Случайность

III

Брат полковника Власова, знаменитый гинеколог, принял его в очередь, как пациента, через пять человек. Горничная и фельдшерица в белом халате, вероятно, подумали, что полковник -- муж одной из ожидавших в приемной дам.

-- А, это ты, -- сказал гинеколог, не улыбаясь и осторожно целуя его в щеку, -- когда приехал? Что у тебя болит?

-- О, ужасно серьезная, почти смертельная болезнь, -- отвечал полковник Власов, чувствуя, что этот случайно взятый обоими шутливый тон погубит все.

-- Какие пустяки, -- говорил немного погодя гинеколог. -- Десять тысяч для человека с твоим положением -- совершенная чепуха. Ты их легко соберешь у себя в Питере. Это не то что наш брат рабочий. Совсем как курочка, по зернышку... -- И он кивнул на подносик с бумажками и золотыми.

-- А я, по правде сказать, надеялся на тебя, -- произнес полковник похолодевшими губами, -- мне казалось...

-- Что ты, что ты!.. -- испугался гинеколог и замотал своими голыми до локтей руками. -- Да неужели рассчитывал? Ни в каком случае не могу... Слушай, сейчас, как видишь, я занят, а ты приходи сегодня обедать. Денег нет, а накормить накормлю. Не сюда, в другую дверь.

Вот и конец, так просто, даже без всякой боли. Нет денег, зато накормлю обедом. Приехать пообедать в Киев из Петербурга. Теперь вернуться разве пообедать из Киева в Петербург? Полковник дошел до гостиницы, поднялся к себе в номер, посмотрел на часы, задернул занавеси на окнах и лег лицом в подушки на постель. В тупом забытьи он пролежал часов шесть. Доносились звуки оркестра из ресторана. Кто-то осторожно несколько раз стучал в дверь. Может быть, вчерашняя артистка -- не все ли равно...

Когда полковник очнулся, перед ним уже стояла смерть, честная офицерская смерть от доброго старого револьвера казенного образца. Только не здесь, не в этом номере, не на этой кровати, не под музыку "Царицы-польки" и "Тобогана". Машинально он собрал вещи, позвонил, потребовал счет, заплатил. Пока приносили сдачу, он сидел в кресле, закрыв глаза руками, и думал с глубокой тоской: "Друг, старый, любимый друг, если ты не поможешь мне оттуда, то скоро я сам приду к тебе, скоро увижу твое хорошее незабываемое лицо. Друг, все-таки помоги. Дай дожить еще немножечко твоему беспутному, но все же честному, несмотря ни на что, честному другу".

IV

В швейцарской к вечернему поезду уже скопилась целая куча корзин, портпледов и чемоданов, среди которой полковник Власов различил и свой желтенький саквояж с золоченым замком.

-- Недолго погостили у нас, господин полковник, -- говорил швейцар Никифор, -- скоро ли прикажете ожидать?

-- Теперь, должно быть, не скоро, Никифор! -- с грустью отвечал он.

-- Жаль, господин полковник! Позвольте уж я сам ваш саквояжик вынесу.

И он, немного путаясь в своей длиннополой ливрее, пробежал вперед и выхватил из общей кучи желтый саквояж.

В зимнем вечернем сумраке кружились легкие снежинки, и плечи извозчика были покрыты снегом, и на шапке был белый пуховый верх.

-- Желаю долго здравствовать, господин полковник! -- говорил Никифор, просовывая в сани саквояж.

Полковник Власов приложил руку к фуражке и взглянул на швейцара сквозь снежную кисею. Он мгновенно оцепенел, а сани тронулись и помчались.

Что это, какая чудовищная галлюцинация? Перед глазами полковника стояло, не исчезая, продолговатое лицо с добродушно опущенными усами и седеющей бородкой, лицо его покойного друга -- такое милое, чуть-чуть сконфуженное лицо. Над бровями блестел окаймленный медью козырек, шею охватывал широкий воротник ливреи с зелеными петлицами и огромными пуговицами. Что же это такое? Загробное видение в ливрее швейцара, трогательная оптическая нелепость, трагикомическая игра взвинченных нервов? И в первый раз за всю эту неделю сплошного ужаса, сплошного отупения, какого-то сонного умственного паралича, у полковника потекли по щекам слезы. А друг в ливрее швейцара все еще улыбался ему сконфуженно и точно шептал: "Не надо отчаиваться, все будет хорошо".