом, затем подсела к пианино и стала вспоминать вещи, разученные когда-то в музыкальной школе. Но кто-то постучал в дверь, и Римма торопливо убрала руки с клавиш.

Полина Поликарповна ввела в зал раскрасневшегося от мороза Зиненко, Борис Иванович представил его дочери:

— Знакомься. Фронтовой друг. Вместе когда-то в блиндаже отмечали твое пятилетие.

— О, это очень интересно, правда? — улыбнулась Римма.

— Не знаю, — сказал Зиненко, посмотрев на Бориса Ивановича. — Тогда нас после первого же тоста немецкая батарея накрыла. Почти два часа в покойников играли. Спасибо саперам. Отрыли.

— Страшно? — спросила Римма.

— Теперь нет.

— А тогда?

— Спирт было жалко, — шутливо вставил Борис Иванович, и, подойдя вплотную к Зиненко, сказал: — А я тебя искал. Опять начальник отделения жаловался. Говорит, распоясывается Алтунин. Да и у нас в горкоме письма имеются. Давай, Аркадий, завтра же возьмись за дело. Разберись, изучи все. Торопить не буду. Добро?.. Ну, а теперь за стол!

Зиненко замотал головой.

— Не могу, Борис Иванович, только поужинал.

— Вот беда какая. Тогда коньяка?

— И коньяка не хочу. Я ведь не знал, что у вас такая встреча.

— А если я все же налью? — сказала Римма и уверенно повернулась за бутылкой. — Надеюсь, не откажетесь?

Зиненко шутливо вздохнул. Противиться было бесполезно.

Выпив, мужчины разговорились, начали вспоминать фронтовые дела. Римма внимательно слушала, поглядывая на румяное лицо Зиненко. Потом снова села за пианино и исполнила какую-то никому не знакомую, очень суматошную музыку.

— Ужас! — сказал Борис Иванович.

Римма рассмеялась.

— Что ты, папа. Это шедевр одного американца. Сам сочиняет и сам играет. Анонс! На каждом концерте разбивает по два пианино.

— Кому это нужно?

— Нужно вот. По трое суток за билетами стоят. Интересно все-таки: за полтора часа два музыкальных трупа.

— Ну мы с тобой не такие богатые. Сломаешь, больше не куплю. Сыграй Чайковского.

Римма подошла к тумбочке с нотами, начала перебирать. На ее место села Полина Поликарповна и заиграла вальс «В лесу прифронтовом».

— Вот это человеческое, — сказал Борис Иванович.

Римма оставила ноты, повернулась к Зиненко.

— Аркадий Петрович, пойдемте танцевать?

— С удовольствием, — Зиненко выбрался из-за-стола и, взяв партнершу за руку, предупредил: — Только я, знаете, не силен. Редко приходится.

— Тем лучше. Учеником будете.

Танцевал он действительно неловко: то сбивался с такта, то задевал носками ботинок за туфли партнерши, но Римма словно не замечала этого. Откинув назад голову, она довольно улыбалась и тихо пела. Зиненко сделалось с непривычки жарко. Главное: никак не слушались ноги.

После вальса он сказал Полине Поликарповне:

— Значит вы можете не только рисовать, но и…

— В музыке она даже сильнее, — пошутил Борис Иванович. Веселая Полина Поликарповна мгновенно поскучнела, повернулась к мужу. — Ты думаешь, я не понимаю, на что ты намекаешь?

— Чего ж намекать, Поля. Я всегда говорю, ты музыкантша. А в живописи у тебя выверты.

— Это по-твоему. А у меня свои взгляды. И вообще ты, Боря, неисправим, — вздохнула Полина Поликарповна. — Как въелась в тебя привычка к старым мастерам. Это даже болезнь.

— Болезнь? Вон как! — Борис Иванович посмотрел на Зиненко. — Слышал, Аркадий? Критикуешь, значит больной. Вот это тактика, а?

— Хватит, не входи в роль, — сказала Полина Поликарповна.

— Обожди, Поля. Я вспомнил про этого вашего, ну, что на выставке… Да, да, Огородников. Тот знаешь, Аркадий, что придумал? Хвалишь его подсиненную известку вместо инея, пожалуйста, смотри. Молчишь, тоже смотри. А сделал замечание, сейчас же на картину шторку и, будь добр, проходи дальше. За три дня на него шесть жалоб.

— Силен, — удивился Зиненко.

— И все-таки Огородникова я уважаю, — сказала Полина Поликарповна.

— А я хочу танцевать! — категорически заявила Римма и принялась разливать коньяк.

10

Началом всему был разговор Романа Филипповича с зятем. Состоялся он через сутки после суматохи с Лидой, когда Мерцалов вернулся из очередного рейса.

Пока ужинали и пили чай, хозяин молчал. Только изредка трогал усы да задумчиво поднимал и опускал брови. Но как только Евдокия Ниловна убрала со стола посуду и удалилась на кухню, он сказал Петру полушепотом:

— Пойдем-ка в мою комнату.

Там, возле книжного шкафа они сели друг против друга, сдержанные и настороженные.

— Допрашивать будешь? — спросил Мерцалов, догадываясь, чего хочет от него Роман Филиппович. Тот помотал головой и как можно спокойнее ответил:

— В следователи не гожусь. А знать все же хочу, как ты поджилки паровозу резал. Уж больно сноровисто. Разом наповал.

— А с тобой не случалось такого?

— Может, и случалось. Только я сам отвечал, за других не прятался и следы не заметал.

— Какие следы? Это ваша с Алтуниным выдумка. Кирюхин и Сахаров молчат, а вы из кожи вон лезете. Боитесь всю славу заберу. Не бойтесь, вашей не трону. Своей хватает.

— Ты о славе погоди. Прежде с паровозом давай разберемся. Как все же получилось? Песчаных бурь вроде не было: зима. Не смазывал, что ли?

Петр зло усмехнулся:

— Чудаки. О паровозе болеть вздумали. Да вы сами отправите его завтра на свалку. А рекорд жить будет, Он войдет в историю.

— Понятно, — вздохнул Роман Филиппович, поправляя подкрученные кончики усов. — Потому, значит, и скоростемеру голову свернул. Без него легче входить в историю.

Большое лицо зятя стало гневным, и без того маленькие глазки сузились. С ним никто не разговаривал таким тоном даже во время его работы учеником машиниста. А сейчас, когда весть о рекорде разлетелась по всей стране, начались вдруг придирки. И ведь кто придирается: тесть.

— А я считал тебя близким человеком, — огорченно вздохнул Петр.

— Вот, вот, — вскинул голову Роман Филиппович. — Ты считал, что будешь нарушать правила движения, портить паровозы и прятаться под мое крылышко. Смею заверить — не выйдет.

Петр вскочил со стула и несколько мгновений в упор смотрел на Дубкова.

— Знаешь, что? — произнес он каким-то не своим голосом. И, не договорив, ушел из комнаты. Потом хлопнула наружная дверь.

Обеспокоенная Евдокия Ниловна выбежала из кухни и, торопливо вытирая о фартук руки, принялась ругать мужа:

— Ну, что ты пристал к человеку. Согнать со двора захотел. Вот и ушел, и не вернется.

— Вернется, свежий воздух поможет.

Минут через двадцать Петр вернулся. Он молча разделся, прошел в свою комнату и сразу потушил свет. Зато на следующий день произошло то, чего боялась Евдокия Ниловна: Петр забрал чемодан с вещами и ушел из дома, узнав, что новый тепловоз, к приему которого готовился, предназначен не ему, а Юрию Сазонову. Узнал он и о подготовке специального заседания партийного бюро. И этого оказалось вполне достаточно для новой вспышки между зятем и тестем.

Ошарашенная случившимся, Евдокия Ниловна ударилась в слезы.

— И что за напасть такая, — голосила она, припав грузным телом к дивану. — Вся семья вразброд пошла. Ровно за грехи какие. Чего же я теперь дочке-то скажу?

— А ничего, — строго наказал Роман Филиппович. — Даже виду не показывай. Слышишь?

Евдокия Ниловна и сама понимала, что сейчас никак нельзя тревожить Лиду такими страшными вестями. Но ей от этой мысли было еще больнее.

Уход Петра из дома в тот же день стал известен по всей улице. К Дубковым пошли соседи, знакомые. Одни сожалели, другие возмущались, третьи пытались помочь советами.

А сегодня под вечер, когда Евдокия Ниловна ушла проведывать дочь, к Роману Филипповичу забрел Сазонов-старший. Отряхивая снег с воротника старенькой шинели, он жаловался:

— Свистит на улице-то, И все этак снизу, забористо. Похоже разыгрывается.

Голос у него был хриповатый. Между словами пробивался тугой кашель.

— Простудился, что ли? — спросил Роман Филиппович, помогая гостю раздеться.

— Верно, прихватило чуток. Лежать бы надо, а тут слышу: беда у Дубковых, зять ушел. Нельзя, думаю, не сходить. Выяснить нужно: правда или зазря болтают.

— Правда, Александр Никифорович, ушел.

— Бунт, значит? — глаза старика беспокойно забегали. И весь он собрался, напружинился. Роман Филиппович взял его под руку и проводил в свою комнату. Там они долго сидели у стола, пили густой грузинский чай с яблочным джемом и говорили тихо, неторопливо.

— Да, ситуация неважнецкая, — сожалел Александр Никифорович, постукивая ложкой в стакане. — А я уж тут своему Юрке сказал: уступи, не будь занозой. Через неделю придет новый тепловоз, получишь.

— Напрасно, — покачал головой Дубков. — Решено твердо. Он уже сегодня в первый рейс на новой машине идет.

— Это я знаю.

— Эй, батя! — послышался за окном голос Юрия. — Ты здесь?

— Здесь, здесь, — ответил за Сазонова-старшего Роман Филиппович. — Легок на помине. — И, шумно двинув стулом, заторопился открывать дверь.

Юрий вошел в зеленом шерстяном свитере, с запорошенными снегом волосами. Точь-в-точь, как бывало после спортивных прогулок с Лидой. Роман Филиппович на мгновенье даже залюбовался им. А Сазонов-старший недовольно спросил:

— Чего там еще?

Но, узнав, что сын пришел специально звать его на прописанную врачом процедуру, вдруг подобрел. А когда оделся, сказал с усмешкой:

— Чудно получается, Роман, с этими врачами. Прописали ноги парить в горчице. А про горчичную парку я и сам сызмальства знаю. — Повернувшись к сыну, спросил: — Ну, ты идешь?

— Пусть побудет, — сказал Роман Филиппович. — У меня дело к нему есть.

Скрипнула дверь. Потом хлопнула калитка. Еще раз хлопнула. Вероятно, Александр Никифорович старался перебороть напор ветра и поймать калитку на щеколду.

Роман Филиппович послушал и повернулся к Юрию.

— Что же ты, орел, забыл совсем дом наш, а? Что У тебя с Лидой было, то было, но мы же соседи. И на работе вместе. Так ведь?

Юрий и сам уже не раз думал об этом. Только нелегко ему было переступить порог этого дома, И Роман Филиппович, поняв парня, прекратил допросы, перевел разговор на другое.

— Ну, как ребята? Волнуются?

— Синица дурит, — сказал Юрий с явным недовольством. — То на летучке сатиру свою подбрасывал, теперь с Мерцаловым спелся. К себе на квартиру пустил. Знаете?

— Слышал. А ты что же, против?

— Да ведь помощник он мой. И на словах вроде с браком воюет. А тут поддержка открытая.

Юрий горячился, с шевелюры его спадали на свитер прозрачные бисеринки растаявшего снега. Роман Филиппович долго смотрел на парня, потом спросил:

— А если бы Петр ушел в другой, незнакомый дом, лучше бы было?

— В незнакомый? — поднял голову Юрий. — Так ведь я не об этом.

— А я об этом, — сказал Роман Филиппович. — Пусть лучше у Синицына.

— Оно-то так, — согласился Юрий, — только меня это очень задело.

— И Петра задело. В том и беда. Ты пойми, что брак технический исправить легче. А вот когда в человеческой душе брак заводится, тогда сложнее. Ты об этом хорошо подумай. А теперь… — Дубков посмотрел на часы и снова повернулся к Юрию. — Иди, готовься к рейсу. Отдохни как следует. Буран, похоже, не утихнет.

— Куда там. Только разыгрывается.

После ухода Сазонова-младшего Роман Филиппович долго бродил по дому. Всюду было тихо и пусто, будто в нежилом помещении. За окном, как нарочно, усиливался ветер. Он свистел в голых ветвях акации, глухо бился о ставни.

В самой большой комнате, которую Лида любила называть залой, Дубков остановился. Его взгляд приметил подкову, торчавшую из-под старого резного буфета. Нагнувшись, он взял ее в руки. Сразу вспомнил отца, рослого, чубатого, в синей праздничной рубахе с розовым поясом. Отец первым входил в новый дом вот с этой самой подковой. Тогда еще не было ни Семафорной улицы, ни Вокзальной площади, где теперь останавливались троллейбусы. На пустыре валялись только обломки старинных паровозов, да покачивались под напором ветра одинокие кусты сизой степной колючки. Отец похлопал сына по плечу, сказал одобряюще: «Вспомнишь, Ромка, слова мои. Быть нашему дому с почетной доской, как первенцу городка машинистов».

С тех пор прошло более тридцати пяти лет. От пустыря и следа Не осталось Вырос действительно городок машинистов, да еще с какими домами — трех- и четырехэтажными. Насчет почетной доски отец, конечно, перехватил. А вот большую Семафорную улицу выровняли аккурат по их, дубковскому дому. И дом этот оказался не где-то на окраине, а в самом центре улицы.

Но сейчас Романа Филипповича не радовало такое почетное место. Он чувствовал бы себя гораздо лучше, живя где-нибудь подальше от людского взора. «Эх, Петр, Петр, разнес ты славу о дубковском доме. И Лиду в такой тяжелый момент обидел, а за что?»

Роман Филиппович положил подкову на прежнее место, тяжело вздохнул и направился к дивану. Хотелось прилечь и хоть немного забыться. Но под руки попалась расшитая шелком подушка, и снова нахлынули воспоминания.

Эту подушку Лида вышивала по вечерам, приходя с работы. Под букетом серебристых ландышей она вывела зелеными нитками: «Папина думка». Сделать такую надпись подсказал ей, кажется, Юрий. Тогда они еще дружили. И Роман Филиппович был вполне доволен их дружбой. В пылу откровенности он как-то сказал жене: «Ну, Дуняша, готовься. Может, скоро свадьбу играть придется». Но мечта его не сбылась. Вскоре появился в депо молодой энергичный машинист Мерцалов и за какой-то месяц совершенно околдовал Лиду. Она ходила в те дни словно подмененная и с восхищением рассказывала: «Ты знаешь, папа, какой сильный человек этот Мерцалов. Он обещает перекрыть все нормы на транспорте, заставить локомотивы творить чудеса. Здорово, а?»

Роман Филиппович и сам аплодировал Петру, когда тот на собрании в механическом цехе призвал машинистов учиться водить тепловозы, не дожидаясь специальных курсов. Этот призыв всколыхнул тогда все собрание. И Дубков радовался, что именно его зять проявил такую умную инициативу.

И вот он ушел из дома. Взял чемодан и ушел. Что это: гордость, обида, вызов? А может, просто горячность?

Стук в дверь оборвал мысли Романа Филипповича. Пришла Евдокия Ниловна, озябшая, облепленная снегом, но сияющая, помолодевшая.

— Счастье-то, Роман, какое. Сын у Лиды родился. Уж такой, говорят, большой да такой хороший.

— Сын? — обрадовался Роман Филиппович — Ну, ну, рассказывай. Значит, большой, хороший? А сама как?

— Да, уж не спрашивай.

— Ну, понятно. Главное, все кончилось. И внук теперь есть. Молодец Лидунька, не сплоховала.

Он схватил с вешалки старую шапку и принялся смахивать с жены снег. Весь пол в прихожей мигом сделался пятнистым. В другое время хозяйка всплеснула бы руками, увидав такую картину. А сейчас будто ничего не замечала. Счастливое лицо ее не переставало улыбаться.

Раздевшись, она посмотрела на мужа и сказала вполголоса:

— А Петра почему-то не было.

— Так он же в рейсе, — ответил Роман Филиппович. — Скоро должен вернуться. Ты меня тоже, пожалуй, собирай. Поеду с Сазоновым.

— Прямо сейчас? — удивилась Евдокия Ниловна. — Ты же говорил, что после двенадцати.

— Правильно, говорил. А тепловоз осмотреть надо? И еще хочу зятя встретить. Надо же сообщить о сыне.

— Опять скандал заведешь? — насторожилась Евдокия Ниловна. — И что ты за человек такой. Уж ради внука бы помирился.

— Не волнуйся, — сказал Роман Филиппович, — никакого скандала не будет. Поздравляю с сыном, и все.

— Ну и хорошо. — Хозяйка облегченно вздохнула.

А за окнами не унимался буран. Хлестали по забору промерзшие ветви акации. Скрипела сбитая со щеколды калитка.

11

Елена Гавриловна Чибис давно уже не приходила домой такой расстроенной, как в этот вечер. Не снимая шубы, она села к столу, подперла разгоряченные щеки ладонями, задумалась.

Три часа назад, перед самым концом смены, ее вызвал к себе Сахаров. Глаза у него были недобрые, колючие.

— О семейной неприятности у Дубковых знаете? — спросил он с явным раздражением. — Это ваша с Алтуниным работа. Теперь любуйтесь!

Елена Гавриловна попыталась было возражать. Она стала доказывать, что начальник депо прав и что вопрос этот надо непременно обсудить с коммунистами. Но Сахаров остановил ее.

— Вот что, — сказал он, пристукнув ладонью по краю стола. — Ваше заседание бюро отменяю.

Елена Гавриловна, не сказав больше ни слова, застегнула шубу.

На улице она долга стояла в раздумье, повернувшись в сторону путей. Там, в густой снежной сумятице, свет прожекторов был мутный и мерцающий. Гудки паровозов звучали отдаленно, приглушенно. Казалось, весь железнодорожный узел с постройками и поездами вдруг куда-то отодвинулся.

Прошел Сахаров. Прошел торопливо, даже не повернулся. Его полусогнутая фигура мелькнула сперва под большим фонарем, потом на мосту, в косматых снежных вихрях.

«Успокоился», — досадливо покачала головой Елена Гавриловна и тут же подумала: «Хорошо бы поговорить обо всем с Алтуниным. Поговорить сейчас, не откладывая». Она посмотрела на окна его кабинета. В них горел свет. Не теряя времени, Чибис побежала по каменной лестнице кверху и, как всегда, без стука распахнула дверь. Но в кабинете сидел не начальник, а главный инженер Шубин.

— Прохора Никитича не ищите, — сказал он мягким сочувственным голосом. — Уехал на линию. Вернется, вероятно, не скоро.

Еще целый час пробыла она в депо, поджидая Алтунина. Но так и не дождалась. И теперь, добравшись до квартиры, сидела наедине со своими тяжелыми думами. Никак не могла она понять, почему это Сахаров боится разговора о поведении Мерцалова на партийном бюро локомотивного цеха. Неужели он думает, что коммунисты не смогут правильно разобраться в происшедшем?

Елену Гавриловну кто-то тронул за шубу. Она вздрогнула и прижала руку к груди:

— Ой, Наташенька, милая, как ты вошла сюда?

Смуглолицая, черноволосая девочка лет тринадцати, в узких синих брючках виновато отступила назад и несколько секунд стояла, не разжимая губ.

— Ты не стучала?

— Нет, — закачала головой девочка. — Я хотела постучать, а вижу: дверь открыта. Вы напугались, да?

— Очень. — Елена Гавриловна улыбнулась и, взяв Наташу за руку, притянула ее к себе. Это была дочь Алтунина.

— Тетя Лена, — сказала она, грустно опустив голову, — у нас Вовик плачет.

— Что с ним?

— Не знаю. Я положила его спать, а он плачет и плачет.

— Бедный мальчик. Ну, пойдем к нему.

Квартира Алтунина была в том же подъезде большого каменного дома, только выше этажом. Состояла она из трех комнат. Всюду горел свет. Вовик сидел на кровати и полусонным голосом выводил:

— Где моя мама? Хочу маму.

У Елены Гавриловны сжалось сердце. Она в первую минуту даже растерялась. Потом села к кровати и взяла руку мальчика в свои ладони.

Наташа и Володя уже второй год жили без матери. Им казалось, что она куда-то уехала и должна скоро вернуться. Ее бусы из прозрачного янтаря были накинуты на мраморную женскую статуэтку возле зеркала. Здесь же лежали два зеленых гребешка и трубочка с губной помадой. В прихожей стояли резиновые ботики и висела беличья шубка.

Как-то вскоре после вселения Алтунина в эту квартиру Елена Гавриловна попросту сказала ему, что шубку надо бы убрать с вешалки, иначе ее может испортить моль. Но потом пожалела о своем совете и больше никогда не повторяла его.

С Наташей и Володей Елена Гавриловна подружилась сразу же, как только отец привез их в этот город. Случилось так, что Алтунин, не успев распечатать вещи, уехал по вызову в управление дороги и пробыл там почти двое суток. Все это время дети находились у Елены Гавриловны. Спали они на ее кровати. Ей очень непривычно было слышать по ночам их тихое безмятежное посапывание. Она часто поднималась с дивана, зажигала ночник и подолгу смотрела на своих гостей, сперва с любопытством, потом с какой-то теплотой, которой не испытывала никогда в жизни.

С тех пор Наташа и Володя стали прибегать к Елене Гавриловне смело, как домой. Она тоже навещала их частенько, приносила им конфеты, пряники. Правда, месяца три назад эти хорошие отношения между ними чуть было не испортил сам же Алтунин.

В тот день в депо совершенно неожиданно приехала строительная комиссия. Зная, что Прохору Никитичу быстро от нее не отделаться и что Наташа учится во вторую смену, Елена Гавриловна поторопилась в детский сад за Вовиком. Она одела его, повязала ему на шею свой бордовый шарф и увела в Дом техники на вечер художественной самодеятельности.

Туда же часа через два пришел Алтунин. Может, он был расстроен придирками комиссии, а может, его разозлило то, что Чибис с Вовиком сидели на виду у рабочих и машинистов, только он сразу же взял сына за руку и повел из зала. Елена Гавриловна тоже встала и пошла следом. В вестибюле он остановил ее и сказал сухим категорическим тоном, что в семейной опеке со стороны партийного руководителя не нуждается и что советует больше подобных экспериментов не устраивать.

В ту ночь Елена Гавриловна долго не могла уснуть. Она сидела на диване и плакала. Ей вспомнилось, как в сорок четвертом пришло извещение, что муж ее, Николай Зеленцов, старшина первой статьи, кавалер ордена Славы, погиб. Она так же вот плакала по ночам. Потом целых восемь лет не могла заставить себя поверить, что Николая уже нет в живых. Ей все время казалось, что он где-то в пучине бушующих вод уцепился за обломок корабельной мачты, полуживой доплыл до чужого берега и там, закованный врагами в цепи, ждет удобного момента для побега. Сколько раз во сне она разыскивала его по глубоким мрачным ущельям. Неистово била кулаками в железные двери, но они не открывались.

Однажды, когда пассажирский поезд, на котором Елена Гавриловна работала проводницей, стоял на двадцать третьем разъезде, ей вдруг показалось, что она увидела Николая. Желтый флажок мгновенно выпал у нее из рук. Но в ту же минуту стало ясно, что перед ней чужой человек, дежурный по разъезду. И все же она волновалась, не могла отвести от него взгляда. Он тоже стоял у вагона, чего-то ожидая. Потом, когда скрипнули колеса, этот незнакомый человек сказал тихо: «Приезжайте снова, я буду ждать вас». И долго махал рукой уходящему поезду.

Дежурного звали Бронников. В записках, которые она стала получать от него, он так же подписывался «Бронников». И то ли потому, что действительно было в нем что-то от Николая, то ли просто ей очень хотелось этого, только полюбила она его со всей неистраченной женской пылкостью. И все было бы, наверное, хорошо, но… За пять дней до свадьбы он вдруг не вышел к поезду. Встревоженная Елена Гавриловна, оставив вагон, побежала к дому с приметными резными наличниками, куда уже не раз приводил ее сам Бронников. Возле дома толпились люди, чего-то ожидая. А между наличниками, под развесистыми карагачами, стояла крышка гроба.

До сих пор остались в памяти у Елены Гавриловны слова матери Бронникова: «Терпи, дочка. Паровоз, он бездушный».

До самого вечера пролежала она в тот день на полынном степном кургане, забыв от горя обо всем на свете. То были вторые слезы и, казалось, последние, потому что всему бывает предел.

И вдруг опять пришлось плакать. Конечно, слова Алтунина не шли ни в какое сравнение с тем, что довелось ей уже пережить. И все же…

На другой день к детям Алтунина она не пошла. Не пошла и на третий, и на четвертый. Они же появлялись у нее в комнате почти каждый вечер. И когда Прохор Никитич попросил извинения, она даже пожалела, что приняла близко к сердцу его необдуманные упреки.

Сейчас, поглядывая на засыпающего мальчика, Елена Гавриловна была занята той же мыслью: «Что бы там ни произошло, а у меня есть сердце…»

Поправив на Вовике одеяло, она повернулась к Наташе.

— Ложись-ка и ты, моя хорошая, спать. Отец наверно задержится. Слышишь, что на улице творится?

Они подошли к окну, приоткрыли штору. В густой снежной сумятице ничего не было видно. Широкая улица с рядами столбов и деревьев словно исчезла куда-то.

— Ложись, — повторила Елена Гавриловна, ласково обняв девочку. — А я посижу еще немножко.

12

В комнате дежурного было оживленно. Срочно вызванные бригады готовились к схватке с бураном, оформляли документы, знакомились с новыми приказами. Сам дежурный, прижимая к уху телефонную трубку, говорил старшему диспетчеру отделения:

— Да, да, знаю, уже выходит. А для второго сейчас проясним.

Он повернулся к сидящему рядом Алтунину, спросил:

— Как же быть, Прохор Никитич? Придется снимать паровоз с шестой канавы. Его еще не потушили.

Алтунин посмотрел на прикрепленную к стене карту путей, задумчиво пощупал упругий подбородок. «Вторым» именовалось северо-восточное плечо, проходящее по самой пустынной местности. Там даже при небольших буранах создавалась угроза движению. И сейчас надо было срочно послать туда снегоочиститель.

— Что ж, снимайте, — согласился Алтунин. — Ремонт на сутки оттянем.

— А с заявками на другие участки что будем делать? — продолжал беспокоиться дежурный. — Может, Кирюхин не верит, что в депо нет больше паровозов?

— Он, видно, уверен, что у нас есть волшебная палочка, — скривил губы Алтунин, и пальцы его медленно забарабанили по столу.

С того момента, как он вернулся с линии, не прошло и двадцати минут, а Кирюхин звонил уже дважды. Он грозил принять самые суровые меры, если его требования на локомотивы не будут выполняться точно, без объяснений и проволочек. Этот гнев был вызван предложением Алтунина снять со станций Кинешма и Степная три паровоза, находящиеся там без действия, и пустить их под снегоочистители.

— Вы меня предложениями не кормите, — возмущался Кирюхин. — Я слушать не хочу. Извольте организовать дело так, чтобы снегоочистители работали на всех линиях.

Но положение с локомотивами от этого не менялось. Удовлетворить заявку диспетчера четвертого участка Алтунин мог, по самым строгим расчетам, не ранее как через три часа. Конечно, ждать было безрассудно. Требовалось придумать что-то другое. А что?

— Посоветуйте снять маневровый, — сказал дежурный. — Там сейчас два.

— Уже советовал.

— Не хотят? Напрасно. Можно потерять больше, В такую пургу…

Во время разговора зашел человек в офицерской форме без погон. Щеголевато пристукнув каблуками, он привычно выпрямился, будто перед военным начальником.

— Разрешите представиться, Зиненко. Инструктор горкома.

Алтунин протянул ему руку.

— Здравствуйте. Что-то вы поздно к нам, товарищ Зиненко?

— Да я уже с утра брожу здесь, — улыбнулся Зиненко. — Даже обедал в вашей столовой. Специально ждал, когда с линии вернетесь.

— Напрасно ждали, — сказал Алтунин. — Занят я. И когда освобожусь, не знаю.

— Жаль. С Дубковым хотел поговорить, тоже неудача: в рейс уехал. А главный инженер чего-то уклоняется. Может, все-таки подождать?..

Алтунин посмотрел на молодцеватую фигуру гостя, на его бойкие выразительные глаза, прищурился.

— А что, собственно, вы хотите?

— Видите ли, вопросов много. И вообще мне хочется войти в курс ваших дел. И насчет отношений с отделением, и с Мерцаловым…

— Нет, нет, — решительно мотнул головой Алтунин. — Не могу. Вы же видите, что делается. Весь резерв снегоочистителей в бой двигаем. — И он опять повернулся к путевой карте, давая понять, что разговор окончен.

Не прошло и пяти минут, как снова распахнулась дверь. На пороге появился сам Кирюхин. Глаза его злобно сверкали, С бороды падали клочья снега.

— Ну, что, опять предложения готовите? Хватит! Пойдемте в цехи!

Алтунин поднял голову.

— Может, сначала выслушаете?

— Потом, потом!

Алтунин пожал плечами и, застегнув куртку, пошел следом за Кирюхиным.

У паровоза, что стоял на первой канаве, начальники переглянулись.

— На промывке? — спросил Кирюхин.

— Как видите, — ответил Алтунин.

— Умники. Выбрали время.

— Ничего не поделаешь. Болезни легче предупреждать, чем заниматься потом лечением.

— Это я уже слышал, — махнул рукой Кирюхин. — Но мне локомотивы нужны! Понимаете?

— Я уже докладывал. Два паровоза смогу дать только через три часа.

— Вы что, смеетесь? Через три часа буран черт знает что наделает. Поезда занесет.

— Все возможно, — сказал Алтунин. — Потому и предлагаю взять паровозы на станциях Кинешма и Степная. Они же там простаивают. И вообще диспетчеры отделения, по-моему, допускают…

— А по-моему, вы не о том думаете, — резко прервал его Кирюхин и размашисто зашагал в глубь депо. У других «больных» паровозов он уже подолгу не задерживался, лишь коротко спрашивал: «Что с этим? А вон с тем?»

Под конец обхода он повернулся к Алтунину и, взявшись за всклокоченную бороду, шумно вздохнул.

— Что же получается, а? План ремонта выполняете, а в трудный момент обеспечить паровозами не можете. Опять винить диспетчеров будете?

— Да, буду. — Начальник депо вынул из кармана блокнот, отыскал нужную страницу и хотел сообщить, сколько по его подсчетам локомотивы сделали за месяц холостых пробегов и сколько времени простояли в резерве. Но Кирюхин не дал ему сказать и одного слова. Рассвирепел окончательно.

— Вы бросьте чепухой заниматься. Лучше подсчитайте, сколько я трачу времени на скандалы с вами из-за паровозов. Это же безобразие, вакханалия!.. Не можете справиться с работой, откажитесь. Будьте мужественным, как Шубин.

Алтунин только сжал губы и положил блокнот обратно в карман.

Кирюхин понял, что никакими словами этого человека не проймешь.

— Ладно, потолкуем в другом месте. А пока… — Кирюхин сделал паузу, чтобы внушительнее прозвучало предупреждение. — Пока сидите в депо. И учтите: через три часа два паровоза жду. Не думайте, что резервные спасут положение.

Он резко повернулся и, широко размахивая полами шинели, направился к выходу.

Алтунин посмотрел ему вслед, подумал: «Значит, шубинского «мужества» от меня хочет. Долго придется ждать».

В памяти всплыли сугробы. Было это во время войны. Так же вот бушевал буран, занося снегом фронтовую ветку. А он, Прохор Алтунин, вел эшелон с танками. Пробиваться становилось все трудней и трудней. Наконец, сугробы поднялись так высоко, что паровоз утонул в них по самый котел и остановился. Железный богатырь степных магистралей, способный с одной порцией воды пробегать сотни километров, здесь на длительной стоянке, без работы тендер-конденсатора, мог очень быстро погибнуть от водяного голода. «Теперь машине крышка, — сказал помощник машиниста, вытирая измученное мальчишеское лицо грязным рукавом телогрейки. — Если уедем отсюда, то на катафалке».

Но Алтунин не хотел и слышать унылые речи своего помощника. У него была одна мысль: «Танки должны быть доставлены». В голове зрели планы. Сперва ему казалось, что вот-вот пробьется к ним навстречу мощный снегоочиститель, и все будет хорошо. Потом он стал подумывать о том, что снегоочиститель может оказаться поврежденным или разбитым вражеской артиллерией. А позже пришла в голову еще мысль, от которой поползли мурашки по телу: «Вдруг ветка перерезана противником?» Ну, нет, в такое он не верил. Он знал, что командование ждет танки и, конечно, что-то предпринимает. Значит, надо бороться за жизнь паровоза. Бороться настойчиво, изо всех сил.

Быстро оценил возможности. Запасов угля могло хватить на двое суток. Воду же надо было добывать из снега. Но как? Прохор взял в руки единственное, запачканное гарью ведро. Помощник тяжело вздохнул: «Что вы придумали. Это же не самовар, а машина». Но другого выхода не было. И начали таскать снег ведерком.

Вначале Алтунин сам взобрался на тендер, чтобы принимать у помощника ведро и опрокидывать его в железную пасть огромного резервуара. Когда же руки закоченели, стали плохо слушаться, он спустился вниз. На его место поднялся помощник. Потом на смену помощнику пришел кочегар. И так, сменяя друг друга, они боролись с бураном. А буран будто на зло свирепел все больше, и к утру набрал такую силу, что невозможно было держаться на ногах. Одежда на всех троих обледенела и мешала двигаться. Но каждый понимал, что сдаваться нельзя, что только их ведерко поддерживает жизнь паровоза.

Почти целые сутки продолжалась эта тяжелая борьба. И как потом оказалось, ветка действительно была перерезана противником. Только отогнав его, наше командование послало навстречу эшелону мощный снегоочиститель и команду солдат с лопатами. Танки были доставлены по назначению.

«А буран тогда был куда сильнее, чем сейчас», — подумал Алтунин и взглянул еще раз в ту сторону, где только что скрылась длинная фигура начальника отделения.

13

Включив лампу-грибок, Елена Гавриловна посмотрела на будильник. Было четыре часа ночи. Неужели Прохор Никитич еще не пришел домой? А может, она спала и не слышала его шагов? Но такого еще не бывало. За последнее время она так изучила шаги Алтунина, что стала различать их даже сквозь сон. Иногда по ним узнавала его настроение. Если ноги передвигались по каменным ступеням лестничной клетки медленнее обычного, значит, он возвращался с работы усталым, но спокойным. Если же в шагах чувствовалась торопливость, то в душе наверняка была тревога.

В такие моменты Елене Гавриловне хотелось открыть дверь и хоть немного поговорить с ним. Но ее пугала мысль, а вдруг обрежет, как тогда за Вовика?

Но сейчас Елену Гавриловну беспокоило другое. Неужели Алтунин до сих пор не вернулся из рейса?

Откинув одеяло, она встала с кровати и с привычной торопливостью оделась. Мех у шубки местами был еще влажным от снега. Зато варежки, положенные с вечера на батарею, сделались такими теплыми, что Елена Гавриловна не удержалась от соблазна прижаться к ним щеками.

Потом посмотрела на себя в зеркало. Лицо было еще сонным, и морщинки возле глаз казались приметнее.

Закутавшись пуховым платком, Елена Гавриловна вышла на улицу. Ветер ударил в лицо снегом, залепил глаза, остановил на мгновенье у подъезда.

…Неожиданное появление секретаря партийного бюро в депо не удивило Алтунина. Такое бывало уже не раз.

И все же начальнику депо не нравилось, что секретарем парторганизации локомотивного цеха была женщина. При ней он чувствовал какую-то непривычную связанность. Поговорить о чем-нибудь по-мужски неловко. Поспорить — тем более. Только и думай, как бы не слетело с языка обидное слово.

Но больше всего Прохора Никитича смущали многозначительные взгляды некоторых чересчур рьяных сберегателей моральных устоев. Увидят его с Еленой Гавриловной в кабинете или в комнате партийного бюро, сейчас же хитровато прищурятся, будто начинают гадать: а нет ли тут чего другого…

На этот раз Елена Гавриловна, узнав, что происходит, начала разговор с присущей ей резкостью:

— До каких пор мы будем отдуваться за беспорядки диспетчеров отделения? За что такая кара?

— За непочтение к родителям, — пошутил Алтунин. Сейчас, когда обещанные паровозы уже вышли на линию и перебранка с отделением прекратилась, ему не хотелось сызнова бередить душу. Но Чибис не останавливалась.

— Нет, нет, Прохор Никитич, я говорю вполне серьезно. Нужно скандалить. Если вы будете молчать, я сама… Я потребую поставить вопрос.

— Только не горячитесь, — попросил Алтунин и, чтобы не маячить посредине цеха, предложил: — пойдемте в комнату мастера!

В комнате было жарко. Прежде чем сесть, Елена Гавриловна распахнула шубку и отбросила на плечи платок. Лицо ее, иссеченное бураном, пунцово пылало.

— Ну зачем вы пришли? — спросил вдруг Алтунин.

Она удивленно подняла голову:

— Как это зачем?

— Так! Вот и не нужно. Спали бы себе.

— Конечно, начальник сидит в депо. У него дела. А секретарь парторганизации лицо безответственное. Так по-вашему?

— Да нет… А вы как узнали, что я в депо?

Елена Гавриловна растерялась. Еще не хватало признаться, что она по ночам прислушивается к его шагам на лестнице.

— Вы наверно звонили сюда? — снова задал вопрос Алтунин.

И Елена Гавриловна ухватилась было за него, как за спасательный круг.

— Да, да, я… — но тут же поправилась: — То есть ко мне заходила Наташа. Вовик плакал. Я посидела немного, и он уснул.

Она вздохнула. Ее строгие и холодноватые глаза были сейчас мягкими и ласковыми. Такими Алтунин еще их никогда не видел. И ему стало неловко за резкие слова, которые сказал когда-то этой все же очень заботливой женщине.

Но Елена Гавриловна не уловила настроения собеседника. Ей казалось, что он снова недоволен ее «семейной опекой». А главное, смущал ее этот вопрос: «Зачем вы пришли?» Странно. Ну как же не прийти, если в депо суматоха с паровозами. Надо же помочь в чем-то. Не сидеть же сложа руки и ждать грозных приказов.

— Так что же нам все-таки делать, Прохор Никитич? — строго спросила Чибис. В голосе зазвучали обычные грубоватые нотки. — Нас бьют, мы терпим. Опять бьют, опять терпим. До каких пор?

Алтунин молчал. Он сожалел, что так быстро изменилось выражение лица и голос Елены Гавриловны.

— Вам, конечно, больше достается. Я понимаю. С одной стороны, Кирюхин, с другой, Сахаров. Не успеваете отбиваться.

— А почему вы решили, что отбиваюсь именно я? — удивился Алтунин. — Этак вы меня скоро побитым объявите.

— Зачем шутить, Прохор Никитич, — обиделась Чибис. — Ведь сами понимаете… тяжело в такой обстановке. Кирюхин только и ждет удобного случая. Скажу откровенно, я молчать не буду. Я в горком пойду.

«Вот, вот, — возмутился мысленно Алтунин, — еще не хватало, чтобы Чибис меня защищала».

— Знаете что, — сказал он, прислушиваясь, как за толстой каменной стеной бушевал буран. — Нужно сходить к поворотному кругу. Там люди умаялись наверно.

— Да, да, — сказала Елена Гавриловна и, не зная, хочет того Прохор Никитич или нет, пошла за ним следом.

За воротами на подъездных путях было сплошное белое месиво. Люди грузили снег на платформы. В котловане поворотного круга работало человек десять. Их шевелящиеся фигуры при свете мощных прожекторов то вырисовывались, то исчезали. Зайдя с подветренной стороны, Алтунин крикнул:

— Эй, как там?

— Деремся, как положено, — послышалось из котлована. — Только покурить охота. Смену, что ли, бы организовали.

— Смены нет, — сказал Алтунин. — Двоих можем пока отпустить. Давайте лопаты!

Он прыгнул вниз и подал руку Елене Гавриловне. Буран бушевал теперь наверху. Но гул и свист его как будто усилились. И холодная белая масса валила сюда непрерывно. Елене Гавриловне в первые минуты показалось, что весь снег, который люди выбрасывали из котлована, ветер тут же подхватывал и валил обратно. Она даже крикнула с сердцем:

— Кто там наверху! Не зевайте!

Только голос ее не вырвался из котлована, а потух сразу же, подавленный снежной массой.

Алтунин работал с ней рядом, широко и ловко размахивая лопатой. А Елена Гавриловна не могла так работать. У нее быстро уставали руки. К тому же мешала движениям шуба. Но мысль о том, что рядом Прохор Никитич, что теперь он не спросит, зачем она пришла ночью в депо, ободрила ее.

Умаявшись, Елена Гавриловна поставила лопату и оперлась на нее. Алтунин увидел, сказал:

— Зря я наверно затащил вас в этот котел? Выбирайтесь! Обойдемся!

Она снова принялась за работу. И работала, не останавливаясь, потому что не хотела, чтобы он жалел ее. А Прохор Никитич все-таки жалел, старался прихватить снег, который накапливался возле нее. И даже несколько раз предлагал ей отдохнуть, не гнаться за мужчинами. А когда усталые, обожженные ветром, они вернулись в теплую комнату депо, он сказал чистосердечно:

— Так вы не сердитесь на меня за давешний разговор, пожалуйста. Не люблю защитников. И шума не люблю тоже. Честное слово.

Елена Гавриловна недоуменно пожала плечами.

— Не пойму я вас, Прохор Никитич. Сами деретесь, а меня какому-то смирению учите. Что же это?

Он достал из кармана папиросы, хотел закурить, но, вспомнив, что перед ним женщина, отложил их в сторону.

— Видите ли, — как бы заново начал беседу Алтунин, — отказ от защиты — это не призыв к смирению. Это, если хотите знать, стремление уберечь силы.

— А что значит «шума не люблю»? — продолжала допытываться Чибис. — Выходит, Сахаров отменил заседание бюро, а мое дело соглашаться, да?

— Зачем соглашаться. Стойте на своем, если считаете, что вы правы.

— Да, но заседание бюро все-таки отменено.

— Ну и пусть, а вы соберите коммунистов на беседу или просто для совета. А то и на летучке потолковать можно.

— Ах, вон что! — догадалась Чибис, и на лице ее появилась улыбка. — Я тоже об этом думала. Дело, конечно, не в форме.

Наступило молчание. Алтунин снова притянул к себе папиросы. Однако закуривать не решался. Он ждал, что, возможно, Елена Гавриловна кивнет ему, мол, хватит вам терпеть, дымите. Но тут в комнату вошел Сахаров. Откинул воротник, вытер платком лицо, спросил встревоженно:

— Что с паровозами?

Алтунин промолчал. Елена Гавриловна тоже не произнесла ни слова.

— А меня Кирюхин поднял с постели, — продолжал Сахаров. — Иди, говорит, срочно.

— Почему же вы у него не спросили, что с паровозами? — улыбнулся Алтунин.

Вошедший чуть не поперхнулся от возмущения. Он сказал с сердцем, что пришел в такую пору не шутки шутить, а серьезно разобраться в том, что происходит.

— Не с паровозами надо разбираться, а с людьми, — заметил Алтунин. Он хотел сказать еще, что секретарю парткома следовало бы не ждать звонков начальника отделения, а самому быть в курсе того, что происходит. Но его прервал дежурный. Распахнув дверь, он торжественно сообщил:

— Прохор Никитич, тепловозы пришли. Сразу четыре. И еще один передает нам Широкинское отделение. Только что звонили. Через день-два получим.

— Отлично! — воскликнул Алтунин и следом за дежурным направился в глубь цеха.

Там в распахнутые ворота вместе с гигантскими валами бурана вползали одна за другой новые машины.

14

На следующий день перед вечером вернулись из рейса Дубков, Сазонов-младший и Синицын. Роман Филиппович сразу же пошел докладывать начальству о поездке, а Юрий с помощником еще долго хлопотали у тепловоза. Они тщательно просмотрели двигатели, навели порядок в обоих машинных отделениях, насухо протерли весь корпус, от колес до выхлопных труб на крыше, и лишь после этого присели отдохнуть возле батарей парового отопления.

Появился Сазонов-старший. Скинув шинель и шапку, он торопливо пригладил седенькие волосы и подошел к тепловозу.

— Опоздал, батя, — чуть насмешливо сказал Юрий, не вставая со скамейки. — Уже отдраили. Не придерешься.

— А ты не спеши считать барыши, — заметил тот, деловито сажая на нос очки в роговой оправе. Затем он достал из кармана белый платок и провел им по холодному металлу. На платке появилось темное пятно. Александр Никифорович повернулся к сыну:

— Видал?

— Ну, видал, — как можно спокойнее ответил Сазонов-младший.

— Чего же ты мне мозги туманишь: «Отдраили»!

Задремавший было Синицын поднял голову, поморщился.

— Ох и папаша у тебя, Юра, одно наслаждение.

— Не волнуйся, — шепнул ему Юрий. — Сейчас мы его остудим.

Он подошел к отцу, повертел в руке взятый у него платок и возвратил со спокойной усмешкой:

— Чудной ты, батя. Ну кто же к металлу чистым платком прикасается? Ведь платок даже от носа грязным делается.

— Ты мне про нос не толкуй, — повысил голос Александр Никифорович. — Нос принадлежность сугубо личная, а тепловоз народный. Так ты имей к нему достойное отношение.

— Да ведь на улице буран, — пожаловался Юрий. — Весь капот в гололеде был, а теперь согреваться начал, потеет. От пота и воротник у рубахи пачкается. Сам знаешь.

— Ничего не знаю и знать не хочу. А что требую, изволь выполнять. В противном случае…

— Ну ладно, ладно, — согласился Юрий, доставая из ящика свежие концы. — Протрем еще раз, не поленимся.

Догадливый Синицын мигом покинул приятное место у горячих батарей и тоже принялся за работу. Александр Никифорович постоял немного, полюбовался, как светлеет крашеный металл под сильными руками молодых парней, и довольный полез в кабину машиниста. Когда его тонкая сутуловатая фигура скрылась из виду, Синицын сказал с усмешкой:

— Вот, Шерлок Холмс! Хорошо еще машины не знает.

— Не торжествуй, — загадочно улыбнулся Юрий. — Экзамен сдавать собирается.

— Правда?

— Честное слово. Такую развил активность. Каждый день в Дом техники ходит на консультации. — Меня вопросами засыпал. Обещает к маю дизель одолеть. Потом за электрооборудование возьмется. Так что покоя не жди… Да, ты знаешь! — произнес он вдруг оживленно и круто выгнул свои густые сросшиеся брови. — Это, пожалуй, здорово насчет белого платка-то.

— Что, что? — не понял Синицын.

— Здорово, говорю, придумал, батя. Новое отношение к современной технике. — Юрий откинул со лба волосы и, шутливо ударив ладонью по блестящему боку локомотива, весело продекламировал:

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Позади кто-то захлопал в ладоши. Друзья повернулись и увидели Майю Белкину. Ее внезапное появление смутило Сазонова. Он даже не нашелся, что сказать этой глазастой и до невозможности кокетливой особе. Выручил Синицын:

— Юра, кланяйся, публика в восторге!

— Не очень, — сказала Майя, неожиданно приняв критическую позу.

— Почему? — удивился Синицын.

— Потому что вдвоем утираться одним платком негигиенично. К тому же не ясно, кого автор называет дорогой?

— Эй, барышня! — крикнул Александр Никифорович, высунув голову из кабины. — Ты по цехам ходи, а хороводы не заводи. Время рабочее!

— Не волнуйтесь, пожалуйста, я по делу.

Она подошла к Юрию и с деланной официальностью доложила:

— Уполномочена доставить вас в кабинет начальника. Весьма срочно.

— Что случилось?

Майя лишь загадочно улыбнулась.

— Тайна, да?

Тяжело вздохнув, Юрий сунул тряпки в руки Синицыну, попросил его не ввязываться в спор с чересчур придирчивым контролером и пошел следом за Майей.

Пока пересекали шумные залы цехов, колесили между горами строительного щебня, Сазонов-младший молчал. Когда же стали подниматься на второй этаж, он схватил девушку за руку и со злостью спросил:

— Ну чего молчите, ведь знаете?

Майя поморщилась, но не ответила.

«Вот злодейка, — с досадой подумал Юрий. — Когда не просишь, все разболтает, а сейчас будто воды в рот набрала. Неужели ревизоры что-нибудь накапали?»

Однако тревога его оказалась напрасной. Он понял это сразу, как только открыл дверь в кабинет и услышал приветливый голос Алтунина. Здесь же, возле стола, закинув ногу на ногу, сидел Роман Филиппович.

— Проблему скорости обсуждаем, — объяснил Алтунин и вопросительно посмотрел на молодого машиниста: — У вас, кажется, есть что-то новое. Верно?

— Верно, есть, — улыбнулся Сазонов, чувствуя, что об этом новом уже рассказал начальнику Роман Филиппович. — Рационализация, правда, не великая, но выгода была бы от нее крупная.

— Вы что же, подсчитали? — спросил Алтунин.

— Нет, подсчетов я не делал. Да тут ничего мудреного нет, Прохор Никитич. Гору Белую на главном Сырте знаете?

— Знаю, ну?

— Так вот! — Сазонов-младший поставил перед собой стул, отошел от него на три шага и, стараясь изобразить поезд, вытянул вперед руки. — Эта самая гора, — сказал он, прицеливаясь пальцами в спинку стула, — заслоняет от машиниста не только разъезд, но и входной светофор. Представляете? Едешь и не знаешь: красный сигнал тебе подан или зеленый.

— Положение, что у совы при дневном свете, — шутливо заметил Роман Филиппович. — Глаза есть, а летишь вслепую.

— Точно, — мотнул головой Юрий. — И главное, надо или не надо, а ход сбавляй. Иначе потом, если путь закрыт, состав уже не остановишь, особенно тяжеловесный. Ну, а если путь свободен… — он отодвинул стул к стенке и развел руками. — В таком случае желаешь или нет, а ползи по-черепашьи целых четыре километра. Да и на подъеме потерянной скорости не наберешь.

— Все ясно, — сказал Алтунин. — Значит, вы предлагаете перенести светофор вперед? Что ж, идея понятная. Правда, расстояние там большое.

— Тогда пусть светофор-повторитель сделают, — сказал Юрий.

Начальник депо поднял одну бровь выше другой, подумал и велел Юрию написать рапорт побыстрее, завтра же. Потом он заговорил вдруг о новых способах вождения поездов, о чем как раз Дубков и Юрий много толковали в пути и даже по-своему прикинули, что лучше всего составить бы единые режимные карты на каждый участок и тем самым покончить с разнобоем в работе машинистов. Юрий даже попытался набросать первую такую карту, но неудачно, мешал буран.

— Все равно давайте показывайте, — попросил Алтунин.

Юрий посмотрел на Романа Филипповича.

— Ничего, ничего, — поняв его затруднение, сказал Дубков. — Главное прицел взять и проявить побольше настойчивости.

Где-то за городом, на самом краю неба, сквозь рыхлые обессиленные тучи пробился луч предзакатного солнца и весело заблестел на стеклах. Все трое, прищурившись, посмотрели в окно. Там, на заснеженных путях и составы, и локомотивы тоже поблескивали, как обновленные.

Взяв у Сазонова бумагу, Алтунин долго разглядывал на ней кривые карандашные линии и короткие торопливые записи.

— Ну, что ж, — сказал он решительно. — Лиха беда начало. Выбирайте участок и приступайте. Потом других машинистов подключим к этому делу. Тут уж все в наших руках. Рапортов писать не надо. И еще вот что… — Алтунин вышел на середину кабинета. — Давайте, товарищи, посильнее проявлять свои способности. Надо, по-моему, поставить дело так, чтобы ваш коллектив стал в депо, ну вроде школы или рабочего института. Представляете? Здесь и воспитание человека, и борьба с браком, и решение технических вопросов. Все должно быть именно здесь. И чтобы не вы шли с просьбами в кабинет начальника, в партком и прочее. А пусть руководители идут к вам.

— Да вы-то придете, Прохор Никитич, — сказал Юрий. — А вот как с начальством отделения быть.

— Как быть-то? — Алтунин посмотрел на Романа Филипповича. Тот подкрутил кончик уса, лукаво улыбнулся:

— Приглашение для начала пошлем.

— Правильно, — кивнул Алтунин. — А потом делегацию. Авось и приучите.

Из кабинета Сазонов-младший вышел радостный, сияющий. Майя не успела оглянуться, как тонкая рука ее с подкрашенными ногтями оказалась сжатой в его ладонях.

— Ну что вы делаете? Мне же больно!

Юрий виновато заморгал, но руку не выпустил.

— Отпустите, наконец. Это же вам не реверс, а рука.

Сазонов улыбнулся.

— А вы знаете, что такое реверс?

Майя порывисто вырвала руку и отошла к окну. Юрий удивился. Ведь эта красотка раньше не хотела знать даже о простейших путевых стрелках, а тут вдруг заговорила о сложном тепловозном агрегате. Странное дело! Он шагнул за ней.

— Уйдите, — категорически сказала Майя. — Вы грубый, невоспитанный человек. Я не хочу с вами разговаривать. Не хочу.

— Да что я вам сделал, Майя? Я же понимаете… Я просто… — принялся извиняться Юрий.

Но в этот момент из кабинета вышел Роман Филиппович. Сазонов, поджав губы, попятился к двери и мгновенно исчез в коридоре. Майя тоже отбежала от окна, распахнула дверцы шкафа и принялась перекладывать бумаги.

Взволнованный Юрий весь вечер не мог успокоиться. Даже лежа в постели, с досадой думал: «Ну какой же я чудной. Все время перед Майей извиняюсь. Этак она меня скоро в ноги кланяться приучит. Подумаешь, принцесса бумажная! Перед Лидой я таких реверансов не делал».

Он вспомнил последнюю встречу с ней на мосту. Тоже ведь обиделась за то, что самовольно взял под руку. Да еще так взял — категорически, будто жену. И все равно не извинился. Даже мысли такой не возникло. А чего ж здесь все по-другому?..

Юрий вздохнул, потер ладонью лицо. За перегородкой послышался негромкий голос отца:

— Ты чего не спишь?

— Да так просто, — уклончиво ответил Юрий.

Александр Никифорович встал из-за стола, заглянул в комнату сына.

— Может, поможешь мне в масляной системе разобраться? Шестой вечер плутаю, будто на костылях.

— Завтра, батя, разберемся. Нынче уже поздно.

— А круги от абажура считать на потолке не поздно?

— Какие круги? — притворно обиделся Юрий.

— Не знаешь? Тогда спи, не вздыхай! — рассердился Александр Никифорович и щелкнул выключателем.

Юрий отвернулся к стенке, закрыл глаза. Опять вспомнилась Майя Белкина. Все же придется ему завтра извиниться перед ней за свою вольность. Иначе мира не будет. Это он знает хорошо.

Алтунин в этот вечер тоже был дома. Он пришел, когда дети еще не спали. Наташа, разложив перед собой учебники, готовила уроки, а Володя на другом краю стола колдовал над игрушками. Услышав, что в дверях загремел ключом отец, он мигом соскочил со стула и, размахивая вырезанной из бумаги фигуркой, побежал навстречу.

— А ну-ка, ну-ка! — Прохор Никитич снял пиджак и наклонился к сыну. — Великолепный Буратино.

— Это не Буратино, — сказал Володя серьезно. — Это солнце.

— Солнце? Интересно, — Прохор Никитич взял Володю на руки и, прижавшись колючей щекой к вихрастой сыновней голове, вошел с ним в большую комнату. Наташа улыбнулась и потрепала брата за ножку, как бы сказав: дождался наконец-то. А он старательно тыкал пальцем в фигурку, расправлял ее, и все силился что-то объяснить отцу.

— Знаешь, мастер, давай сядем, — сказал Прохор Никитич и, расстегнув китель, устроился возле стола рядом с сыном. — Ну вот, а теперь докладывай.

На столе в каком-то непонятном порядке стояли грузовая автомашина, дом с высокой трубой, самолет, у которого давно уже не было ни хвоста, ни пропеллера, и старый, видавший виды паровоз с изрядно помятым тендером. Зато на каждой игрушке была тщательно закреплена такая же бумажная вырезка, с какой Володя выбежал в прихожую навстречу отцу.

— Так сколько же у тебя солнц? — спросил Прохор Никитич. Наташа оторвалась от учебника, рассмеялась.

— Чудной ты, Вовик. Одно же солнце на небе. Понимаешь? Одно!

— И нет, не одно, — категорически заявил Володя. — Ведь дома у нас бывает солнце?

— Ну бывает, — снисходительно кивнула Наташа.

— И в садике бывает, — деловито объяснил Володя. — И на улице. И еще, когда меня папа на паровозе катал, солнце тоже с нами каталось.

— Верно, Вовка! Верно! — поняв мысли сына, сказал Прохор Никитич и повернул его лицом к себе. — Убедил, а? Молодец, честное слово! Ну, так и держись, Это важно. А я тебе сейчас премию выдам. — Он быстро сходил в прихожую и высыпал на середину стола большую горсть конфет.

За ужином Наташа сообщила отцу, что в школе у нее сегодня родительское собрание, но беспокоиться не следует, потому что на собрание пошла тетя Лена. Прохору Никитичу сделалось как-то не по себе. Не хватало еще этого: он дома, а на собрании, где будут говорить о его дочери, посторонний человек. Наташа заволновалась:

— Ты думаешь, я уговаривала ее, папа? Я просто при ней пожалела, что не смогла тебе дозвониться, а она сразу стала собираться.

— Она сказала: а мне как раз нужно в школу, — прибавил Володя настойчиво.

Прохор Никитич улыбнулся.

Потом они снова перешли в большую комнату. Наташа все еще занималась, а он, уложив сына в кровать, долго стоял возле туалетного столика и смотрел на бусы, висевшие на мраморной статуэтке. Жена, Валя, всегда надевала их к зеленому выходному платью. Прохор Никитич, бывало, смотрел на нее в этом наряде, как на невесту.

Наташа, взрослея, все больше и больше делалась похожей на мать. Это и радовало, и мучило Прохора Никитича.

Вот и сейчас, поглядев на красивое задумчивое лицо дочери, он вспомнил: так же сидела когда-то за столом и Валя, проверяя тетради учеников. Она работала преподавателем английского языка. За последнее время она очень устала. Но ни разу не пожаловалась. Даже, если спрашивал ее об этом Прохор Никитич, весело отмахивалась: что ты выдумал. На себя-то вон посмотри. Из прихожей вдруг донеслись телефонные звонки. Один, другой, третий… Так звонили обычно от Кирюхина. Это Прохор Никитич знал. Не ошибся он в своем предположении и сейчас.

— Вы вот что, — загремел в трубке густой бас начальника отделения. — Напишите-ка мне объяснение о всех задержках с выходом снегоочистителей.

— Хорошо, — спокойно ответил Алтунин. — Я уже думал об этом.

— Я не знаю, что вы там думали, а такое объяснение представьте мне завтра же. Вот так.

«Неужели он считает, что я умолчу о главном, о простоях локомотивов на станциях? — положив трубку, спросил себя Алтунин. — Напрасно».

Когда он вернулся из прихожей, Володя уже спал, свернувшись калачиком, тихо посапывая. Он и во сне, казалось, был собранным, сосредоточенным и время от времени шевелил губами, как будто продолжал спорить о своем солнце.

Прохор Никитич подмигнул ему, потом взял со стола одну из его вырезок и тихо положил на край подушки.

15

Старенький горкомовский «газик», прозванный за выносливость «козлом», бежал по степи.

После часовой качки на самолете Ракитин как будто дремал в машине. На самом же деле он думал о вчерашнем разговоре в обкоме партии, о тех вопросах, с которыми летал туда. Но больше всего беспокоил его вопрос о Егорлыкском плече, беспокоил не потому, что был он самым важным. Нет, Ракитин просто не мог никак убедить себя в том, что поступил неправильно, поддерживая инициативу Кирюхина. А секретарь обкома сказал ему прямо, без стеснения: «Не за ту вожжу беретесь вы со своим начальником отделения. Облегчить повозку хотите. Не похоже на вас, Борис Иванович».

Вот это самое «не похоже» и не давало сейчас покоя Ракитину.

Газик тем временем вымахнул на холм и словно повис над раздавшейся во все стороны белой степью. Молодой верткий шофер неожиданно прижал тормоза, вытянул вперед руку.

— Глядите, куропатки!

Ракитин проворно распахнул дверцу, вскинул к вискам ладонь. Пестрая птичья стая, удаляясь, трепетала в розоватом от солнца и мороза воздухе. Вот она снизилась и чуть не коснулась искристого снега. Опять взмыла кверху. Вот колебнулась в сторону и вдруг, будто неживая, упала поблизости от дороги.

— Трогайте спокойно, — сказал Ракитин шоферу, а сам, не отрываясь, смотрел туда, где уселись куропатки.

Подъехали совсем близко. Машину и птиц разделял только сугроб с торчавшими кустиками чилиги. Не боясь набрать в ботинки снега, увлеченный Ракитин вышел из машины и, пригнувшись, побрел к чилиге. Но не успел он сделать и десятка шагов, как стая будто взорвалась, обдав его волной искристой холодной пыли.

— Вот черти! — вздохнул Ракитин и пожалел, что не имеет с собой ружья.

Куропатки на этот раз полетели от дороги в сторону, к единственной в степи горе. И у той горы маячил человек. Один-одинешенек во всей заснеженной округе.

— Охотник, что ли? — предположил Ракитин.

— Не похоже, — сказал шофер. — На гору лезет. Альпинист какой-то.

Человек действительно взбирался на гору, не обращая внимания на куропаток. Он долез до самой макушки, приладил к ногам лыжи и, отчаянно взмахнув палками, полетел вниз.

— Храбрый, однако, — сказал Ракитин и, повернувшись к шоферу, скомандовал: — Поехали!

— Так он же машет, — сказал шофер.

— Кто машет? — не понял Ракитин.

— Лыжник.

Человек и в самом деле торопливо бежал к машине, время от времени подавая рукой какие-то знаки.

Когда лыжник приблизился, Борис Иванович не поверил глазам своим. Это была его дочь в бежевом лыжном костюме, белой пуховой шапочке и с полевым военным биноклем.

— Мило-весело! Ты как сюда попала? — строго спросил Борис Иванович.

— Так, прогуляться. И тебя встретить.

— Хорошее дело: меня встретить. Еще на гору лезешь. Ноги сломать захотела? А это откуда у тебя? — он показал на бинокль.

Римма улыбнулась.

— У Аркадия Петровича выпросила, чтобы не прозевать твою машину.

Борис Иванович, не говоря больше ни слова, взял у нее лыжи. Долго потом ехал, не поворачиваясь и не разговаривая. Лишь перед самым городом немного повеселел, начал шутить:

— Это куропатки тебе помогли. А то бы «козел» наш мимо горы только хвостом вильнул.

— Ну что же, — сказала Римма. — Покаталась бы еще с крутояра. Чудо!

— Ишь ты, отважная какая, — покачал головой Борис Иванович. — Нет уж, лучше ты мне встреч таких больше не устраивай. Обойдусь без фанфар. А как у тебя, кстати, с работой?

— Нормально. Сегодня последний инструктаж, завтра первое дежурство.

— Смотри еще там с крутояров не прыгай…

В городе у небольшого старинного особняка с вывеской «Студия художников» Ракитин попросил остановить машину и снова повернулся к Римме.

— Зайдем?

— Обязательно, — сказала Римма и первой выбежала из машины.

Полина Поликарповна встретила их в вестибюле. В узком темно-синем костюме, с высокой прической, она выглядела изящно и моложаво. Борис Иванович не удержался, шепнул:

— Красивая ты сегодня.

«Только сегодня?» — спросил ее взгляд.

Они пошли по комнатам, сплошь занятым картинами и скульптурными изображениями. Ракитин сразу же остановился возле крупной фигуры солдата, припавшего к пулемету. Но Полина Поликарповна взяла его за руку.

— Знаешь что, Борис? Ты посмотри раньше, как мы ютимся в этом помещении. Ведь повернуться негде.

— Вижу, все вижу, — сказал Борис Иванович. — Поживите, потерпите.

— Как же терпеть? Нам выставку устраивать негде.

— Почему негде? Идите в клубы, в Дома культуры. А то чего вы тут прячетесь?

— Ты погляди на него, — повернувшись к дочери, сказала Полина Поликарповна. — Он скоро и художников по клубам разгонит.

— Папа! — воскликнула Римма. — Это же искусство!

— Правильно, искусство. А где ему место? В салонах?

Полина Поликарповна только вздохнула и повела мужа дальше. От картины к картине переходной неторопливо, иногда понимающе переглядывались. У портрета машиниста Мерцалова Борис Иванович задержался дольше, чем у других.

— Не нравится мне эта работа. Нос не нос, глаза не глаза. Не похож человек совершенно.

— Художник лучше знает, похож или не похож, — ответила Полина Поликарповна. — Это тебе не фотография. Здесь каждый мускул на взлете.

— Мускулы может и на взлете, — согласился Борис Иванович, внимательно прищурившись. — Но все же не то, что нужно. Да, вон пусть Римма скажет? Она Мерцалова лучше нас знает.

— Ладно, не играй у человека на нервах, — рассердилась Полина Поликарповна и резко повернулась к противоположной стене, где на мольберте стояло небольшое полотно с изображением похожего на ракету локомотива, устремленного навстречу полыхавшей в полнеба заре. — Может, и это не нравится?

— Краски великолепные.

— Разве только краски? А движение? Римма, ты чувствуешь, какая стремительность? Страна в коммунистическом полете. Это пока эскиз.

Римма энергично закивала головой:

— Очень хорошо, мама! Великолепно!

— И все-таки одного движения для такого замысла мало, — сказал Ракитин после долгого раздумья. — Холодком веет.

У Полины Поликарповны на лице выступил румянец. Она заявила с достоинством:

— Для кого веет, а для кого нет. Начальник отделения дороги, например, в восторге. Заказал для своего кабинета.

— Кирюхин? — удивленно переспросил Борис Иванович. — Странно. Я бы не заказывал.

Еще минут двадцать рассматривал Ракитин картины местных художников. Под конец повернулся к жене, сказал серьезно:

— Хоть ты, Поля, и боишься рабочих клубов, а они вам нужны. Очень нужны.

16

Четыре дня ходил Петр в роддом. Но ни разу не смог повидать ни Лиду, ни сына. С завистью он смотрел на тех счастливчиков, жены которых находились в палатах первого этажа. Они без особых трудов заглядывали в окна, улыбались и даже разговаривали через открытые форточки. А Петру приходилось довольствоваться лишь короткими записками.

В сегодняшней записке Лида попросила достать бутылку кагора. Он обегал все магазины, буфеты. Побывал даже в ресторане. Но кагора не нашел.

Расстроенный неудачей, Петр медленно брел по центральной улице города. Возвращаться к жене с пустыми руками не хотелось.

Он остановился у витрины самого большого магазина и уже в который раз принялся рассматривать огромную бутылочную пирамиду.

И вдруг ему пришла в голову счастливая мысль: «А что, если купить разных виноградных вин? Они ведь очень полезны. Правильно, куплю сразу три бутылки. Нет, четыре. И пусть выбирает. Авось, что-нибудь подойдет вместо кагора. Да, да, так и сделаю».

Когда Петр со своей покупкой предстал перед женщиной в белом халате, выполняющей роль связного между больными и посетителями, та испуганно воскликнула:

— Батюшки! Неужели ваша жена так пьет? Вы подумали, где она находится, молодой папаша?

Петр начал было уговаривать:

— Не сердитесь, пожалуйста. Я хочу, чтобы жена выбрала. Понимаете? Выб-ра-ла.

Но та и слушать не хотела.

— Немедленно забирайте. Иначе позову главврача. Уж он-то вам объяснит все наши инструкции, — кричала она, размахивая руками.

— Да зачем же главврача, мамаша?

— А затем, что у нас не ресторан, и я вам не официантка.

— Ну ладно, ладно, три бутылки я заберу обратно, — сдался Мерцалов. — Передайте хоть одну.

— Одну могу, — неуверенно согласилась женщина.

— Тогда вот эту. А потом в другой раз…

— В какой другой? Вы что, в уме? — опять возмутилась женщина. — Я говорю одну только, а не четыре.

— Да вы не так меня поняли, — начал старательно объяснять Мерцалов. — Я прошу показать жене сперва одну бутылку. А когда вторично пойдете в палату, другую отнесете. Потом еще две. Какая из них понравится, ту и заберет пусть. Остальные вернете. Хорошо?

— Ишь, как рассудил, — покачала головой женщина. — Молодой, да хитрый. Это что ж, я весь день с бутылками нянчиться буду? У меня работы вон сколько!

— Да не сердитесь вы, — взмолился Петр. — Уважьте ради такого события.

— Ох и папаша! — смягчилась женщина. — Ну ладно, покажу все сразу. Давайте! — Она положила бутылки в полу халата и, тяжело вздохнув, зашагала по каменной лестнице на второй этаж.

Мерцалов долго ждал ее возвращения. Он стоял за стеклянной дверью, чутко прислушиваясь к голосам и движениям внутри дома. Сверху медленно сошел высокий хмурый мужчина лет пятидесяти в белой шапочке на седой голове. Когда он сердито взглянул на стеклянную дверь, Петр сделал два шага назад. Ему показалось, что это и есть главный врач, который идет отчитывать упрямого посетителя. Но человек в белой шапочке свернул вправо и скрылся в коридоре нижнего этажа. Петр снова подступил к двери.

Наконец появилась знакомая женщина. Улыбнувшись, она передала записку. Лидин почерк был необычный, корявый, но разборчивый: «Ох, Петя, как ты рассмешил всех. Сперва мне было очень стыдно. А теперь я даже рада твоей выдумке. Угощу всех обитательниц второго этажа. Пусть выпьют за нашего сынищу. Целую тысячу раз». Затем под жирной чертой шли еще две строчки: «Иди скорей во двор и смотри в третье окно от угла. Сестра покажет тебе наше чудо».

Петр будто на крыльях вылетел из парадного на улицу. Мигом обогнул правое крыло большого кирпичного здания. И только за углом, когда резкий ветер опалил его своим ледяным дыханием, вдруг вспомнил, что оставил на скамейке шапку. Возвращаться не стал. Слегка потирая уши, он приоткрыл тяжелую калитку во двор, отыскал нужное окно и впился в него глазами.

Дом был старинный, высокий. Оконные стекла так ослепительно блестели под солнцем, что у Петра сразу же потекли слезы. Он проворно перебежал на другое место, потом на третье, стремясь устроиться поудобнее. Пытался даже взбираться на какие-то старые бочки, на ящики. Однако всюду терпел неудачу. Солнце будто издевалось над ним в такие торжественные минуты.

Неожиданно Петра осенила мысль: собрать разбросанные по двору ящики, поставить их один на другой и добраться до каменного выступа между этажами. А с того выступа он сумел бы легко дотянуться до заветного окошка.

Расстегнув шинель, Петр сразу же принялся торопливо стаскивать к стене дома все, что могло пригодиться. Кроме ящиков, он приволок от сарая несколько досок и крупных березовых поленьев. Прикатил даже две бочки…

В палате заметили это странное сооружение. Молоденькая белокурая сестра, которая по просьбе Лиды поднесла к окну ребенка, забеспокоилась:

— Что он делает? Куда он лезет?

Ее слова всполошили женщин. Те, что могли ходить, прильнули к окну и принялись махать руками.

Лида испуганно подняла голову. Она сразу догадалась, что переполох сделал ее Петя. Но что именно происходило там, за окном, никак не могла понять. Забыв о запрещении вставать, она сбросила с себя одеяло, быстрым движением пригладила волосы, однако спрыгнуть на пол не успела. Сестра удержала ее за руку:

— Успокойтесь, Мерцалова. Ваш благоверный все дрова собрал в кучу. Хочет до окна дотянуться.

— Вот смешной! — воскликнула Лида, всплеснув руками. — Остановите его, я прошу!

Сестра положила малыша рядом с матерью и, взобравшись на подоконник, открыла форточку. Но в этот момент стоящие возле окна женщины затаили дыхание. Потом все сразу рассмеялись громко, раскатисто на всю палату…

Во дворе в это время произошло следующее. Взгромоздившись на гору ящиков, Петр уже почти дотягивался до каменного выступа. Но тут пирамида рухнула и ее незадачливый строитель полетел вниз. Хорошо, что не упал он на обломки ящиков и на поленья, а угодил в сугроб, собранный у стены дворником.

Подошел и сам дворник, рослый сердитый мужчина лет пятидесяти восьми. Взяв пострадавшего за руку, помог ему выбраться из сугроба, спросил возмущенно:

— Ты что, пьяный или умом того?..

Мерцалов махнул рукой:

— Не рассчитал, папаша. Не так построил, поторопился малость.

— Ишь ты, строитель нашелся. Твое счастье, что в снег попал, а то бы за ребра сейчас держался. Эк, ведь понесло тебя, злодея.

— Да ты не ругайся, папаша, — виновато попросил Петр. — Ну сплоховал, малость, не подумал, ну…

— Вот тебе и ну, — повысил голос дворник. — Я десять лет состою при этом доме и такого никто не делал. А ты мне доказываешь «сплоховал», «не подумал». А ну, тащи ящики туда, где брал!

Поняв, что дальнейшие объяснения бесполезны, Петр принялся за дело. Злость и досада сжимали ему сердце. Ведь столько старался, хотел посмотреть сына, и вдруг такой скандал.

— А шапку-то где дел? — спросил его дворник уже с сочувствием.

— Там лежит, в парадном! — ответил Петр, вытаскивая из сугроба доски.

— Так пойди возьми, не то мороз тебе уши-то накрутит.

Мерцалов промолчал.

Когда возле сугроба осталось лишь несколько березовых поленьев, дворник сказал категорически:

— Ладно, парень, иди. Только смотри, в другой раз не играй в строителя. А то женщин до смерти перепугаешь.

Петр отряхнул шинель, взглянул еще раз на залитое солнцем окно и, не попрощавшись с дворником, удалился со двора.

Хмурый и злой шагал он по городской улице. Шагал медленно, ругая себя за нелепую выдумку: «И надо же было ввязаться в историю. Оскандалился, как последний мальчишка. Лида, наверное, все видела».

Домой идти не хотелось. Вообще с того момента, как он переселился от Дубковых в маленькую коммунальную квартиру Синицына, ему стало казаться, что и сам Синицын и его молодая жена смотрят на своего постояльца с укором и стараются как можно скорей от него избавиться.

Кроме хозяев квартиры, Петра досаждали еще соседи. Каждый норовил сам лично выяснить подробности происшедшего скандала. А что касалось тепловоза, отданного Юрию Сазонову, то по этому поводу шли самые различные толки. Одни сочувствовали Мерцалову и уговаривали его написать на Алтунина жалобу в центральную газету или прямо в министерство. Другие только пожимали плечами: чего, дескать, жаловаться, когда сам виноват.

Мерцалов никаких жалоб никуда не писал. Он понимал, что тщательное расследование — дело нежелательное. Кто знает, какие попадутся расследователи. Лучше с ними не связываться. Тем более, что Кирюхин твердо обещал: следующий тепловоз будет его. Значит, нужно терпеть.

Зато семейный вопрос требовал немедленного решения. Больше всего мучило Петра то, что Лида ничего не знала о ссоре. Чтобы не огорчать ее, можно было бы, конечно, махнуть рукой на обиду и вернуться назад. Но разве мог он теперь помириться с тестем, который так откровенно и решительно восстал против его славы. Разве мог он забыть его злые упреки из-за какого-то дышлового валика и вообще из-за паровоза, который уже вот-вот угодит на свалку.

Остановившись возле маленького кинотеатра «Новости дня», Петр прочитал афишу: «Сегодня на экране фильм о разведчиках будущего». У него приятно заныло сердце. Недели три назад точно так же писали о нем в железнодорожной газете. Именно так и называлась статья: «Разведчик будущего». Может, есть что-то про него и в фильме?

Он купил билет и вошел в вестибюль, где уже толпилось немало зрителей. Заметив свободный стул около стены, хотел сесть. Но его кто-то дернул за рукав. Обернувшись, он увидел Римму. В лыжном костюме, раскрасневшаяся, она показалась ему совсем девчонкой. Ее темные глаза с чуть приметным хитроватым блеском будто говорили: «Не ожидал, да? А я вот взяла и нагрянула».

Несколько мгновений Мерцалов молчал, пораженный внезапным появлением своей бывшей супруги. Потом, собравшись с мыслями, спросил тихо:

— Ты зачем приехала?

— Что значит зачем? У меня же тут родители, — гордо подняв брови, ответила Римма. — Ты уже забыл наверно?

— Нет, не забыл. — Петр смотрел на нее с любопытством и настороженностью.

— А ты знаешь, что я заметила тебя с другой стороны улицы? — сказала Римма и тут же с лукавством добавила: — У меня и место рядом с твоим. Не веришь? Вот посмотри билет!

Петр молчал. Ее навязчивость действовала на него подавляюще. «Может, придумать что-нибудь и уйти», — мелькнуло у него в голове. Но это было бы явной трусостью. Нет, уходить ему незачем. Он должен смотреть кино, показывая всем своим видом, что Римма для него уже совершенно чужой человек.

Прозвенели звонки. Люди вошли в зал, затихли.

На экране замелькали цехи заводов, нефтяные вышки, экскаваторы и лица рабочих, мужественные, сосредоточенные.

— Скоро и про тебя кино будет, — сказала Римма, толкнув Петра под локоть.

— А ты откуда знаешь? — спросил он, повернувшись в ее сторону.

— Знаю вот…

Она произнесла это так многозначительно, будто и в самом деле ей было что-то известно. У Петра сразу потеплело в груди. Он с удовольствием представил себя на экране: сперва в тепловозе, летящим навстречу снежному бурану, потом в цехе среди товарищей, которые поздравляют его с новым успехом, крепко пожимают руку. А в кинозале, как и сейчас, полно людей. Нет, нет, людей гораздо больше. Они стоят в проходах, у дверей, везде, где только можно стоять. Здесь и Алтунин, и Роман Филиппович, и Чибис. «Интересно, как бы они чувствовали себя?» — подумал Петр и довольно потер руки.

— Смотри, смотри! — снова толкнула его Римма. — Это же ракета на подводных крыльях.

— Где? — Петр словно проснулся, и мысли его о воображаемом фильме мигом исчезли. На экране мчался белый остроносый корабль. Мчался с невероятной быстротой, почти не касаясь водной поверхности. Лишь позади него, как после реактивного самолета, стелился длинный хвост то ли газа, то ли белесой пены.

— Твой портрет сейчас только в студии художников видела, — как бы между прочим сообщила Римма.

Петр повернулся к ней снова.

— Правда? Ну как?

— Сила. Ты раньше вроде таким не был.

Он улыбнулся. Теперь ее присутствие уже не раздражало его, а услышанный комплимент был даже приятен. И неожиданно для себя он сказал с подчеркнутой торжественностью:

— А ты знаешь, у меня уже есть сын. Сейчас только ходил в роддом.

Римма явно растерялась, потом все же ответила с усилием:

— Поздравляю.

И больше до конца фильма не сказала ни слова. Он тоже молчал, делая вид, что слишком увлекся кинохроникой.

На улицу вышли также молча: он впереди, она чуть позади. Солнца уже не было. Разыгравшийся ветер гнал по небу рыхлые серые тучи. Просветы синевы то появлялись, то исчезали. Под ногами дымилась поземка.

Подошел троллейбус. Римма вбежала в него первой, а Петр нарочно задержался. Но когда троллейбус отошел, он подумал с сожалением: «Зачем я это сделал? Боюсь ее, что ли?» Потом нахлобучил на брови шапку, поднял воротник и медленно побрел по улице.

17

Вечерело, когда Мерцалов добрался до квартиры Синицына. Молодая белокурая хозяйка, открывая дверь, сообщила, что уже трижды звонили ему из депо.

«Ах, да, — спохватился вдруг Петр, — сегодня же летучка, а я… Ну ничего, доложу, что был у жены. А где находится жена, все знают».

Не снимая шапки, он потер прихваченные морозом уши и снова вышел на улицу. Ему не хотелось думать о том, что будет на летучке. Но чем ближе он подходил к депо, тем больше тревожился.

Встретили его неожиданно мирно: ни одного вопроса, ни одной реплики. Все, будто сговорившись, смотрели на вошедшего и ждали, когда он проберется к свободной табуретке. А Мерцалов не торопился, стараясь каждым движением подчеркнуть: не очень-то он боится.

Пауза явно затягивалась. Председательствующий Сазонов-младший то поднимал чубатую голову, порываясь что-то сказать, то вдруг задерживался и озадаченно потирал наморщенный лоб. Сидящий против него Синицын нетерпеливо крикнул:

— Хватит, Юра, тормоза мучить! За глаза ты шел на полном!

— А может, я хочу раньше присмотреться к человеку, — нашелся Юрий.

— Не узнаешь? — спросил Мерцалов.

— Плоховато. Понимаешь? По документу все вроде в норме, а так — искажение. Другим все же ты стал, Петр. Мы к тебе, а ты в сторону. И опять же домашняя ситуация.

— Домашнюю не трожь, — сказал Мерцалов.

— Как то есть? А ты где, на острове?

Послышались голоса из рядов:

— Пусть сам скажет!

— Правильно, послушаем самого!

Мерцалов почувствовал, что больше сидеть нельзя.

— Я не знаю, что здесь происходит? — спросил он раздраженно. — Летучка или суд?

В разговор вмешалась Елена Гавриловна Чибис.

— Эх, Петр Степанович! — сказала она, покачав головой. — Я считала вас храбрым человеком. А что вижу? Разговора откровенного испугались. Критику судом называете. Ну и пусть эта летучка будет судом. А вы не бойтесь, смотрите товарищам в глаза. Не виноваты — защищайтесь, виноваты — имейте мужество признать. Вы же коммунист!

— Вот это верно, — сказал Роман Филиппович, — Партийная совесть говорить должна.

— Молчите уж, — перешел вдруг с тестем на «вы» Мерцалов. — Сами заварили кашу, а теперь чистыми норовите остаться. Депутатскую репутацию бережете?

Наступила тишина, длительная и напряженная. Мерцалов не смотрел в лицо тестю, но чувствовал, что его выступление будет злым и ядовитым. Однако Дубков начал свою речь совершенно спокойно:

— Мне, конечно, характеризовать собственного зятя неудобно. Сами понимаете. Но сказать нужно. Человек он, хотя и сильно ершистый, но дело свое любит. Все-таки первым права на тепловоз получил. Без отрыва от производства добился. К тому же других за собой увлек. Опять плюс поставить нужно.

«Странно. Неужели решил взять под защиту? Нет, хитрит чего-то», — подумал Мерцалов.

— А теперь возникает вопрос, — продолжал Дубков, — почему же такого неплохого вроде человека и вдруг мы критикуем? Да потому, извините, что жар-птицей захотел сделаться. Сверкнуть захотел огненными перьями. Всех затмить собрался.

Из глубины комнаты кто-то крикнул:

— Может, сразу насчет тепловоза?

— А это как начальство! — сказал председательствующий.

— Стоп, стоп, — поднял руку Алтунин. Он обвел взглядом повернувшихся к нему людей и неожиданно для всех предложил: — Решайте сами. Не насчет ходатайства, нет. Это ни к чему. Ставьте вопрос прямо: дать Мерцалову тепловоз или не давать. Вы хозяева.

Никогда раньше с подобными предложениями начальник депо не обращался к машинистам. О его решении обычно узнавали из приказов.

«Ох, и лиса этот Алтунин, — подумал Мерцалов. — За коллектив прячется. Знает же наперед, какое будет решение. Завистники разве поддержат. Они затоптать меня готовы».

— Ну как, товарищи? — спросил Сазонов-младший.

— Ясно как, — за всех ответил Синицын. — Доверять и проверять — главный лозунг человечества.

Прошуршал смешок. Потом в комнате сделалось тесно от множества поднятых рук.

Мерцалов смотрел и не верил тому, что происходило. Голосовали все: и Роман Филиппович, и Миша Синицын, и даже Юрий Сазонов. «Что же получается? Выходит, они за меня? А, может, все это мне показалось, может… Нет, нет, не показалось». И рука его тяжелая, как молот, потянулась кверху медленно, медленно. И сам он вставал с табурета очень долго. Еще дольше не мог выговорить первого слова.

— Не знал я… Ну, не знал, что так вот получится. Правда, товарищи. А теперь не могу. Ну, сказать все не могу, как думаю. Трудно. То злость душила, а сейчас…

— А вы спокойнее, — сказал Алтунин. — Не в словах ведь дело. Душой понять нужно.

Мерцалов расстегнул шинель, тяжело, не прячась, вздохнул.

— Вот он я. Смотрите. Что было, постараюсь… Ну, как бы это выразиться…

— Ясно! — крикнул Синицын. — Все ясно!

Вдруг в дверях появился дежурный, высокий, узкоплечий, с румяным от волнения лицом. Он объявил, что Мерцалова вызывает начальник отделения.

Все посмотрели на дежурного удивленно, как бы спрашивая: «Так вот сейчас и вызывает?»

— Да, срочно, — подтвердил он. — Просил, чтобы не задерживали.

Тогда встал Роман Филиппович и мирно сказал:

— Что ж, пусть идет. Только мое слово тебе, Петр, такое: возвращайся домой. Ты уж не маленький, сына имеешь. Потому и понятие должно быть иное.

Растроганный Мерцалов посмотрел в усатое лицо тестя, виновато опустил голову и стал пробираться к двери.

18

В кабинете Кирюхина шел спор. Тонкий лысоватый начальник дистанции Черкашин, вызванный с планом только что построенного жилого дома, старательно доказывал:

— Нехорошо, Сергей Сергеевич. Невозможно этого делать.

— Почему невозможно? — сердился тот, поблескивая расширенными глазами.

— Потому, что квартиры все распределены, список семей, подлежащих вселению, утвержден.

— Так утверждали-то мы. И мы же внесем поправку. Кто нам помешает?

— Обстоятельства мешают, Сергей Сергеевич. Многие уже ордера получили.

— Экая беда! — махнул рукой Кирюхин. — Ордер, батенька, не квартира. И вообще меньше пугайте себя. Читайте-ка лучше, кто там еще из работников депо числится в списке?

Черкашин надвинул на нос очки и, неохотно склонившись над бумагой, прочитал:

— Белкина Тамара Васильевна.

— Кто такая? — Кирюхин повернулся к Сахарову, который сидел слева у стола, молчаливо следя за разговором двух начальников.

— Это же техник-расшифровщик, — ответил он.

— Ах, да! — вспомнил Сергей Сергеевич и снова устремил взгляд на человека со списком. — Какая квартира ей намечена?

— Тридцатая.

Упершись бородой в грудь, Кирюхин долго смотрел на развернутый перед ним план дома. Смотрел молча, сосредоточенно. Не поднимая головы, спросил:

— Ордер выдан?

— Пока нет, — ответил Черкашин.

— Вот и лады, — ободрился Кирюхин. — Запишите вместо Белкиной Петра Степановича Мерцалова. Смелей, смелей, батенька! Чего раздумываете?

— Да видите ли, — заколебался Черкашин, подняв очки. — У Белкиной двое малых детей. Мужа нет. Живет она в старом доме на десяти метрах.

— И еще дочь взрослая, — прибавил Сахаров. — И тоже работает в депо.

Кирюхин устало откинулся на спинку стула и сунул руку в бороду.

— Ну, ну, продолжайте, — произнес он с чуть приметной усмешкой. — Значит, десять метров, дети, мужа нет. Что еще?

— Еще я предполагаю, что начальник депо уже сообщил ей об этой квартире, — продолжал Черкашин, словно не замечая поведения Кирюхина. — Ведь он, как вы знаете, все время настаивал, чтобы вселили именно Белкину.

— Это верно, за Белкину он дрался по-рыцарски. А за Мерцалова, которого вся страна знает, не обмолвился даже словом. Явно скрыл, что человек ночует где-то у товарища. Хорошо вот он сообщил об этом безобразии. — Кирюхин снова повернулся к Сахарову.

— Такое мой долг, — с достоинством отозвался тот, приподнявшись на стуле. — Я полагаю, что, предоставляя квартиру Мерцалову, мы поощряем новаторство, подчеркиваем значение тяжеловесного движения. Больше того, мы даем, так сказать, новый толчок этому движению, что очень важно в современных условиях. Но я бы попросил вас, Сергей Сергеевич, не делать этого за счет Белкиной. Все-таки учесть нужно: дочь уже невеста.

— Да что там, дочь, дочь! И за кого вы, наконец, хлопочете, за Мерцалова или за Белкину? Нельзя же всех в одну квартиру.

В кабинет вошла женщина лет сорока с короной туго уложенных русых кос. Она сообщила, что Мерцалова разыскали и что минут через десять он будет здесь.

Кирюхин одобрительно мотнул головой.

— А я могу идти домой? — спросила женщина.

— Если вы торопитесь, — развел руками Кирюхин, — то идите.

— Как же не торопиться, Сергей Сергеевич. Я уже на два часа задержалась.

— И я задержался, — сказал он внушительным тоном. — Надеюсь, видите?

Смущенная женщина постояла еще немного и медленно вышла из кабинета.

— Обиделась, — посочувствовал ей начальник дистанции.

Кирюхин махнул рукой и опять склонился над планом дома. Минут пять водил он карандашом по клеткам, требуя зачитывать другие фамилии работников депо, зачисленных в список новоселов. Потом отбросил карандаш, ударил обеими ладонями по столу, сказал решительно:

— Все! Значит, Мерцалова на место Белкиной.

Сахаров болезненно поморщился.

— Слезы будут, Сергей Сергеевич.

— Да бросьте вы сердоболие выказывать, — раздраженно сказал Кирюхин. — От женских слез размокли. Мужчина тоже! Политиком надо быть в таких случаях. — Он свернул план в трубку, сунул его в руки Черкашину и вышел из-за стола. — Ну, хватит разговоров. Не смею больше задерживать.

Сахаров и Черкашин направились к выходу, явно недовольные тем, что произошло.

Проводив их взглядом, Кирюхин задумался: как все-таки тяжело ему держать свою твердую линию. На каждом шагу сопротивление. С одним Алтуниным сколько крови перепортил. А эти, видите ли, женских слез боятся. Смешно!

Кирюхин отодвинул стул и размашисто зашагал по кабинету.

В этот момент в дверях появился Мерцалов. Шинель, как всегда, полурасстегнутая, шапка сдвинута на затылок.

— Разрешите?

— Да, да, пожалуйста! — отозвался Кирюхин и сам двинулся навстречу машинисту. Стараясь казаться веселым, он крепко пожал вошедшему руку и тут же сообщил о новой квартире. Изумленный Петр не сразу понял.

— Квартиру, говорите? В новом доме?

Кирюхин улыбнулся:

— Конечно. А вы что, недовольны?

— Почему же. Я рад. Очень даже. Мне аккурат нужна квартира.

Широкое лицо Мерцалова горело. И весь он так волновался, что не мог найти места рукам: то по-мальчишески совал их в карманы, то вдруг закладывал за спину, потом снова совал в карманы.

Довольный Кирюхин отвел его к дивану и, усевшись рядом, сказал наставительно:

— Так вот, Петр Степанович. Выписывайте ордер на новую жилплощадь и вселяйтесь. Когда жену с сыном забирать будете, скажите, предоставлю машину.

— Спасибо, — ответил Петр, думая: «Какой он все-таки внимательный, Сергей Сергеевич. Знает, когда руку подать. Здорово получилось».

— А что касается тепловоза, — продолжал Кирюхин, покровительственно поглядывая на машиниста, — я уже дал команду. На днях получите.

Мерцалова осенила догадка: вот, оказывается, почему Алтунин проявил к нему на летучке такую неожиданную «щедрость»? И ведь как вопрос-то поставил перед машинистами: «Решайте сами»! Комедия, больше ничего.

На улицу машинист и начальник вышли вместе. Ветра уже не было. Но мороз усиливался. Грохот поезда на входных стрелках слышался так звонко, будто стрелки эти находились где-то совсем рядом.

19

Письмо начиналось необычно.

— Ничего, привыкнешь, — вслух сказал Сергей Сергеевич и посмотрел на жену, которая сидела напротив, облокотившись на стол. — В верха идет наш Андрей. Понимаешь, какое дело?

— Понимаю, понимаю, — покивала Нина Васильевна. — Хорошо, ничего не скажешь. — И мягко, заговорщически: — Ты не завидуешь?

— Наоборот, радуюсь.

— А мне кажется, ты расстроился?

— Брось, не разыгрывай! — Он встал, свернул письмо и ушел в кабинет, закрыв за собою дверь. Письмо действительно расстроило Сергея Сергеевича. Но не потому, что брата вызывали в Москву. На это он смотрел бодро: иметь в министерстве свою руку — дело не так уж плохое. Тревожила его совсем другая мысль, о существовании которой Нина Васильевна ничего не знала. Да что там Нина Васильевна. Сергей Сергеевич даже самому себе не всегда позволял вспоминать эту злополучную историю, происшедшую много лет назад.

Его подняли тогда ночью с постели, сказали по телефону, что на линии авария. Но едва он появился в отделении, как двое незнакомых пригласили его в машину с темным и глухим кузовом.

Долго и загадочно говорил с ним потом следователь НКВД. Он расспрашивал о ближних и дальних родственниках, о встречах и переписке с ними. Вначале Сергей Сергеевич никак не мог понять смысла этого разговора. Но когда услышал: «Что вам известно о старшем брате?» — сразу догадался: с Андреем неладно.

Затем ему пришлось отвечать на более щекотливые вопросы: «Что сообщал брат в последних письмах?», «Было ли вам известно о его враждебных действиях на транспорте?» Сергей Сергеевич категорически мотал головой и всячески доказывал, что брат его человек честный, что ни о каких враждебных действиях он и думать не мог.

На следующую ночь допрос повторился уже в иной форме. Сергея Сергеевича сперва сунули в темную вонючую камеру, где не было ни койки, ни табуретки. А перед самым рассветом опять привели к следователю, который с каменной невозмутимостью стал зачитывать ему обвинительное заключение на брата.

Сергей Сергеевич не верил своим ушам. Андрея обвиняли и в связях с иностранной разведкой, и в попытке дезорганизовать работу транспорта, и даже в непосредственной подготовке какого-то крупного крушения.

«Неужели он так маскировался, что вы ничего не знали? — спрашивал следователь. — Кто это вам поверит».

Еще две ночи провел Сергей Сергеевич в камере. И все время мучительно думал: «А может, и в самом деле Андрей оказался вредителем? Не могли же так просто обвинить человека? Ведь такое же не придумаешь?» И когда следователь прочитал ему показания свидетелей, Сергей Сергеевич попросил лист бумаги и написал собственноручно:

С тех пор прошло более четырнадцати лет. Давно вышел на свободу Андрей, и уже в письмах перестал вспоминать о своих безвинных страданиях. А Сергей Сергеевич никак не мог позабыть о том, что где-то в архивах лежит его злосчастное заявление. И еще мучил его вопрос: показал следователь это заявление Андрею или нет?

Сунув письмо в карман, Сергей Сергеевич заходил по кабинету. «Все, хватит, — сказал он самому себе. — Нельзя же так». Чтобы переключить мысли на что-нибудь другое, он распахнул шкаф, где лежали железнодорожные справочники, учебники и многочисленные папки. В папках хранились важные письма, дипломы, выписки из благодарственных приказов, похвальные грамоты и отпечатанная на машинке толстая рукопись о технической революции на транспорте.

Кирюхин взял ее, покачал и положил обратно. Когда-то он возлагал на нее большие надежды. Но помешала все та же история с Андреем. Рукопись вернули уже из типографии со странной припиской: «Издать не имеем возможности».

В прихожей зазвонил телефон. Нина Васильевна побежала было на звонок, но Сергей Сергеевич опередил ее:

— Слушаю!

Говорил старший диспетчер Галкин. Он сообщил, что на станции Кинешма скопилось много вагонов с важными грузами и что обстановка там весьма трудная.

— А, черт! — выругался Кирюхин. — Ну, чего теперь? Жмите на депо. Пусть дают локомотивы. Срочно!

Галкин неторопливо объяснил, что он хотел бы попытаться разгрузить станцию сам, без дополнительных локомотивов.

— Своим методом значит? Ладно, попробуйте. Только без проволочек. Утром доложите.

Кирюхин опустил трубку, но тут же подумал: «А вдруг не выйдет? Нет, этого допустить нельзя. Надо все-таки нажать на Алтунина».

И он позвонил ему прямо на квартиру.

— Слушайте! Вы можете дать к утру хотя бы пару паровозов для Кинешмы?

Начальник депо помолчал, потом ответил, что сможет дать лишь один паровоз, который через шесть часов должен выйти из ремонта.

— Одного мало, — сказал Кирюхин и велел во что бы то ни стало дать два. Алтунин попытался было объяснить положение. Намекнул при этом на резервные паровозы, которые стояли на других станциях. Но Кирюхин остановил его:

— Хватит. Устал я от ваших объяснений во время бурана. Выполняйте! И чтобы Мерцалов был там. Понятно?

Нина Васильевна посмотрела на мужа, сказала со вздохом:

— Интересно получается. Ты за Мерцалова воюешь, а начальник депо за Сазонова. Сегодня он лекцию машинистам читал. Представил этого Сазонова, ну прямо каким-то ученым.

— Чепуха! — махнул рукой Сергей Сергеевич. — Сазонов — птица средняя. В большой полет не годится.

— А чего же Алтунин хвалит его?

— Видишь ли, — Сергей Сергеевич распрямил плечи, деловито погладил бороду. — Для Алтунина хорош тот, кто машину под уздцы водит. Меньше износа и ремонт не нужен. Благодать.

— Верно, он так и сказал: сбережение техники — наша кровная обязанность.

— Ну, правильно. Ремонтник есть ремонтник. У него одна мысль. А план перевозок, борьба за мерцаловские взлеты, это ему… Вот же подбросили фигуру. Я бы этих кадровиков!

— Ох, какой грозный! — всплеснула руками Нина Васильевна и громко рассмеялась. — У тебя вон даже из бороды искры летят. Смотри, сгоришь еще!

— Не сгорю, не волнуйся, — смягчился Сергей Сергеевич. — А насчет Алтунина… Им сейчас инструктор горкома занимается. Мы с ним уже толковали. — Потирая ладони, он отошел от телефонного столика и опять повернулся к жене. — Но ты тоже хороша. Стенд тяжеловесников сделала, через лупу не увидишь. Да его нужно на весь Дом техники развернуть.

Нина Васильевна ответила:

— Пожалуйста, развернем, давай деньги.

— Дам деньги! — сказал Сергей Сергеевич. — Но, чтобы не эти. Как их? Не фотографии. Портреты надо. Художественные. Мерцаловский уже есть. Пусть другие делают. Закажи немедленно. Завтра же.

У него из кармана выпало письмо. Он поднял его и сунул обратно в карман. Нина Васильевна спросила:

— Еще-то чего Андрей пишет? Заехать не обещает?

Сергей Сергеевич промолчал.

— А ведь какой случай-то удобный, — продолжала Нина Васильевна. — Прямо из Москвы к нам. Верно? Пригласи!

— Пригласи, пригласи, — поежился Сергей Сергеевич. — А что он, ребенок? Не понимает? Или двери у нас закрыты?

…На следующий день Кирюхин пришел в отделение на двадцать минут раньше обычного. Прежде чем направиться в свой кабинет, заглянул в диспетчерскую?

— Как с Кинешмой?

Старший диспетчер устало пожал плечами.

— Не получается, значит?

— Трудновато, но… — Галкин резким движением отбросил назад волосы.

— Да говорите вы толком: получается или нет? — нервничал Кирюхин. Старший диспетчер ответил ему, что в течение дня постарается выправить положение.

— Опять обещания! Нет уж хватит. Этак можно влипнуть в историю, потом не выпутаешься. Берите-ка локомотивы и посылайте немедленно. Пусть Алтунин покрутится. А то мы ему курорт создаем. Да, кстати! — Кирюхин задумался. — Узнайте, где сейчас Мерцалов! Хорошо бы нам заполучить его на эту операцию.

— Мерцалов через час поведет наливной состав в сторону Степной, — сказал Галкин.

— Замените!

Старший диспетчер поморщился.

— Смелей, смелей, батенька. Мерцалов разгрузит нам Кинешму в два счета. И вообще поменьше применяйте собственных опытов. Вы уже не юноша, чтобы играть в прятки.

20

В начале Семафорной, у сквера, Зиненко остановился, сунул руки в карманы шинели. Был полдень. В сквере шумели ребятишки. Они старались забраться на ледяную гору, но всякий раз, смеясь и падая, скатывались обратно.

Самый проворный в распахнутом пиджаке и больших серых валенках, отделившись от толпы, взбежал почти на середину горы, чуть задержался там, упорно балансируя руками, и тоже полетел вниз, сбивая своих товарищей.

— Эх, ты! — крикнул ему Зиненко. — Сильней разбегайся. А ну!

Ободренный паренек сдернул с головы шапку, помахал ею, как флагом, и опять устремился на гору.

За спиной Зиненко остановилась машина, послышался голос Кирюхина.

— Вы чего здесь, Аркадий Петрович? Ко мне, может? Поедемте!

— Спасибо. Побуду на воздухе.

— Проветриться решили? А как дела-то?

— Неважно. Скольжу и падаю вроде вон тех. — Зиненко показал на ребятишек.

Кирюхин не понял, шутит человек или говорит серьезно.

— А в чем, собственно, дело? Фактуры мало? Так я вам, батенька…

— Есть у меня фактура, — сказал Зиненко, машинально приминая каблуками снег. — Вот с Алтуниным никак поговорить не могу. То на линию торопится, то еще куда-нибудь.

— Финтит, — махнул рукой Кирюхин. — Живой, так сказать, пример отношения к горкому, А вы меньше деликатничайте. Хотите, помогу?

— Нет, не стоит.

— Смотрите. Значит, подышать морозцем решили? Ну, ну! А я спешу, — Кирюхин сел в машину и хлопнул дверцей.

Зиненко постоял еще минут десять, потом прошелся по вокзальной площади и через железный мост направился к Сахарову.

Сахаров встретил его, как старого знакомого. Сразу отложил все дела, достал из стола папиросы, весело кивнул на залитое солнцем окно:

— Погодка-то, видали?

— Погодка гарная, — ответил Зиненко. — Только начальник депо никак не оттает. Не могу, говорит, принять, и все. Звонил, звонил ему.

— Худо, — сказал Сахаров. — Ну, мы сейчас… Идемте!..

Пока пересекали площадку с высокими заиндевелыми тополями, Сахаров объяснял своему спутнику:

— Есть у нашего начальника этакая жилка. Понимаете? Но ведь на то и партком. Воспитываем.

Перед самым кабинетом он попросил Зиненко на пару минут задержаться в секретарской. При этом шепнул таинственно:

— Я с ним сейчас по-свойски, один на один, ладно?

— Пожалуйста, — сказал Зиненко и отошел в сторону, чтобы не маячить возле самой двери. Но дверь чуть-чуть приоткрылась, и разговор был слышен даже на расстоянии.

— Значит, не хотите? Значит, игнорируете вышестоящую партийную инстанцию?

— Значит, игнорирую. Что еще?

— Я не понимаю вашего упорства. Не играйте с огнем, Прохор Никитич. Нельзя же, чтобы у горкома создалось мнение…

— Какое мнение? Вы сами-то его имеете?

— Об этом я скажу, где надо. А сейчас требую, чтобы вы…

В этот момент в секретарскую вошла Майя Белкина, взглянула искоса на Зиненко и плотнее прикрыла дверь в кабинет. Разговор сразу притух, сделался неясным. Зиненко резко повернулся и вышел на лестницу. Когда он спустился по каменным ступеням вниз, его догнал Сахаров.

— Куда же вы? Заходите!

— Да нет, не стоит, — сказал Зиненко. — Раз человек занят.

— Что значит занят? Заходите, и все. Ну, вместе пойдемте!

— Нет, нет, я в цехи схожу.

Во второй половине дня Зиненко встретил начальника депо на тепловозе, который прибыл из Широкинского отделения и был уже закреплен за бригадой Мерцалова. Шла подготовка к пуску двигателей. Алтунин, прислонившись плечом к стенке кабины, следил за работой машиниста. Тут же стояли инженеры.

Сквозь широкие оконные стекла в цех проникало солнце и било прямо в глаза. Люди весело щурились. Один Зиненко чувствовал себя угнетенно. Он смотрел на невозмутимое лицо Алтунина и думал: «Ну, что ж, навязываться больше не буду. Можете успокоиться, товарищ начальник».

Его мысли прервал зычный голос Мерцалова:

— Внимание! Пускаю!

Все насторожились. Но вдруг произошла осечка. Почему-то не сработали пусковые контакторы.

Мерцалов тяжело вздохнул, потер замасленными пальцами лоб и опять склонился над пультом управления, похожим на сундучок с множеством стеклянных глазков и металлических кнопок.

Алтунин не сказал ни слова, только расстегнул пиджак и переступил с ноги на ногу.

Устроившись поудобнее, Зиненко теперь, как и все присутствующие, смотрел только на Мерцалова, на его пальцы, которые сперва нажали на кнопку с надписью «Управление общее», потом на кнопку топливного насоса.

Все было вроде правильно. В камере высокого напряжения раздался короткий хлопок, сообщающий о нормальном давлении дизельного топлива.

Выдержав небольшую паузу, Мерцалов нажал на последнюю кнопку: «Пуск дизеля». Из машинного отделения послышалось тяжелое сопенье, будто там просыпалось могучее животное. Но пусковые контакторы опять не сработали, и вздохи в дизельном отделении постепенно смолкли.

— Подбросили машинку ласковые соседи, — со злостью сказал Мерцалов, повернувшись к Алтунину. — И, главное, обсуждать некого. Шито-крыто.

— Ладно, — сказал Алтунин. — Давайте искать.

— Теперь, конечно, — Мерцалов стер с лица пот и медленно, по-медвежьи, потянулся к электрическим проводам. Проводов было очень много и все они так густо переплетались, что разобраться в них сразу оказалось весьма трудно.

На помощь машинисту пришел слесарь-электрик, худощавый молодой человек. Потом Алтунин позвал уже немолодого другого специалиста. Искали повреждение втроем и не могли найти.

— Каверза какая-то, — продолжал негодовать Мерцалов. — Министру бы написать. Пусть знает.

— А мы тоже хороши, — сказал Алтунин. — Больше часа возимся. Специалисты!

Он достал из кармана папиросу, помял ее в пальцах и вышел из кабины.

Зиненко придвинулся ближе к камере. У него давно уже была мысль подойти и сказать: «А ну, ребята, позвольте, я покопаюсь?» Присутствие начальника депо сдерживало. Теперь же момент попробовать свои силы был самый подходящий. И Зиненко, раздевшись, попросил уставшего Мерцалова уступить ему место.

— А вы, что, разбираетесь? — спросил тот, недоверчиво подняв глаза.

— Даже диплом техника-дизелиста имею. Показать?

— Да нет. Зачем же.

Зиненко сначала внимательно осмотрел клеммы на контакторах, потер их найденным в кармане гривенником. Потом стал ощупывать провода и прислушиваться, будто к чему-то живому.

Мерцалов, закрыв глаза, свистнул: такое, дескать, и мы умеем. Но не успел притушить свиста, как из камеры донеслось:

— Нашел!

— Чего-чего? — уже без ехидства спросил Мерцалов.

— Нашел, говорю, — повторил Зиненко. — Внутренний обрыв. Вот он, пожалуйста!

Молодой голубоглазый электрик взялся двумя пальцами за проводок, слегка покачал его и удивленно хмыкнул:

— Верно, внутренний.

Через некоторое время, когда двигатели были пущены и Зиненко вместе со всеми сошел с тепловоза, его окликнул Алтунин:

— Вы, кажется, хотели со мной побеседовать?

— Да, было дело, — нехотя ответил Зиненко.

— Тогда пойдемте наверх!

В кабинете они разделись, устроились возле стола. Алтунин достал из кармана папиросы, предложил курить. Потом неторопливо спросил:

— Значит, вы специалист?

— Тепловозный техникум перед войной окончил, — сказал Зиненко. — Работал на заводе немного. Затем в армии кое-что приобрел. Там аппараты куда сложнее тепловозов.

— Догадываюсь. Почему же профессию сменили?

— Так получилось. Уговорили на партийную работу.

Алтунин выдохнул сизую струйку дыма и, наблюдая, как она поплыла к полуоткрытой форточке, сочувственно покачал головой:

— Не завидую.

— Да чему же тут завидовать. По неделе хожу за одним человеком. За руку не возьмешь, а сознательность не у каждого.

Намек был ясен. Однако Прохор Никитич не сконфузился. Напротив, он даже улыбнулся.

— А вы идите на производство.

Ошарашенный Зиненко не знал, что ответить. Он смотрел на зажатую в пальцах папиросу и молчал.

— Вы же технику любите. Я вижу.

Конечно, в этом Алтунин не ошибся. В другое время Зиненко с удовольствием поговорил бы с ним и о технике. Но сейчас у него была другая забота: хотелось понять мысли этого человека, его линию.

Алтунин сцепил руки и положил их перед собой.

— Я знаю: вас история с Мерцаловым беспокоит. Думаете, зверь-начальник напал на лучшего машиниста. Так ведь думаете?

— Теперь уже нет, — ответил Зиненко. — Я знаю, что вы предоставили Мерцалову тепловоз, начальник отделения — квартиру. Тут линии сошлись полностью.

— Вы уверены? — спросил Алтунин.

Зиненко пожал плечами: еще бы, факты говорят сами за себя.

— А вот и не угадали, — с глубоким вздохом произнес Прохор Никитич. — Не сошлись наши линии, а еще дальше разбежались. Да, да, разбежались.

— Странно. А что вы о задержке локомотивов скажете? — спросил Зиненко. — Ведь задержки-то бывают?

— Бывают. Но бывает и другое: неорганизованность в движении. Больше скажу. По моим даже торопливым подсчетам, мы сейчас могли бы высвободить одну треть локомотивного парка. Я уже поставил этот вопрос перед управлением дороги. Представляете?

— Не очень, — чистосердечно признался Зиненко, — Я знаю, что товарищ Кирюхин требует больше паровозов, а вы сокращать парк собираетесь. Нет, я в этом деле ничего не понимаю.

— Значит, сами сдаетесь? — оживился Алтунин. — Правильно. Хвалю. Совесть превыше всего. Ею дорожить надо. И знаете что? — он подался вперед и уставился на собеседника. — Идите к нам в цех мастером!

— Как это? — опешил Зиненко.

— А так — приходите и будете работать. Желаете?

— Не в том дело, — Зиненко расстегнул ворот кителя и вытер платком лоб. — Я же задание горкома выполняю. Надо, наконец, разобраться.

— Тогда и разберетесь, — сказал Алтунин, не отводя взгляда от собеседника. — Легче будет. Согласны?

Зиненко умолк.

— Ну ладно, — понимающе сказал Алтунин. — Думайте, гадайте и давайте ответ. Жду…

Вечерело. Уже горели фонари на площади.

Опустив голову, Зиненко слушал, как под ногами похрустывал снег, как шипели шины машин, проносившихся неподалеку. Хотелось поскорей добраться до гостиницы, упасть на кровать и, закрыв глаза, осмыслить все происшедшее.

Перед самой остановкой троллейбуса кто-то неожиданно заступил ему дорогу.

— Римма! — удивился Зиненко. — Вы зачем сюда?

Она кивнула в сторону Семафорной.

— Держу путь на капитанский мостик.

— Ах, да! — Только теперь он увидел на ней синюю железнодорожную шинель, в которой ее фигура выглядела еще стройнее, чем в обычной одежде.

— Ну и как? — собираясь с мыслями, спросил Зиненко. — С Кирюхиным поладили?

— Полный ажур! Внимание, доверие и отеческая забота.

— Нет, серьезно?

— Конечно, серьезно. — Глаза у Риммы сделались большие, большие. — Вчера, например, он сказал мне: помните, Римма Борисовна, я всегда на посту.

— Как это понять?

— Ну, чтобы не стесняться, звонить, если нужно. Я так поняла. А вы чего хмуритесь, Аркадий Петрович? И к нам не заходите, а?

Не зная, что ответить, Аркадий заторопился на троллейбус.

— Да не спешите вы, уедете на следующем, — сказала Римма и улыбнулась. — А мы, знаете, на воскресенье решили в театр. Семейная вылазка. Пойдемте?

Зиненко посмотрел ей в лицо:

— Чего ради я буду ломать ваш семейный ансамбль?

— Ой, батюшки, «ансамбль»! Ну, пойдемте вдвоем?

— Вдвоем? — Зиненко вздохнул. — Староват я, наверно.

— Вы, староваты? — Римма так громко рассмеялась, что проходившие мимо люди обратили на нее внимание. И в этот самый момент к остановке подошел другой троллейбус.

— Ладно, — уже тихо сказала Римма. — Заходите все-таки. Не забывайте.

— Зайду как-нибудь, — пообещал Зиненко. И еще долго смотрел ей вслед из троллейбуса.

21

— Девушка, девушка! — кричал в трубку взволнованный Сахаров. — Зачем прервали? Дайте редакцию!

Телефонистка долго ворчала, но все же соединила. Уже знакомый женский голос ответил: — Да, да, слушаю.

— Так вот, повторяю, — горячо продолжал Сахаров. — События знаменательные. Во-первых, Мерцалов пересел на тепловоз. Во-вторых, он получил квартиру в новом доме. Прошу подчеркнуть: квартира предоставлена как лучшему машинисту-новатору. Да, да, это главное!

— А что вы скажете о последней летучке? — спросила трубка.

— О чем, о чем? Ах, да, — как бы вспомнил Сахаров. — А какая сторона вас, собственно, интересует?

— Да тут письмо есть. Не очень лестное, правда.

«Ах вон что, — поморщился Сахаров. — Понятно». Он вынул из кармана платок и вытер вспотевшее лицо. Чтобы заполнить паузу, подул в трубку, потом стал объяснять:

— Партком знает, принимает меры. Кое-кого тряхнуть придется. Не без того, конечно. Главное, чтобы горел светофор. Сами понимаете. А что касается печати, учить не буду. Одним словом, прошу не поскупиться…

Закончив разговор, Сахаров расстегнул китель. Весть о письме в редакцию испортила ему настроение. «И что за люди такие, — рассуждал он с возмущением. — Даже честью коллектива не дорожат. Удивительно. Ну ничего, будем воспитывать».

Сахаров придвинул к себе городскую газету. Прикинул, как будут выглядеть в ней его сообщения. И вдруг вспомнил, что не догадался попросить прислать фотографа. А как было бы хорошо: в одном номере газеты — «Мерцалов на тепловозе», в другом — «Мерцалов на новой квартире». И производство, и быт. Все, как положено в современных условиях. «Придется позвонить еще раз», — решил он и протянул руку к телефону. Но кто-то постучал в дверь.

— Войдите! — недовольно бросил Сахаров и торопливо застегнул китель.

Вошла Тамара Васильевна Белкина, хмурая, с заплаканными глазами. Тихим уставшим голосом спросила:

— Как же получается, Федор Кузьмич? Кто не просит квартиры, тому даете. А меня даже из списка вон выбросили.

Сахаров знал, что Белкина придет к нему, и потому заранее готовился к этой неприятной встрече. Круто выгнув рыжеватые брови, он сказал с сочувствием:

— Слушай, Тамара, не жги душу. Говорил я, доказывал. Не согласился начальник отделения, решил по-своему. А что касается намека — «Кто не просит, тому даете», это зря. Надо все-таки разбираться.

Белкина посмотрела ему в лицо, покачала головой.

— Эх, Федор Кузьмич. Чего там разбираться. У Дубковых ведь целый дом свободный. Да и не выгоняли они Мерцалова. Это все знают.

— А ты за всех не говори. И Мерцалова не касайся.

— Как же не касаться. Квартиры-то он не просил. И заявления не подавал.

— Причем тут заявление. Мерцалова вся страна знает. Может, ему начальник дороги особняк персональный выстроит.

— Конечно, тебе можно говорить, семья в квартире. А Майя как будто не твоя дочь. Пусть мучается. — Тамара Васильевна часто заморгала и на ресницах у нее заблестели слезы.

В этот самый момент в дверях показалась Елена Гавриловна Чибис. Она вошла по привычке, не стучась и не спрашивая разрешения. Ее широкое меховое пальто и яркий зеленый платок словно обожгли Сахарова.

— Занят я, не видите, что ли! — крикнул он с явным раздражением.

— Извиняюсь, — ответила Чибис и удалилась.

— Но вы подождите! — неожиданно смягчился Сахаров. У него мелькнула мысль, что это поможет поскорее закончить неприятный разговор с Белкиной. Он поднялся со стула, плотнее прихлопнул дверь и опять вернулся к столу.

В комнате стало так тихо, что слышен был шорох платка в руках Тамары Васильевны.

— Ну зачем эти слезы? — негромко спросил Сахаров. — Думаешь, без них не понятно? Все понятно. Когда можно было, помогал: и самой дать путевку в санаторий за счет профсоюза настаивал, и Майю сколько раз в пионерский лагерь бесплатно посылали. Верно?

— Эх, Федор, Федор! Чего ты считаешь? — пуще заплакала Белкина. — Не за свои же кровные посылал. За государственные. А сам ты, можно сказать, в сторонке стоишь. Да я и ничего от тебя не требую. Раз уж вышло так, терпеть надо. Вот с квартирой бы только. Ей ведь, Майе-то, комнату нужно. Невеста.

— Знаю, все знаю, — почти шепотом сказал Сахаров. — Буду настаивать. Обязательно буду.

— Да уж, пожалуйста, — попросила Тамара Васильевна. Она вытерла слезы, подтянула концы платка и, тяжело ступая, направилась к двери.

Сахаров потер пальцами горячий лоб. Теперь ему предстояло еще объясниться с упрямой Чибис. «Это даже хорошо, что она явилась», — подумал Федор Кузьмич и крикнул, не вставая:

— Заходите!

Елена Гавриловна сбросила на плечи платок, подошла вплотную к столу. Полное энергичное лицо ее горело. Глаза глядели сурово.

— Оправдались? — спросила она вздрагивающим голосом. — Успокоили?

Сахаров сделал вид, что не понял вопроса.

— Да не хитрите вы, Федор Кузьмич, — махнула рукой Чибис. — Разве партком не может повлиять на Кирюхина? Может. Я уверена. Не хотите вы портить с ним отношений, вот в чем дело.

— Ну это вы бросьте! — вскипел Сахаров. — Что значит не хочу? У нас отношения деловые, партийные.

— Партийные. Кому вы говорите? Ходите перед Кирюхиным на цыпочках. Один Алтунин только и держится.

— Вон как! — Сахаров подумал: «Спелись вы с Алтуниным крепко. Уже по ночам в цехах вместе сидите. Даже людей не стесняетесь». Он хотел вслух сказать ей об этом, но, подумав, как бы не разозлить человека еще сильнее, воздержался. Однако намек все же сделал:

— Захвалите вы Алтунина по соседству. Смотрите.

— Не язвите, — сказала Елена Гавриловна, и взгляд ее сделался еще суровее. — Алтунин как раз принципиальный человек. А насчет квартиры нужно немедленно разобраться, иначе я напишу секретарю горкома…

— Только не пугайте, — прервал ее Сахаров. — Можете писать куда угодно. А вот нарушать партийную дисциплину не позволю. — Он встал, сощурил налитые гневом глаза, спросил, положив на стол обе ладони: — Вы думаете, мне ваша хитрость с этой самой летучкой не понятна?

— Какая же это хитрость? Просто деловой разговор.

— А кто навязал его?

— Жизнь.

— Бросьте! — погрозил пальцем Сахаров. — Меня не проведете. Я знаю ваши замашки… Я вижу…

Чибис промолчала, дав ему высказаться, потом резко ответила:

— Зря сочиняете, Федор Кузьмич. Летучка была открытой. На ней и начальник депо присутствовал, и представитель горкома.

Сахаров знал, кто присутствовал на летучке, но все же упоминание о представителе горкома покоробило его, сбило с высокого тона. Собравшись с мыслями, он сказал:

— Учтите, если будете покушаться на заслуги Мерцалова, привлечем к партийной ответственности. Мы не можем допустить, чтобы какие-то завистники тушили коммунистические светофоры. Ясно?

— Нет, не ясно, — сказала Чибис. — Я не вижу никаких завистников.

— Что же вы тогда видите?

— А то, что новая квартира Мерцалову пока не нужна.

— Ну, знаете!.. С подобным понятием…

Елена Гавриловна так выразительно посмотрела, что фраза секретаря парткома осталась оборванной. Помолчав, он сказал уже несколько спокойнее:

— Не думаете вы, товарищ Чибис. И других слушать не хотите. Понимаете, в чем дело?

— Да, я все понимаю, — сказала Чибис. И, не желая больше разговаривать, ушла.

«Ох и камешек», — озабоченно вздохнул Сахаров и долго сидел за столом, подперев щеки ладонями.

22

Было очень холодно. Жесткая снежная масса хлестала в ветровое стекло «Волги», а Лида все равно радовалась, и Петр не отводил от нее взгляда. Ему хотелось обнять жену, прижаться губами к милым похудевшим щекам, к пышным волосам с завитками на концах, и так ехать долго, долго, ни о чем не думая. Только руки его были заняты. На них лежал сын, такой близкий, родной, что при одной мысли о нем у Петра сладко замирало сердце.

Машина бежала неровно: то набирала скорость, то вдруг задерживалась на перекрестках, потом, чтобы выбраться на простор, обгоняла троллейбусы. По сторонам мелькали большие дома, заборы с театральными афишами. Лида смотрела на все с таким трепетом, будто очень давно не видела.

Неожиданно для нее шофер повернул машину вправо, в длинный узкий переулок. Навстречу поплыли одноэтажные домики с палисадниками, деревянными воротами и ярко выкрашенными наличниками.

— Куда мы едем? — встревожилась Лида, зная, что Семафорная улица в противоположной стороне.

Петр молчал. Он был рад, что жена ничего не знает о новой квартире, и хотел, чтобы эта приятная тайна сохранилась как можно дольше.

— Ну, Петя? — Она посмотрела ему в лицо. — Куда ты везешь меня?

— Домой, — сказал он безобидным тоном и улыбнулся.

— Не шути, пожалуйста. Эта прогулка совсем некстати.

— Почему некстати? Такой день!

Тем временем «Волга», сделав крутой поворот, обогнула квадратный заснеженный скверик и остановилась у четырехэтажного дома, поблескивающего свежей голубоватой краской. Лида не успела толком осмотреться, как перед ней возник бодро улыбающийся Сахаров. Он сжал ее руку в своих жестковатых ладонях и сказал громко, с подчеркнутой торжественностью:

— Поздравляю вас, Лидия Романовна, с увеличением семьи и вступлением в новую квартиру!

«Так вот в чем дело, — подумала Лида. — Значит, Петю премировали квартирой… Значит, мы теперь будем жить…» Но мысли ее прервал неведомо откуда появившийся чернявый паренек с фотоаппаратом. Он бесцеремонно поправил на ней шапочку, попросил выше поднять голову и, отступив на несколько шагов, скомандовал:

— Внимание!

На втором этаже, в квартире, Лиду встретили Роман Филиппович и Евдокия Ниловна. Мать с дочерью, как водится, кинулись друг другу в объятия, немного всхлипнули на радостях. А тесть и зять стояли на расстоянии, не зная, с чего начать разговор. Одна лишь Евдокия Ниловна, тяжело вздыхая, выводила глуховатым голосом!

— Ах, дочка, дочка, и чего тебе не хватало в родительском доме? Ведь просторно, тепло, да и свету не меньше, чем тут.

— Ну, мама! — прервала ее Лида. — Не мог же Петя отказаться от премии.

— От какой премии? — Евдокия Ниловна недоуменно посмотрела на дочь, потом перевела взгляд на Романа Филипповича. Тот переступил с ноги на ногу, глухо кашлянул.

Лида ничего не понимала. Она смотрела то на отца, то на Петю и не знала, что сказать им. Евдокия Ниловна рассерженно махнула рукой и повернулась к кроватке, на которой лежал внук.

— Нет, ты не отмахивайся, — сказал ей Роман Филиппович. — Тут надо сразу: сюда или гуда? И машина пока здесь.

— Но здесь все-таки я хозяин, — с чувством собственного достоинства сказал Петр.

— Ты хозяин? — удивился Роман Филиппович. — В том-то и беда, Петр, что никакой ты не хозяин.

— Товарищи! — крикнул Сахаров из прихожей, и в ту же минуту вбежал в комнату вместе с фотографом. — Разрешите еще один снимок. Последний, так сказать, семейный.

— Никаких семейных, — категорически заявил Дубков и так выразительно посмотрел на организатора съемок, что у того сразу изменился голос.

— В чем дело, Роман Филиппович? Я же хочу как лучше, заметнее. И удар, так сказать, по всяким вредным разговорчикам.

Дубков посмотрел на его разгоряченное лицо, на прыгающие рыжеватые брови.

— Эх, Федор Кузьмич. Не туда вы, извините, курс взяли.

Вечером Мерцаловы отмечали новоселье. Приглашены были Кирюхин, Сахаров и Синицын. Кирюхин неожиданно уехал в управление дороги, а Сахаров обещал прийти непременно. Но вторая бутылка столичной уже подходила к концу, а Сахарова все еще не было. — Н-нда, этика! — язвил по этому поводу Синицын. — Наивысшее проявление товарищества. Борьба за массы в стороне от масс.

— А я тебе говорю — придет, — хлопал кулаком по столу Мерцалов. — Федор Кузьмич знает, кто чего стоит.

— Он знает? Ха-ха! — Синицын так размашисто вскинул руки, что на пол слетела тарелка с голландским сыром.

На звон стекла пришла из другой комнаты Лида.

— Мальчики, хватит! Перерыв!

— Правильно. — сказал Мерцалов, пытаясь подобрать с пола осколки. — Еще по одной за сына и тогда…

— Нет, нет, — остановила его Лида. — За сына вы уже пили. А сейчас, знаете что? — Она взяла обоих за руки и вывела из-за стола. — Сейчас давайте вместе обсудим, как лучше убрать квартиру. По-моему, вот здесь… — Лида повела рукой вправо, — здесь нужно повесить картину. Какую ты хочешь, Петя?

— Я? — Петр задумался, почесывая затылок и слегка покачиваясь. — Я, что-нибудь… Ну, героическое.

— Во! — ударив кулаком в ладонь, крикнул Синицын. — За то и люблю тебя, Петр Степанович. За героизм!

— А что, что конкретно? — добивалась Лида. И вдруг просияла: — Придумала, придумала! Мы повесим здесь «Девятый вал» Айвазовского. Петя, ты же знаешь эту картину?

— Еще бы! Я помню, как ты восхищалась ею в Третьяковке. Вместо меня даже взяла под руку какого-то иностранца. И, главное, при всех обвинила его в равнодушии к искусству.

Лида смутилась. История с этим иностранцем действительно была очень смешной. Неожиданно пойманный за руку, он очень растерялся. Потом, когда понял, что молодая женщина просто ошиблась, вдруг принялся ходить за ней и старательно извиняться. Лида от стыда не знала, куда деваться. Это было на десятый день после свадьбы.

— Злопамятный ты. Петя, — сказала она, ласково потрепав его за волосы, — Другой давно бы забыл.

— Как же забыть? В своем отечестве и чуть без жены не остался.

— Бедный, бедный. Ну, а что же мы повесим на другой стене?

— На другой? А ну, давай, Синица, придумывай! Ты мастер на эти штучки!

— Ого, куда подсадил: мастер! Да меня жена с тех пор, как я грохнул ее любимое трюмо, на километр к этой службе не подпускает.

— Ну и правильно, — сказала Лида, — А где она, ваша жена? Почему без нее пришли-то?

— Да видите, какое дело, — приложив к груди руку, доверительно сказал Синицын. — Сестра у нее заболела. И наверно серьезно. Иначе уже прибежала бы.

В этот момент на всю квартиру разнесся настойчивый детский плач. Лида сразу же побежала кормить сына. А Петр, схватив приятеля за рукав, потянул к столу.

— И все-таки твой Сахаров негодяй, — сказал Синицын, морщась от новой порции водки.

— Чего, чего? — Мерцалов отодвинул бутылку и всем корпусом налег на стол. — Ты чего сказал?

— Негодяй, говорю, первой марки.

— Федор Кузьмич?

— Конечно, кто же еще?

— Ты пьяный, Синица?

— Правильно, пьяный. А все же вижу, какая ты жар-птица.

— Ах ты, воробей мокрый! Да я же пригласил тебя как человека.

— Ха-ха! — присвистнул Синицын, откинув назад голову. — Я человек, Кирюхин человек и Сахаров человек. Ансамбль! Трое во всем депо. А кто же, по-твоему, остальные? Ну, кто?

— Мелочь! — тихо, чтобы не слышала Лида, сказал Мерцалов.

— Мелочь? — Синицын поднялся со стула. — Ты это что же? На бумаге за коллектив, за дружбу, за совесть, а на деле: мелочь? Да ты знаешь, как это называется?

— Эй, вы, друзья-приятели! — забеспокоилась вдруг Лида. — Чего затеяли? Прекратите сейчас же! Слышишь, Петя?

Синицын, не оглядываясь, зашагал в прихожую. Мерцалов двинулся за ним.

— Ты обожди. Давай разберемся.

— Хватит, — сказал Синицын, снимая шинель с вешалки. — Уже разобрался.

Подоспевшая Лида принялась уговаривать Петю:

— Оставь его, пожалуйста, не желает сидеть, пусть идет.

Синицын оделся и, распахнув дверь, вышел на лестницу. Но Мерцалов догнал его снова, схватил за борта шинели и потянул обратно в квартиру, требуя объяснить, друг он ему или такая же мелочь, как другие.

— Такая точно, — бросил ему в лицо Синицын и, рванувшись изо всех сил, побежал вниз. Мерцалов устремился вдогонку. На повороте оба зацепились ногами за ступени, ударились сперва о стенку, потом о железные перила.

— Петя! — неистово закричала Лида.

К счастью, внизу показался Сахаров и очень удачно поймал Мерцалова за плечи. А верткий Синицын в тот же миг подхватил упавшую с головы шапку, застегнул на ходу шинель и вылетел на улицу.

— Провокатор! Шпион сазоновский! — вытирая платком разбитую щеку, кричал во все горло Мерцалов. Но Сахаров быстро прикрыл ему рот ладонью.

— Тише ты! Тише!..

23

Перед самым концом смены в отделение дороги позвонили из горкома: «К вам поехал Ракитин». Это сообщение обрадовало Кирюхина. Он быстро отложил все дела и вынул из сейфа последний приказ начальника дороги, в котором говорилось, что Широкинское отделение плохо использует возможности на Егорлыкском участке. Копию с него Кирюхин еще утром отправил секретарю горкома со своей припиской: «Не знаю, как вы, а я все-таки опять полезу в драку». И сейчас, готовясь к разговору, он был занят одной мыслью: «Может, невзирая на обком, и Ракитин решил побороться».

Но когда тот вошел в кабинет и с суховатой сдержанностью произнес: «Здравствуйте», Кирюхин понял, что речь пойдет не об участке, а о чем-то другом, весьма неприятном. И он не ошибся. Ракитин, привыкший относиться к начальнику отделения с доверием, сказал напрямую:

— Опять жалоба, Сергей Сергеевич. Просто эпидемия какая-то.

Кирюхин, сунув пальцы в бороду, принял выжидательную позу: послушаем, дескать, что за жалоба.

— Чибис приходила сегодня. Высказалась, что называется, по всей форме: устно и письменно. Обвиняет вас в незаконном предоставлении квартиры Мерцалову.

— Какая нелепость! — возмутился Кирюхин. — Вы поймите, Борис Иванович, на кого руку поднимает? На Мерцалова? Да ей бы первой защищать его.

— Но вы же у Белкиной квартиру забрали? — перебил его Ракитин.

— Ну, как это забрали, — ответил изменившимся голосом Кирюхин. — Просто передумали. Ах, Чибис, Чибис! Конечно, женское сердце разжалобить не трудно, К тому же обиженной оказалась тоже особа женского пола. Да еще, наверно, приятельница.

— Может, и так, — согласился Ракитин, — но живет-то она в подвале и троих детей имеет?

— Это верно, — сказал Кирюхин. Он понял, что секретарь горкома уже знает все обстоятельства, и заговорил более откровенно: — Мы, Борис Иванович, целый вечер колдовали вот за этим столом. И так, и этак прикидывали. К сожалению, иначе поступить не могли. Ведь отказать в квартире Мерцалову…

— Что? Не хватило мужества? С Белкиной, конечно, легче разговаривать.

— Зачем вы так, Борис Иванович.

— А затем, что зря вы Белкину обидели. Не имели права. Она — одинокая мать.

Последнюю фразу он произнес так внушительно, что Кирюхин решил больше не упорствовать. Резко тряхнув бородой, пообещал:

— Вселим и Белкину. Как только очередной дом подготовим, вселим. — И чтобы лучше убедить Ракитина, сочувственно развел руками: — Эх, Борис Иванович, да разве мне приятны все эти разговоры. Ордера на квартиры вручать куда веселее. Но что поделаешь? Не всегда ведь получается, как хочешь… и в строительстве, и на транспорте. Прочитали, наверно, мое послание? Ну что, пай-мальчиков разыгрывать будем? А может, все же толкнемся? Козырь-то в наших руках?

Ракитин ничего на это не ответил, будто не расслышал. Кирюхину такое поведение секретаря горкома не понравилось. Он испытал даже неловкость, но постарался скрыть ее. Лишь губы нервно подергивались. Ракитин посмотрел ему в лицо и, не меняя прежнего тона, сказал:

— В жалобе затронут еще один вопрос. Речь идет о ваших отношениях с Алтуниным. Только я прошу пригласить сюда секретаря парткома депо Сахарова.

— Сахарова? — задумчиво переспросил Кирюхин. — Что ж, могу.

Пока он звонил по телефону, Ракитин достал из бокового кармана ученическую тетрадь, исписанную размашистым крупным почерком, отыскал нужную страницу.

— Так вот, — сказал он, когда Кирюхин опустил трубку. — Слушайте: «Не берусь вникать в детали описанных мною фактов. Детали можно оценивать по-разному. Но с глубокой уверенностью хочу сказать: обстановка, которую создает на транспорте товарищ Кирюхин, явно ненормальная».

— Интересно! — воскликнул Кирюхин, положив на стол оба локтя.

— Послушайте дальше, — сказал секретарь горкома, не отрывая взгляда от тетради. — «Особенно остро эта ненормальность выразилась во время последних снежных заносов. Некоторые локомотивы в тот момент простаивали на станциях и разъездах, а снегоочистители ждали локомотивов. И лишь благодаря настойчивости начальника депо Алтунина положение было исправлено».

— Какая ложь! — разозлился Кирюхин.

Читающий поднял руку:

— Прошу без горячности!

— Да вы поймите, Борис Иванович, ведь Алтунин не сумел вывести на линию даже половины снегоочистителей. Мне лично пришлось идти на риск и отзывать паровозы с самых ответственных участков. А эта бабенка…

— Не бабенка, а секретарь парторганизации, — поправил его Ракитин.

— Извините, — сказал Кирюхин, — терпеть не могу склочников. Пол суд отдавал бы таких.

Вошел Сахаров. Вошел торопливо, не раздеваясь, только снял шапку да расстегнул верхнюю пуговицу у кожаного пальто. Узнав о жалобе Чибис, пожал плечами, как бы сказав: «Эту особу я знаю». Однако выкладывать свое мнение о ней воздержался.

Но когда Ракитин прочитал в письме то место, где секретарь парткома был представлен чуть ли не тайным советником Кирюхина в борьбе с Алтуниным, Сахаров не удержался, сказал с гневом:

— Любовника защищает.

Секретарь горкома перестал читать, повернулся к Сахарову:

— Может, вы поясните свою реплику?

Тот замялся, стал было говорить о каких-то принятых мерах. Но Ракитин не отступал, сверлил его прямым ожидающим взглядом. И Сахаров стал рассказывать. Когда он сообщил, что в самую трудную метельную ночь Алтунин и Чибис почти до рассвета просидели вместе в комнате мастера и что наутро об этом уже знали все рабочие, секретарь горкома насторожился.

— Конечно, все это мелочи жизни, — сказал Сахаров. — Можно было не заводить о них разговора.

— Нет, вы поступили правильно, — заметил Ракитин. — Теперь мне ясно, почему Чибис взяла под защиту Алтунина. Признаться, я чувствовал это по тону ее голоса, но… — Приложив ко лбу палец, он задумался, и тут же оживился снова: — Кстати, а что с Мерцаловым? Подрался?

— Кто это вам доложил? — спросил Сахаров.

— Да видел я его из машины. Щека заклеена. Лоб тоже. Спрашиваю, кто боксонул, молчит. В чем дело-то?

— Ерунда. С ледяной горки прокатился, — придумал Сахаров и для большей убедительности добавил: — Молодежь ведь. Кровь играет.

— Мило-весело, — усмехнулся Ракитин и встал со стула. — Ну, ладно, товарищи, все. А по письму… решим так. Вы пригласите Белкину и объявите, когда и в каком доме она получит квартиру. Конкретно.

Кирюхин поморщился, как бы говоря, ну зачем такая точность, Борис Иванович? Кто знает, что еще произойдет, пока новый дом построим?

— Ничего, ничего, — сказал Ракитин. — Нельзя же вычеркнуть человека из списка и умыть руки. А что касается Алтунина…

— Этого мы проработаем в отделении, — грозно пообещал Кирюхин. — Мы с него спросим и за ремонт, и за план перевозок. За все спросим, Борис Иванович. И метельную ночь не забудем.

— Добро, — сказал Ракитин. — А письмо я передам, пожалуй, Зиненко. Пусть он все-таки изучит.

— Чудно, — задумался Кирюхин, когда секретарь горкома уехал. — Других за клевету из партии исключают, под суд отдают, а тут еще изучать будут.

— Дипломатия, — понимающе объяснил Сахаров.

— Значит, пусть пишет снова?

— Ну нет, больше не напишет. Смею заверить, Сергей Сергеевич. И про любовь забудет. Мы ей создадим обстановочку…

24

Отпустив машину в гараж, Ракитин поднялся в лифте на пятый этаж гостиницы. В номере у Зиненко обе оконные створки были распахнуты, и массивные бархатные шторы колыхались от сквозняка.

— Дышим? — спросил Ракитин, придерживая, дверь, чтобы не хлопнула.

— А что же делать? — ответил Зиненко. — Топят, как в гарнизонной бане. Ругаться пробовал, не помогает. Говорят — норма.

— Правильно, — рассмеялся Ракитин. — Раз положено, получи сполна и не жалуйся.

Было около восьми вечера. Над городом стоял морозный туман, и все казалось одинаково белесым.

Зиненко непривычно хмурился.

— Иди-ка сюда! — сказал Ракитин и, подведя его к окну, показал на коробку четырехэтажного дома, торчавшую из-за крыш на соседней улице. — Можешь считать себя жильцом этой священной обители.

— Почему священной? — спросил Зиненко.

— Очень просто. Здесь когда-то стояла церковь. Давно, правда. А старушки и сейчас, проходя мимо, крестятся! Так что всегда будешь осенен знамением божьим и упасен от всякой нечистой силы.

Но Зиненко не повеселел и теперь. Он стал даже еще более угрюмым, думая о чем-то своем. Ракитин заметил это, спросил:

— А как твои дела в депо, Аркадий? Чибис там чего-то мудрит. Жалобу написала, защищает начальника депо. Кстати, что ты о ней можешь сказать?

— Плохого ничего, — ответил Зиненко.

— И хорошего тоже?

— Почему, — возразил Зиненко. — Мне показалась она женщиной умной, с огоньком.

— Насчет огонька ты прав, — улыбнулся Ракитин. — Огонек у нее имеется. А как она с Алтуниным? Воркуют голубки?

— Вроде воркуют. Но это по-моему не столь важно.

— Э-э, нет, — погрозил пальцем Ракитин. — Если хочешь знать, то и жалоба на этой самой почве появилась. Да, да, я уже прощупывал. В отношении Белкиной она права, а в остальном… Словом, придется с этой Чибис потолковать серьезно.

Зиненко долго молчал, о чем-то раздумывая. Потом сказал решительно:

— Знаешь что, Борис Иванович, отпусти меня из горкома.

— Как это отпусти? Ты что, Аркадий, в уме? — Ракитин уперся ладонями в край стола, пружинно вытянулся.

— Не могу я так, Борис Иванович, не могу.

У Ракитина от волнения подергивалась кожа под глазом. Он был уверен, что предложил Аркадию самую подходящую работу, что именно в горкоме офицер запаса мог бы великолепно применить свой многолетний опыт воспитателя. А тут вдруг эти словечки: «Не могу», «Не хочу».

— Нельзя так. Нужно дорожить доверием, — сказал Ракитин. Зиненко долго молчал. Не хотел он, как видно, причинять обиду человеку, который проявил столько хлопот о его устройстве. Но идти на сделку с совестью было тоже не в его характере.

— Мне лучше ямы рыть, чем разыгрывать из себя инспектора, — откровенно признался Зиненко. Ракитин долго смотрел ему в глаза.

— Странно ты рассуждаешь, Аркадий.

— Почему странно. Ведь чтобы разобраться в людях, нужно с ними пуд соли съесть.

— Но я же тебя не тороплю. Сиди в депо еще полмесяца. Мало? Сиди месяц.

Зиненко потер пальцами лоб, сказал раздумчиво:

— Комбат Ракитин когда-то внушал: «Главнее в бою — не терять времени».

— Правильно внушал. Жаль, что здесь не армейские условия. Демократией пользуешься. Говори откровенно, куда уходить собираешься?

— В депо.

— На какую работу?

— Алтунин обещает должность мастера.

— Ах, вон что! — Борис Иванович прикрыл окно, снял шапку и подошел вплотную к Зиненко. — Значит, обходный маневр?.. Как на той высоте, под Берлином?.. Да, мило-весело. А может, все-таки подумаешь?

Зиненко стоял, не двигаясь.

Ракитин опять подошел к окну, за которым по-прежнему стоял туман. Белесым было все: дома, деревья, провода и даже пробегавшие внизу машины. Лишь в конце квартала, где выходил на главный проспект грузный троллейбус, вспыхивали голубые молнии.

— Ну, лады, — сказал Ракитин, повернувшись к Зиненко. — Пусть будет по-твоему. Но знай: из горкома я тебя не выпушу.

— Как то есть?

— А так. Будешь внештатным, уразумел?

— Это другое дело, — сразу повеселел Зиненко. — Внештатным согласен. — И шутливо прибавил: — Казаку треба, щоб конь добрый був.

— Ух ты, черт! — схватив его за плечи, воскликнул Ракитин. — Как был упрямым, так и остался.

Раздался стук в дверь. В номер неожиданно вошла Римма. Ярко-желтая высокая шляпа и такого же цвета большие круглые клипсы придавали ее лицу какой-то цыганский вид.

Увидав отца, она как будто немного смутилась. Но тут же взяла себя в руки и, положив на стол кожаную коробку с биноклем, весело сказала:

— Возвращаю, Аркадий Петрович, в полной сохранности. Извините, что задержала.

— Да ерунда, — махнул рукой Зиненко. — Не стоило беспокоиться. Потом бы как-нибудь отдали.

— Что вы. Такая редкая вещь.

«Выпороть бы тебя за эту вещь, — с возмущением подумал Ракитин. — Ишь ведь заявилась. Ни стыда, ни совести». Но, чтобы не выдать перед другом своего гнева, он сказал ей с деланным спокойствием:

— А знаешь? Уходит наш Аркадий к Алтунину.

Римма так выразительно скривила губы, словно речь зашла о человеке, который всю жизнь причиняет ей одни неприятности.

Зиненко улыбнулся. А Борис Иванович, внимательно следивший за дочерью, попросил ее все-таки сказать, откуда у нее такая неприязнь к Алтунину.

— Гм, откуда, — дернула плечом Римма. — Он же нам, диспетчерам, дышать не дает.

— Например?

— Ну вот сегодня. Формирую тяжеловесный, вызываю Мерцалова. И вдруг на проводе прокурорский глас Алтунина: «А почему Мерцалова?», «А знаете ли вы?», «А понимаете ли вы?»…

— Но ты, конечно, все понимаешь?

— Ой, господи! Да я этого Алтунина с первого дня раскусила. Интриган самый завзятый. Меня называет не иначе, как «адъютант в юбке». Вот хам!

Борис Иванович толкнул Аркадия.

— Ты слышишь? — И опять к Римме: — Ну, ну, а чем кончился разговор на проводе?

— На проводе? Как всегда. Я подключила Сергея Сергеевича, и от начальника депо немедленно полетели перья. Оригинально?

— Не очень, — сказал Борис Иванович.

Зиненко вдруг спохватился, что за разговорами не предложил гостям даже раздеться. Он попытался было исправить положение, но Ракитин остановил его:

— Спасибо, Аркадий. Мы, пожалуй, пойдем.

Римма посмотрела на отца и, повернувшись к зеркалу, стала поправлять шляпу.

На улицу отец и дочь вышли молча. Так же молча миновали выстроенные в рядок такси. Неторопливо пересекли площадь. Здесь, над мостовой, туман превращался в густую игольчатую изморозь, и свет фонарей расплывался в огромные мутные пятна.

— Так ты чего это? — спросил Борис Иванович, повернувшись к дочери. — С Аркадием начинаешь?

Римма рассмеялась.

— Какой ты, отец, право! А если и да, не разрешишь?

— Не в том дело. Противно, когда женщина совесть теряет. Слышала, что он тебе сказал насчет бинокля? А то ишь, нашла повод.

— Ох, какой же ты старомодный, — опять рассмеялась Римма. — Все бы тебе по закону, по правилу. А я без всяких зашла и все, попросту.

— Ты так попросту уже два раза нос разбила. А мне, думаешь, легко смотреть на это. Мы с матерью сколько ночей не спали, когда ты от Мерцалова убежала. Хоть бы сказала, совета спросила. И тут с Аркадием. Думаешь, я против? Рад буду, если только не попросту, а серьезно. Друг он мне, Аркадий. Ты знаешь.

Они долго шли молча, думая каждый о своем. Пешеходы попадались редко. Лица их были упрятаны в воротники. А Римма шла, не поднимая воротника, подставляя лицо и шею холоду.

— И с Мерцаловым ты вроде опять игру заводишь? — как бы продолжая свою мысль, спросил Борис Иванович.

— С Мерцаловым у меня счеты семейные, папа.

— Какие семейные? Ты что? У него уже ребенок.

— Ну ладно, ладно, с завтрашнего дня я постригусь в монашки. Доволен?

— Ты не ершись, — сказал Борис Иванович и, взяв дочь за руку, притянул к себе.

25

Примерно в то же время возле дома, где жили Мерцаловы, нервничал Юрий Сазонов. Уже несколько раз подходил он к подъезду, намереваясь подняться на второй этаж и постучать в дверь, но, подумав, поворачивал обратно. Он вспоминал встречу на мосту и боялся, что Лида отнесется к нему так же холодно и подозрительно, как тогда. И все же не повидать ее он не мог. Уже какой день мучил его вопрос: что же в конце концов произошло между Мерцаловым и Синицыным?

Два часа назад в красном уголке депо он, что называется, припер Синицына к стенке.

— Скажешь ты мне правду или не скажешь?

Синицын, как обычно, попробовал отделаться шуточкой:

— Не пыли, Юра, здесь чисто. — При этом он налил в стакан воды и насмешливо посоветовал: — Вот охладись малость.

Но Юрий охлаждаться не собирался. Воспользовавшись тем, что в помещении, кроме их двоих, никого не было, он взял Синицына за грудки и, подтянув к себе, потребовал:

— А ну смотри мне в глаза! Прямо. Прямо!

— Да брось ты. Юра, — заволновался тот, стараясь высвободиться из рук товарища. — Какие же это коммунистические отношения? Это произвол… анархия.

— Ага, об отношениях вспомнил. — Юрий сжал его еще сильнее. — Ну, ну, давай начистоту. Вранье ведь, что с ледяной горки катались?

Несколько секунд они упорно смотрели в глаза друг другу. Потом Юрий напружинился и сказал решительно:

— Вот что. До сих пор я считал тебя другом. Ездил с тобой. Верил тебе. А теперь, если не признаешься…

— Ладно, признаюсь, — не выдержал Синицын. — Не катались мы ни с какой горки. Бежал он за мной.

— Так просто и бежал? — не отступал Юрий.

— Не просто, а хотел вернуть, чтобы выпить еще. Ну и упал.

Вид у Синицына был вроде искренним, и Юрий отпустил его, извинившись:

— Ты не сердись. Не мог я иначе. Верят ведь нам. Все верят.

А когда остался один, опять его взяло сомнение в искренности Синицына. И тут же у него созрела мысль поговорить обо всем с Лидой, поговорить немедленно, пока Мерцалов не вернулся из рейса.

Долго не раздумывая, Юрий узнал в депо адрес и, подобрав под кепку шевелюру, чуть не бегом устремился по затопленному туманом городу. Но чем ближе подходил, он к незнакомому дому, тем больше остывала его прыть. А когда осталось лишь подняться на второй этаж, остановился как завороженный.

И теперь, поглядывая в открытую дверь подъезда, он мучительно придумывал, как бы лучше объяснить Лиде свое появление.

Наконец, набравшись храбрости, Юрий мгновенно преодолел несколько десятков каменных ступеней, отыскал желтую пуговку звонка и ткнул в нее озябшим пальцем.

— Кого я вижу! — приоткрыв дверь, весело воскликнула Лида. — Ну, заходи, заходи!

От неожиданной приветливости хозяйки у Юрия спутались все мысли. Он только смотрел на нее и улыбался, будто мальчишка, которого погладили по голове.

— Каким это ветром, а? — Лида тоже улыбнулась. — Эх ты, Юрча, Юрча!

Она заставила его раздеться и провела в комнату, где было еще пустовато и в то же время присутствие Лиды накладывало на все свой особый уют.

Подняв палец, она словно по секрету пообещала:

— Знаешь, что? Сейчас я покажу тебе своего сынищу. Только не разбуди смотри. Осторожно.

Она пошла впереди, а он следом тихо, на цыпочках. На ней было синее в белую крапинку платье и зеленые домашние туфли, отделанные пушистым мехом. Волосы с завитками на концах поблескивали, будто обновленные. И вся она показалась Юрию такой новой, хорошей, какой никогда еще он ее не видел. Ему захотелось взять ее за руку. Хотя бы за руку. Но он перевел взгляд на ребенка и несколько минут стоял, не двигая ни одним мускулом.

— Ты же его спаситель, — чуть слышно прошептала Лида.

— Ну, конечно, — ответил он смущенно. — Аника-воин. Рыцарь на час.

Она вздохнула и, уводя гостя из детской, сказала уже громко:

— Смеешься вот. А мне вспомнить страшно. Не знаю, что бы тогда было, не окажись ты рядом.

Они сели на тахту, и Лида снова повеселела, стала рассказывать, как Петя скрывал от нее новую квартиру, как потом встречал ее здесь Сахаров, и о других семейных событиях.

— А ты как осмелился прийти? — спросила она гостя. — Злился, злился и вдруг?

— Дело есть.

— Ко мне дело? — удивилась Лида.

— Ну да. Ты ж видела, что у Петра Степановича с Синицыным было?

Лицо у Лиды сделалось настороженным.

— Интересно. Почему же ты у них не спросил?

— Понимаешь, путают. Не хотят.

— Поняла, Юра, поняла. Столкнуть меня с Петей решил. Спасибо.

— Да нет, что ты. Я просто по-свойски…

— По-свойски? — она резко встала и, отойдя к столу, презрительно поморщилась. — Эх, ты! А я-то думала!

Юрий снова попытался объяснить ей, что пришел он с самыми добрыми намерениями. Но Лида стояла, точно каменная, не желая ничего слушать. Она была сейчас почти такой же, как в ту злополучную весну, когда за рекой огнисто полыхали тюльпаны.

Юрий вышел в прихожую. Одевшись, он еще с минуту смотрел на неподвижную фигуру Лиды. Потом решительно махнул рукой и почти выбежал из квартиры.

На вокзальной площади Юрий с ужасом взялся за голову. Он вспомнил, что в кармане его кителя лежат два билета на кинофильм «Счастье всегда с нами». Сеанс начинался в десять, а сейчас стрелка больших часов на столбе подходила уже к двенадцати.

— Хорошее счастье, — со злостью прошептал Юрий.

Вот здесь, у троллейбусной остановки, за тридцать минут до начала сеанса он должен был встретить Майю. И она, конечно, ждала его. У нее, наверно, и в мыслях не было того, что это первое их свидание может не состояться.

— Дурак, балда стоеросовая, — выругал себя Юрий и, отыскав билеты, порвал их на мелкие кусочки. Если бы знал он, где живет Майя, сейчас же немедленно побежал к ней.

Минут десять ходил он возле остановки, словно чего-то ожидая. Внимательно приглядывался к походке и лицам проходивших мимо женщин, потом, опустив голову, нехотя побрел на Семафорную.

Спал в эту ночь Юрий плохо. И как только проклюнулся робкий рассвет, не дожидаясь завтрака, заспешил в депо.

На улице было ветрено. Раскачиваясь, похрустывали обледенелые деревья. Гудки локомотивов звучали прерывисто и беспокойно.

Майю встретил он на деповском дворе. Хотел остановить ее и без всяких объяснений сказать: «Прости, что так вышло». Но девушка, спрятав лицо в воротник, прошла мимо, будто не заметила его. Тогда он повернулся и зашагал рядом с ней.

— Вы грубый, невоспитанный человек, — сказала Майя.

— Да нет же, я совсем не хотел…

— Не хотели? У вас нет ни капельки совести. Ясно? И все ваши лозунги о честности и правдивости — пустые фразы, обман, пыль.

— Ну зачем так резко?

— Зачем, да? Ну скажите откровенно, где вы были вчера?

Юрий замялся.

— Я потом, Майечка, потом…

— Когда? После дождичка в четверг? Спасибо. — Она пригнулась и почти побежала по скользкой обледенелой дорожке.

Майя никак не могла успокоиться. Несколько раз она закладывала в машинку бумагу и принималась печатать записку начальника депо в управление дороги по поводу строительных работ в цехах и выдергивала, бросала в корзину. Такого еще с ней не бывало.

Пришел Сахаров, положил на стол какие-то наметки к выступлению на комсомольском собрании и сел на стул, обитый желтым дерматином. Он всегда делал так. И Майя знала от него, что партийные бумаги нужно печатать обязательно при нем, потому что оставлять их в руках других не положено.

Но это все ничего. Мучили Майю глаза Сахарова. Уставится человек и смотрит на нее часами. А иногда начнет вдруг расспрашивать: как живешь, ходишь ли в кино, нравится ли работа? В такие моменты ей хочется сказать ему: сколько можно об одном и том же, Федор Кузьмич? Но неудобно: солидный все же человек, ответственный.

Сегодня, как показалось Майе, Сахаров смотрел на нее с особенным вниманием. «На прическу наверно, — решила она. — Далась всем эта прическа. Будто одна на свете такая». И Майя нервничала еще больше: вместо «локомотивные» напечатала «ломотивные», а вместо «бригады», «багады». Хотела выбросить закладку и начать сначала, но Сахаров не велел. Майя несколько успокоилась и кое-как закончила.

Когда Сахаров ушел, Майя неожиданно увидела на столе под бумагами большую плитку шоколада. На этикетке был изображен медведь, а за плечами у него мешок с детскими подарками. Медведь очень забавный. Он словно подмигивал и улыбался. Но Майя хотела побежать за Сахаровым, чтобы отдать шоколад обратно. И она бы сделала это незамедлительно, да тут появился Алтунин, стал торопить ее со своей запиской. А потом бежать к Сахарову у нее уже не хватило духу.

Вечером дома, бросив шоколад на стол, она сказала матери:

— Не знаю, что этот Сахаров себе думает. Уже старый, как пень, а занимается такими вещами. Противно.

— И зря ты на него так, — сказала Тамара Васильевна как можно ласковее. — Ты же ему часто печатаешь, вот он и решил сделать приятное. Значит, хороший человек.

— Хороший. А с квартирой помог?

— Может, и помог бы, да похоже не сумел. Побольше начальники есть, дочка.

— Нет, я не могу… я… — Майя дернулась всем корпусом и отвернулась.

26

Много разных командировочных приезжало в отделение дороги. И каждый считал своим долгом представиться начальнику, поговорить с ним. Если даже не было необходимости, то хотя бы так, для приличия. А этот, щупленький, горбоносый человечек, с кожаной сумкой на ремне, вел себя очень странно. Третий день расхаживал по отделам, беседовал с людьми, что-то записывал и будто не замечал, что есть начальник.

— Кто он такой? — спросил Кирюхин у вызванного в кабинет Галкина.

— Инженер из Широкинского отделения, — ответил тот.

— Из Широкинского? — настороженно переспросил Кирюхин. Это слово с некоторых пор стало вызывать у него вполне понятное раздражение. — Зачем он приехал?

— Да так, присмотреться. А впрочем…

— А впрочем, вы ничего не знаете, — рассердился Кирюхин. — Позовите его ко мне!

Незнакомец явился незамедлительно.

— Прошу извинить, — сказал он, чуть наклонив гладко выбритую голову. — Не хотел беспокоить беспричинно. К тому же люди у вас отзывчивые, уважительные. Признаться, тронут. Честное слово.

«Хитрец. Но я тебя насквозь вижу», — подумал Кирюхин и тоже решил быть начеку.

— Это верно вы заметили насчет людей. Пожаловаться не могу. Только ведь и мне лично побеседовать с гостем хочется, все-таки соседи. И подарок вы от нас получили солидный.

Гость догадливо улыбнулся, но взгляд его, как показалось Кирюхину, очень недвусмысленно говорил: «Шутить изволите, товарищ начальник, а сами, наверное, покой потеряли без Егорлыкского плеча. Я ведь знаю».

Чтобы выглядеть откровенным, Сергей Сергеевич признался, что, конечно, потеря лучшего участка дороги огорчила его сильно. Но еще больше огорчает его якобы то, что новые хозяева почему-то не торопятся блеснуть успехами при таких чудесных возможностях. Помолчав, он добавил:

— Хотя бы наши традиции сохранили.

— Вот, вот, — подхватил гость. — За тем, собственно, и приехал.

Сергей Сергеевич нетерпеливо спросил:

— Ну, и как, до секретов наших добрались?

Гость промолчал, только пожал плечами. Это еще больше насторожило Кирюхина. И он принялся усердно расспрашивать, с кем тот беседовал, какими конкретно вопросами интересовался. Кирюхин узнал, что встречался он не только с работниками отделения, но и с Алтуниным.

— Что ж вы с ним обсуждали? — допытывался Сергей Сергеевич.

— Разное.

— А все-таки?

Гость посмотрел на часы, что висели на стене, и вдруг забеспокоился:

— Извините. Я не успел пообедать, а столовую, кажется, сейчас закроют.

Кирюхин тоже взглянул на часы.

— К сожалению, уже закрыли, — сказал он, поглаживая бороду. — Но вы не беспокойтесь. Я провожу вас.

— Нет, нет. Не стоит.

— Почему же. Я с удовольствием.

Кирюхин прикинул, что за столом в непринужденной обстановке продолжить начатый разговор гораздо удобнее, чем в кабинете. А в том, что разговор этот необходим, Сергей Сергеевич не сомневался.

Столовая железнодорожников находилась за перекидным мостом, неподалеку от депо. В ней имелась отдельная комната с массивной шторой вместо двери. Штору повесили по распоряжению Кирюхина. И теперь, заходя сюда с кем-либо из приезжих, он чувствовал себя, как дома.

Сейчас в столовой было тихо, а в комнате за шторой тем более. За Кирюхиным и его гостем ухаживала пожилая и очень внимательная буфетчица. У нее для такого случая нашлись и графинчик десертного, и несколько свежих яблок.

Растроганный гость, чтобы не остаться в долгу, сразу же стал приглашать Кирюхина к себе в Широкино:

— Давайте, а? Вот уж там я угощу вас яблоками. Собственный сад, знаете?.. А сорта!.. Какие сорта!.. Честное слово.

Но Кирюхина не интересовал разговор о яблоках. Чтобы прервать его, он предложил тост за новые плоды на транспорте. Однако собеседник так увлекся своим садом, что и после десертного не хотел переводить разговор на другое. Только горячий борщ заставил его, наконец, умолкнуть. Выждав удобный момент, Сергей Сергеевич спросил напрямик:

— Значит, вы изучаете рейсы Мерцалова? Так я понимаю?

— Да, как вам сказать. Пожалуй, Сазонов интереснее. У него есть чувство, поиски. А Мерцалов?.. Ничего, собственно, нового. Что будет дальше, не знаю.

— Вот и плохо, что не знаете, — посуровел Кирюхин. — К тому же наслушались тут алтуниных.

Инженер обидчиво отодвинул рюмку.

— Извините, товарищ начальник, дело не в Алтунине, а в том, что при нынешней технике на повестку дня поставлен элемент скорости и ритмичность.

— Не знаю, что там у вас на повестке дня, — пренебрежительно поморщился Кирюхин. — Но с Егорлыкским плечом у вас, батенька, дела неважные.

— Верно, неважные, — согласился гость. — Скажу больше: этот участок пока самый отстающий у нас.

— Ага, признались!

Кирюхин воспрянул духом, повеселел, стал расспрашивать, почему отстающий, в чем дело? Для оживления беседы подлил в рюмки десертного. Но гость то ли уловил истинное намерение собеседника, то ли действительно хотел уговорить его приехать в Широкино, снова завел разговор о яблоках. И перебить его было очень трудно.

Вернувшись из столовой, Кирюхин вызвал своего заместителя Гриня. С этим исполнительным и не любящим споров человеком, он разговаривал всегда откровенно.

— Понимаете, что получается, Зиновий Павлович. Нас прощупывают различные командировочные, а мы спим. Не знаем даже положения дел на Егорлыкском.

— Нет, почему же, — сказал Гринь. — Кое-что знаем.

— Ну, что вы знаете? — Кирюхин нервно постучал пальцами по краю стола. — Есть у вас какие-нибудь цифры, факты?

Гринь задумался. Вытянул по привычке тонкие губы.

— Такого, конечно, нет. Но можно добыть.

— Тогда вот что, — сказал Кирюхин, живо потирая руки. — Придумайте какую-нибудь командировку в Широкино. Ну, хотя бы для изучения опыта перехода на тепловозную тягу.

— Когда прикажете выехать? — спросил Гринь.

— Да вот Алтунина проработаем и выезжайте. — Кирюхин посмотрел на Гриня и добавил: — И таких мне давайте фактов, батенька, чтобы самого министра взбудоражить. Соображаете?

В тот же день после службы, когда Кирюхин, сбросив рубаху, освежал свое крепкое тело в ванной комнате, позвонил по телефону брат Андрей. Сергей Сергеевич так разволновался, что долго не мог понять, откуда тот говорит. А Нина Васильевна стояла рядом с мужем, вытирала его спину мохнатым полотенцем и упрашивала:

— Не кричи ты, ради бога! Не кричи!

Но Сергей Сергеевич продолжал кричать:

— Какой сосед? Что за чепуха? Говори толком, откуда звонишь, из Москвы или с дороги?

Андрей после небольшой паузы объяснил, что говорит он не из Москвы и не с дороги, а из Широкино и что приехал он туда принимать отделение. У Сергея Сергеевича от такой новости подсекся голос:

— Постой, постой! А я ведь понял, что тебя в Москву, в министерство?

— Правильно, предлагали. Но медведь есть медведь. Ты же знаешь. Вот и решил к тебе в соседи.

«Чудак, — с возмущением подумал Сергей Сергеевич. — Другие дерутся за высоты. А этот решил… Ну и кого удивить хочет?» Андрей же продолжал доказывать свое. По всей вероятности, он был очень доволен новой должностью. Это чувствовалось по его бодрому голосу. А у Сергея Сергеевича в душе было совсем другое. Он не столько слушал брата, сколько думал о Егорлыкском плече: «Ничего себе ситуация. И нарочно не придумаешь».

После разговора Кирюхин еще долго стоял возле телефона сосредоточенный и задумчивый. Нина Васильевна бросила ему на плечи полотенце, сказала:

— Опять ты Андрея не пригласил. Ну, как это можно?

Сергей Сергеевич не ответил. С полотенцем на плечах он прошел в свою комнату и плотно прикрыл дверь.

Снова всплыли в памяти история с Андреем и то, как жена его, Мария, прислала тогда письмо с просьбой помочь ей. Она клялась, что Андрей честный и преданный Родине человек, что она готова доказать это, но нигде ее не слушают и даже грозятся уволить с работы, если не отречется от мужа.

Нина Васильевна несколько дней плакала, собиралась поехать к Марии, побыть с ней хоть неделю-две. Но Сергей Сергеевич запретил ей это делать. Он так прямо и сказал: «Запрещаю». А потом, чтобы не вести больше разговоров об этом, попросился у начальства в длительную командировку.

«А что же я мог сделать?» — словно оправдываясь, спросил самого себя Кирюхин. Он хотел ответить: «Ничего». Но слово это застряло в горле, как тугой ком.

В комнату вошла Нина Васильевна. Положив мужу на плечи руки, шутливо спросила:

— Чего ты, бородач, рассердился? Иди-ка рубашку надень и будем ужинать.

27

На другой день в отделение дороги привезли картину. Это было огромное полотно в коричневой багетовой раме, занимающее добрых полстены просторного кирюхинского кабинета.

Сперва картину повесили над столом, чтобы каждый, входя в кабинет, сразу обратил на нее внимание. Но Полина Поликарповна предложила повесить картину на стене против окон. И Кирюхин, не раздумывая, согласился, потому что здесь было больше света и она выглядела очень эффектно.

Полина Поликарповна, приложив к глазам ладонь с красивыми пальцами, очень тщательно выверила наклон картины и лишь тогда приказала укрепить ее на стене окончательно.

Растроганный Кирюхин тут же сел за стол и на форменном бланке собственноручно сочинил благодарность коллективу студии художников за отлично выполненную работу. А самой Полине Поликарповне преподнес большой фотоснимок железнодорожного узла, над которым взвились голуби.

— У вас творческая душа, Сергей Сергеевич, — сказала Полина Поликарповна.

— Рад слышать, — ответил Кирюхин и с достоинством погладил бороду.

Едва вся эта суматоха закончилась и кабинет опустел, как в дверях показалось усатое лицо Дубкова.

— О, Роман Филиппович! — взмахнув руками, воскликнул Кирюхин. — Привет, батенька, привет! — И сразу кивнул на картину. — А ну-ка взгляните своим пролетарским оком! Хороша?

Дубков долго и внимательно щурился, не зная, что ответить.

— Чего молчите? Скорость-то чувствуется? Это ведь мы с вами катим. На полном.

— А вот нас-то и не вижу, — сказал Роман Филиппович.

— Да-а, — взявшись за бороду, протянул Кирюхин. — Выходит, слабы мы в искусстве. Все выложи нам прямо.

— Так ведь нельзя иначе. Без правды и жизни бы не было.

Деликатно подкрутив кончики усов, Роман Филиппович повернулся к столу и положил перед начальником объемистую папку с предложениями машинистов.

«Еще один ходатай объявился», — с неудовольствием подумал Кирюхин, вспомнив, что по всем этим предложениям уже были неоднократно разговоры с самим Алтуниным. Однако стал терпеливо и настороженно слушать вошедшего.

Кирюхин никак не мог ему простить того, что он, Роман Филиппович, не оправдал его надежд в Москве, провалил дело с Егорлыкским плечом, а теперь с начальником депо в одну дудку играть начал.

— Ну что же вы хотите? — с видимым спокойствием спросил Кирюхин, поглядывая на собственные резолюции, имеющиеся на каждом авторском заявлении.

— Внимания хотим, — сказал Дубков, многозначительно посмотрев в лицо собеседнику. — Ждали вас к себе в депо, Сергей Сергеевич. Специально человека посылали…

— Не мог я. Занят был.

— Понятно. В таком случае письмо вручить разрешите.

— Какое письмо?

— А вот полюбопытствуйте!

На твердом белом листе было напечатано крупным шрифтом: «Внимательно рассмотрев рационализаторские предложения наших товарищей, мы пришли к выводу, что к ним не проявлено должного внимания со стороны специалистов отделения дороги. Поэтому мы…»

— Кто это «мы»? — оторвавшись от письма, спросил Кирюхин.

Роман Филиппович перевернул лист на другую сторону и показал пальцем на множество подписей, над которыми выделялись слова: «Коллектив локомотивной колонны, борющийся за звание ударников коммунистического труда».

— Ага, значит, петиция! — воскликнул Кирюхин, всей пятерней взявшись за бороду. — Да за кого вы меня принимаете? Что я, хозяин концессии? Приказчик? Смею доложить, батенька, что я тоже на коммунизм работаю.

— Поэтому и написали откровенно по-коммунистически, — объяснил Роман Филиппович и снова покрутил кончик уса.

Кирюхину показалось, что машинист всем своим видом говорит: «Ну вот мы вас и прижали, уважаемый товарищ начальник». У Кирюхина от такой мысли мурашки поползли по телу. Чтобы унять их, он громко кашлянул.

Дубков тем временем вынул из папки все бумаги и положил их на зеленое сукно, рядом с письмом. Следя за его движениями, Кирюхин сказал раздраженно:

— Не хочу ругаться с вами, Роман Филиппович, но заметить должен: неблаговидную роль себе подобрали.

— Почему неблаговидную? — спросил Дубков.

— В адвокаты подрядились.

— Что ж, у нас, извините, и адвокаты в почете.

— Не знаю, кто там у вас в почете, — сказал Кирюхин. — Только петицию такую вот… — он протянул руку и постучал по письму полусогнутым пальцем, — первый раз на своем столе вижу. В месткоме, например… Но там председатель — лицо общественное, избранное.

— А кто знает, может и начальников скоро избирать будем, — улыбнулся Дубков. — И директоров тоже. Оно ведь на месте виднее, кто чего стоит. Да и специалистов теперь хватает.

Кирюхин промолчал. Не хотел он тратить время на ненужный разговор. И чтобы скорее покончить с ним, спросил:

— Вам-то лично о предстоящей реконструкции наших линий, кажется, известно?

— Конечно, — мотнул головой Дубков.

— Так зачем же требуете сейчас начинать отдельные работы? Лишь бы средства убить, а потом писать оправдательные записки?

— Да, но реконструкцию оттягивают, — заметил Роман Филиппович — Это теперь ясно.

— Ну и что же, — сказал Кирюхин, яростно блеснув глазами. — Не отменяют же?

— А нам каждый день дорог, — стоял на своем Роман Филиппович. — Деньги ведь живые упускаем. Доход. Тысячи затратим, десятки возьмем.

— Кто знает, возьмем или нет, а нас-то могут взять. Это определенно. Здесь у вас имеются такие предложения, что и в десятки тысяч рублей не уложиться.

— Правильно, есть. Потому и требуем обсудить совместно.

— Чепуха! — махнул рукой Кирюхин. — У меня инженеры, техники, ответственные липа.

— Тогда мы придем, — сказал Роман Филиппович.

Кирюхин попробовал рассмеяться. Но это получилось у него неестественно. И он сказал уступчиво:

— Ладно, Роман Филиппович. Дабы не ссориться, прикажу еще раз посмотреть ваши предложения. В свете, так сказать, реконструкции.

Сказал и подумал: как же это раньше не пришло ему в голову поступить с предложениями именно так. Ведь каждому из авторов он мог спокойно сообщить: «Ваше заявление будет рассмотрено в связи с реконструкцией». Тогда бы, наверно, и никаких обид не было. Да и начальник депо не имел бы козыря для организации коллективных петиций. «Вот голова дурная, — упрекнул себя Кирюхин. — Ну, ничего, дело поправимое». Облокотившись на стол, он уже хладнокровным, деловым тоном сказал:

— Тогда так и решим: предложения остаются у меня, а письмо придется взять обратно.

— Зачем же обратно, — возразил Роман Филиппович. — Оно ведь вам адресовано. Так уж, извините…

Кирюхин покачал головой:

— Да-а-а, с вами, батенька, как и с Алтуниным, тяжело говорить стало.

После того, как машинист-инструктор ушел из кабинета, Кирюхин раскрыл папку и еще раз внимательно перечитал письмо. Оно кончалось так:

Сергей Сергеевич усмехнулся: «Они считают… Вот герои! И главное, принесли-то перед самым совещанием. Приглушить решили свои безобразия. Вот, мол, какие проблемы нас интересуют. Ну, нет, я на такой крючок не попадусь».

Он рывком выдвинул ящик стола, достал уже приготовленный приказ и там, где было написано: «Начальнику депо Алтунину объявляю выговор», вставил красным карандашом «строгий». Затем позвал машинистку и велел немедленно перепечатать.

28

— Кто будет говорить?

Кирюхин обвел взглядом людей, сидевших за длинным столом, и, не дожидаясь ответа, кивнул Гриню:

— Давайте, Зиновий Павлович. Вам слово.

— Могу, — сказал тот, бодро вскинув маленькую лысеющую голову.

Людей в кабинете было десятка полтора. Из депо, кроме Алтунина, пришли его заместитель, главный инженер Шубин и секретарь парткома Сахаров. Хотел Кирюхин пригласить еще Дубкова, но после разговора с ним передумал. Алтунин сидел третьим от Кирюхина. Сидел неподвижно, будто выточенный из камня. Только изредка рука его с коротеньким карандашом опускалась на маленькую записную книжку и делала в ней какие-то пометки. Со стороны можно было подумать, что человек занят совершенно не тем, о чем говорили ораторы. Кирюхина это страшно раздражало. Он так и хотел сказать: «Погоди, погоди, закрутишься».

Обычно на служебных совещаниях начальник отделения выступал, как правило, после всех и делал нужные выводы. На этот же раз, чтобы подчеркнуть особую серьезность сложившегося положения и задать тон, Кирюхин выступил первым. И теперь, слушая своего заместителя, убеждался, что поступил правильно.

Раньше Гринь говорил всегда вяло, монотонно. Подолгу копался в многочисленных записях и документах. А сегодня он совершенно не заглядывал ни в блокнот, ни в бумаги, лежавшие под руками. И голос его звучал даже воинственно.

Правда, к тому, что сказал уже Кирюхин о локомотивной лихорадке, подрывающей план перевозок, и об Алтунине, как главном виновнике этого подрыва, Гринь почти ничего не прибавил. Зато он со всей пылкостью заявил:

— Вы знаете, как бы я назвал ваши действия, товарищ Алтунин? Авантюристическими!

— Ну, это вы загнули, — сказал старший диспетчер Галкин, резко откинув назад волосы. Кирюхин застучал карандашом по графину.

— Да нельзя же так, — опять сказал Галкин. — Это раньше без всякого ярлыки наклеивали. А теперь факты давайте.

— А вы не учите! — грозно тряхнул бородой Кирюхин. — Руковожу совещанием все-таки я.

Попросил слова Алтунин, Кирюхин посмотрел на него с подозрением:

— Может вы сперва послушаете?

— Нет, нет, — сказал Алтунин. — Слушаю уже больше часа и все план — машины, машины — план. Как будто у нас кругом не люди, а роботы. Нажимай кнопки, и баста.

— Вы что, собственно, хотите?

На улице вдруг потемнело. В окна ударила тугая волна ветра. Налетела, закружилась густая белая масса.

— О людях, вот что, — сказал Алтунин. — Люди же план выполняют, и коммунизм строят люди.

— Истину излагаете, Прохор Никитич, — остановил его Кирюхин. — У вас есть что-либо по существу?

Алтунин достал из кармана металлическую деталь и положил ее на середину стола. Кирюхин снова застучал по графину. Но деталь уже пошла по рукам, и каждый хотел непременно посмотреть ее, потрогать пальцами.

— Это дышловой валик с паровоза Петра Мерцалова, — объяснил начальник депо.

За окнами свирепел ветер. В кабинете сделалось совершенно темно. Кирюхин встал и включил электричество.

— Вы когда этот валик выбросите? — спросил он, сердито сверкнув глазами.

— Валик что, не в нем дело, — спокойно ответил Алтунин. — Человек меня волнует, у которого на душе царапины остались. Вот эти самые, что на валике. А кто подумал об этом человеке? Кто?

— Позвольте, позвольте, — остановил его Кирюхин. — Если говорить о вас, то верно, согласен. А я, например… — Он посмотрел на Сахарова, который в самом конце стола играл свернутой в трубку газетой. — Скажите-ка, Федор Кузьмич, заботились мы с вами о Мерцалове или нет?

Сахаров удивленно пожал плечами:

— Кто ж не знает, Сергей Сергеевич? Квартиру предоставили, тепловоз дали…

— Это все лак, — сказал Алтунин. — А вы посмотрите, что под ним, под лаком?

— Хватит, батенька, хватит, — поднял руку Кирюхин. — Мы уже давно слышали, как вы с Чибис одну скрипку мучаете. Не знаю, чего партком дремлет.

В кабинет вошел дежурный с только что полученной телеграммой. Сергей Сергеевич пробежал взглядом по строчкам, и на лице у него выступила вдруг испарина.

В телеграмме говорилось:

Под текстом стояла подпись начальника дороги.

— Перерыв! — объявил Кирюхин и, подозвав к себе Гриня, ушел с ним в другую комнату.

— Вот мина, а?

— Чувствую, — Гринь задумчиво почесал в затылке. — Тоже Алтунин?

— Кто же еще? Второй валик подсунул. Теперь давайте думать как быть?

— Выкрутимся, — сказал Гринь. — Ответим, что переходим на новую технику, испытываем трудности, учтут.

— А верно. Идея! — оживился Кирюхин. — Можем добавить: взвесим, обсудим. Нет, лучше вот так: думаем, обсуждаем, но испытываем трудности в связи с переходом на новую технику. Просим не торопить. Да, да, так и пишите. Прямо сейчас.

Но Кирюхина мучила еще одна мысль: как поступить с приказом на Алтунина? Объявить его при сложившейся ситуации было рискованно. Начальник депо мог поднять шум, вызвать комиссию. Тем более, что в приказе главным образом говорилось о локомотивном парке.

«Нет, я лучше так его проработаю, без приказа, в заключительном, — решил Кирюхин, — Я с него стружку сниму, как полагается».

29

Алтунин шел по Семафорной. Ветер утих, но снег сыпал и сыпал мелкой противной крупкой. Он слепил глаза, похрустывал под ногами и заставлял поеживаться, когда попадал за воротник шинели.

И все же снег не был таким, как вчера, позавчера и неделю назад. Он заметно потяжелел, сжался, и белизна его сделалась тусклой.

Было время обеденного перерыва. Алтунин, дойдя до вокзальной площади, свернул на проспект, к своему дому. Перед окнами, в скверике играли малыши из детского сада. Они строили снежный городок, забавно орудуя совками и лопатами. Прохор Никитич остановился, чтобы разглядеть в пестрой толпе шумливых строителей заячью шубку сына и, не показывая себя, полюбоваться его действиями. Но получилось так, что Володя заметил отца раньше и, подбежав сзади, сыпанул на него снегом.

— Ах ты, проказник! — воскликнул Прохор Никитич, пытаясь схватить малыша за руку. Но тот увернулся и побежал к товарищам. Потертая у локтей заячья шубка едва доставала ему до коленок. А ведь вроде совсем недавно отец и мать стояли в магазине детской одежды и раздумывали: покупать шубку или не покупать. Тогда из-под ее мохнатых пол не было видно даже галош, надетых на валенки. «Эх, Валя, Валя, если бы ты могла теперь посмотреть на своего Вовика?» — Алтунин тяжко вздохнул и, повернувшись, медленно пошел из скверика.

Дома его встретила Наташа. Она только что вернулась из школы и что-то готовила на электрической плитке. С того дня, как не стало матери, дочь взяла на себя многие домашние заботы: мыла полы, ходила в магазин за хлебом, варила картофельный суп или пюре. Иногда стирала даже небольшие вещицы. Основной же стиркой занималась тетя Феня, соседка по дому. Она же ходила на базар за продуктами. После каждого такого похода брала карандаш, лист бумаги и делала полный финансовый отчет. Если вдруг недоставало в кошельке нескольких копеек, тетя Феня сильно переживала, ругала тех, кого подозревала в нечестности.

Наташе нравились эти отчеты, она прятала их в мамину сумку и хранила так же бережно, как и деньги, предназначенные на продукты.

Больше всего Наташе нравилось кормить обедом отца, когда тот приходил с работы. Она точно, как мать, расстилала на столе зеленую скатерть, выставляла из буфета все приборы, если даже кроме соли в них ничего не было. Затем приносила кастрюлю с горячим супом и, неторопливо работая половником, говорила тоном опытной хозяйки:

— Густовато немного. Наверно картошка разваристая попалась.

— Ничего, — подбадривал ее Прохор Никитич, — густовато, зато вкусно.

Чтоб отцу было веселее, она садилась напротив и тоже ела суп серебряной маминой ложкой с мелким узором на ручке.

Сегодня Наташа была очень расстроенной. Не успел Прохор Никитич раздеться, как она подступила к нему с вопросами:

— Что случилось, папа? Почему тетя Лена меняет квартиру?

— Меняет? — удивился Прохор Никитич. — Не знаю.

— Ну, как же. Вон, посмотри!

Она подвела его к окну и показала на грузовую машину, которая стояла у подъезда. Прохор Никитич видел эту машину, когда подходил к дому, но никого возле нее не заметил. А теперь возле кузова суетилась Елена Гавриловна, торопливо укладывая вещи.

«Странно, очень странно», — подумал Прохор Никитич, сжимая пальцами подоконник.

— А ты поговори с ней, — задыхаясь от волнения, попросила Наташа. — Только поскорей. Прямо сейчас.

— Да нет, неловко.

— С тетей Леной неловко? Что ты, папа! Ну пойдем вместе, ладно?

— Нет, нет, потом, — сказал Прохор Никитич. — Я очень тороплюсь. У тебя есть что-нибудь поесть?

Наташа тихонько кивнула и еле-еле выговорила:

— Есть. Ком… ком… пот.

Она вздохнула, прикусила губу и убежала на кухню.

Прохор Никитич прошел в большую комнату, опустился в глубокое кресло и устало закрыл глаза. Не мог он сказать дочери о том, что произошло в эти дни между ним и Еленой Гавриловной. Да и не очень-то приятно было вспоминать слова, опять брошенные им женщине: «В опеке вашей не нуждаюсь». Не стоило, конечно, рубить так вот с маху. У нее ведь намерения были хорошие с этим письмом. А главное: дети к ней привыкли. Да и он тоже.

Наташа принесла кастрюлю с компотом и, не переставая покусывать губы, принялась наполнять им высокие фарфоровые бокалы. Прохор Никитич взялся за ложку. Он хотел, как всегда, похвалить дочь за старание, но вдруг осекся. Пойманная в бокале слива оказалась такой кислющей, что невольно поджались губы. Наташа сразу поняла свою оплошность. Она виновато заморгала и выронила из рук половник.

— Да что ты огорчаешься, — сказал отец, посадив ее, как маленькую, к себе на колени. — Положим сейчас сахару, и все будет хорошо.

— Не будет хорошо, — замотала головой Наташа. — Сахар надо класть раньше, до кипения. Иначе весь аромат пропадет.

— Не пропадет. А ну, давай попробуем!

Наташина ошибка была немедленно исправлена. Компот стал очень вкусным, и аромат его действительно никуда не пропал.

— Я сейчас позову тетю Лену есть компот, — сказала Наташа, вопросительно посмотрев на отца.

— Но ведь она занята.

— А я уговорю ее.

Прохор Никитич промолчал.

— Ты не хочешь, чтобы она к нам пришла, да? — спросила Наташа.

— Не выдумывай глупости.

— Да, да, я знаю, я вижу. Раньше ты с ней разговаривал, а теперь молчишь.

Чтобы успокоить дочь, Прохор Никитич улыбнулся.

— Фантазерка ты моя. Напрасно расстраиваешься. Переезжает человек, значит, нужно.

Наташа схватила его за руку.

— Не надо так говорить, папа. Я люблю тетю Лену и хочу, чтобы она никуда не уезжала. Никуда, никуда.

«Верно, сказал я глупость, — подумал Прохор Никитич. — Совершенную глупость. Но что же делать? Идти извиниться? Но поможет ли это, если вещи уже уложены в машину?» Он встал и быстро оделся.

Наташа понимающе следила за каждым его движением. Черные большие глаза ее блестели. Беспокойные розовые пальцы нервно теребили косу. У Прохора Никитича тугая спазма сдавила горло. Он хотел подойти к дочери, обнять ее и сказать ласково-ласково: «Наташка ты моя, родная, ничего, успокойся». Но эти слова могли сейчас произвести такое же действие, какое производит спичка, поднесенная к пороху. И он сказал:

— Ну, я пойду поговорю, сейчас же.

У подъезда машины уже не было. Только рубчатый след от колес тянулся к открытым воротам. На след сыпала и сыпала холодная жесткая крупка. Серое небо, казалось, висело над самыми крышами. Дул влажный ветер, пахнущий древесной корой и далекой степью.