Слуга Государев. Тетралогия

Глава 1

Москва. Патриарший двор

10 сентября 1682 года

Патриарх Иоаким сидел на большом стуле у окна. Он любил посмотреть в практически прозрачное стекло на то, что происходит во дворе его большой московской усадьбы. Владыканаблюдал за суетящимися людьми, и думал о своей миссии.

Иоаким был убежден, что если бы не он, борец с латинянством на Руси, и уж тем более, воин против ереси, то и Церковь Православная рухнула бы, а к власти пришли бы еретики, кличущие себя старообрядцами.

— И нет мне никакой поддержки от малолетнего отрока-государя и от Боярской Думы православной. Все во грехах своих погрязли, — с разочарованием вдруг озвучил свои мысли патриарх. — Латинянам продают веру нашу православную.

— Владыка, мы твоя поддержка, — неожиданно для Иоакима, сказал Иннокентий.

— Что? Ты здесь? — удивился патриарх. — Но как вошел?

— Владыка, так ты же меня позвал, — недоуменно сказал Иннокентий. — Я прибыл, как и велено.

Да, задумался Иоаким, забыл, что к нему с докладом пришел верный пес, который должен был следить за деятельностью одного неугомонного, и от того опасного, как считал патриарх, стрелецкого полковника. Патриарх и вовсе начинал сильно нервничать, плохо спать, если что-то ускользало от него, если Иоаким чего-то не понимал.

А в отношении полковника Стрельчина патриарх не понимал очень многое. Уже то, что этот молодой стрелец посмел украсть бумаги патриарха, чуть было не заставило Иоакима пересмотреть свое отношение к миру и людям.

Неужели можно вовсе подходить к вещам патриарха? Не убоятся гнева Божьего? Как посмел Стрельчин? Даже бояре устрашились бы такое вытворять, а этот… А потом еще и шантажировал… Может и не христианин этот полковник? Латинян какой, или того хуже, жидовствующий. Нет, еще хуже — еретик заблудший в старом и неправильном обряде.

— Ты бумаги нашел? — спросил патриарх своего соратника. — Не так легко было добиться, кабы Стрельчину указали головой стать стремянных, что встречали послов имперских и ляхов. Так ты достал бумаги, проник до сховища полковника?

— Да! — обрадовал владыку Иннокентий.

— Давай! — подхватился патриарх.

Он даже не заметил боли в коленях, так быстро встал, и сразу же возбудившись, подошел к Иннокентию. Эти бумаги, особенно письма к османскому султану, сильно сковывали действия патриарха. Он уже скрежетал зубами, издали наблюдая за тем, что царь почти что обходится без его, Иоакима, «пастырского слова».

Иннокентий протянул стопку бумаг. Патриарх начал судорожно перебирать компромат. Нашел три письма, наиболее опасных, особенно в условиях предстоящих переговоров с послом Священной Римской империи. Там Иоаким даже намекает на то, что Киев мог быть и под властью султана. Но главное, чтобы всю ересь униатскую, да и латинянскую из Киева каленым железом жечь.

Мечеть в понимании Иоакима меньшее зло, чем кастелы.

— Это те бумаги? — рассматривая письма, спросил патриарх.

— У тебя, владыка, есть сомнения? — спросил Иннокентий.

Иоаким задумался. Да, все написано так, как и было, и почерк…

— Нет сомнений. Ты многое сделал для Русской Православной церкви, — патриарх задумался. — Но предстоит сделать еще больше. Мне нужна голова Стрельчина! Теперь у него нет обвинений на меня.

Лицо патриарха озарила злая улыбка. Он ждал того момента, когда вновь сможет заявить о себе в полную силу, не боясь, что письма окажутся в руках бояр. Нет, Иоаким не думал, что даже такие компрометирующие документы могут заставить владыку каяться и оставить рясу русского патриарха.

Но даже тени сомнения не должно быть на облике перосвященника, пастыря православных. А сношения с константинопольским патриархом, да еще и с султаном — это весьма серьезно. Это может отвернуть от церкви многих стрельцов и бояр, которые принимали участие в недавних Чегиринских походах.

В обществе крайне негативно относятся к туркам, как и к татарам. Ведь это они губители душ христианских, людоловы. Обвинения патриарха в том, что он не занимается важным делом, не освобождает православных из татарского плена — это удар. А если еще и дружба с теми, кто угнетает христиан…

И не было бы альтернативы, если существовала бы только одна единая церковь, так и ладно. Но и без того, даже в Москве очень много старообрядцев. Или тех людей, которые ходят в официальные церкви, но при этом хранят старые книги, дома молятся двумя перстами. Они только и ждут, когда православная Церковь оступится. Они только и ждут, когда православная Церковь оступится.

Иоаким вновь сел на большой стул, лишь только развернул его не в сторону окна, а дверей.

— А теперь говори, чему учат Петрушу, что учудила ведьма Софья в Новодевичьем монастыре, — потребовал патриарх.

Иннокентий начал докладывать. По сути, ничего нового он не рассказал, лишь только озвучил, что и ранее было известно патриарху. Но сейчас глаза владыки наливались кровью. Он жаждал мести. И не столько даже к тем, как считал Иоаким, злодеяниям, что творятся сейчас в Преображенском и в Новодевичьем монастыре. Он хотел уничтожить Стрельчина. И воспринимал такие же слова, как и вчера, но иначе, по злому.

Как посмел этот стрелец шантажировать его, самого государя русского! Ведь в России было и есть два государя. Один отрок несмышленый, второй же умудренный старец. И патриарх был уверен, что его место не на Патриаршем Дворе, а подле государя. Иоаким хотел стать тем, коим был патриарх Филарет при Михаиле Федоровиче, первым из Романовых, при деде нынешнего государя.

Ведь страной управлял, пока не умер Филарет, именно что патриарх. И почему бы Иоакиму не управлять малолетним Петром?

— Так что в православном монастыре учат… — Иннокентий специально делал паузы во время своего рассказа, интригуя владыку. — Латинскому языку, богословие дают, примешивая латинскую ересь. Даже упоминания про унию есть!

— Софья… я знал, что она латинянам продалась. Это все Симеон Полоцкий. Он же иезуит! — срамная девица, — до хруста костяшек сжимая свой посох, говорил патриарх.

Иннокентий промолчал. Еще не так чтобы давно владыка тоже самое говорил про Наталью Нарышкину. А до этого и про Матвеева… про многих. Если проследить, чьи имена прозвучали в контексте обвинения, так, по мнению патриарха, и нет в Москве среди знатного населения достойных православных людей. Все либо еретики, либо тоже еретики, но тайные, ну или вовсе безбожники.

— Детей пристраивают в ту школу. Уже, почитай, и более двух сотен будет. А мужицкого полу, так мыслят иноземным языкам учить, да кабы шпаге научались, — «подливал масла в огонь» Иннокентий.

Зачем? Он и сам не понимал. Хотел угодить. Но говорил уже то, во что сам не верит. И не предполагал Иннокентий, что будет дальше. Таких действий от патриарха он не ожидал.

— Как? Там и девиц научают? Совсем Софья одурела? — еще больше злился патриарх.

— Девицы на воспитании, их обучают токмо грамоте, да читанию, — Иннокентий пытался уже не подбрасывать поленьев в костер, а притушить его.

Тщетно…

— Именем моим разогнать всех. Софью увезти в Суздаль и наложить епитимью злую. Кабы на хлебе и воде посидела, да в молитвах пребывала без сна два дня. Опосля не выпускать из монастыря Суздальского, — повелевал патриарх.

— А как? Что, если стрельцы не позволят? — засомневался Иннокентий.

— То моя вотчина, монастырь, пусть и женский он. Кто супротив меня пойти сможет? — взревел патриарх, чуть было не замахиваясь своим массивным посохом по спине своего же человека.

Иннокентий даже немного сгорбился, ожидая удара. Но владыко одумался, решил не бить верного соратника, коим считал Иннокентия. Тот же, посмотрев в спину патриарху, сжал зубы, стерпел, как и много раз ранее.

Патриарх, было дело, уже направился к выходу, но необычайно ловко для своих лет развернулся, подошёл к столу, где лежала стопка бумаг. Перекрестился и стал жечь компрометирующие его письма.

Нельзя, особенно в преддверии того, что Россия может начать более активно сотрудничать в рамках антитурецкого союза, названного Священной лигой, чтобы письма русского патриарха к османскому султану стали достоянием общественности.

И лишь только тогда, как было сожжено последнее письмо, патриарх отправился в Новодевичий монастырь.

У кареты патриарх остановился. Осмотрелся. Иоаким посчитал, что такое представительство рядом с его персоной не соответствует статусу. А еще, в чем владыка не хотел даже себе признаваться, он опасался потерять лицо.

Если появился один стрелец, способный бросить вызов самому государю-патриарху, то не будет ли еще кого подобного? Или тот же Стрельчин, показавшийся очень прозорливым, не готовит ли полковник стрелецкий какую каверзу?

Но, постояв у кареты, размышляя, Иоаким не смог придумать, что именно может против него сделать Стрельчин. Да и куда там этому выскочке, если и бояре убоятся противопоставить себя патриарху. Это же невиданное дело, чтобы идти против Церкви Христовой! А патриарх — и есть Церковь.

— Никто не посмеет меня останавливать! Покличь Архипа, пущай со своими братьями со мной отправляется. И ты поедешь, — грозно пробасил патриарх. — И пущай обряжение мое принесут сюда, истинно патриаршее с посохом да с крестом золотым.

Владыка искренне верил и в своё предназначениеи в то, что именно он и является наместником Бога на Земле. Так что Иоаким был наполнен не только верой в Бога, но и верой в безнаказанность. Ну не снимут же его, патриарха! Нет на то волевого правителя. Да и был бы, так тысячи верующих не позволят.

Возможно, именно эта вера и в Бога, и в себя и позволила безродному мужику подниматься вверх по крутой лестнице церковной иерархии. И теперь, когда он на самой вершине, никто не смеет указывать патриарху, как ему действовать.

— На Руси так повелось, что два государя силу имеют. А коли один государь — малец неразумный, то другой пастырем для него должен стать, и державу православную не дозволить латинянам разрушить, — сказал патриарх, когда его слуги, два дюжих монаха, облачали государя в рясу с вышитым серебряными и золотыми нитями подолом.

— А ну, посторонись! — кричал Архип.

Сегодня он был не в рясе. Облачился в кафтан, чтобы иметь возможность и саблю нацепить, и верхом ехать. Также одеты были и его люди. Десяток охраны Патриарха готов был действовать решительно.

— Не положено! — неуверенным голосом отвечал стрелецкий десятник, стоящий сегодня на дежурстве у въезда в Новодевичьем монастырь.

— Государю нашему, патриарху православному не положено? — разгорелся Архип, демонстративно хватаясь за эфес своей сабли.

Десятник ещё какое-то время помялся, но он был православным человеком новой веры. Да и как можно не пустить в обитель самого Патриарха?

К Иоакиму, как только он ступил на землю монастыря, тут же подбежала игуменья Меланья. Можно ли говорить о женщине, которой за восемьдесят лет, что она может подбежать? Но пришла быстро, не по возрасту.

— Владыко, — склонилась игуменья.

Патриарх нехотя, будто бы с ленцой, благословил монахиню.

— Сказали мне, что у тебя в обители бесовщина творится, — сказал патриарх.

Меланья засуетилась, она встала в проходе и будто бы перекрыла дорогу патриарху. Патриарх заметил, и суету игуменьи, и то, что она будто бы что-то скрывает.

— А что путь загородила мне, и не отвечаешь о чём вопрошаю я? — спрашивал владыко, демонстрируя своё недовольство.

Меланья понурила голову. Отстранилась в сторону.

— Грешная, владыка, греху потворствую, — бормотала настоятельница монастыря.

Грозно ударив посохом о каменную ступеньку, патриарх поспешил наверх. В это время во двор вывели детей. С ними были не только монахини, но и двое мужчины, облаченных в стрелецкую форму.

Патриарх заскрежетал зубами.

— В греховное место обитель превращаете, — сказал он. — Веди к Софье!

Сгорбившись, выражая покорность, Меланья повела патриарха в келью Софья Алексеевны. А потом старая женщина и вовсе чуть по стенке не сползла, так она перепугалась того, что сейчас узреет патриарх. Ведь царевна была не одна.

Патриарх с силой поднажал на дверь, но та не подалась.

— Отчего зачинено? Там ли царевна? — спрашивал владыка.

Игуменья уже было дело хотела сказать, что нет, что царевна… Но не смогла она врать в стенах обители, да еще и самому патриарху. Так что Меланья перекрестилась, мысленно попросила у Бога прощения за греховные мысли, а потом сказала:

— Грех там… Василий Голицын прибыл давеча. Так что…

— Ах ты, старая ведьма! — разъярился патриарх и ударил-таки Меланью.

Женщина сползла по стенке уже не от стыда или от того, что ее поедом съедала совесть. Получив массивным посохом по голове, игуменья потеряла сознание, а из головы начала сочиться кровь.

— Иннокентий! — взревел владыка. — Убери ее отсель подальше. Да кабы никто более не видел. И ты не говори.

Патриарх посмотрел себе за спину, где находился Архип со своими людьми и уже к ним обратился:

— И вы ничего не видывали! Сразумели?

— Владыко, так ничего и не было, — тут же сориентировался Архип.

— То-то… — сказал патриарх.

После он дождался, когда унесут игуменью Меланью, и продолжил стучать в дверь.

Отворили только лишь через несколько минут. И это была Софья Алексеевна.

— Владыко! — сказала царица, поклонилась чуть ниже, чем это делала ранее и поцеловала руку патриарху. — С чего вовнеурочный час? Али случилось что?

— Где Васька-распутник? — взревел патриарх, грубо отталкивая Софью от дверного проема и захода в келью. — А! Вижу, что ложе примято… В обители грех вершили? Ты, Софья, вовсе голову потеряла? Сперва школа этая, после и грех! Где Васька? Знаю жа, что тут он быть должен.

Иоаким стал рыскать по просторной, можно сказать, даже двухкомнатной келье. Заглядывал и в сундуки, и с подозрением обходил кровать, не решаясь встать на колени, чтобы посмотреть под ней.

— Владыка, акстись! — гневалась Софья. — Ты не смеешь!

— Я пастырь христианский и твой тако ж, все смею. Бесовская ты Софья стала. Стыд растеряла свой в конец, — сказал патриарх, зло сверкая глазами. — Игуменья мне указала на то, что тут Васька.

Софья зажмурила глаза и, было дело, чуть не расплакалась. В последнее время она сама не своя. Редко когда могла искренне рыдать. А тут…

— Архипка! Глянь под сим ложем, может тать тут скрывается, — приказал патриарх, обратив внимание на слезливое состояние Софьи.

Иоакиму даже понравилось, что бывшая ранее жесткой и сильной, царевна в присутствии патриарха готова была и расплакаться.

Василий Васильевич Голицын тем временем, словно разбойник какой, вылез из-под кровати. Был он в одном исподнем, в руках держал одежду. Патриарх присмотрелся к Софье, только сейчас увидел, что и царевна была одета неряшливо, а тесемки на платье так и вовсе не завязаны. Волосы чернявые были растрепаны, будто день не чесанные.

— Ах ты, негодник! — сказал патриарх, замахиваясь посохом.

— Владыка, не след боярина посохом твоим патриаршим посохом согревать, — жестко сказал Голицын, отстраняясь.

— Так ты и не боярин! — сказал патриарх, но не стал все же бить Ваську Голицына.

Все же Голицыны — род крепкий. Не особо дружный, но за такое поругание чести боярской могут и озлобится.

— Царевна в Суздаль поедешь! И школы свои заканчивай. Да там и не досуг будет тебе, — сказал Иоаким царевне.

— Не поеду! — жестко отвечала Софья Алексеевна.

— Я на Боярской Думе тебя опозорю. И Ваську твого, — пригрозил Иоаким.

— Все едино не поеду! — сказала царевна.

— Три дни тебе. И в Суздаль, — сказал патриарх.

Он вышел из кельи и спешно направился к карете. Пока Стрельчин в Москве, пока его привлекли к делам государственным, есть время навести порядок и в Преображенском.

— Жива игуменья? — на ходу, не особо-то и переживая за самочувствие настоятельницы, спросил патриарх.

— Жива, владыка. Но худо ей, — а вот голос Иннокентия был тревожный.

Да, патриарх безгрешен. Но не может же он убивать Христову невесту? Это как-то… не по-христиански, даже когда Иоаким и есть тот, кто решает, что христианину можно, а что возбраняется.

— Бог даст, поправится и посля ответит предо мной за свои грехи. Устроили в обители свальный грех. И там, где монахини бытуют, мужи бродят, — сказал патриарх, ускоряясь так, что Иннокентий чуть за ним поспевал [свальный грех — это между родственниками. Иоаким скорее употребил в понимании большого греха].

Иннокентий хотел возразить. Он-то, будучи нередко рядом со Стрельчиным, несколько проникся идеями полковника стрелецкого и наставника государева. И понимал, что школа, которая сейчас только-только начала работать — это богоугодное дело.

Ведь здесь собраны дети, чьи отцы отдали жизни за Россию. И не крестьяне какие, даже в меньшей степени и стрелецкие дети. Это сыновья детей боярских и дворян. из однодворцев, или малодворцев, матери которых и себя-то с трудом прокармливают.

А так могли бы выйти добрые дьяки, которые оставались бы благодарными и образованными. Могли служить Престолу и Отечеству. Дьяков не хватает везде, и только Церковь учит их. А этого мало.

Хотел сказать Иннокентий все это сказать, да убоялся.

— Ты добрую службу сослужил мне, оттого Бога молить за тебя стану, — сказал патриарх, когда они уже сели в карету и отправились в Преображенское.

— На том спаси Христос тя, владыка. Но что ты думаешь делать в Преображенском? — спросил Иннокентий.

Патриарх ухмыльнулся. Многое он собирался сделать. И книги проверить, по которым учат царя. Неугодные, так сразу же и сжечь. Латинян и лютеран прогнать, которые рядом с царем нынче ошиваются. А еще…

Была личная месть у Иоакима. Он собирался прямо сейчас забрать девку Анну, с которой в грехе живет Стрельчин, да отправить ее на покаяние в тот же Суздальский монастырь, особо охраняемый, и заставить быстрее ее постричься.

Ибо нечего какому-то замшелому стрельцу на патриарха косо глядеть, да шантажировать. Будет знать…

— Я еще и Стрельчина обвиню в ереси и в том, что потворствовал свальному греху в монастыре Новодевичьем. И пусть кто возразит мне, — сказал патриарх.

Иннокентий смотрел на владыку и не узнавал его… Когда же так озлобился тот и не видит очевидного?

Глава 2

Преображенское

10 сентября 1682 года.

Иннокентий смотрел на владыку и не узнавал его… Когда же владыко так озлобился и не видит очевидного? Ведь ничего же плохого Стрельчин не делает. Армию создает. Или что подлому бою обучает? Так это же удаль молодецкая, а не преступление. Некоторые стрельцы, с которыми полковник особливо занимается и учит, стали такими кулачниками, что и в Москве не из последних будут. А подучатся, так на кулачных боях и вовсе бивать всех начнут.

Да не это важное. А то, что нет в Преображенском тех людей, кто не при деле. Каждый что-то да делает. Тут уже и гончары появились, кузнецы. А эти мастера так и вовсе смотрят в сторону Стрельчина, как на небожителя. Все стараются заговорить с ним, да совет держать.

Как? Откуда Егор Иванович столь много знает понимает и в ремесленных делах, и в науке? Ладно, ремесло. Им владеют многие стрельцы. Это их хлеб. А вот науки… Где можно было выучится, чтобы давать знания, которых даже Иннокентий не получил. А он считал себя, да и не без оснований, что очень образованный человек.

Иннокентий учился в Краковском университете, о чем никогда не признается, так как ради науки веру православную предал. Представился униатом, а там, по протекции князей Потоцких, и смог поступить. Не проучился и двух лет, перебрался в Киевскую Могилевлянскую Академию, которую успешно закончил.

Так что о науке Иннокентий знал не по наслышке. И не считал, что она вредит церкви. Хотя всегда именно так и говорил. Нужно же было угождать патриарху Иоакиму, который и слышать не хочет, что можно было бы в России свой университет, или даже Академию открыть.

— И я так мыслю, владыко, — был самый распространенный ответ от Иннокентия на почти любые умозаключения патриарха.

Быть под боком, почти что правой рукой русского патриарха Иоакима — это большое дело, еще и весьма прибыльное. Иннокентий уже накопил серебра как бы не на двадцать тысяч ефимок. Это очень много. Намного больше, чем смог бы он заработать в Киеве, если бы остался преподавать в Академии, или больше, чем стал бы управляющим князей Потоцких, что ему предлагали еще ранее. Да, там можно было бы воровать Но Иннокентий не желал становится кем либо, кроме как православным священником.

Но, как это ни странно, но как бывает нередко, в Иннокентии сочеталось несочетаемое. При всей своей кажущейся беспринципности, при алчности и блеске в глазах при виде серебра, которое и потратить он никуда не может, Иннокентий был истинно верующим.

Учеба на чужбине, в Кракове потому и не задалась, что не мог этот православный человек претворяться, что униат, а порой так и грешить тем, что католик. А самого так и звали колокола Печерской лавры.

Но и звон денег манил, как и власти. Так что сбежал Иннокентий из Киева, духовенство которого пока и не было в подчинении Московского патриарха. Нужным образом представился Иоакиму, и вот… Священник, помощник, хранитель немалого количества тайн патриарха.

Причем, таких тайн, что постепенно стиралось подобострастие, с которым ранее смотрел на Московского патриарха Иннокентий.

Иоаким быстро оценил и рассмотрел Иннокентия. Умный, исполнительный, как казалось патриарху, верный. Так что и письма в Константинополь-Стамбул Иннокентий возил, и немало дел, который можно было бы назвать «темными» исполнял. Но неизменно верил в то, что делает.

А латинство, католицизм, Иннокентий со временем так стал ненавидеть, что порой был бо́льшим противником всего западного, чем и сам патриарх. А тут вон как… В Преображенском и знания, работа, слова об Отечестве, порядок. Нет больше в России такого места, где столько говорилось бы о долге перед государем и Отечеством.

Восприимчивый, несмотря на свою образованность, доверчивый, Иннокентий, проникался новой философией. Он смотрел на воинов, которые четко шли и уже сам видел, где кто неправильно делает. Он видел, как строятся дома в Преображенском. Даже в общих домах, где проживают воины, строятся большие печи. В Москве сейчас и не купить нигде кирпича, так как все везется в Преображенское. Тут платят за строительные материалы не больше, чем где бы то ни было. Но всегда сразу и полную сумму. Стрельчин, распоряжающийся деньгами, никогда не требует часть вернуть.

Так что…

— Владыко, может не стоит? — сделал робкую попытку остановить патриарха Иннокентий. — Я придумаю, что сделать со Стрельчиным и со всем, что беспокоит тебя.

— Ты? Червь, как смеешь суневаться? — разъярился Иоаким, перекрикивая шум колес, ударяющихся о деревянные вкопанные чурбаки.

Вот оно… В Преображенском начали мостить улицы спилами, кругляшами, что отпиливают от деревьев, а после обмазывают между спилами глиной. Получается ровная и очень на вид устойчивая дорога. Кто додумался до такого простого, дешевого, но действенного метода строительства дорог? Правильно, Стрельчин.

Как можно такого человека изничтожать? А патриарх явно встал на путь войны с полковником. Тут бы спросить Стрельчина, как наладить большую доходность монастырей, кабы они платили в казну патриаршую больше денег. Полковник точно подсказал бы. Но не воевать.

Инокентий сделал себе зарубку на совести, что нужно хотя бы попытался что-то сделать. И скорее совесть взыграла в адрес Патриарха, в меньшей степени чем Стрельчина.

Инокентий был практически уверен, что полковник и наставник Государя не простит даже и самого Патриарха, если тот будет покушаться на Аннушку. Впрочем, прежде всего Инокентия беспокоило то, что в какой-то момент он может оказаться без своего покровителя и, по сути, работодателя — без Патриарха Московского.

— Велено не пущать! — строго отвечал стрелецкий десятник, дежуривший на въезде в село Преображенское.

Тут же спешился Архип, его десяток. Оружие не показывали, но в мыслях своих изготовились к атаке. Если прикажет патриарх, то и кровь прольется. Вот только Иоаким не допустит, чтобы в его присутствии были смерти. Наверное… Какую-то грань он уже переступил.

— Перед тобой, хлоп, карета Государя нашего Патриарха! — взревел Архип.

Десятник поднял руку, и тут же возле него появились сразу восемь бойцов. Они наставили свои фузеи с примкнутыми штыками прямо в сторону Архипа.

Тот опешил. Уж больно суровые лица были у этих стрельцов. А уверенность в том, что именем патриарха распахиваются все двери, померкла.

— Пусти! — прорычал Архип.

— Не могу я, добрый человек, не могу, — сказал десятник.

А как же иначе, если сам Государь Пётр Алексеевич перед отъездом в Москву на встречу с имперским послом и польским посланником приказал им стоять и никого не пущать. Вот и не пущают.

— Ибо нечего тут кому-то околачиваться, ежели самого Государя в Преображенском нет, — сказал тогда Царь.

Ну а царское слово — камень. Его не прошибёшь ничем. Или почти ничем…

Из кареты вылез сам Патриарх. Солдаты, было дело, чуть не рухнули на колени, завидев самого владыку. Да и десятник растерялся. Был бы какой боярин — так не пустил бы точно. А тут сам Патриарх.

— С чего же вы, братья мои во Христе, не пущаете меня? — смиренным голосом спрашивал владыко. — Али врага во мне увидели? Так я токмо храм поглядеть вас желаю. От слова моего пастырского отказываетесь? Благословения не желаете патриаршего?

Десятник обомлел. Если бы патриарх говорил строго и надменно, назвал бы холопом, как этот нехристь в кафтане и с саблей, — может, и не пропустил бы даже. А тут… Кабы от Государя-Царя обиды не было. Еще вернется Петр Аляксеевич, да с Егором Ивановичем, да отчитают, обругают, накажут, что патриарха не пропустил.

Десятник растерялся, а Патриарх подошёл к стрельцам и каждого из них осенил крестным знамением. Сомнения у стрельцов улетучились. Ну как же не пропустить самого Патриарха?

Иоаким прошествовал ещё шагов пятьдесят, удивляясь поразительно ровной дороге, сложенной из кругляшей. А потом его нагнала карета. Десяток стрельцов со своим десятником оставались позади, истово крестясь. Они будто в религиозный экстаз ощутили. Благословление от самого патриарха! Так теперь жизнь пойдет. Может и детки все выживут, а не через одного помирать будут.

— В усадьбу Стрельчина! — жёстко повелел Патриарх, сменив личину.

Он посчитал, что лучше сейчас решить дело со своим обидчиком. Забрать нужно девку Анну — и тогда полковник сам приползёт на коленях, будет умолять Патриарха, чтобы тот смилостивился. А уже после патриарх прикажет настоятелю храма в Преображенском, пришлет проверку.

Гнев владыки начинал уступать место рассудку. И теперь он уже не просто хотел отомстить — Иоаким желал приручить полковника Стрельчина. Такие ушлые люди, да ещё и рядом с царём, Патриарху были нужны. Но только в том случае, если люди эти будут покорны и полностью зависимы от воли Владыки. И пока грешная девка будет в Суздальском монастыре, Стрельчин останется покорным.

Пусть бы и учил Стрельчин Петра Алексеевича, но так, как правильно, как думает патриарх. Уж точно противником всего латинянского. Иоаким подскажет обязательно, что богоугодно, а что от Лукавого.

Усадьба полковника начиналась, как заканчивались последние строения военного городка в Преображенском. А до самой усадьбы нужно было ещё проехать немного по лесной дороге через Соколиный лес. Получалось, что часть леса даже подарены Стельчину.

Патриарх прекрасно знал эти места. Ведь он неоднократно сопровождал и Алексея Михайловича, и после его сына Фёдора Алексеевича, когда те выезжали на соколиную охоту. Владыка знал, что его звали неохотно на такие мероприятия, но никогда не смели прогонять. Он же многое запрещал, стращал карами. А последние государи были набожными, слушали пастырское слово и не кривились.

Иоаким чувствовал, что времена, когда особо почитали патриархов и они были вровень с русскими царями, могут и закончиться. Если только Иоаким даст слабину, покажет, что с ним можно разговаривать с позиции силы. Если придет грешное латинянство.

— Владыко, благослови! — завидев карету патриарха на подъезде к усадьбе, наспех одевшись, к воротам выбежал Игнат.

Именно он сегодня оставался, так сказать, «на хозяйстве». Впрочем, как и всегда за последний месяц. Наступила и уже заканчивалась страда, уборка урожая, и Игнат сам не стремился покидать усадьбу.

Ранее он так и вовсе часто ходил среди полей, разговаривал с рожью, упрашивал горох быстрее созревать, как будто от этого был хоть какой-то толк. Игнат считал, что, разговаривая с растениями, они его слышат.

Ну и пчелы. Уже восемнадцать семей, с которыми, как был убежден Игнат, он нашел общий язык и подружился. И удивительно, если в деревне поместья не было ни одного взрослого крестьянина, кого хоть раз не ужалила пчела, то Игната ни разу. А он постоянно на пасеке. Однако, наряд защитный все же одевает, когда идет выборка меда.

Патриарх благословил бывшего шута. Владыка недолюбливал Игната, помнил, какие порой шуточки тот мог произносить во время застолий. Неоднократно даже порывался приказать высечь наглеца. Вот только Алексей Михайлович, а после его сын Фёдор почитали старые обычаи, запрещающие бить за веселье.

— Дома ли грешница, что в блуде живёт с полковником? — спросил Патриарх.

Владыка был уверен, что ему тут же ответят. Привык, что паства с благоговением смотрит на своего пастыря.

— А по что она тебе, Владыко? — нерешительно, но всё-таки спросил Игнат.

Он уже стал подозревать неладное. Если бы хотел Патриарх приехать чин по чину, так сделал бы это в любой другой момент, когда хозяин был дома. Пусть бы тогда и спрашивал с Егора Ивановича. Этот точно бы ответил — даже патриарху.

Что у Аннушки с полковником особая любовь, Игнат знал. Нет, не блуд, а любовь. Да, дядька Игнат хотел, чтобы обвенчались Егор и Анна. Вот только, и без того, живут они душа в душу. Анна же… в тягости.

Но нет посланника от родителя Анны. Было письмо, что тот прибудет, но нет. Не получалось встретится ногайскому беку со своим зятем. Калмыки неожиданно встали в Поволжье, перегородив выходы ногаям. Но вот посыльного прислать можно было.

Игнат был уверен, что Стрельчин никогда бы не позволил обидеть Анну.

— Ты от чего вопрошаешь мне? Кто есть ты, чтобы вопросы задавать⁈ — разъярился Владыка.

— Так нету Анны. Как отправилась вслед за мужем своим будущим, так и нету её, — соврал Игнат. — Два дни как уже нет.

— Лжа! — воскликнул Архип, пальцем указывая на высунувшееся из окна прелестное девичье личико.

— Ах ты, холоп! Челядник! Скоморох! — выругался Патриарх и замахнулся своим посохом.

Игнат тут же сделал два шага назад, сам того не ожидая, принял стойку для рукопашного боя — такую, как учил Егор Иванович, с кулаками впереди и с чуть согнутыми ногами.

Глаза Патриарха расширились. Он понял, что кулаки-то против него. Стал задыхаться от негодования.

— Ты что? Супротив меня идёшь⁈ — выкрикнул патриарх и попятился назад.

Тут же подскочил Архип и попытался схватить Игната. Но тот сделал ещё один шаг назад и пробил в челюсть подручного Патриарха.

Архип не завалился, но пошатнулся. Тут же подбежали другие бойцы и начали избивать Игната. Они били его ногами, повалили на землю и практически втаптывали в аккуратно посыпанный песок у крыльца дома полковника Стрельчина.

Иннокентий зажмурился. Никак подобное действо не могло увязаться с тем, что сам патриарх спокойно смотрит, как избивают православного. А где же пресловутое печалование и любовь пастыря ко всей своей пастве?

В это время Анна порывалась выбежать во двор, спасти Игната. Ей дорогу преградил Прохор. Именно ему Егор Иванович Стрельчин доверил охранять самое дорогое, что есть у полковника — его женщину.

— Нельзя, Анна! Уходи через потаённую дверь! — не столько приказывал, сколько просил, может, даже умолял Прохор.

Потом он обратился к одному из бойцов:

— Никита, выведи госпожу! — приказывал Прохор.

Такое обращение резало милые ушки Анны. Но она только мельком подумала, что это что-то необычное чувствовать себя некоей госпожой. Ну где там признание отца, чтобы уже связать себя венчанием. Или… Где решимость вечно занятого Егора? Ну она же чувствует, что между ними любовь. А каждая любовь венчается в церкви. Правда не каждое венчание рождает любовь. Но у них-то все иначе, у них лучше, чем у всех.

— Быстрее, госпожа Анна! Я не могу открыть дверь и выйти к Игнату, пока ты не уйдешь! — поторопил Прохор.

Он и сам сильно растерялся, что делать. Пять бойцов из его личного десятка сейчас находились внутри дома и ждали приказа. Ну как стрелять и рубить людей Патриарха? Это же Патриарх! Но и нельзя же оставлять избитым Игната. Может он еще жив, так нужно помощь оказать. А патриарх…

Пусть входит в дом. Тут уже Анны не будет. А полковник разберется. Вера в него была, может даже больше, чем страх перед патриархом.

Дверь распахнулась, Прохор встретился с уничтожающем взглядом владыки. Но… Словно бы прививка была у молодого десятника. Он смутился, но тут же указал жестом, чтобы его бойцы забрали избитого Игната.

— Склонись и приведи ко мне Анну-срамную девицу. Грехи ее знаю, как отмолить, — громко и повелительно говорил патриарх.

— Идите и забирайте! — сказал Прохор, зло посмотрев в сторону Архипа и его людей.

Они уже обнажили сабли. Но и бойцы Прохора, каждый, был с двумя пистолетами и всячески демонстрировали оружие.

Архип протискивался мимо Прохора, который зуб точил на этого дельца с того момента, как боевой человек патриарха избил десятника.

— Прощевай, — сказал Прохор и даже прижал руку к груди, сделав невинное выражения лица.

Спотыкнувшийся о выставленную ногу десятника, Архип лежал на полу в доме. Он зарычал, было дело дернулся, но…

— До греха не доводи! Пристрелю! — сказал жестким голосом Прохор и направил пистолет на Архипа.

Тот фыркнул и пошел обследовать дом. Пусть… это даст еще минут десять времени для Анны и Никиты, ее сопровождающего. А этого более чем достаточно. И в это время Прохор думал, что может и правы старообрядцы? Как же бить вот так, до полусмерти православного?

Патриарх же, приказав Иннокентию оставаться и закончить начатое, сел в карету и попешил уехать. Он и так много сегодня сделал такого, за что нужно всеношную отстоять, чтобы грехи отмолить.

А в это время старая игуменья Мелания уже испустила дух. Она так и не пришла в сознание.

Глава 3

Москва

10 сентября 1682 года

Спектакль, иначе всё действо я назвать и не могу. Бояре в шапках… В несуразных, высоких. Ну ведь это даже смешно, не говоря уже и о том, что очень жарко. Натопили в Грановитой палате с избытком. Но почему-то никто не смеялся.

Напротив, все бояре хмурили брови, наполняли свои взгляды надменностью. Вроде бы как думали, или мастерски делали вид, что осмысливают важнейшие для России решения. И все же для всех ситуация была предельно серьёзная.

Я стоял по правую руку от государя. Вновь пришлось переодеться. Теперь я был уже в белом кафтане, белых сапогах… Всё белое, кроме, наверное, души моей.

Но ладно я, пусть и рослый, но до сих пор безбородый. А вот Гора, Матвей. Вот это, конечно, да… Стоит по левую руку от государя. И не только гости, послы, но и бояре то и дело отвлекаются на Гору. Уж очень он грозно выглядит. Как символ. Сунетесь, получите отлуп от таких вот богатырей русских.

— Что привело вас в Россию православную? Как поживают братья мои, император Леопольд, король Ян? — спрашивал Пётр Алексеевич после того, как послы отбили все нужные по протоколу поклоны и оставались согнутыми до первых слов государя российского.

Молодец. Горжусь. Сам Петр спросил. А ведь за троном, за натянутым полотном, больше похожем на ширму, сидит дьяк и подсказывает, что и как делать, что говорить.

И я был рад за своего ученика, горжусь им, так как подсказки пока сильно запаздывали, государь сам реагировал. Недаром я настоял на том, чтобы пригласить знающего протоколы при дворе дьяка. Государь урок усвоил.

Пётр Алексеевич явно волновался, я, словно чувствовал удары его сердца, настолько уже изучил своего ученика. Однако тот, кто с государем не проводит хотя бы несколько часов в день, вряд ли способен распознать эмоции, что бушуют внутри подростка, которого Господь то ли наградил правом царствовать, то ли этим же правом наказал.

— Император Священной Римской империи, достойнейший Леопольд, из славной фамилии Габсбургов, чувствует себя хорошо и вместе со мной прислал пожелания тебе, царь Московский, быть здоровым и достойно управлять державой твоей, — отвечал австрийский посол. — Император желал бы укрепить наш союз против Османского султаната.

Помощник имперского посла, Бернард Таннер, скривился от таких слов. А ведь мог чех графа своего поднатаскать по матчасти. Уже то, что государя назвал царём Московским, а не всея Руси, уже это может сломать конструкцию вероятных переговоров.

Впрочем, я допускаю то, что и среди русских дипломатов вряд ли найдётся абсолютный знаток правил и этикета, который бытует при дворе того самого императора Леопольда. И всё же титулатуру нужно знать. Это база.

— Мой король также шлёт пожелания своему венценосному брату и желает ему долгих лет царствования, — на польском языке, хотя неплохо владел и русским, говорил польский посол Ян Казимир Сапега. — Славный король Речи Посполитой Ян Собесский пребывает в нетерпении, когда между нашими странами установится прочный мир. И когда русский царь подтвердит все ранее взятые обязательства. Смоленск и Киев ждут наших решений.

А вот это уже было началом переговоров, причём, со стороны польского посла, даже в какой-то мере грубым началом.

Конечно же, камнем преткновения остаются Смоленск и Киев. Для поляков, естественно. Для России этот вопрос не должен быть вообще затронут. Наши это города, а русская держава территориями не торгует. Точка!

Вот только ляхи считают иначе. Для них, пусть было подписано перемирие и тем самым фактически война между Речью Посполитой и Россией закончилась, но договора нет. Значит, можно обнулять русские победы. Судя по всему, поляки решили сыграть в разменную монету: притянули за уши вопрос Смоленска, который, по сути, и не стоит, чтобы забрать себе Киев.

Пётр Алексеевич стал елозить по трону, чем вызвал гневный взгляд со стороны Матвеева. А я знал, чего стоит государю усидеть в такой ситуации на месте. Когда Пётр нервничает, он предпочитает ходить, если даже не бегать.

Я, к примеру, уже с этим практически смирился. Если у царя не получается решить какой-то пример, или какой-то вопрос поставил его в недоумение, и он не знает чёткого ответа, то вскакивает из-за парты и начинает расхаживать туда-сюда.

Попытки удержать в этом случае Петра Алексеевича приводят только к тому, что в его голове и вовсе происходит какой-то коллапс. Сидя он на сложные вопросы отвечать не может. Так что приходится регламентировать его проходки от угла к углу, но тем самым добиваться глубоких мыслительных процессов в голове Петра Алексеевича. Но сейчас ходить из угла в угол нельзя.

— Слова твои требуют разговора, — подсказывал дьяк из-за ширмы.

Но… Петр проявлял своенравство.

— Я рад, что мой славный брат Ян столь печётся о судьбе исконно русских городов Киева и Смоленска. Меня также беспокоит, чтобы всё было по наряду в Белой Руси и в городах русских, коими управляет нынче брат мой, польский король, — выдал ошеломляющую речь Пётр Алексеевич.

Даже мне, настроившемуся выглядеть серьёзно и не показывать никаких эмоций, сложно было сдержать своё удивление. Что называется, научил на свою голову. Впрочем, ничего страшного Пётр и не сказал. Слова посла, который нынче в гостях и должен вести себя более скромно, звучали не менее вызывающе.

Ян Казимир Сапега опешил. Но лишь только поклонился и сделал два шага назад. Действительно, протокол предписывал обменяться лишь только словами приветствия, и больше на сегодня никаких разговоров быть не должно.

Потом подарки, причем ничего существенного. И буквально минут через десять вся делегация отправилась на банкет, пир приветственный. Тоже своего рода традиция, когда государь из своих рук подносит чашу с вином или другим напитком и предлагает послам, словно бы «выпить с дороги».

Хотя эти самые послы уже как два часа пировали в бывшей усадьбе Матвеева. Но, судя по всему, к хмельному сильно не прикладывались. Выглядели свежо и решительно.

Пришлось переместиться в трапезную и на голодный желудок (а не ел я уже часов восемь) наблюдать, как иные пьют, да и закусывают.

Понятно, что и подобное мероприятие также запротоколировано. Есть стол, где сидят, будто бы бедные родственники, послы; за соседним столом, но возвышающемся на не менее, чем метр, восседает русский государь.

К послам же подходят различные бояре, чтобы высказать своё уважение. Они с разрешительных кивков Петра Алексеевича, прикладываются к рейнскому вину.

Моя задача, как и Горы, — стоять рядом с государем по обе руки, да охранять его. И несмотря на то, что вроде бы опасности для царя сейчас никакой нет, я чётко отслеживал каждое действие: где находятся руки послов, чтобы среагировать вовремя.

Нет, я не ожидал опасности. Но если уж быть телохранителем государя, то нужно отрабатывать так, будто бы в любой момент охраняемому лицу грозит опасность. Как минимум — это тренировка бдительности.

И вот Горе она бы не помешала. Стоит и смотрит в никуда, иногда искоса посматривая на те блюда, которые подносят к столу государя, но буквально минут через пять уносят обратно, или же ставят на стол, где заседают бояре.

Я сбился со счёта, какая уже происходит смена блюд. Складывается ощущение, что еду приносят только для того, чтобы на неё посмотрели. И по правилам поведения Пётр сейчас не должен есть. Может позволить себе только какой-нибудь небольшой ломтик мяса, но его рот должен быть всегда свободен и готов повелевать и отвечать.

В прошлой жизни мне довелось присутствовать на официальных мероприятиях у некоторых представителей правящих элит в африканских странах. И тогда мне казалось, что слишком много церемониала, когда можно было бы просто сесть и поговорить по-человечески.

Мне не с чем было больше сравнивать и все те приёмы, на которых мне довелось побывать, сейчас кажутся вульгарной пьянкой где-нибудь в подворотне в сравнении с аристократическим ужином.

Ничего существенного не произносили, все предметные переговоры отложены на потом. Так что я и вовсе не понимал, зачем вот всё это.

И, кстати, это самое «потом» может быть и через неделю, и через месяц. Ну уж точно не на следующий день. Так что я рассчитывал, исходя из того, что уже увидел и понял при представлении послов, поговорить и дать несколько рекомендаций Петру Алексеевичу.

По мне, так нужно более жёстко начинать вести переговоры. Причём сразу отметить, что Россия способна и готова оказать существенную поддержку и помощь империи в случае активизации боевых действий против Османской империи. За Киев и чтобы прогнуть поляков, помощь, а на самом деле решение собственных задач, должна состоятся.

Пусть бы австрийцы заглотнули наживку, подумав о том, что Речь Посполитая у них и так в союзниках, а вот заполучить Россию, и полноценно, как говориться «воевать на все деньги» — это жирный куш. Кроме того, если австрийский посол кажется мне образованным, но крайне неопытным, то вот его помощник, Таннер, должен был многое приметить.

По крайней мере, когда карета с послами проезжала мимо Спасских ворот, где стояли по стойке «смирно» стрельцы моего полка, да ещё и с облегчёнными фузеями с примкнутым штыком. В мутноватом свете я чётко видел именно лицо Таннера, который пристально рассматривал русскую гвардию.

Да, именно гвардию. Как бы ни назывались сейчас все подразделения, которыми я командую, они уже по факту стали гвардией. И нужно было бы намекнуть, чтобы их обозвали как-нибудь «царскими стрельцами», «государевой сторожей» или иначе, но выделили бы из общей массы стрелецкого войска.

Только ближе к полуночи я вернулся домой. Была возможность переночевать в Кремле или в своей усадьбе, бывшей Хованского, но захотелось в отчий дом. Уюта, теплоты, еды нормальной, наконец. Все это я мог бы получить и в своей усадьбе. Аннушка окружила заботой и даже готовить стала лучше. Но Преображенское, пусть и близко, но не настолько, чтобы я туда мчался в ночи, тем более, что до усадьбы еще нужно было проехать.

Возможно, я словно бы чувствовав что-то, несмотря на усталость, понукал Буяна более резво идти, переводя коня на рысь. Ехал не один, в сопровождении сразу двух десятков бойцов. Так что прохожим, будь они в такое время на улицах Москвы, могло показаться, что что-то случилось. Суровые лица бойцов, больше из-за усталости, говорили о решительности моего отряда. Хотя, скорее они решительно съели бы мяса с кашей и еще более решительно легли спать. День утомил в конец.

Отчий дом несколько преобразился. Степан выкупил соседние строения и теперь собирался, не без моей финансовой помощи, строить забор, перестраивать дом в терем с первым каменным этажом. Получалась целая усадьба, да и не самая бедная.

Ну да, можем себе позволить, значит, делаем. Я же не ворую, так, чтобы исключительно для себя. Да и вообще не ворую! Может, только несколько не так распределяю средства, как того от меня ждут. Ну и продвигаю Стрелецкую корпорацию, используя свой административный ресурс.

— Егор, любы мой! — чуть ли не под коня бросилась Анна, когда я въезжал на территорию двора перед отчим домом.

— Прр! — издал я звук, резко натягивая поводья. — Что ж ты под копыта лезешь? Почему здесь, отчего зареванная?

Я тут же спешился, передал уздцы подскочившему стрельцу, обнял Анну.

— Они… они… он… — всхлипывала Аннушка. — Игнат умирает, они избили его. Не ведаю, как он.

— Кто? Что произошло? — решительно спросил я, отстраняясь от Анны и уже намереваясь отдавать приказ на поиск виновного.

— Патриарх, — ошарашила меня Анна.

Мой боевой запал несколько угас. Это же каким же глупцом нужно быть, чтобы сейчас взять бойцов и ехать громить Патриаршее подворье? Или не громить? Мало ли… Свечек много, горящих материалов еще больше…

— Рассказывай всё по порядку! — сказал я, приобнял Анну, направляя её в дом. — Что с Игнатом.

— Архип, тот, патриарший, бил Игната. Он дверь прикрывал, мне убежать позволил.

— Мирон, — обратился я к одному из десятников. — Полдесятка отправь на Кукуй. Лекаря Петросона взять и доставить в усадьбу. Пять окладов лекарю посули. И стрельцам за труды по два рубля дам.

Тут же нашлись и добровольцы. Через полминуты они уже умчались исполнять приказ, или скорее просьбу.

На крыльце уже стояла матушка в накинутой на ночную рубаху шубе. Явно спала, услышала крик, тут же вышла. Сейчас ещё и братья появятся, да сестрица.

— По здорову ли, матушка? — подойдя к крыльцу, я поклонился в пояс.

— Я-то по здорову… А вот ты, коли неразумно поведёшь себя, так сгинешь. Не сметь и думать о том, как бы на патриарха косо взирать! — мама была в своём репертуаре и всё пыталась меня прогнуть.

На слова матери я не ответил. Ее это работа — меня оберегать, даже если мне это и не нужно. Хотелось бы быстрее в дом зайти и найти в своём тайнике, под двенадцатой половицей в комнате, которая была моей, нужные бумаги.

— Спаси Христос, матушка, что приютила Анну! — сказал я, ещё раз поклонившись.

— Куда же я денусь, коли ты её из своего сердца никак не выпускаешь? — сказала мама.

Вот сейчас я почувствовал материнскую любовь. Да и смирение. Так-то лучше. Действительно, я настолько прикипел к Анне, что она стала неотъемлемой частью моей жизни. Зря я жду уже и ненужного одобрения со стороны моего потенциального ногайского тестя. Ведь даже не будет его — всё равно женюсь на Аннушке. Тем более, что…

— Ты, матушка, ведать должна, что Анна не праздна, — сказал я.

— Ох, Матерь Божия, Пресвятая Богородица! Грех-то какой! — всплеснула руками матушка.

— Счастье-то! Племянник у меня будет али племянница, — на крыльцо выбежала сестрица Марфа, опережая Степана и отталкивая его в сторону. — Но как же без венчания-то?

Марфа прижала ладонь ко рту и смотрела то на меня, то на Анну с испугом.

— Матушка, обвенчаемся мы. Вот в Преображенское вернусь, да сговорюсь с отцом Иоанном, — сказал я.

Анна посмотрела мне в глаза и, словно бы замёрзший котёнок, попыталась зарыться в кафтане, прижалась, спрятав лицо у меня на плече.

— Пусть будет так. Но ты ведаешь, что для… — сказала матушка, распахнув объятия. — Иди уже, Аннушка. Непутёвая ты, да наша будешь, Стрельчина.

После таких слов про непутевую, как бы не особо хочется идти обниматься, но Анна всё-таки, пусть и нерешительно, но позволила обнять себя и троекратно поцеловать.

— Пошли в мои покои! — после всего этого действа я решительно взял Анну за руку и повёл к себе.

Матушка всегда оставляла одну просторную комнату, куда никто не селился и куда никто не заходил, по крайней мере, так мне обещали.

Как только мы зашли в комнату, я, может и неправильно поступил, так как нужно было обнять, поговорить с Анной, но только лишь повелел:

— Рассказывай, что произошло вообще, и что с Игнатом.

Она начала рассказывать, а я отсчитал нужную половицу и начал её вскрывать при помощи даги, кинжал, который неизменно с собой ношу вместе со шпагой.

— Приехал владыка… — рассказывала Анна.

Я уже перебирал бумаги. Конечно же, тот компромат, который я имел на патриарха, должен был храниться в нескольких экземплярах и по разным местам. Ну не глупец же я, чтобы такой ценный груз потерять. А если пожар, которые случаются очень часто? Или мыши погрызут.

Игнат нашёл двух дьяков, причём, старообрядцев, кто умел не просто писать, а даже и копировать почерки. И я приложил свою руку при компиляции наиболее крамольных и опасных писем. Понятно, что сам патриарх не писал письма, так как разные почерки использованы. Даже если бы он увидел письма, то и не факт, что понял бы, что это подделка. И печать его сделана мастерски. Да и кто будет проводить экспертизу?

Одна пачка бумаг хранилась в Преображенском, и, мало того, об этом стало известно Иннокентию. Я намекал сам на это. Вторая — в усадьбе, ну а оригиналы — здесь, в отчем доме. И об этом не знал никто, кроме меня.

— Так что известно про Игната? — спросил я, когда Анна углубилась в рассказ о том, как она блуждала по Соколиному лесу в сопровождении Никиты.

Да, переживания почти что жены важны. Можно было бы послушать о её страхах, о том, что «кто-то, может, и кабан, шевелился в кустах». Однако важнее другое, что я должен сделать, чтобы подобного не повторилось впредь.

Бодаться на равных с патриархом я не смогу. Разные политические весовые категории. Но его действия, стремление даже деканонизировать некоторых почитаемых святых, вызывают неудовольствие и у верхушки церкви. Слишком жёстко ведёт себя Иоаким. И боярство, которое так или иначе, но прикармливает некоторых церковников, недовольно.

Боярская Дума сейчас достаточно прогрессивная. С ними можно кашу сварить. А вот патриарх — главная причина невозможности глубоких реформ.

— После прибыл посыльный от Прохора… Игната сильно побили. Но патриарх уехал, когда понял, что я сбежала, — продолжала свой рассказ Анна.

Анна не знала наверняка, но я был уверен, что патриарх хотел через неё мне навредить. В монастырь запечь? Скорее всего. А там уже — всё, вотчина владыки, куда мне сложно было бы добраться. Ну не штурмом же брать обитель!

— Ну же! Будет расстраиваться, — усмехнувшись, сказал я, расправляя руки для объятий. — Иди ко мне!

Анна мучительно улыбнулась, переживает за Игната, но подошла. Я стал целовать почти что жену. Нежно, насколько только мог.

— Моя! — сказал я, крепко прижимая к себе, но спохватился. — Прости, всё хорошо?

— Дитю навредить не должен, — неуверенно отвечала Анна. — Да и брюхо не растёт пока.

— Брюхо? Нет, это животик, — сказал я, обнимая любимую женщину уже аккуратно.

И вот что я за человек, если в такие умилительные минуты думаю о мести? Как сочетается любовь и радость с тем, что я откровенно желаю смерти человеку? Да пусть бы и не физической. Но если Иоаким лишится сана — это его убьёт как политика. А что уже будет делать безродный человечишка, когда перестанет быть вторым государем? Это никого волновать не будет.

— Снедать желаешь? Али удалось подчиваться с царского стола? — спросила Анна.

В животе так забурлило, чуть ли не до боли. Есть хотелось, даже очень. Возникли мысленные образы всех тех блюд, которые мне сегодня довелось увидеть в Кремле. Слюновыделение началось непроизвольно.

— Про Игната не беспокойся. Я нынче же отправил к нему справного лекаря из немцев. Будет на то воля Господня — выздоровеет. И ни о чём более не беспокойся. Когда повенчаемся, то и вовсе будешь мужней женой, никто не посмеет тебя тронуть, — сказал я, улыбнулся. — Матушка разгневается, если ты меня кормить будешь. Так что можешь только ей сказать, что я желал бы поесть, да и стрельцов, что со мной, также накормить нужно.

Анна тут же выскочила за дверь, направляясь к своей свекрови. Я сел на лавку… Пора бы и стулья закупать, к ним я как-то больше привык. Или…

В голову пришла завиральная идея. А почему бы не открыть мебельную фабрику? Плотники на Руси весьма умелые, да и для многих отпрысков стрельцов, кто не пойдёт на государеву службу, работа найдётся.

Как устроен диван и что можно набить в седалище стула, я и без поролона знаю. Нет же великой тайны в том, как стулья и другая мебель делается. А на неё уже сейчас в Москве большой спрос может быть. А когда начнётся повальное увлечение всем европейским, то и одной фабрики не хватит, чтобы удовлетворить нарастающий спрос.

Даешь шкафы-купе с зеркалами в полный рост! Ну и по стоимости обеспечения роты гренадеров.

Так что эту идею нужно будет обязательно хорошенько обдумать, посоветоваться с Никонором. Дай Бог, чтобы смог посоветоваться ещё и с Игнатом.

А вот что касается патриарха… А не пора ли всему миру и всем церковникам узнать, что Иоаким общался с турецким султаном и продал ему же свою рясу константинопольским патриархом? Что скажут православные архиепископы, если узнают о том, что их руководство занимается непотребными делами? Сдать православие османскому султану, тому, кто угнетает православных людей?

В дверь вошла Анна.

— Что-то быстро ты справилась! — удивился я.

— Токмо до матушки я и не добралась. Гости до тебя прибыли, — растерянно сказала Аннушка.

— Не томи! Кто тебя так напугал? — подобрался я, встал с лавки.

— Отец Иннокентий, подручный патриарха, тебя спрашивает, — всё ещё удивлённым голосом сказала моя будущая жена.

И было чему удивиться.

— Здесь оставайся! — сказал я и решительно направился на выход.

Глава 4

Москва

11 сентября 1682 года

Иннокентий стоял на пороге моего отчего дома и ловил на себе максимальное количество, в соответствии с числом проживающих здесь людей, крайне негативных взглядов. Пусть с патриархом матушка запрещала мне ссориться, но было видно, что человека, которого все знают, как порученца владыки, готовы прямо сейчас голыми руками рвать.

И это было даже приятно. Мама, как бы она не старалась продавить свою повестку, готова была, как та тигрица, защищать своих котят. И не важно, что котятки выросли и уже сами нарастили и прочные клыки и острые когти.

— Не ласково встречают тебя, Иннокентий, — констатировал я, усмехаясь.

Собравшиеся в целом были в курсе произошедшего, Анна успела рассказать, а люди в усадьбе обсудить. Даже стрельцы моего сопровождения нахмурились и были готовы действовать. Десятник даже направил разъезд, чтобы прошерстили соседние улицы на предмет бойцов. Сперва и не верилось в то, что подручный Иоакима пришел один. Да еще и тайком, за полночь, как вор какой. Правда инкогнито провалилось.

Иннокентий держался смело, уверенно, и мне было даже очень интересно, зачем он ко мне пожаловал. Было предположение, что не просто угрожать или же требовать полной покорности перед патриархом. Начал играть собственную партию?

— Мне говорить с тобой потребно, Егор Иванович, — строго и надменно сказал священник.

Хотя, вроде бы и прихода у Иннокентия нет, и не видел я ни одной службы, которую бы он проводил. Так что, скорее, это был чиновник в рясе, чем духовник.

— Пойдем, поговорим, — сказал я и указал рукой направление к своей комнате.

Эмоции требовали от меня более решительных действий в отношении Иннокентия. В какой-то момент я даже порывался взять плётку и отхлестать его прямо здесь, во дворе усадьбы, на глазах у людей. Удерживало лишь то, что не только на меня гнев патриарший упадёт, но и на всю мою семью, которая не факт, что сможет отбиться.

Все же без моего статуса Стрельчины еще не величина. Поэтому, в том числе, матушка и спешит женить брата Степана, да выдать замуж Марфу. Нужно заручаться поддержкой новых родственников, пока Стрельчины еще в почете. Так думает матушка, видимо, не веря до конца, что мой статус вполне устойчивый.

Иннокентий шел с высокоподнятым подбородком. Был бы он нерясе священника, а в польском платье, вот такой надменный вид более всего подходил бы. Нахватался в Литве повадок шляхетских.

Ну или это был вид человека, который хотел бы сразу говорить с позиции силы. Так что поговорим. А уже после, по результату разговора, можно будет думать — или плетьми отхлестать гостя, или же пирогами да пряниками угостить.

— Ну, с чем пожаловал? — спросил я, когда мы зашли в мою комнату, и я закрыл дверь на засов.

Я указал рукой на лавку. Неподалёку от гостя присел и сам.

— Зело гневается владыка на тебя, — говорил Иннокентий, изучающим взглядом следя за моей реакцией.

Я же и бровью не повёл. Ну гневается, и что? Но я понимал, что переговорщик прежде всего анализирует мое отношение на новость. Нет, пиетета перед патриархом не имею.

— Смотрю я, ты церкви даже не боишься. Не думаешь, что патриарх тебя отлучит? — удивленно спрашивал Иннокентий.

Эта угроза была серьёзной. Если подобное произойдёт, то насколько бы прогрессивными силами ни были все бояре, что сейчас имеют власть, сколько бы не истерил и не желал вернуть меня государь Пётр Алексеевич, всё едино: я лишился бы как минимум должности наставника царя.

Нельзя, чтобы православного государя обучал нехристь или еретик. И в этом мне даже не поможет ни Матвеев, ни Ромодановский, ни кто-либо другой. Напротив, они тут же покажут себя верными прихожанами и всячески, даже на всякий случай, открестятся от меня. Ведь пока еще не стоят между нами ни деньги, ни серьезные договоренности, которые нельзя было бы нарушать.

— Это то самое злое, что может сделать мне патриарх, — спокойным голосом согласился я. — Но, нет… Не боюсь. Теперь, так и точно. Нечего посягать на мою жену, моих людей.

Зачем же отрицать очевидное. Но и нельзя прогибаться и показывать, что меня это очень сильно волнует.

— А не еретик ли ты, случаем? — спросил Иннокентий.

— Ты бы этот вопрос задал себе перед зеркалом, — усмехнулся я.

Мой гость было дело встрепенулся, захотел сказать что-то эмоциональное, но взял себя в руки.

— Я православный и служу православному патриарху, — сказал он.

У меня не было конкретных данных, что Иннокентий мог быть униатом или даже временно принимать католицизм. Однако ситуацию с образованием православных священников в Речи Посполитой я знал достаточно, чтобы предполагать.

Конечно, можно было бы выучиться в одной из православных братских школ, которые есть и в Киеве, и в Чернигове. Но даже этого образования недостаточно для того, чтобы после стать на некоторое время преподавателем в Киево-Могилянской коллегии.

Священникам-православным, чтобы получить более-менее образование, необходимо было объявлять себя униатами, чтобы поступать в разные учебные заведения Речи Посполитой. А говорить о том, что Иннокентий не образован, нельзя. Напротив, очень даже. И мог бы, по моему мнению, возглавить, например, духовную кафедру в университете, когда таковой будет.

И это было удивительным, что патриарх Иоаким, будучи таким яростным борцом со всем проявлением латинянского, держит человека, которого можно было бы предположить, как минимум, в однократном предательстве веры. Видимо, у нашего Владыки не весь разум поглощён неистовым желанием искоренить старообрядчество и латинянство. Есть в его голове какое-то рациональное зерно, раз держит столь беспринципного исполнителя, которым, несомненно, является Иннокентий.

— Ты мне скажи, отче, с чего так резко начал действия свои патриарх? Не от того ли, что бумаги у него оказались? — я решил переводить разговор уже в более предметное русло. — Ты же их и взял. Ну некому более.

Иначе сейчас польются взаимные обвинения, мы рассоримся, я выгоню Иннокентия из дома. И тогда не пойму, чего же он вообще хотел.

— Вот, — священник достал из своей небольшой сумочки маленькую книженцию. — Владыка в знак примирения шлёт тебе сей молитвенник подорожный. Полистай его, да почитай. Молитвы там собраны самые угодные Господу Богу.

Иннокентий передал мне книжечку, которая помещалась в ладони. Можно было сказать, что это произведение искусства: кожаный, четыре разных цветов камня приторочены к обложке. По центру был втиснут в кожу и обшит серебряный крестик.

И что-то было неладно в том, что мне передают. Кто пошёл на примирение? Патриарх? Да если он действительно сжёг те самые письма, один из дубликатов их, то будет считать, что теперь я для него лишь только раб, букашка, которую он, государь и патриарх, может раздавить одной левой. А когда подобное соотношение сил — на примирение не идут.

— Что от меня хочет патриарх? — напрямую спросил я.

— А ты не хочешь спросить, чего я от тебя желаю заполучить? — удивил меня вопросом Иннокентий.

— А у тебя есть воля супротив Патриарха? — продолжил я обмениваться вопросами.

Вот тут Иннокентий промолчал, чем ещё больше меня удивил. Логично было, если бы он сейчас сказал, что воли супротив патриарха не имеет. А если промолчал, то демонстрирует мне, что я не так уж и с врагом разговариваю, возможно, даже с союзником.

И тогда объясняется, почему Иннокентий пришёл, почему он один, да ещё и так глубоко ночью.

— Бумаги те… Это же не в единственном числе они были? И писанные рукой патриарха у тебя остаются? — сказал Иннокентий.

— С чего бы мне отвечать? Не помню, чтобы в друзьях мы с тобой были. Часто ты рыскал, как тот пёс, всё вынюхивал, чему я государя научаю, что сам говорю, как часто в церковь хожу… А потом и на кражу пошёл… — усмехался я, уже догадавшись, что именно Иннокентий и украл копии документов.

— Может так быть, что друзьями нам не суждено статься. Но я был бы для тебя союзником. Тут же главное — мне сохранить положение свое. Я знаю, что ты всегда в запасе имеешь мысли. Но не думай, что я не увидел, что и бумага была иная на этих документах, и скоропись была не моя. А это я чаще всего писал под диктовку патриаршую, — сказал Иннокентий и вновь, уже в который раз, посмотрел на книженцию.

Я не крутил в руках молитвенник. Отложил его в сторону. И, похоже, правильно сделал.

Между тем, прозвучали явно откровения. Да такие, что мой собеседник мог бы сильно поплатиться и за половину сказанного. Мне просто необходимо взять некоторую паузу на осмысление сказанного. Иннокентий шёл против патриарха.

Да, он может отказаться от своих слов и сказать, что я выдумываю. Всё-таки свидетелей этим признаниям, кроме меня, нет никого. А я, судя по всему, лицо заинтересованное, так что мог бы и выдумать небылицы. И всё равно признания выглядели слишком уж откровенными.

— Да, у меня есть бумаги. Если ты помнишь, отче, то я намекал тебе, где могу хранить те крамольные листы, что из патриарха делают предателя Отечества нашего и Церкви, — через некоторое время сказал я.

— Если и далее пособишь мне, что я буду подле государя духовником его, али твоим духовником, но с возможностью быть рядом с Петром Алексеевичем, то я помогу тебе, — сказал Иннокентий.

Я немного успокоился. Когда есть понимание мотивов, которые двигают человеком, даже если они низменные, уже можно предполагать и поступки, и мысли человека. Немного стало понятно, чего добивается гость.

— Ты должен понимать, отче, что не всё и не всегда зависит только лишь от моей воли. Но что в силах моих — всё сделаю, — сказал я.

В свою очередь Иннокентий смотрел с некоторым недоверием. У меня нет причин считать его глупым человеком. И, судя по тому, что он уже сделал, приближённый к патриарху человек начал свою игру.

Более того…

— А ведь это я могу тебя, отец Иннокентий, обвинить во всём том, что произошло. Что моего человека избили и жену мою будущую напугали, — сказал я. — Заступится за тебя патриарх? Тем более, когда узнает, что бумаги у меня.

А потом мы начали играть в гляделки, стремясь взглядами один другого покорить. Так себе игра, без явного превосходства кого-то. Вместе с тем Иннокентий, видимо, окончательно убедился в том, что перед Церковью или церковниками, я не имею страха. Разговариваю с ним как равный, а, порой, и несколько свысока.

— И как ты, некогда предавший православную веру во имя науки, можешь служить такому человеку, как Иоаким, — сказал я, несколько рискуя.

А что, если Иннокентий не из тех, кто ради науки способен предать веру и назваться будь то униатом или даже католиком? Однако я уже неоднократно замечал некоторую разницу и в общении, и в разговоре, построении фраз, когда общался с Иннокентием и с другими священниками. Да и латынь нередко он употреблял.

Игнат тоже говорил, что были слухи о предателе. Так что я, конечно, блефовал, но и для блефа были некоторые обстоятельства и предпосылки.

И оказался прав. Конечно, Иннокентий захотел сделать хорошую мину при плохой игре, но эмоции его выдали. Он откровенно боялся того, что некоторые факты его биографии всплывут.

— Смею заметить, что если со мной или с моими близкими что-то случится, то много новостей узнают люди и о тебе, и о патриархе. Я позаботился уже об этом, — сказал я, рассматривая книжку.

Ведь явно Иннокентий пришёл не мириться со мной, а попробовать сторговаться, на случай, если именно я буду одерживать верх в этом противостоянии. Причём явно он желает оставаться в стороне и заполучить при любых раскладах выгоды.

Хитро. И подобный подход ещё больше убеждал меня в том, что как бы не у иезуитов учился этот человек. Уж в любом случае каких-то легатов орден иезуитов должен на Русь поставлять, чтобы видеть, что здесь происходит.

— Отдай молитвенник. Я тебе куда как более справный подарю, — сказал Иннокентий.

Он потянулся за книжкой, но я взял ее в руки. Иннокентий попытался выхватить у меня из рук маленькую подорожную книжицу. Я резко руку одёрнул, не давая книгу Иннокентию. Стал внимательно её рассматривать, но не открывать. Руками держал именно там, где ранее держал книжку и сам священник.

— Пришёл отравить меня? — холодным голосом спросил я.

Иннокентий было дело дёрнулся в сторону двери.

— Сидеть! — громко выкрикнул я.

После подошёл к двери, засунул ключ в новомодный врезной замок, прокрутил, ключ положил в карман. В новомодный, к слову, карман. Прогрессорство от меня уже идёт и в таких мелочах.

— Итак, ты пришёл меня убивать. Яд, скорей всего, будет медленного действия, чтобы не подставляться. Но книжица… Ты готов сделать так, чтобы все, кто её откроет, заболели и умерли? Что внутри книжки — яд, или болезни какие? — спрашивал я. — Чем себе купишь жизнь? Или я намерен убивать тебя, накормив страницами молитвенника.

— Внутри книги оспенные споры, размазанные меж страницами, — признался Иннокентий. — Мне есть чем выторгова…

— Хух, — моя рука тут же взметнулась, и передними костяшками кулака я ударил в ухо этого убийцу.

Иннокентий свалился под стол и тут же застонал от боли. Удар в ухо редко когда отправляет человека в нокаут, между тем, это очень чувствительное место, и боль не оставит равнодушным. А еще ухо будет торчать несколько дней. Но этот недуг можно спрятать при желании.

— Ты собирался убить мою семью, заразить меня, а через меня всех моих близких и родных… Я не знаю, чем ты можешь спасти свою жизнь. Небольшой шаг к этому ты сделал тогда, когда всё-таки решил забрать книжку обратно. Но этого мало, — говорил я, возвышаясь над лежащим на полу Иннокентием.

На самом деле, я уже взял себя в руки и скорее играл роль такого-этакого злого и решительного. То, что Иннокентий решил встать на мою сторону или просто отойти в сторонку, не мешая моей драке с человеком, который не по праву носит патриарший сан, в некоторой степени спасает его. Правда есть и другие обстоятельства. Вплоть до того, что я даже не хочу выпускать болезни наружу, тут же решил спалить молитвенник.

Но мне позарез нужен человек рядом с патриархом.

— Ты убьёшь патриарха для меня? И тогда я сделаю всё, чтобы ты занял достойное место рядом с государем, — сказал я.

Ответ меня удивил.

— Грех на душу более брать не буду, — решительно и жёстко отвечал Иннокентий, облокачиваясь на стол и пытаясь приподняться, но, судя по всему, его несколько вело.

— Разве у тебя есть выбор? Ты сам решил меня убить или патриарх приказал? — спрашивал я уже спокойным тоном, как будто бы ничего только что и не произошло.

— Владыка такие приказы не отдаёт. Он лишь говорит, что есть нужда решить вопрос и благословляет на решение. А уже как именно, то моя забота, — откровенно признавался Иннокентий. — Ты же собираешься сделать так, чтобы о письмах узнали все, и бояре, и архиепископы с епископами?

— Да, — ответил я, подумав. — И ты мне в этом поможешь.

— Хочешь добавить к тем письмам ещё другие? — догадался Иннокентий. — Это одно из того, чем я могу тебе помочь. Но я буду все отрицать, если что.

Я лишь согласительно кивнул головой. Да, если мне попался в руки тот, кто эти письма в основном писал под диктовку, то зачем же мне менять руку, чтобы подражать письмам, когда можно написать практически оригиналы.

— Владыка убил игуменью Меланью, — неожиданно для меня сказал Иннокентий. — Много грехов я сотворил под властью владыки. Но напрямую лиц, наделённых саном, невест Христовых, не убивал.

— А убивать мирян — это уже не грех? — с ухмылкой заметил я.

Но эта информация была более чем полезна. Нужно обязательно распространить её пока что среди бояр. Как бы бунта не произошло в Москве, если москвичи узнают, что патриарх своим посохом убил старушку из Новодевичьего монастыря. Между прочим, очень статусную старушку.

Уже поднеся книжицу к свечи, я передумал. Можно будет кое-что сыграть.

— Эту книжицу ты должен передать патриарху, если он о ней не знает.

— Но…

— И тогда именно ты выступишь тем, кто разоблачит патриарха. Я закрою твоё предательство веры. Ты же искренне православный? — и всё же я посчитал, что щадить Иннокентия не следует.

— Я не пойду супротив патриарха, — решительно сказал мой собеседник.

— Пойдёшь, но только лишь тогда, когда против него соберутся иные архиепископы, которые выступят против. И сперва я переговорю с боярами, — решительно сказал я. — И не вздумай бежать. Можешь книжицу эту не передавать патриарху. Но он о ней должен знать.

Ещё были возражения, и ещё были споры. Ещё несколько раз я намеревался уже вновь ударить несговорчивого Иннокентия. Но в итоге сошлись на том, что он прямо выступит против Иоакима только лишь тогда, как уже будет ясно, что против патриарха восстали серьёзные силы.

Бумаги были написаны, оставалось лишь только достать изготовленные подделки печатей, чтобы сделать оттиск на воске.

— Как только ты станешь служить против патриарха, именем государя тебе будет представлена охрана из моих верных людей, которые защитят тебя, — сказал я, а потом подумал…

А почему бы и нет?

— Нынче же ты соглашаешься, и мы едем венчаться в Преображенское. Мы — это я и Анна. Венчание будет тайным, виной же тайны ты. Из-за тебя, чтобы не подставлять перед патриархом, — сказал я, получил согласие от Иннокентия, пошёл обрадовать своих родственников.

— Собирайтесь все! Едем в Преображенское, — безапелляционно сказал я, когда вышел в трапезную дома, где было всё семейство, да ещё и Никодим пришёл. — Новости о здоровье Игната есть?

— Нет, — ответила Аннушка.

— Все будет хорошо. Если бы он помер, то уже прискакали и сообщили, — несколько лукавил я.

Не успели бы туда и обратно обернуться. Но лучше успокоить Анну.

— С чего нам ехать в ночь? — строго спросила матушка.

— Мы с Анной венчаться будем, — сказал я, всматриваясь в глаза своей будущей жены.

Кареокая тут же принялась лить слезы. Но было видно, и по тому, как она в это время улыбалась, что слёзы эти — счастья.

— Я должен был это сделать ещё два месяца назад, если не раньше, — сказал я.

— Ох уж… То хозяина хоронили в бегах, тот венчаешься в бегах… Не по-людски всё это, — осуждающе покачала головой мама.

— Не по-людски будет, когда Анна невенчанная дитё родит. Всё иное — по-людски. И если надо, матушка, то можете созывать пир на весь мир. Но так можно скрыть, что Анна под сердцем дите, в грехе зачатое, носит. Вот тогда все по-людски. А пир? Да сколь угодно можно созывать. Но после венчания, — сказал я.

Казалось, что мать больше всего заботило то, как бы это отпраздновать, сколько людей созвать и как показать, что род наш нынче сильный и богатый. Вот пусть и занимается пиршеством. Это и для меня будет прикрытием, когда буду действовать против патриарха в тёмную. Кто же в дни таких радостей будет заниматься интригами?

Пора бы уже всем узнать, что России нужен другой пастырь, что времена изменились, пришла необходимость немного и сбавить обороты религиозности.

Сейчас я анализировал историю Османской империи, которая, на мой взгляд, могла бы стать величайшей из империй — да таковой и была в определённом отрезке своего времени, — но погасла именно потому, что слишком много было реакционных сил и необходимые реформы вовремя не были введены. У них не оказалось своего Петра Великого, который сломал бы один уклад, создавая совершенно другой, чтобы выжить и возвеличиться.

Так что некоторых реакционных сил нужно бы в России поменьше, иначе ни одна из реформ не будет внедрена полноценно. А ждать покорно смерти Иоакима, ничего не внедряя уже сейчас — это так себе идея.

К рассвету мы были в Преображенское, в церковь. Игнат был жив, но, судя по тому, что не мог встать и быть на венчании, всё равно ему было плохо. Ничего, будет отмщён. И, может, то, что его, по сути, приёмная дочь Анна всё-таки выходит замуж и станет полноценной женой далеко не последнего человека в Русском царстве, поможет в излечении старика.

Еще бы Иннокентий вспомнил последовательность обряда.

Глава 5

Преображенское.

10 сентября 1682 года

— Венчается раба Божия Анна рабу Божию… — басил Иннокентий.

Я стоял, будто бы мальчишка. Волновался, подкашивались ноги. Свеча в руках подрагивала. Не думал, что подобное мероприятие, да ещё такое спонтанное, вызовет бурю эмоций. Принимал решение осознанно, без лишних переживаний. А тут гляди-ка!

Искоса всё посматривал на Анну, будто бы в лишний раз убеждаясь, что сделал правильный выбор. Не встречал я в этом мире более красивую женщину. Уверен, что не смогу подобные эмоции и чувства испытывать рядом с другой.

Она успела обрядиться в красивое платье на русский манер. Это тот случай, когда даже целомудренное, казалось бы, мешковатое платье выглядело совершенным. Головной убор из шелковой красной ленты дополнял какого-то шарма. Или просто я люблю эту женщину и чтобы она не одела, красивее ее нет.

Анна дрожала. Она уставилась в одну точку и, казалось, что не моргала. Застыла, словно бы испуганное изваяние. Ее голова иногда чуть проседала. За пышным платьем не было видно, как подкашивались ноги моей любимой женщины, из-за этого и голова периодически резко опускалась. Любимая женщина? Да, но уже и не только… Жена!

— Будьте же мужем и женой. Помните, что жена — суть есть тень своего мужа. И не будет оного — и тени не станет, — наставлял отец Иннокентий.

Рядом с ним стоял настоятель храма Преображения Господня, а, по сути, небольшой часовенки, поставленной в месте основной дислокации потешных полков, отец Иоанн. Стоял и кивал головой, соглашаясь со всеми словами Иннокентия. Его разбудили сильно за полночь. И понятно, что нарушали каноны, и вообще, так не поступают. Но… Иоанн ничего не сказал. Он открыл храм и вот мы тут. Но венчал Иннокентий.

А этот соловьём заливался. Дорвался до проповеди. Видимо, соскучился на своей тёмной работёнке по службе церковной. Забыл, что прежде — он слуга Божий.

Это я уже потом, когда началось само венчание, понял, что потребовать с Иннокентия, чтобы именно он нас обвенчал, — была отличная идея с двойным дном. Когда патриарх узнает об этом, то вряд ли похвалит своего помощника. А у Иннокентия будет больше мотивации, чтобы не выгораживать владыку. Пока еще владыку…

Впрочем, этот скользкий уж, или даже червь, найдёт возможности и нужные слова, чтобы выкрутиться, выскользнуть.

Мы выходили из церкви, а некоторых так оттуда и выносили. С переломанными рёбрами и со сломанной ногой Игнат всё-таки выжил, был вполне в сознании, но по объективным причинам сам ходить не мог. Но ещё больше он не мог позволить себе пропустить подобное мероприятие, когда его, почти что приёмная дочь, Аннушка, выходит замуж. Так что я своим решением послал пять стрельцов и на носилках Игната привезли.

Было видно, что ему больно, немец-врач, приехавший с ним, не прекращал бурчать, что так нельзя, и что может быть даже и смерть. Но… Бывший шут удивлял своей мужественностью, характером. Нет, ну после меня конечно, того человека, которому я безоговорочно могу доверить свою жену.

Когда мы выходили из церкви, Анна сжимала мою руку так, что я подумывал, что не каждый из моих бойцов обладает подобной силой. А когда у крыльца, чуть ли не силой распихав всех собравшихся, нам перегородила дорогу матушка, мои кости на ладони захрустели, словно бы попав в тески.

— Как-то всё не по-людски! — сказала заплаканная мама. Потом она обратилась к Анне: — Иди ко мне, дочка! И не страшись более меня. Перед Богом ты мне уже дочка.

Мама троекратно расцеловала свою невестку, потом обняла её, меня… расплакалась пуще прежнего, махнула рукой и отошла в сторону. Последовали и другие поздравления. Да, здесь-то и присутствовали только мои близкие родственники. Еще и Никодим, ставший уже почти родственником, Прохор, Игнат. Только лишь взяли одну женщину из царского терема в Преображенском. Так было положено для службы.

— Но всё, друзья, нынче мы к себе! А буде решишься, матушка, пир скликать, так у меня потом спроси. Думаю, что кое-какие знатные гости на тот пир придут, — сказал я, взял свою тень… жену, конечно.

Держась за руки, но уже не так, что нужно было думать о переломе костей, а нежно, мы стремительно отправились в усадьбу. Словно бы боялись что-то не успеть, куда-то опоздать.

Не то чтобы мне очень уж приспичило организовать первую брачную ночь. У нас таких ночей с Анной уже было предостаточно, о чём свидетельствует и её растущий животик.

Невыносимо сильно захотелось остаться наедине. И даже не важно, будет ли между нами физическая близость. Хотелось побыть рядом, поговорить, посмотреть друг другу в глаза. Не скажу, что произошло какое-то значительное перерождение меня, что я ощутил изменения. Нет, но я понял, когда узнал о той опасности, что грозила Анне, насколько же я боялся её потерять.

Так повелось, что мы часто не ценим тех людей, которые рядом с нами, что наполняют нашу жизнь смыслами. Считаем, что это всё норма, так будет всегда. Но вот происходит несчастье, или судьба разделяет, и понимаешь… ты потерял частичку себя. Я терять себя не собираюсь. Так что теперь Анна будет под еще более плотной охраной, когда меня не будет рядом.

Наша первая брачная ночь была такой, словно мы ещё ни разу не были вместе, и что никогда не прикасались к друг другу. Это не была страсть, та, всепоглощающая, основанная на животных инстинктах. Это была любовь. Я словно бы боялся трогать жену, как будто бы она не земная.

Вот дотронусь и… Развеется образ, исчезнет. Но… Я все же рисковый парень. Так что прикоснулся. А когда образ не развеялся, прикоснулся еще и еще…

Я и раньше разделял понятия «заняться сексом» и «заняться любовью». А теперь ещё более отчётливо увидел эту грань и ту стену, которая разделяет, казалось бы, если брать в расчёт лишь только физиологию, одни и те же действия.

Утро наступило тогда, когда уже можно говорить о полноценном дне. Вряд ли был полдень, когда я поднялся с кровати, но близко к этому. Выспаться не получилось, так как легли спать мы с первыми петухами. А эти «будильники» уже орали чуть позже. Все же день убывает, осень.

И сейчас, глядя на мило посапывающую жену, я был ещё больше благодарен Иннокентию и практически простил ему даже покушение на себя. Ведь он нарушил церковные правила. Мы венчались в ночь с четверга на пятницу. Еще и ночью, как воры какие. Да! Мы украли, если только есть где-то склад со счастьем, целый грузовик радости.

Но для меня всё это было только условностями. Словно бы есть штамп в паспорте, а в нашем случае запись в приходской книге, и ладно. Любовь ведь никуда не делась, она была раньше, я сейчас, думаю, что будет в будущем.

— Я нынче же сейчас… Снедать, да? Я нынче же… — лишь только открыла глаза, спохватилась Анна.

— Лежи и отдыхай. А уж про снедь не думай. Поем с царского стола, — улыбнулся я, поцеловал жену.

— Ну как же, я жена и повинна кормить тебя, — искренне удивилась Анна.

Вот интересно, кому мне говорить спасибо, что воспитали будущую жену столь заботливой и в Домострое? Правда, полностью домостроительной моя супруга быть не должна.

— Волю мою хочешь исполнить? То вот тебе она… — я усмехнулся. — Найму для тебя наставника по этикету европейскому, да чтобы он занимался и твоими платьями. На людях показываться будешь пока в тех сарафанах, как обычно, но богатых. И платья европейские чтобы были, и кабы их носила при мне.

— Так там же вот это… — Анна чуть распахнула свою ночную рубашку и показала мне грудь. — Всё напоказ.

Я, было дело только начавший одеваться, тяжело вздохнул и стал раздеваться. Зря она мне продемонстрировала такую красоту. Пришлось задержаться еще на час.

А после, с удвоенной энергией, счастьем и радостью отправился по своим делам.

Перво-наперво я распорядился своим доверенным дьякам начать копировать бумаги патриарха. Как минимум должно быть не менее, чем двадцать копий. Многие получат эти бумаги. Наверное, удивлял писарей, что такое тайное и даже по некоторым соображениям, и преступное дело, поручаю с веселой, может и глупой, улыбкой. Наверное, если бы пришлось, я бы и убивал человека со счастьем на лице.

Тут же отправился на учебные площадки. Тренировки шли полным ходом. Хотя без моего присутствия было ощущение, что слегка подлениваются как офицеры, так и будущие солдаты.

Настроение было не ругать, наоборот, сделать что-то необычное, что-то детское…

— А ну мяч мне давай! — выкрикнул я, забегая на футбольное поле.

Тут же мне сделали пас, неумело, так что пришлось самому возвращаться за улетевшим в сторону мячиком. А потом я показал дриблинг. Обвёл первого, чуть приостановился, мячик катнул себе под ногу — он полетел мимо молодого парня, оббегаю его, бью…

— Гол! — кричу я, будто бы забил его в финале чемпионата мира по футболу.

Радости полный организм. И почему я раньше не женился? Такие эмоции пропускал! Тут бы не стать «свадебным наркоманом», не думать еще жениться. Хотя… можно же отмечать каждый год День Свадьбы.

— Вот как играть нужно, олухи! — закричал Прохор, поставленный мной над Потешным Вторым полком.

Здесь были собраны мальчишки в возрасте от десяти до двенадцати лет. И государь не возражал, если таких, по его мнению, уж сильно малых, будет обучать мой человек.

Сам-то Пётр Алексеевич считал себя уже чуть ли не совершеннолетним. Он занимался, если в коллективе, то только с Первым Потешным полком, куда входили парни тринадцати-пятнадцати лет.

Я ещё немножко посмотрел, как ребята играют в футбол. Плохо. Толпой бегают за мячиком. О том, что можно передавать пас, практически никто и не знает, ноги — крюки, визгу много.

Впрочем, не сказать, что, когда я наказывал и старшим играть в такую игру, то долго и упорно их обучал этому. Не было, когда. И то, что для меня казалось простым, на проверку, не понятно для других, Ничего, еще подучатся.

Между тем я подумал, что командные игры — это всегда хорошо, в том числе и для скрепления коллектива. Так что футбол я уже внедрил. Подумаю, может быть, даже буду внедрять и хоккей. Зима близко!

Всяко подобные подвижные игры полезны для молодого организма, а ещё они укрепляют иммунитет, повышают выносливость. Тут же и ловкость тренируют, и разрабатывают вестибулярный аппарат. Так что одна только польза, если не считать порой ушибленных ног, рук, да и драк. Но, на то есть наставники, командиры, которые должны всё это пресекать. А травмы еще чаще получают отроки и в других местах. Больше всего на полосах препятствий.

В мечтах было в будущем устроить небольшой турнир по футболу среди разных команд, включая ещё и стрелецкие, с каждого полка. Если только стрелецкое войско ещё сохранится к этому времени. В прошлой жизни я футбол любил.

А вообще это не такая уж и утопическая идея — устроить состязания. Соревновательный дух — он сильно повышает мотивацию. А если ещё по итогу положить, например, рублей двадцать победителю… Вот это будет заруба! Куда там советским хокеистам против канадцев!

Недолго понаблюдав, как занимаются бывшие крестьяне, ставшие уже почти что полноценными рекрутами, солдатами, я отправился в хозяйственную часть.

— Ну как, всё ли готово к учениям? — стараясь говорить строго, спрашивал я у пока что сотника Еремея Никитича Кулакова.

Уже настолько хотелось называть иными чинами этих людей, которые начинают обучаться воевать по-другому, что старые названия никак не годились, не ложились на слух. Вот сейчас бы я его назвал, может, и не капитаном, но старшим лейтенантом. Пускай будет старшим поручиком, или просто поручиком, если вводить чин подпоручика.

Нужна реформа военная. И она почти уже готова. Государь в курсе, одобряет. Я сделал так, что Петр Алексеевич, словно бы сам догадался. Мы с ним три урока в подряд готовили реформу для… Условной страны. А потом царь задумался.

— Коли все так складно, как мы нарешали, отчего же в Отечестве нашем не ввести такое? — задался государь вопросом.

— Пригласите, ваше величество, бояр, Ромодановских, кои войной заведуют, да Матвеева. Обскажем им все. И пущай принимают преобразование, — сказал тогда я.

Преображенское

29 сентября 1682 года.

Работа спорилась. Объекты в Преображенском строились на глазах. Более того, под строительство каменных сооружений, вполне легально и под подписью Юрия Федоровича Ромодановского, стояться и мельница и сразу немалого размера кирпичный завод. стройкой заведует голландец Вандервилль. Построены и многие мастерские. И сегодня я собирался продемонстрировать приглашенным боярам то, что хотел бы показать и несговорчивым послам.

И вот…

— Господин полковник, прибыли бояре, — обратился ко мне по-новому «преображенскому» обращению стрелец.

— Иду встречать. Передай всем, дабы готовые были! — сказал я, сел верхом на Буяна и уже достаточно лихо направил коня в сторону въезда в Преображенское.

Скоро мы уже стояли под навесом. Моросил дождь, хотя холодно не было. Пили вино, но умеренно. Впереди представление, а не попойка.

— Ты уверен в том? — спрашивал меня Григорий Григорьевич Ромодановский.

— Да! — решительно и громко ответил я.

Так, чтобы вся комиссия уже услышала мой однотипный ответ на один и тот же вопрос, заданный раз в… «надцатый».

Главнокомандующий русским войском, Григорий Григорьевич, пожал плечами и отставил бокал с рейнским вином.

— Ох, гляди жа! Как бы не было худо, — пожурил меня Матвеев, демонстрируя яркие положительные эмоции.

Что-то он в более чем приподнятом настроении. Я тоже полон энтузиазма и даже могу сказать, что счастлив. Но я молодожен, и жена у меня лучшая, и тесть у меня… имеется…

— А что худого может быть, бояре? Мы отработаем те приемы, что обычно. Покажем, как разбивается бивуак, да степняков покажем. Пусть бы уже соглашались на наши условия послы, — говорил я. — Они поймут, что у нас сила зарождается. Задумаются.

— Ишь, ты! Выискался голова иноземного приказа! — усмехнулся Матвеев. — Уже в дела посольские лезешь.

Бояре снисходительно улыбнулись. Наверное, такие усмешки можно было сравнить, когда взрослый человек слушает советы от пятилетнего мальчика. Мол, молодец, умный ребенок растет! Но… Ребенок.

— Вам, бояре, принимать решение. Я выказал то, что думает государь, — устав уже спорить, сказал я.

— Государь ли? — уточнил Матвеев и посмотрел на Юрия Федоровича Ромодановского. — Отчего Стрельчину государь говорит, а не тебе, боярин?

Такие слова можно и нужно было стерпеть мне. Но вот в отношении считай что и равного… Все трое Ромодановских стали в стойку, что показалось, готовы и мужицкую драку начать, да бороды повыдергивать. А, нет… Матвеев побрился, оставляя на малоросский, или все же на польский, манер длинные усы. И Юрий Федорович так постриг бороду свою, что это, скорее, уже щетина, чем, собственно, борода.

— Ты, Артамон Матвеевич, своими делами промышляй, а меня не наделяй упреком, что не в почете я у государя. Все, порученное мне, справно, — сказал грозным голосом Юрий Федорович.

Я знал, что его уже несколько нервирует то, что я стал для Петра Алексеевича и другом, и наставником. А вот Ромодановские все же держатся на расстоянии, словно бы Петр побаивается их, или они его. Не получается доверительного контакта. Скорее царь теряется рядом с тем же Юрием Федоровичем. Ну, есть такое, мощные они люди, Ромодановские. Да и голоса, как на подбор, у каждого зычные, как звуки раскатистого майского грома.

— Да будет тебе… — улыбнулся Матвеев.

Вот не могу понять, откуда в нем такое настроение.

— Покажешь нам, чем поражать будешь послов, али не готов? — спросил Григорий Григорьевич Ромодановский, поспешивший сменить тему разговора.

— Два часа и все будет, — отвечал я.

— Вот и добре… Пошли с тобой, полковник, поговорим! — усмехаясь, говорил Матвеев.

Отошли немного.

— Это ты крамольные письма на патриарха разослал? — весело спросил Матвеев.

Как? Со мной рядом завелся крот?

— Рассказывай, Стрельчин! — уже серьезным, суровым тоном потребовал боярин.

Можно почитать:

Что можно сделать «провалившись» в царский Петербург? А если ты мирный профессор и не боевик? Выжить. Если позволят

https://author.today/work/291306

Глава 6

Преображенское

29 сентября 1682 года

— С чего ты решил, боярин, что я какие-то письма подмётные рассылаю? — попытался я состроить недоумение.

Матвеев, бросив взгляд в сторону Ромодановских, попивавших вино, но и посматривая на нас, состроил суровое лицо. Нахмурил брови, взгляд его стал пронзительным.

— А ты дурня-то из меня не делай! — зло прошипел Матвеев. — Место своё, полковник, не позабыл? Али ты думаешь, что я укорот тебе не дам? Кто ты есть, кабы такие дела вершить?

Тон у боярина Матвеева был серьёзный, с вызовом. И идти с ним на конфликт мне никак не хотелось, да и нельзя. Укорот получу точно. Ну не стану же я боярина к чертям посылать!

Так уж получается, что именно Артамон Сергеевич Матвеев сейчас у меня в ближайших соратниках. Пусть он об этом даже и не догадывается. Но деньги в Преображенское поступили, даже более того, на что я рассчитывал. Не скажу, что серьёзнейший контроль надо мной установлен. Позволительно заниматься всеми начинаниями.

С другой стороны, что начинания эти, словно бы в песочнице вожусь, в то время, как вокруг целая пустыня. Но и на том хлеб. Получается своего рода экспериментальная база. Опробовать нововведение можно и здесь, чтобы не набивать шишки в масштабах всей армии и страны.

На самом деле жаль, что с характером Матвеева мы друзьями быть никогда не сможем. Вот такие его указки кто на каком месте мне не очень и нравятся. Однако делать полезное для России можно и порознь, если уж вместе никак.

— Что, замолчал? Передо мной ответ держать придётся. Ишь ты! На патриарха замахнулся! — а вот сейчас в, казалось бы, серьёзном тоне боярина проступило веселье.

Судя по всему, он не так уж и против, чтобы нанести удар Иоакиму. И веселится, что по его мнению, я, выскочка, умудряюсь не только держать удар от владыки, но и наносить свои. Пусть бы делал выводы, да немного уважительнее относился ко мне.

— Да, это я! — признался я.

— Я о том знал, — удовлетворённо сказал Матвеев.

«А я теперь знаю, что у меня точно завёлся крот», — подумал я.

— Удивляешь ты меня, полковник! Словно бы и не от мира сего, — сказал Матвеев, пристально посмотрев на меня. — Русский же человек, православный.

Нет, ничего не сжалось. То, что я человек из будущего, я уже и сам начал забывать. Такую небылицу, даже если бы я и хотел кому рассказать, никто не поверит.

А вот во что может поверить Матвеев — что я какой-нибудь шпион, засланный. Правда для чего? Ну пусть попробует эту мысль обдумать. Тут уже мне на выручку придут мои же действия.

Ведь ничего не сделано такого, что могло бы пойти на пользу иностранцам, но не России. С другой же стороны, моё намерение всё же продвинуть идею участия России в Священной Лиге против Османской империи можно было бы счесть и за то, что я подыгрываю имперцам.

— Более ничего не делай. А если что на ум придёт, то ко мне заявишься и расскажешь. Думаешь, ты один недоволен тем, что совершает патриарх? С ним Россия может быть только в прошлом, а грядущее для выживаемости нашей — лишь в том, кабы перенимать европейское, — признался мне Матвеев.

Сперва я подумал о том, что это удивительно откровенное признание. За такое можно получить немалое количество врагов в нынешней России. Против патриарха большинство не пойдут, если только не верится в том, что он порочен и предатель.

С другой же стороны, что помешает Матвееву отказаться от своих слов и сослаться на мою фантазию?

— Я не поздравил тебя с венчанием. От чего, венчался, будто бы тать такой? И вот мой дар тебе! Примешь на государево обустройство ещё двадцать тысяч, — уже вконец ошарашил меня Матвеев.

Он сделал паузу, пристально на меня посмотрел, словно бы решался что-то сказать ещё. И решился…

— Пять тысяч из того мне сразу передашь, — потребовал боярин.

Так вот оно в чём дело! Откат хочет получить боярин. И явно же дело не только в деньгах. Не верю, что Матвеев бедствует. Тут иное. По всему выйдет, если начнётся расследование о хищениях, то виновным буду я. А ещё таким образом Матвеев хочет посадить меня на короткий поводок. Там могут иные деньги пойти. Ну и я, влияющий на государя, пригожусь.

— Есть иное предложение, боярин…

— А иных мне не потребно, — решительно сказал Матвеев.

— Милостиво прошу выслушать меня, — проявляя покорность, сказал я.

И подобный подход Матвееву понравился. Так что он замолчал, делая вид, что весь во внимании.

— Я предлагаю из этих двадцати тысяч, десять вложить в строительство кирпичного завода и оружейной мастерской в Преображенском. Не долго и доход получать и на пользу державную пойдет. А после государь захочет построить себе большой дворец в Москве. А ещё… — я сделал паузу.

— Продолжай! — потребовал Матвеев.

— А еще нужно принять указ государя о запрете до третьего этажа строить деревянные здания в Москве, — сказал я. — По всем городам более за пятьдесят тысяч людей проживающих.

— И тогда выходит так, что спрос на кирпич будет превеликий. Можно и цену поднять… — Матвеев усмехнулся. — А я уже было дело подумал, что ты один из немногих честных. А тут воно как! Лукавством свое возьмешь. И угодишь, и не прогадаешь.

Останешься тут с такими волками честным! Однако в таком указе, чтобы строились только лишь кирпичные или каменные здания, есть немало пользы. И пожаров не будет, и лес сбережём. Да и эстетически красивее будет, надёжнее. Тут бы еще и обязательное утверждение проектов ввести, чтобы прекратить хаотичные застройки, а выходить на функциональность, безопасности, симметрию городов.

А что касается того, что на этом можно ещё заработать, так почему бы и нет. Я ведь не собираюсь деньги тратить на какие-то увеселительные программы для себя, или в сундуки складывать золото с серебром. Ну если только самую малость. Жену одеть, да свой дом построить. Так, судя по всему, у меня и без подобных махинаций будет хватать серебра, чтобы сделать задуманное для семьи.

Только довольствие за наставничество составляет до пятисот рублей. Еще и полковничьи, поместье. А так и бизнес будет приносить прибыль.

— А уговорить государя на такое ты можешь, — констатировал факт Матвеев.

Могу. И думаю, что для этого не надо долго государя упрашивать. Достаточно подготовить грамотный «урок», где в цифрах привести ужасные последствия от городских пожаров. Рассказать о «правильных» городах, как они могут выглядеть. Может быть и закажу рисунки по теме.

Кстати, почему бы это не нарисовать Ивану Алексеевичу и его наставнику, что был недавно нанят для обучения «второго» царя? Талант старшего брата государя я открыл, пусть тренируется. Кстати, пора бы явить миру некоторые его картины. Или пусть нарисует на небольшую выставку?

А еще, на этом фоне упорядочения городских застроек собираюсь учредить что-то вроде добровольческих пожарных команд. Вот и стрельцам некоторым будет чем заняться. И молниеотвод нужно внедрять. Один серьёзный пожар в Москве может обойтись казне и людям в стоимость содержания как бы не двух дивизий войск по новейшему образцу. А такие пожары чуть ли не каждый год случаются.

— Я подумаю о твоем предложении. Может, и прав ты. Идти по тоненькой дорожке казнокрадства — не лучшее ни для меня, ни для тебя. А если уж доход будет серьёзный… Я пришлю к тебе одного из своих управляющих. Если ладить заводы, то под моим присмотром, — сказал Матвеев, подумал и добавил заговорщическим тоном: — Более к патриарху не лезь. Нынче слово должно прозвучать не от тебя или даже меня. Сказать должны иерархии церковные. А на Боярской думе и без того обсудят всё это. Вовремя же ты бумаги эти разослал. Словно бы подарок послам иноземным. Нынче имперцы уговаривают нас воевать с Османами. А если узнают они о таких бумагах и что патриарх наш якшался с султаном, то рассоримся. Тут и ляхи на уговор не пойдут.

Я посмотрел в сторону, где всё ещё оставались князья Ромодановские и Языков. Таким своим вниманием давал понять Матвееву, что пора бы заканчивать разговор. Указывать же мне на то, что нам уже хватит лясы точить, не следует. Всё-таки мне нужно знать своё место. Знать и думать о том, как это место было повыше.

— Ну и сколь еще ждать нам? — спросил Григорий Григорьевич Ромодановский, как только я подошел к честной компании.

— А нынче и начнем, — ответил я.

Я собирался показать небольшие военные учения, театрализованное представление для иноземных послов, что прибыли в Москву. И да, некоторые секреты буду им раскрывать. Так нужно. И сейчас, можно сказать, что будет генеральная репетиция.

Польский посол Ян Казимир Сапега уперся, как тот баран. Хочет говорить о судьбе Киева, но только после того, как решится вопрос со Смоленском. Для нас такого вопроса не стоит вовсе. Так что переговоры пока зашли в тупик. Он говорит «Смоленск», мы отвечаем «Киев».

С другой стороны, австрийский посол торопит нас принимать решение, так как, по всей видимости, собирается еще до холодов отправиться в Вену с донесением. Не зря все же австрийцы нервничают. Война, если ничего существенного не изменится в связи с моей деятельностью, начнется уже в следующем году.

И австриец не может повлиять на поляка. А тому плевать откровенно на имперца-австрийца. Правда, любезничает и открыто об этом не говорит. У меня даже была идея, чтобы привлечь Василия Васильевича Голицына к переговорам. Понимал, что это вряд ли удастся, так как он все равно стал изгоем. Но все же… Ведь в иной реальности ему получилось хоть и купить Киев, но добиться дипломатического успеха.

А ещё, если пригласить послов на такое мероприятие, то по-любому придут ещё и остальные бояре. Мне же очень важно, чтобы они всё больше проникались моими идеями и новаторством в военной сфере и не только.

Пусть увидят: умный да поймёт, дураку же, сколько ни показывай, толку не будет. Рассчитываю, что среди бояр недостаточно умных людей. Тот же Матвеев всё-таки по каким-то причинам передал мне немалую сумму денег, которая позволяет сейчас разворачивать полноценное производство в Москве штыков и даже фузей. Передал, и еще грозится осыпать серебром. Правда, на условиях.

Представление начиналось. А для меня, так будничная проверка. Такая, как уже случалась ни раз.

Мы стояли на смотровой площадке, да еще расположенной на возвышенности. Тут же стол, на котором еды, что на голодный десяток солдат. Лежали четыре подзорных трубы. Это если кто захочет в подробностях рассмотреть происходящее.

— За удачную спектаклю! — отшутился Языков, поднимая бокал.

Тем временем на учебной площадке, в метрах шестисот появился десяток конных. Они веером рассыпались по сторонам, удаляясь на сто-двести метров, словно бы обследуют обстановку возле места предполагаемого бивуака.

— И постреляют их по одному, коль не будет кто рядом, — выказал свой скепсис Григорий Григорьевич Ромодановский.

— В одного стрелять будут или в десяток, но полк в засаду не попадёт: точно будет знать, что впереди опасность. А ещё воинов нужно взращивать, дабы могли по шороху листвы понять, кто в кустах — зверь, олень, али человек, — парировал я.

Вот дозорные конные проверили обстановку, приняли решение, что место для отдыха полка выбрано вполне удачное. На расстоянии примерно в полверсты следом шла обозная служба, опережая авангард полка ещё на две-три версты.

Я ждал вопросов, но и их не последовало ни тогда, когда обозники подошли к месту, ни когда начали быстро и сноровисто раскладывать костры и ставить треноги с казанами.

— А после подходит полк, а тут уже всё готово? — спрашивал или же, скорее, констатировал факт, Юрий Фёдорович Ромодановский.

Он-то о такой системе, взятой мной из суворовских учений, но с учетом возможностей и собственного понимания, уже знал, мог оценить происходящее.

— Зело справная работа. И так можно идти по дружественным землям, сноровисто и быстро, али по тем местам, где ворог не обнаружен, — Юрий Фёдорович решил стать моим адвокатом.

Впрочем, в каком-то роде эта демонстрация возможностей полевых переходов касается и его. Всё-таки Юрий Фёдорович Ромодановский поставлен надо мной и должен следить за всем, что здесь происходит.

Тем временем минут через сорок, когда подошёл якобы полк, на самом деле только лишь батальон, еда была уже готова, сооружены несколько длинных навесов на случай дождя.

— Стойки для этих навесов сильно много места не занимают, как и ткани. Нынче солдаты вместо того, чтобы искать дрова, готовить себе кашу, сразу могут поесть; остаётся больше времени для отдыха, — разъяснил уже я.

Объяснять, что две телеги обоза, с водружёнными на них бочками с водой, не пришлось: бояре сами об этом догадались. Тот же Григорий Ромодановский был во время чигиринских походов и явно понимал, что поиск водоёмов для питья — весьма затратное дело и по времени, и по человеческим ресурсам.

А тут обозники делают это. Причем с пониманием, научным обоснованием. Нет, если стояние долгое, то и колодцы учимся копать временные. За полторы суток такой уже будет на полк готов. И работать по сменам, и ночью тоже. Уж один день можно без воды продержаться, если что.

— Таких бочек на полк хватит, может, только дней на пять, если коней мало, — поглаживая место, где ещё недавно была борода, сказал Матвеев.

— Для крымского похода бочек должно быть больше, — сказал я. — То я показываю, как может быть.

— С крымчаками уже воевать собрался? — до того молчавший спросил меня Языков.

— Как ни крути, а воевать с ними придётся, — ответил за меня Юрий Фёдорович Ромодановский. — Не нынче, так опосля.

Да, такой способ перемещения требует, по сути, большого количества телег и лошадей. Однако, если учитывать опыт из иной реальности, когда русские походы в Крым закончились полной катастрофой, прежде всего, из-за недостатка воды и антисанитарии, то эти траты более, чем оправданы.

Да и навесы, что сейчас сооружались обозниками, также важная вещь. Плотная ткань может создавать хоть какую-то тень, чтобы можно было укрыться в жаркой степи от знойного солнца.

— Осмыслить сие надо. А ещё сколь много переучивать полки придётся на такой лад, — задумчиво говорил нынешний главнокомандующий русскими войсками Григорий Григорьевич Ромодановский.

— Не сочтите за труд, не пройдёте ли со мной, не посмотрите ли, что ещё сделано на походной стоянке? — обращался я к боярам.

Но не идти пешком я предлагал. Это же не дай Бог! Полверсты да на своих ногах. Так что были поданы открытые кареты, сразу две. Вот на них и отправились ближе, чтобы посмотреть, а кто и пощупать.

Тем временем, как только были натянуты навесы, люди, которые этим занимались, тут же стали копать нужники, выставлять небольшие бочонки с кранами для питья. Только кипячёная вода и, по возможности, чтобы она была набрана из менее сомнительных источников.

Ну а что касается нужников, то нечего грязь разводить даже на временной стоянке. Если солдаты будут приучены к тому, что на каждой остановке будет место для исправления естественных человеческих нужд, то они будут это делать где надо, а не где припрет.

Вот кареты подъехали, высокая комиссия стала все щупать, да на прочность проверять. Матвеев потрусил жердь, что держала тканевый навес. Он выдержал.

— Сие мудрёно, — несколько недоверчиво говорил Григорий Григорьевич Ромодановский.

Это они не знают, а я ещё и не воплотил в жизнь проект походной кухни. Сейчас думаю над тем, как её можно облегчить, сделав некоторые части деревянными, но так, чтобы без особой опасности сжечь конструкцию.

Вот только уже сейчас понятно, что такая кухня будет стоить очень дорого. Армия точно не потянет траты, чтобы снабдить хотя бы треть всего войска такими важными и удобными приспособлениями.

Вот только я решил, что гвардейские части, да и потешные полки, будут такие кухни обязательно иметь.

И не только это. Не знаю когда, так как тут нужно бы серьезное производство наладить, но печки, которые в мою молодую бытность называли «буржуйками», тоже выпускать буду. Палатки согревать должна хорошо. Даже, если уж придется, и шалаши.

А после мы показывали основы рукопашного боя. Не были это показные выступления, которые можно будет увидеть в будущем в исполнении любого отряда специального назначения. Но, тем не менее…

— А ты, Артамон Сергеевич, театру думал ставить в угоду царевне Наталье. Чем не спектакль? — усмехнулся Григорий Ромодановский.

— Это да. Дрыгают ногами, да руками, как скоморохи, — сказал Матвеев.

Так и распирало ему сказать, что может выйти хоть с кем на кулаках, посмотреть, как это дрыгают руками, да прочувствовать на себе. Но лишь заметил:

— Эти воины на Москве в кулачном подлом бое первыми уже стали. Лишь меж собой и равные, — сказал я, несколько слукавил.

Еще не стали, но в будущем, обязательно всех москвичей боевитых поколотят.

А вот конусную пулю с расширяющейся юбкой я не показывал даже им. Хотя понимал, что производство с помощью денег бояр может быть куда как быстрее наладиться.

Однако понимал и другое. Насколько это возможно, нужно такое оружие держать в секрете. Может быть, массово использовать только при двух условиях: во-первых, когда у нас уже налажено производство и имеется перспективный план его расширения; во-вторых, первое использование таких пуль должно быть в таком сражении, от которого зависит, если не исход какой-либо войны, то очень важная стратегическая задача.

Новинкой можно ошеломить противника один раз, быть может, два раза. Если враг окажется нерасторопным, глуповатым, на что надеяться вряд ли стоит, то и в третий раз можно удивлять и побеждать. А потом — всё. И появятся такие пули у всех наших потенциальных врагов. И тут уже гонка: а кто наладит более масштабное производство.

— Князь Григорий Григорьевич, без твоего участия подготовить поход в Крым не выйдет. Тут и деньги нужны, и слово твоё, которого послушаются. Так и всё это начинать нужно уже нынче же, — говорил я после показательных выступлений Ромодановскому.

Григорий Григорьевич посмотрел в сторону своего родственника Юрия Фёдоровича. Я так понимаю, что между ними постоянно идёт общение. Один Ромодановский передаёт другому, что и как происходит в Преображенском. Да я и не против.

— Не ведаю я. Сие все справно, токмо и латиняне так не воюют, ни турки, — выразил сомнение Григорий Григорьевич.

Я скромно возразил, чтобы не нагнетать. В итоге мне так и не ответили положительно. Мол, жди — ответ будет. Как известно, в России можно три года ждать обещанного. Ждать и не дождаться.

Но я решил, что и повозки с бочками с водой продолжим делать, и солдат правильно обучать. А те учения, которые должны состояться с представителями других стрелецких полков и полков иноземного строя, надеюсь, покажут полковникам, что можно улучшить и скорость передвижения, и быт, и готовность в любой момент вступить в бой.

— Егор Иванович… Ждут тебя, — поспешал меня Прохор, как только я провел гостей.

Я уже знал, кто именно меня ждёт. И очень плохо, что Матвеев и остальные бояре уехали. Ведь тот вопрос, который я хотел бы обсудить с посланником моего тестя, требовал высокого участия.

Есть у нас что-то, что мы могли бы предложить некоторым ногайским родам? Наверное, есть. Вот только хватит ли у нас сил на то, чтобы эти обещания воплотить в жизнь.

Я бы пообещал им Крым. Русский Крым. Но пуп бы не надорвать от исполнения таких желаний.

Так что ещё больше занятий с теми солдатами, что сейчас имеются. Ещё быстрее создавать новое оружие. Быстрее и быстрее…

Вряд ли можно придумать за всё время взаимоотношений России и Крыма более удачный момент для русского наступления. Османская империя выжмет из себя все силы, чтобы мощно ударить по Вене. Конечно же, в этом ударе должны участвовать и крымские татары, как и вассалы крымского хана.

И вот тут мы обязаны ударить, когда татары уйдут подальше. Быстро, решительно. Может и не захватить Крым, так как не удержим, но вот пограбить знатно — да. Так, чтобы подорвать напрочь экономику ханства, не дать в ближайшие десятилетия восстановиться.

Если этого не сделаем, то в дальнейшем умоемся ещё кровью намного больше, чем можно предполагать сейчас. Ведь и турецкие крепости должны быть не подготовлены к русским атакам. Вряд ли в ближайшее время там будет дополнительное оснащение артиллерии, или турки пошлют на усиление отряды.

Бить нужно сейчас! Точнее, в течение следующего года!

Глава 7

Преображенское.

29 сентября 1682 года.

Я не спешил домой. Да, там должен быть посланник моего тестя. Но опыт подсказывал, что переговорами я моментального результата не получу. А сделать закладки на будущее можно и не особо лебезя и угодничая. Да и знал я уже, что посланник не настроен на родственную душевную встречу.

Так и вышло…

— Не шибко ты и вежлив! — сказал я, когда на моё приветствие посланник тестя ничего не ответил.

— Чего мне быть благодарным, какому-то гяур…

— Назовёшь меня «гяуром» — тут же отправишься из моего дома. И расскажешь своему господину, что оскорбил зятя его, — жёстко сказал я. — И не получишь еще и сопроводительные бумаги.

Посланник посмотрел на меня изучающим взглядом. Словно бы не пятью минутами ранее, а только что меня увидел впервые. Он и без того все удивлялся. Конечно же ему сказали, с какими людьми я сейчас, вроде бы как по-дружески общался. И что с государем я в друзьях.

Пусть расскажет тестю. Может быть рационализм и явная выгода от того, что его дочь замужем за таким человеком возобладают и найдутся пути обхода всех религиозных условностей. Ну а пока что посланник вел себя не совсем профессионально. Еще и какие-то обиды мне предъявлял.

— Разве же то, что были взяты в заложники дети господина моего, и то, что его старший сын тут и умер, не вероломство? А то, что дочь его приняла христианство и до сих пор содержится под гнётом, — это ли не преступление? — говорил посланник.

— Под гнетом у нас с Аннушкой в доме может только что капуста квасится. Знатная халяльная капустка. Попробуешь потом. Но если мы сейчас будем заниматься тем, что станем выискивать вековые обиды между нашими народами, то ничем хорошим это для тебя не кончится. Обиды терпеть я не стану, потому вызову тебя на суд Божий. А там либо я тебя убью, либо тебя убьют за то, что ты меня сразишь на поединке. Так что стоило бы нам поговорить как друзьям, даже если ими нам никогда не стать, — сказал я.

Удостоился ещё одного взгляда со стороны посланника.

— Ты молод ещё, а речи твои мудры. И это я должен был сказать. От тебя-то будет любопытно, что ты еще сможешь сказать. Зря ли я со своими людьми пробирался через недружественные орды, кланялся сотникам на ваших засечных чертах. Так что говори, — сказал нагаец, улыбнулся. — Меня уже в Астрахани кормили капустой. И как ты понял, я часто в России.

Он не выглядел как представитель степного народа. Вполне благоразумным было надеть кафтан и в целом, если бы не узкий разрез глаз, темноватая кожа и вперемешку седые и чёрные волосы, мог бы сойти и за русского. Впрочем, наша держава уже знает примеры, когда явные азиаты становились частью русской общности. Те же касимовские татары, да и казанские частично.

И говорил настолько чисто на русском языке, что только лишь разрез глаз и мог выдать в нем иноземца. Впрочем, не такой уж и разрез видный. А выпивали бы, так ногай Секерхан уже мог стать Серегой.

— Аллах… — произнеся имя мусульманского Бога, посланник сделал паузу, ожидая, что я его сейчас начну отчитывать.

Но нет. Не столь я религиозен, чтобы не позволять в своём доме произносить слово «Аллах». Тем более принимая мусульманина в своем доме.

— Аллах моему господину оставил только одного сына. Словно проклятие на нём, и сколько было детей, но все умирали. И не может забыть мой господин, что его дочь, даже та, предавшая свою веру, жива и здорова. Потому он просит тебя, чтобы ты пришёл к нему, принял истинную веру Пророка нашего Мухаммада и стал названным сыном моего господина, — произнёс явно заученные слова посланник.

Я усмехнулся и покачал головой.

— Ты мудрый человек, кого-то другого бек не послал бы говорить со мной. Так почему же ты произносишь те слова, коим осуществиться не дано? — спрашивал я.

— Я должен был попытаться, — усмехнулся посланник.

И сейчас он мне показался совершенно другим человеком, вполне нормальным, даже с каким-то чувством юмора. А ещё в этом призыве бросить всё и отправиться в Орду за непонятным статусом было что-то от русского «авось». Авось я соглашусь!

— Дочери своей и тебе, ее защитнику, бек шлёт дары, — сказал посланник, потом спросил моего дозволения позвать помощника.

Вот же… Защитнику. Не зятю. Ну тестю с этим жить. Он-то уже ничего не вернет, не переиграет. А попробует, так рассоримся очень сильно.

Через несколько минут я смотрел на эти самые дары от тестя. Тут были чётки из драгоценных или полудрагоценных камней. Здесь же изысканные женские украшения. Точно не дешёвые, может, даже достойные и царицы. Ну, я мог только лишь оценить эстетику работы.

Интересно, это у ногайского бека есть такие замечательные ювелиры, или же моей жене суждено рядиться в краденое? Скорее всего, второй вариант. Но меня это не смущает.

А ещё был Коран.

— Книгу я оставлю тебе только лишь в том случае, если слово своё дашь и на кресте поклянёшься, что никак её не осквернишь, — сказал посланник.

Сколько же в этой фразе сказано интересного. Я должен поклясться на кресте, что не оскверню Коран! Удивительно.

— Я никогда бы не стал осквернять великие книги великой веры. Но для меня истинная правильная вера — христианство наше, православного толку. Но не думаешь ли ты, что я столь дремуч или ленив и не знаю, что написано в этой книге? — усмехнулся я, предвкушая, что сейчас буду удивлять.

В прошлой жизни мне приходилось иметь дело с мусульманами. Да в будущем с ними имели дело в каждом московском дворе, и не только. Были у меня и товарищи, которые придерживались большинства канонов и запретов этой веры. Более того, ведь я ещё учился и проходил дополнительные курсы обучения, чтобы понимать, как общаться и вести себя рядом с носителем веры ислама.

Так что несколько сур из Корана я знал частью наизусть. Другие мог пересказать русскими словами. И я не преминул это сделать.

Глаза посланника расширились, как только я сказал на арабском: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк его». Ну а когда продолжил, глаза его, казалось, выпадут. Если бы он так пучил глаза постоянно, то и его азиатского разреза было не видно.

— Но откуда? — спросил посланник, когда я закончил демонстрировать свои знания ислама и уже практически перешёл к истории противостояния шиитов и суннитов.

А я уже начинаю увлекаться. Появляется что-то вроде профессиональной деформации. Начал говорить об исламе и словно бы своему ученику втолковывать. Между прочим, считаю нужным, чтобы русский государь разбирался в религии.

И уже были, в целом, подготовлены уроки и по исламу, целый небольшой курс. Собирался я рассказывать Петру Алексеевичу и о буддистах. Всё же калмыки — наши союзники, и об их обычаях и нравах нужно русскому государю иметь представление.

— Образование. И уважение к другим, с теми, с кем я готов говорить, договариваться, дружить. А теперь перейдём к делу. У моего тестя, пусть он меня зятем и не считает, хотя это не столь важно… Так вот, у моего тестя есть возможность усилиться и стать намного больше, чем сейчас. То, что у России с крымским ханством нет шансов оставаться друзьями, очевидно. Пусть бек возьмёт правильную сторону, — сказал я. — Кубань… Ее можно будет брать под контроль, объявлять отдельным государством и просить Россию принять в вассалы.

— Ну как это возможно, после того, что мой господин на протяжении уже большого времени является главным врагом России со стороны степи? Уже и Крым сам столько не совершает набегов.

— Не переоценивай возможности своей Орды, посланник, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос не звучал с презрением или насмешкой. — Время больших набегов Степи уже заканчивается. Наступает время, когда наступление будет уже на Степь. Этого боя вы не выдержите. Если только не будете стоять рядом с нами, чтобы впоследствии получить часть степи в своё пользование.

Посланник было дело захотел встрепенуться, возмутиться.

— Не спеши с выводами. Как раз сегодня мы начинаем учение по тому, как бороться с теми, кто воюет ещё тактиками времён Чингисхана. Посмотри, оцени, подумай, что именно сказать моему тестю. И пусть сейчас ты останешься недоволен моими словами, но мало ли — ты ещё вернёшься к этому разговору в своих мыслях. Вера в Бога или Аллаха — это важно. Но, может, есть что-то другое, что ещё важнее: семья, традиции, культура, жизнь. И нет, не жизнь только лишь твоя, или только лишь твоей семьи, а жизнь целого народа. Ведь ислам для вас — это присланная религия. Но думайте сами.

Сказав это, я повелел позвать Аннушку. Ну и начинать накрывать на стол. Разве же я не гостеприимный хозяин? Вон, уже и капустку отрекламировал. Но она и вправду, чудо как хороша, хрустящая, с морковкой, с льняным маслом. Хотя я бы предпочел с ароматным подсолнечным. Но не в этом году, уж точно.

Моя красотка зашла в комнату не смиренной девой, а грозной, готовой дать отпор. Уж не знаю, с чем было связано такая агрессия.

— Как поживает батюшка мой? Не гложет ли его совесть, что когда была возможность забрать меня отсюда, он этого не сделал? Что пошёл он новым набегом на русские земли, ничего в этом не выгодав, кроме того, что я подверглась унижению и насилию. Пусть подумает об этом славный бек. А я счастлива. У меня появился достойный защитник, муж, сильный и тот, кто не предаст, — сказав это, Анна тут же развернулась и вышла из комнаты.

Я лишь пожал плечами. Конечно, как существенный бонус, мне было бы неплохо, чтобы появились родственники, причём, далеко не бедные. С другой стороны, и без них обойдусь.

А вот то, что нагаевский бек прислал своего человека и признал меня зятем, — пусть на самом деле этого и не было, — слухи распространять я буду. Таким образом и повысится статус моей жены, и в будущем я смогу с ннй более уверенным выходить в Совет. И мой статус также повысится.

— Дочь господина не праздна? — спросил Секерхан.

Он привстал со стула, смотря на дверь, которая была уже закрыта и в которую только что вышла Анна.

— Это имеет значение? — спросил я.

На самом деле, даже озадачился. Посланник был явно не в себе. Эта новость его ошеломила. И не решится ли на какую глупость.

— Не думай даже о том, чтобы украсть Анну. Ее охраняют и днем и ночью. А я, случись такое, догоню тебя и убью такой смертью, что в рай не попадешь, точно.

— Не угрожай мне, — зло сказал посланник.

— Так разве же это угроза? Ты ведь не собираешься это делать. Так что… — я улыбнулся. — А нынче испробуй капусту. А еще у меня есть испанская курица, ну или индейка. Она халяльная, испробуй. Завтра же посмотришь на то, как мы собираемся воевать со Степью.

Конечно же не будет показано ничего из того, что может стать откровением и навести на мысли, как противодействовать. Но выучка и демонстрация быстрого построения в каре, для знающего человека, уже должны будут натолкнуть на мысли Секерхана.

Зеленецкий монастырь

30 сентября 1682 года.

Митрополит Новгородский Корнилий читал письма. Они прибыли к нему днем ранее. И… Он не знал, что с этим делать. А тут еще и гости прибыли. Приехал нерадивый воспитанник, нынче архиепископ Холмогорский и Важский, Афанасий. Ну и сын боярина Матвеева, Андрей Артамонович.

Сколь много помогал Корнилий помогал Афанасию, а он… Стал скорее уже воспитанником и выдвиженцем патриарха Иоакима. Теперь и действует с полной указки владыки. Но и пусть бы. Но только Новгородскую метрополию ограбили. Ведь из нее было выделено архиепископство, словно бы только под Афанасия. Забраны многие, причем, далеко не бедные приходы.

Корнилий, конечно, делал вид, что нет у него на это обиды. Но с уменьшением приходом и влияние митрополии снизилось. И тут сколь не думай, что так угодно Богу, все равно то и дело, но обида проступала. И молитвы не всегда помогали справиться с греховными мыслями.

А еще, вот словно бы с самими письмами, что привезли стрельцы, которые и назвать не могли, кто им передал бумаги, прибыл и сын Артамона Матвеева, Андрей Артамонович. Парню было всего шестнадцать лет. Но вот родитель, видимо посчитал, что уже пора его сыну начинать свою службу. И кому именно служит Матвеев-сын, понятно, своему отцу. И становилось понятным, что приезд Андрея Артамоновича не случайный.

— Владыко, тебя спрашивают гости твои. Ты выйдешь? — спрашивал митрополита один из служителей Зеленецкого монастыря, чаще всего сопровождающий Корнилия, когда он находится в своем любимом детище, в монастыре.

— Да, нынче же… — задумчиво говорил Корнилий.

Собравшись с мыслями, митрополит вышел к гостям в трапезную.

— Владыко, благослови, — тут же встал Андрей Артамонович и склонил голову.

Глядя на своего воспитанника, словно бы и не замечая его, митрополит благословил Матвеева-сына. Андрей Артамонович поцеловал руку владыки.

А вот Афанасий лишь обозначил свой поклон. При этом он же архиепископ и должен…

— Помолимся Господу Богу перед трапезой, — решил не обострять Корнилий и призвал к молитве.

Помолились, принялись есть скоромное. Но вот Афанасий не ел, а скорее рассматривал немудренную еду, хлеб да рыбу.

— С чего не трапезничаешь? — спросил Корнилий, обращаясь к архиепископу.

— Кусок в горло не идет, владыко, — морщась отвечал Афанасий.

Андрей Артамонович тут же наострил уши. Как отец и заведовал, он должен под предлогом посещения Зеленецкого монастыря, больше слушать, а меньше говорить. Вот и слушал, правильно расценив, что сейчас прозвучит главное, для чего приехал сын боярина Матвеева к митрополиту Корнилию.

Боярин Артамон Сергеевич Матвеев уже второй раз присылает пожертвование митрополиту Новгородскому Корнилию. Владыко начал большую стройку Зеленецкого монастыря и ему, особенно когда были выделены многие приходы в отдельное архиепископство, нужны деньги и люди для стройки. Вот Андрей Артамонович и привез необходимое. Вернее, только деньги, люди в пути.

Артамон Матвеев прекрасно понимал, что Новгородский митрополит может составить оппозицию патриарху Иоакиму. Корнилий авторитетный иерарх, к нему прислушиваются многие. В том числе и те, кто считает, что в отношении старообрядцев уж слишком суровые меры. Ведь Афанасий устроил целую систему пыток и в его архиепископстве больше всего самосожжений.

Считают такие меры избыточными, но никто против не выступает. Между тем, например, в Тобольске, нельзя вот так, пытать и принуждать старообрядцев на словах признавать ересь. Бунт будет тут же. Хотя и такими методами там не брезгуют в угоду общей политики гонения. Но аккуратно, все больше методами просвещения действуют.

Пауза затягивалась. Митрополит ждал, когда его бывший воспитанник, ранее забывший, что такое благодарность, скажет, чем же он так взволнован и почему негодует.

— Я получил подметное письмо. Я прибыл к тебе, владыко, чтобы ты осудил того, кто такое пишет. И мы вместе отправились к святейшему патриарху и поддержали его. Как можно на нашего владыку такую хулу возводить? Государь и Дума должны найти, кто это мог делать и осудить, покарать. Или это еретики? Сжечь! — наконец высказал свои тревоги Афанасий.

Корнилий промолчал. Он думал.

— Совсем я забыл, — вдруг, а на самом деле, выполняя заготовку, как учил отец, «вспомнил» Матвеев-сын. — У меня же письмо от митрополита Казанского и Болгарского Иосафа [единственный иерарх, кто носил такой титул].

Пока два иерарха Русской Православной церкви буравили друг друга взглядом, Андрей Артамонович передал письмо митрополиту Корнилию.

Митрополита Казанского Иосафа, пребывавшего в Москве, Матвеев уже во многом успел убедить. Более того, во время Стрелецкого бунта Казанский и Болгарский митрополит повел себя нейтрально и даже в какой-то момент выступил в угоду требованиям старообрядцев Московских, чтобы провести диспут.

Так что боярин смог договориться со стариком Иосафом. Иначе можно было митрополита Казанского отдать на растерзание патриарху Иоакиму, который еще больше был виновен в бунте стрельцов, но вышел сухим из воды. И готов был карать.

Митрополит Корнилий читал письмо и морщился. На самом деле, он не хотел участвовать во всех этих играх. Но…

— Не может русский святейший патриарх предлагать русский Киев и Печерскую Лавру басурманскому царю! — решившись жестко сказал Корнилий.

Он не один. Иосаф Казанский, еще один уважаемый иерарх Церкви, высказывается против патриарха. А это уже очень много. С такими позициями можно и высказать патриарху. Двоих уважаемых иерархов не сможет он лишить кафедр.

— Ты что же? Веришь в письма эти? Да пусть они и правдивы, токмо патриарх…

— И он грешен. Али ты в латинскую ересь подался? Это их Лукавый папа непогрешим, а сам служит Лукавому, — сказал митрополит.

Архиепископ зло посмотрел на своего бывшего наставника, которому должен быть благодарен уже за то, что это именно Корнилий способствовал долгое время продвижению Афанасия. Но нынче уже не так.

— Это может быть новая ересь. И я не буду с том принимать участие, — сказал Архиепископ Холмогорский.

Он, обозначив поклон, тут же направился на выход. Не медля ни минуты, Афанасий хотел спешить в Москву, на Патриаршее подворье, чтобы рассказать обо всем Иоакиму и быть рядом с патриархом, когда на него исполчаются сразу два митрополита. А может и не только они?

— Ты же здесь вот для этого? — расстроенным тоном спросил митрополит Корнилий, обращаясь к Матвееву и показывая на двери, за которые только что вышел архиепископ Афанасий.

Молодой Андрей, выполняющий, пожалуй что первое серьезное задание своего отца, промолчал.

— Бояре думские за что выступают? И за что будет государь? — спросил митрополит.

— Против патриарха, — понурив голову, сомневаясь, что говорит то, что можно, сказал Матвеев-сын.

— Ну, будем собираться. Отошли батюшке твоему, что остановлюсь у него. Уж к патриарху нынче мне нельзя.

Рекомендация почитать:

1З-й том!

✅Он попал на поля сражений минувшей войны, став настоящим кошмаром для фрицев. Его оружие — тёмная магия! На все тома серии большие скидки!

✅ https://author.today/reader/358686

Глава 8

Москва. Усадьба боярина Матвеева.

7 октября 1682 года

Двое мужчин стояли неподалеку от печи, украшенной витиеватыми узорами изразцами. Еще пахло штукатуркой и скрепляющим раствором, и казалось, что керамические изразцы только-только схватились. В комнате было прохладно. Отчего-т, словно «вдруг» в усадьбе не оказалось в должной мере дров. Потому и холодно было.

Правда, как только временный хозяин дома пригрозил топить мебелью, и уголь нашелся и дрова, и всего вдоволь. Вот и затопили, правда тепло только стало растекаться по просторным комнатам терема.

И двое уважаемых себя мужей не могли позволить себе приложить руки к теплым изразцам, чтобы согреть ладони. И все равно, разговаривали стоя и рядом с печью.

— Я не пойду на это! — выкрикивал Ян Казимир Сапега, поворачиваясь к печке и наслаждаясь растекающимся по комнате теплом.

— Но ясновельможный пан, разве же нам не нужно выстоять против османов? Разве же не готовятся они к войне? — продолжал уговаривать строптивого литвина чешский дипломат на службе австрийских Габсбургов.

Бернард Таннер словно незаметно, но чуть прислонился своим камзолом к изразцам. Быстро, не успел нагреть прохладную не самую плотную ткань. А шубу скинул. Начало октября, но вдруг наступили марозы. Говорили, что так, на пару дней, к Покровам сойдут. Но все же… В Австрии так быстро не холодает, а Таннер и вовсе предпочитал жить на юге Богемии.

— Мы уже разбили турок не так давно. И армию они привели огромную. Так что и без московитов справимся, — возразил Ян Казимир.

Таннер вздохнул. Австрийский посол повесил вопросы дипломатической миссии на него, практически удалившись от переговоров. И теперь Бернадру отдуваться, пока граф… Банально пьет. Австрийский посол торгует своим лицом, Таннер торгуется за успех австрийской дипломатии.

— Ну никто же вам и дурного слова не скажет, или может лишь слово, но не будет действий, если вы вернете Киев силой после войны с Османской империей. Австрия даже деньгами поможет, или же вооружением, — привел вполне основательный довод Бернард Таннер.

Когда Ян Казимир Сапега получал инструкции от сейма и короля по тому, в чем можно уступить, такой аргумент звучал. Можно было соглашаться на временную потерю Киева, но только если заключить тайно гарантийный договор с Австрией на предмет помощи Габсбургов в вероятной войне с Россией.

Да и инструкции эти были… Наверное, скорее, как дань приличия. Клан Сапег нынче входит в такую силу, что может принимать многие решения и самостоятельно.

— Ну же… Речь Посполитая сейчас сильнее, чем когда-либо ранее. Столь достойно вы отразили османскую армию более чем в сто пятьдесят тысяч солдат. Неужто же с нашей помощью, а еще и шведов подговорить на временный союз, — соблазнял речами польского магната чешский дворянин. — Швеция уже намекала, что на Севере готова к сотрудничеству [речь идет о польско-турецкой войне и скорее всего о битве при Хотине, где поляки разгромили турок 1673 года].

Яну Казимиру понравилось упоминание о славной битве.

— Как вы оцениваете то, что нам показали? Бравада? Ложь? Или плохо постановленный спектакль? — спросил вместо ответа польский посол.

Внутренне Таннер улыбнулся. Три варианта ответа, но ни одного правильного. И то, что поляк спросил о впечатлениях чеха о показанных в Преображенском учениях, говорит в пользу того, что Ян Казимир, на самом деле, высоко оценил постановку русских.

— Смею заметить, ясновельможный пан, но это будущее. Русские продемонстрировали, как можно воевать в будущем. Но я, признаться все равно больше предпочел бы пику, чем ружейный штык. А эти бочки с водой? Разве же нам, воюющим в местах полных воды они нужны? — лукавил Таннер.

Да, он не мог откровенно соврать, что показанные учения были никудышные, что в них задействованы были всего-то не более тысячи солдат и офицеров. Но опытный взгляд выцепит важное: русские учатся воевать новым оружием, которое сами же придумали и сами теперь апробируют новые тактики.

— Но чего стоит их косой строй. Понятно, что всего лишь рота солдат, обученных так атаковать и на поле боя реагировать и маневрировать, — это даже не полк, и уж точно не дивизия. Но все же… Это находка! — все же не сдержался чех, но тут же поспешил поправиться и уточнить в угоду своему собеседнику: — И конечно же литовские крылатые гусары такой строй разобьют в первой же атаке.

— Вот-вот! — сказал Ян Казимир и наставительно поднял указательный палец к верху.

Но Сапега ловил себя на мысли, что был бы точно не против, чтобы у него оказалась вот такая сотня, а лучше, так и полк, обученных, с примкнутыми штыками, пехотинцев.

— Московиты предложили пятьдесят тысяч рублей за Киев, — нехотя признался Ян Казимир Сапега.

— И? За город, который уже фактически у России? Или вы собираетесь возобновить войну? — Таннер делал вид, что русские сглупили, уже сделав предложение, которое невозможно.

— За пятьсот тысяч я согласился бы.

— Но ведь согласитесь и за пятьдесят? Ну а мы… Нам очень пригодились бы русские штыки. А после… Ну вернете же вы и Киев, и Смоленск. И ваш король это понимает. А будем долго говорить с русскими, так и не уговорим, чтобы они участвовали в войне. Они же на Крым пойдут, проиграют, потеряют много воинов. И тогда переговоры можно возобновить, — предложил хитрый выход Бернард Таннер.

— Ясновельможный пан, — в дверь постучались, и личный секретарь Яна Казимира Сапеги вошел в комнату. — Вас спрашивают.

— Кто? — спросил удивленный польский посол.

Все же не дома, не в своем дворце-замке в Ружанах с зеленым правым «театральным» крылом, или не в своем кабинете в надворотной настройке дворцового комплекса с голландскими шкафами и многими охотничьими трофеями. Это в Ружаны все чаще приезжают многие вельможи Речи Посполитой. Все же Сапеги уже самый сильный магнатский род и чуть ли не правят за Яна Собеского.

Ну а здесь? Если по протоколу, по обычаям приема послов в России, то не время для следующего раута. Все же только вчера были учения и русские хвастались своими военными новинками. Так кто? Но секретарь молчал. Он понимал, что ясновельможный пан мог бы пожелать сохранить в тайне посетителя.

— Я покину вас, — сказал, а скорее поставил в известность, чем проявил вежливость, Ян Казимир Сапега.

Все же Бернард Таннер для него не ровня.

— О, нет… Прошу простить меня, ясновельможный пан, но это я покину вас. Все, что было мне сказать, все сказано, — сказал Таннер.

Чех не хотел поставить себя в неловкое положение, когда придется ждать и томиться, пока литовский магнат наговорится. Тем более, выходя из усадьбы, предоставленной Сапеге, есть большая вероятность встретить и того, кто прибыл к польскому послу.

— Вы? — удивился Таннер, когда на лестнице пересекся глазами с наиболее таинственным русским, из тех, кого знал австрийский дипломат чешского происхождения.

— Я! — ответил самоуверенный наглец.

— Я! — с усмешкой ответил я помощнику австрийского посла.

И такой удивленный вид был у господина Таннера, что не вызвать это улыбку это не могло.

— И по какому вопросу вы к ясновельможному пану Сапеге? — спросил меня дипломат.

Вот же наивная простота! Я так взял и ответил!

— Вот, хочу, знаете ли, обсудить поставки литовских коней, — сказал я, особо и не думая, что именно отвечаю.

Хотя… Литовские кони, те, что используются крылатыми гусарами — это нечто. Мощные, выносливые, способные нести всадника в пять атак к ряду в сражении. В то время, как большинство коней, дай Бог, сподобятся на две атаки за сражение, и то не всегда. Так что… Но ведь не продаст.

В свою очередь уже усмехнулся Бернард Таннер.

— Не продаст!

— Вы про Киев? Продаст конечно! Вы уже, наверняка, это обсудили и уговорили ясновельможного пана Яна Казимира Сапегу? — не мог я не воспользоваться случаем и еще раз усмехнуться.

Да! Шок — это по-нашему! Пусть знает русских! И на немецком языке я с ним поговорил, что уже должно было удивлять. И к Сапеге, словно бы боярин какой, иду. Зачем? А вот пусть потомится. Не захотел в иной истории идти на русскую службу, побрезговал? Вот пусть и отвечает, даже и не предполагая, что я в некотором смысле издеваюсь за то, чего он в этой реальности, и не делал.

— Буду рад встретиться с тобой, полковник и наставник царя, — сказал Таннер и даже немного поклонился.

— И я не против поговорить, — отвечал я.

Две минуты простояли на лестнице, ведущей на второй этаж немалого особняка, ранее принадлежавшего боярину Матвееву. Наверное, и сейчас принадлежит, но, как видно, отдан в пользование Сапеге.

Я искал встречи с польским послом. Не имея возможности напрямую влиять на ход переговоров, я хотел все же внести свою лепту в дипломатические усилия России на этом этапе.

И было чем наполнить эту «лепту». В иной жизни я любил путешествовать. Но… Либо это командировки, где не до просмотра достопримечательностей, ну если только не древняя Пальмира в Сирии. Либо же путешествовать по просторам России и очень ближнего зарубежья.

Наиболее близким для меня и географически и ментально, было государство Беларусь, словно бы Россия, но чуточку иная. Жил-то я под Брянском, в ста километрах от белорусской границы. Ну и ездил туда на экскурсии. Был и в Мирском замке, и в Несвижском, в Брестской крепости, в Гродно, в Полоцке и много еще где.

И в какой-то момент, когда было желание поехать вновь и что-то посмотреть, понял, что самое интересное у соседей я уже увидел. Но, как оказалось не все. Были еще мной еще не посещены дворцы в белорусском местечке Косово, ну и в Ружанах. Последний дворец-замок не впечатлил, если только не своими развалинами и аж двумя, если не тремя, этажами в глубину.

Было как-то не особо интересно слушать про то, как в конце века, волей случая, в котором я проживаю нынче, будет уничтожен род Сапег. Настроение на экскурсии было, как в том стишке: «Помер Максим, ну и хрен с ним. Закопали того, мать его…» Неправильный стишок. Лучше бы я стихи какого поэта вспомнил.

Так что и дат не помню, и как именно развивались события также. Но Сапеги то ли все погибли, либо погибли, как сильнейший магнатский клан, что одно и тоже, если и физически не уничтожены.

— И почему вы посчитали возможным прийти ко мне? — спрашивал Ян Казимир Сапега.

— Возможно, ясновельможному пану будет полезно со мной поговорить. Ведь то, что я скажу, касается будущего рода Сапег, — нисколько не стушевавшись и не обращая внимания на в некотором смысле даже брезгливый взгляд первого вельможи Речи Посполитой, по крайней мере, точно одного из них, — говорил я.

— Слова… И что за ними? Но если вы пришли за тем, чтобы помочь мне и Речи Посполитой, то я готов слушать и даже одарить, если полезными будете, — сказал польский посол.

Какой наивный польский парень! Вот так вот просто он решил меня завербовать? Или в это время подобное возможно?

— Я радею лишь о благе своего Отечества. Если помощь вам, ясновельможный пан, не вредит моему Отечеству, так почему же не помочь? — отвечал я.

— Мне? Помочь? — усмехнулся посол.

— А разве у рода Сапег нет врагов? Разве уж не Огинские создали союз с Пацами и с иными родами против вашего рода, ясновельможный пан? — с лукавым прищуром спрашивал я.

На самом деле я не знал, вернее, не помнил, когда случилась эта гражданская война и практически весь род Сапег вынесли «в чистую». Помнил, как говорил экскурсовод, а я вполуха слушал, думая, скорее, о том, что рядом нет ни одного кафе, чтобы перекусить. Так что и уловил лишь то, что гражданская война закончилась полным поражением Сапег. Более того, руины, по которым и водила нас женщина-экскурсовод, были именно с тех времён так и не восстановлены.

Белорусы, конечно, почти с нуля начали строительство былого великолепного дворца в Ружанах, но частью его оставляли именно руинами. Ведь они также свидетельствуют об истинной истории.

— Я удивлён, что ты, полковник, столь сведущ о делах рода моего и державы моей. Но не изволь беспокоиться. У рода Сапег хватит сил и воинов, как и покровительства короля, чтобы выстоять, даже если все знатные роды Литвы ополчатся против нас, — в духе пресловутой шляхетской гонорливости отвечал мне Сапега.

— Я советчик не вечный. А предлагаю тебе обучить своих личных воинов, защитников рода твоего, здесь в Преображенском. Уж собственных крепостных для этого ты найдёшь. И обучаться они будут вдали от глаз твоих врагов. Да так, что для них станет великой неожиданностью то, что у тебя появятся достойные солдаты, — быстро, словно скороговоркой, чтобы не успел меня перебить Ян Казимир, сказал я.

Он посмотрел на меня изучающим взглядом, обвёл с головы до ног. Но усмешки я не увидел — испарилась шляхетская спесь. Видимо, я всё-таки правильно рассчитал, и Сапега может заинтересоваться моим предложением.

— А знать об этом буду только я. Ну и государь, от которого у меня нет тайн. И тебя никто за это не станет принуждать ещё к чему-либо, кроме как к тому, что ты нынче же заключишь мирный договор с моим Отечеством, — сказал я.

Объяснять представителю магнатского рода, который сейчас наиболее силён в Речи Посполитой и ещё больше усиливается, что именно я имею в виду, не приходится. Сапега и сам должен понять, что ничего крамольного в том, чтобы его солдат обучали где-то, пусть даже и в России, нет.

По сути, он ведь может нанять лишь отряд наёмников хоть бы и в России. И если это не будут русские войска, то почему бы и нет?

На фоне того, что вчера было продемонстрировано на учениях польскому и австрийскому послам, моё предложение звучало вполне рационально.

— И что же ты хочешь? — с задумчивым видом спрашивал Сапега.

— Ведь тебя имперцы уговаривают принять наше предложение. Так прими его. А ещё, если на то потребуется, то пусть бы русский отряд, если понадобится, прошёл бы через польские земли выручать австрийцев. Ну это когда под Веной османы стоять будут, — сказал я.

— Я подумаю об этом, — сухо сказал Сапега, а потом с интересом посмотрел на меня. — А османы будут стоять под стенами Вены?

— Уверен, как и то, что ваш король придет на помощь, — улыбнулся я.

Я поклонился, понимая, что разговор закончен. Свои «закладки» я сделал. И, судя по тому, что Сапега не рассмеялся мне в лицо, даже будучи спесивым и гонористым, он прекрасно понимает, что враги у него имеются, и что они сильны, если только объединят свои усилия.

А ещё логично было предположить, что если бы Сапега стал масштабно готовиться к войне, обучать воинов, закупать дополнительную артиллерию, то это обязательно стало бы весьма интересным фактом не только для клановых разборок. Сам король Ян Собеский мог бы заинтересоваться вопросом.

Ведь в распоряжении короля Речи Посполитой как было не слишком большое войско, так никто и не прибавил солдат. И усиление любого магнатского рода, значительное увеличение клановых войск обязательно вызвало бы негодование у короля. Как минимум, правителю Речи Посполитой следовало бы обратить внимание на другие роды, чтобы иметь и с ними хорошие отношения и надеяться на то, что они не позволят кому-то усилиться сверх допустимого.

Так что я покидал усадьбу Матвеева, временно «оккупированную» польским послом, с уверенностью, что уже на следующем раунде переговоров польская сторона пойдёт на уступки и согласится с условиями России.

Курочка по зёрнышку клюёт, а вода камень точит. И думаю я, что уговоры польского посла Яна Казимира с разных сторон и под разным углом возымеют должное действие.

Москва, Кремль

7 октября 1682 года

Боярская Дума одновременно радовалась и негодовала. Эмоций было столько, что могло показаться, будто бы воздух стал плотнее. Хотя на самом деле так и было: окон никто не открывал, а заседание длилось уже третий час. К тому же печи были натоплены необычайно жарко, а некоторые бояре были одеты в тёплые кафтаны.

— Это успех! — говорили в одном углу Грановитой палаты.

— Это позор! — говорили в противоположном углу помещения.

Казалось бы, невозможно разобрать, кого больше: возмущающихся или выражающих радость. Впрочем, почти каждый боярин мог начинать заседание Думы с радостью, а потом огорчаться и возмущаться. Иные делали всё с точностью до наоборот, переходя от негодования к счастью.

— Слово государево! — постарался грозно сказать Пётр Алексеевич, но голос предательски дал петуха.

Между тем, бояре уставились на царя. Они уже привыкли к тому, что на Боярской думе нет государя. Ведут себя обычно в бурноцветии криков, склок, порой чуть ли не бороды друг другу выдирают, если вопрос задевает чьи-то интересы. И не хватает даже вот такого, с переходом на визг, голоса царского. Но чтобы никто не мог прямо к седалище послать.

— Патриарху передайте, что видеть его больше не желаю! — ещё пуще разозлившись от того, что вместо басовитого голоса получился визг, говорил Пётр Алексеевич.

Тут же решился вопрос. Конечно, царь не вправе лишать сана патриарха. Но то, что государь отказывает патриарху в милости, что не будет приходить на его службы, не будет слушать его пастырского слова, когда-то было убийственно для, казалось бы, всемогущего патриарха Никона. Государь Алексей Михайлович просто перестал приходить на службы бывшего своего друга и соратника. И тут же патриарх Никон стал терять в политическом весе.

Конечно, Церковь — самостоятельная структура, которая зарабатывает немало денег и различных благ. Но если не будет пожертвований, особенно от бояр и людей других сословий, которые будут обращать внимание на мнение государя, то могут захиреть многие монастыри. А те митрополиты и епископы, которые занимаются развитием своих епархий без пожертвований, и вовсе зачахнут.

Но не только эти инструменты были в руках государя и его приближённых.

— Нынче слово будет за Святейшей нашей Церковью! — сказал Артамон Сергеевич Матвеев, с благодарностью посмотрев на молодого царя. — Митрополиты Казанский и Новгородский скликают Собор. Иоаким супротив того.

Но… Не добавил, что отказал, в союзе с Ромодановскими, в присутствии Иоакима на заседании Боярской Думы. Так что слово свое патриарх не скажет. Не сможет заткнуть юного царя. А вот он, Петр, свое слово произнес. И такое, как было и нужно Матвееву, да и не только ему.

Да, именно этого и ждал боярин от Петра Алексеевича: всего лишь одной фразы, которая враз уменьшает роль патриарха Иоакима. А значит, можно работать и преобразовывать Россию немного смелее.

— Владыка повинен покаяться! — решительно сказал Мартемьян Кириллович Нарышкин.

После смерти Афанасия Кирилловича именно он, наконец, взял пальму первенства в изрядно подрастерявшем своё могущество клане. И к молодому Мартемьяну Кирилловичу прислушивались.

— И я за то, кабы покаялся! — высказался Языков.

— А я супротив покаяния! — поспешил сказать Матвеев. — Патриарх хотел Киев сдать басурманам! Тут кайся-не кайся, а крамола есть.

В Боярской думе все замолчали. Да, принизить роль патриарха были готовы уже все. Однако вот так радикально, чтобы кто-то из мирян мог так относиться к патриарху, чтобы даже не давать ему возможности покаяния? Матвеев сейчас ловил на себе множество взглядов.

— И я за то! — сказал государь. — Только мы о Киеве сговорились с послом от ляхов. А тут свои, святейшие люди православные крамолу возводят. Киев — суть есть город русский!

Государь выкрикнул заученную фразу, тут же закрывая один вопрос и открывая другой. Именно это и радовало всех бояр — что получилось согласовать статьи мирного договора с Речью Посполитой. Как он называется? «Вечный мир». Пусть абсолютно все понимали, что такого мира просто не бывает.

— Но договор этот подразумевает, что мы деятельно повинны принять участье в грядущих войнах с турками, — сказал государь.

Сказал, и прекрасно понял, кто вложил в него именно это понимание, что прямо сейчас нужно воевать с турками. Пётр Алексеевич уже подозревал, а теперь уже был уверен, что большое влияние на его ум и рассуждения приобретает полковник Стрельчин.

Однако молодой царь не испытывал к этому негатива. Единственное, что ему не нравилось, что это влияние происходит исподволь. Так что Пётр Алексеевич решил, что обязательно поговорит с полковником и расставит всё на свои места, чтобы не вздумал больше Егор Иванович Стрельчин использовать своё влияние.

— Тебя, Григорий Григорьевич, назначаю я головным воеводой. Тебе и готовить воинство наше. Знаешь ты уже и турку, и крымчаков, так как сражался ты с ними и побеждал их под Чигирином. Подойди к делу с умом. А ещё ты должен приехать в Преображенское, и мы с тобой вместе обсудим план кампании, — сказал Пётр Алексеевич и поморщился.

Ведь снова произнёс всё так, как это говорил Стрельчин.

«Может, послать этого Стрельчина куда подальше, а то уже его словами вещаю? И не понять будет скоро, кто правитель!» — подумал Пётр Алексеевич.

«Что-то смотрю на государя, а как Стрельчина вижу,» — подумал боярин Матвеев.

Что почитать:

✅ Новая история старого Врача в теле храброго Воина Древней Руси!

✅ Чем закончится поход на запад?

✅ Воин-Врач: на первые книги — скидка! https://author.today/reader/448643

Глава 9

Преображенское

16 октября 1682 год

— Бах! Бум! А-а-а! — разносились звуки.

Выстрелы, прилеты, крики людей. Сумасшествие. Удары… Настоящие, с оттяжкой, с искренней злобой. Один хватает за ноги другого, скидывает его с горы. Тот ударяется рукой… спиной, головой. Я словно бы слышу, как трещат кости. Но не должен, это фантазия разыгралась. В таком шуме, пусть он и доносится с метров пятисот, услышать что-то членораздельное невозможно. Сражение, не иначе.

А все алчность человеческая. Кто кого одолеет в рукопашной, тот получит, причем каждый из сотни, по три рубля. Вот только одолеть нужно так, чтобы и сомнений не было кто кого.

Это было жестко и не исключаю, что будут смерти. Но то, что сломанные конечности, гематомы и сотрясения мозга — точно. Зачем вот так жестко? Да чтобы поняли, наконец, что есть методики подготовки солдата, что они работают. Вон, при обучении у Суворова, не редкостью были смерти солдат. И побеждал же Василичь. И я хотел бы, случись повоевать, побед. Потому… Учиться, учиться и еще раз учиться, как сказал один из известных в будущем «Владимиров».

Ну, а что касается пушечных выстрелов, то это, скорее, для антуража, но не только. Тут же проводились соревнования между пушкарями. И там так же премиальные и аж по пять рублей на человека в случае победы и по два рубля за второе место. Это не накладно, потому как расчеты орудий состояли только из пяти человек на одну пушку.

Да и платить будут те, кто проиграл. Хотя мы с Ромодановским оставляли такую статью расходов, как учения. Там как бы не две тысячи до Нового года запланированы. Вот ты ж… До Нового года в моей голове. А так, первого сентября праздновали.

— Вот так! Я желаю! Я велю подобное устроить с потешными! — восхищался государь, не имеющий никаких сил, чтобы усидеть на большом стуле, что ему принесли.

Я не отвечал. Ну хочет, чтобы его потешные полки подростков друг другу поразбивали лица… Нет, я против. Но это тот случай, когда вряд ли я что-то смогу сделать. Тем более, когда хочет государь.

— Не честное это! Твои за ноги хватали, — возмущался Федор Юрьевич Ромодановский, который выставлял свою команду на все соревнования.

— Федор Юрьевич? — удивился я.

— Да ведаю, что сговаривались. Ты меня по миру пустишь с такими тратами. Это ж мне оплачивать твоим победные, — сетовал Ромодановский.

Ну да. Такой уговор и был.

И сейчас его дворянчики отхватывают от моих бывших крепостных. А все потому, что это я их учил. Нет, не думаю, что я слишком уж возгордился и зазнался, хотя подобное, скорее, со стороны лучше видно. Но все же, преимущество у меня есть.

Во-первых, и, может быть и главное. Мои солдаты, пусть и тупенькие были, но им деваться некуда. Сказано, чтобы бежали, бегут. Отжиматься? Никто в глаза не скажет, что это сущее издевательство. А еще они же видят. А чего не замечают, я поясняю. Хочешь в этой жизни чего-то добиться? Вот тебе шанс. И да, отсеял я как бы не больше сотни, чтобы найти тех, кто готов был тренироваться и чего-то добиваться. Трудно найти в крепостном хоть бы тлеющий уголек жажды меняться.

А еще, к примеру, взять питание… Мои бойцы получают чуть больше, чем иные. Как минимум, все пьют напитки с заваренным шиповником, клюкву с медом употребляют раз в неделю. Тут и морковь, и чеснок, и лук… Мясо обязательно в рационе присутствует, причем, не солонина, ну или она, но редко, а свежая убойна.

И все это не потому, что много этого добра на складах гниет. А только из соображений здоровья, необходимости витаминов, белков, жиров и углеводов. Питание в любом тренировочном процессе — это очень важно. Солдаты бодры, в хорошем настроении, не чихают и не кашляют. Так что можно и науку преподавать.

— Но не спеши, боярин. Не проиграли твои еще! Держаться! — сказал я.

— Да лежи ты уже! — заволновался Ромодановский.

Я взглянул на поляну с холмом, где происходила настоящая драка, не постановка. Суть задания: нужно роту скинуть с холма, когда одни защищаются, другие нападают. Потом меняются. Ну и победитель определяется успешностью действий. Государь вызвался быть главным судьей.

— Лежи! — уже выкрикнул Федор Юрьевич.

Но махнул рукой с досады, подошел к столу и залпом выпил немалый бокал вина.

— Вот же упертый, — не без уважения сказал Ромодановский. — Забьют жа настырного и норовистого.

Да, рота надсмотрщика в Преображенском, Ромодановского, проигрывала моим по всем статьям. Уже шла драка на вершине холма. Мои солдаты, будучи в атаке, смогли прорвать оборону. И уже можно ложиться на землю, что означало сдачу и лежачих никто не смел бить. Но нет, один солдат из «ромодановских» не сдавался. Кричал, отхватывал, уже был с лицом в крови, волочил ногу. Но поднимал своих на бой, и даже тех, кто уже норовил лечь и лапки к верху задрать.

— Кто этот молодец, что так радеет за викторию в сей баталии? — спросил я. — Кабы не он, так вы уже проиграли бы.

— Степка Буженинов, служка монастырский, — сказал, будто бы отмахнулся Ромодановский.

Я начал вспоминать, знаю ли такого из истории. Нет, не вспомнил ничего, кроме того, что у императрицы Анны Иоанновны была карлица Буженинова. Но вряд ли они родственники [в реальной истории Буженинов дослужился до бригадира и коменданта Шлиссельбурга, был в составе волонтеров в Великом посольстве Петра].

Однако, судя по тому, как ведет себя этот солдат из роты Ромодановского, характера ему не занимать.

— Ура! — закричали мои воины.

Да, победа за моими. Но, если бы в роте Ромодановского было хотя бы с десяток таких характерных и настырных солдат, как Буженинов, то тут бабушка надвое сказала, была ли бы за мной победа.

Но это крепостные мои. А есть же особый отряд Первого Стрелецкого приказа. Вот там уже растут волкодавы. Тут бы положили в миг всех. Но таких молодцов я если и покажу, то издали и не каждому. На то они и будущие диверсанты, чтобы быть в тишине, да тренироваться у меня в поместье чаще, чем на учебных площадках.

— Переиграть потребно! Твои крепостн… солдаты нежданно за ноги хватали, — сказал Федор Юрьевич.

Я только усмехнулся и вновь развел руками. Ведь было оговорено, что использовать можно было только муляжи ружей. И все. Остальное… Да хоть ты землей кидайся и камнями, до того жестокие условия этого состязания-учения.

— Но твои, боярин, всех иных побороли. Так что славно ты выучил, — старался я подсластить пилюлю поражения, проглоченную Ромодановским.

Он лишь отмахнулся. Второе место — оно все равно не первое!

— Вот! Вот так! — государь, убежавший чуть вперед, чтобы лучше видеть драку, возвращался радостным. — А вот коли бы и Гора был там… Я свою роту желаю! И буду участвовать в ваших спорах. Тысячу рублей поставлю на выход для победителя!

Великан, сопровождающий государя, чуть пригорюнился. Ведь придется участвовать. Ему не нравились все эти учения, да и работать много также не по нраву. Все же подленивался Гора, и его сотня бойцов такая же.

Но, видимо, Петр Алексеевич уже решение принял. И следующие подобные соревнования будут уже проходить с участием Горы. Тогда держись всем. Этот громила даже с тем минимумом тренировок, что приходится ему проводить, все еще остается самым мощным бойцом. Ничего, измотаем Гору.

— Как есть, Федор Юрьевич. Тебе и оплачивать победителям! — усмехался царь.

Петр Алексеевич усмехался, но при этом очень странно смотрел на меня.

Да, такие договоренности были перед финалом соревнований «сбрось с горы». И я держал тактику победы именно до этой драки, чтобы, наконец, решить наш спор с Ромодановским.

Итог даже не в том, что я выиграл спор и не пришлось изрядно раскошеливаться, а и заработал немного. Важнее иное: крепостных можно обучать воевать. И я шокирован, что сейчас считалось иначе. Ведь как-то Петр в иной реальности вводил рекрутскую повинность.

— Еще год, ваше величество, — говорил я царю, когда раздухаренный и вспотевший царь жадно прикладывался к еде, к закускам, что были на столе. — И эти крестьяне смогут готовить других крестьян. Из роты, сотни, можно выстраивать полк. И еще год, и у нас будет тысяча годных солдат.

— Это да… — сказал царь, задумался и…

— Ваше императорское величество, а как же мужская сила? — сказал я.

Петр Алексеевич взял в руки бокал с вином и явно был намерен опрокинуть его, как есть, со всем содержимым. Но тут задумался. Нехотя, но отставил вино, а прислуга тут же налила царю кваса.

Приходится идти на ухищрения и пугать государя, причем, подговаривая это делать и других. Например, все окружение царя, даже Ромодановский, утверждаем, что у того, кто с малолетства пьет вино, со взрослением начинаются проблемы с некоторыми мужскими делами.

Это поразительно, но даже в таком возрасте, в десять лет, Петр Алексеевич уже думает о том, как именно он будет ублажать дам. Прям начинает болеть этим. Ох, и проблемки-то меня ждут… Годика два добавить, и уже никакими плюшками не завлеку царя на занятия. Или… буду выставлять девиц, а за каждый правильный ответ он сможет поцеловать одну из них. Прямо-таки почувствовал себя сутенёром. Хотя не особо представляю, как они себя чувствуют.

— Пришлете в Преображенское своих сотников. Научаться будете! — говорил государь, когда собрал полковников после учений и соревнований.

Молчат двадцать два полковника, те, кто смог прибыть. Но видно, что не понимают, чему они еще учиться будут. Но государь говорит, а боярин Федор Юрьевич Ромодановский стоит по правую руку и грозно смотрит на всех полковников.

Но, не мне же рассказывать об этом. Да, во время бунта я брал на себя ответственность и командование. Но тогда и обстоятельства были иными. Сейчас же мое первенство не все оценят правильно.

И все верно. Если научим полковников и сотников, то они же должны научить десятников и рядовых стрельцов или солдат.

— И Устав учите! — грозно, ну насколько это вообще возможно в исполнении десятилетнего парня, сказал государь.

Да! Есть у нас Устав. Не полный, но необходимое для санитарии в нем прописано. И тут же можно узнать о наказаниях. В печать вот только не отдали, все пятнадцать листов маялись, переписывали дьяки.

Полковники, казалось, должны были наслаждаться вниманием царя. Однако, как только появилась возможность уйти, никто не искал предлога продлить присутствие рядом с государем. Бежали, видимо, чтобы еще чем не загрузили. И без того у них работы прибавилось. Ну не любят люди работать. Не привыкли, не в чести это.

Сомневаюсь я, что вот так, передав исписанные листы бумаги с указанием, как и что сделать, решаются проблемы. И вдруг стрелецкие полки и полки иноземного строя начнут пользоваться правилами санитарии.

Придется кого-то и показательно наказать, других похвалить и поощрить. И, может быть, хоть чуть-чуть, но ситуация изменится, сдвинется с места. Уменьшим санитарные потери хотя бы на половину, уже больше побед будет. А воевать придется много, уж точно не меньше, чем в иной истории.

— В походы скоро отправляться. А до того, я еще спрошу, как вы исполняете установления мои! Коли не так что будет, покараю! — пригрозил царь.

Ну а Гора, этот актер погорелого театра, состроил суровое выражение лица, мол, карать будет, если что, он. Выглядело грозно, но если хоть немного не знать этого большого, но в миру, вне войны, доброго человека.

Полковники уехали, тренировок на ближайшие два дня не предвидится. Нужно подлечить пострадавших. Хорошо, что еще без смертей обошлось. Но поломалось людей много, каждый третий из участников учений. На двоих, так и бочка упала, что крепилась на повозке. Но там они сами виноваты, безрукие.

Теперь примочки, мази. Ну и я поработаю.

Я провёл своих гостей, однако на этом учения не были закончены. Будем на людях усваивать навыки лечения травм, сегодня, прежде всего, переломы. Пока что я выбрал всего дюжину костоправов. Четверо из этих будущих полевых санитаров лечили лошадей. В том числе и умели людям вправлять кости.

Других отобрал из всех, кто может быть не особо приспособлен к тяготам солдатской службы, но при этом имеет светлую голову. Удивительно, что читать и писать из них не умел никто. Но при этом в той или иной степени я посчитал этих людей годными для самых простых лечебных манипуляций.

Для меня простых. Ведь ещё очень долго ждать, пока родится профессор Пирогов и станет масштабно использовать гипс для фиксации переломов. А я уже это делаю.

Пропитанные гипсом льняные тряпицы были заготовлены в большом количестве. Благо, что о залегании гипса недалеко от Москвы прекрасно было известно.

— Сперва потребно вправить кость, — говорил я чуть захмелевшим голосом.

Пришлось всё же выпить немного вина, когда совещание закончилось и все полковники были приглашены на небольшое застолье. В таком состоянии подходить к больным категорически воспрещается. Так что в данном случае было исключение.

— А-а! — закричал один из участников учений, который умудрился сломать ногу.

Перелом был со смещением, так что никаких приятных ощущений пострадавший не мог ощущать. И чтобы от болевого шока не приставился. Такое тоже может быть.

— Дайте палку ему в рот и держите крепко! — потребовал я.

Никакого удовольствия в том, что вправлял людям кости, я не ощущал, даже с учётом, что вроде бы как помогаю им. Но приходилось держать лицо, не показывать ни усталости, ни того, что порой возникали сомнения. В этом мире лучше меня никто не может обращаться с гипсом, и может быть не так много людей, которые знают о переломах достаточно.

Хотя я с удовольствием пообщался бы с иноземными медиками, хотя бы с одним из них, с тем, что протирает штаны в Кремле. Не думаю, что в этот мир я смогу принести много медицинских изобретений. Хотя… это же как посмотреть.

Но сейчас я был более озабочен именно элементарной военно-полевой медициной, насколько я вообще в ней разбираюсь.

— Уразумели, что и как делать? — усталым голосом спрашивал я после более чем трёхчасовой работы.

— Уразумели! — за всех ответил рослый и могучий Аким Костоправ.

Причём «Костоправ» — это его прозвище, уже говорящее о профессиональных навыках мужика. И, как я посмотрю, в среде будущих медбратьев наметилась дедовщина. И авторитетом тут выступает как раз-таки Аким. Стоило ему посмотреть на всех других, как те понурили глаза и стали кивать, что им всё понятно.

— Ежели чего дурного сделаете, али не так — спрос будет с тебя, Аким, — строго сказал я.

И на удивление мужик с серьёзным видом спокойно согласился с этим. Умеет брать ответственность на себя? Ещё и обладает лидерскими качествами? Нужно будет обязательно вписать его в свой блокнот кадрового резерва. Мало ли что может получиться с человека, если смотреть за ним, да учить.

— И чтобы все справно ходили на обучение грамоте! — требовал я.

Заверили, что учиться будут. У меня скоро все будут грамотными. Может быть, не профессорами и академиками станут. Но элементарную грамоту знать обяжу каждого. Даже умеющий читать и писать солдат — это уже больше, чем солдат.

Где найти такое количество учителей, чтобы, считай, полтысячи человек обучали? Достаточно просто. Я решил использовать систему обучения, которая в одной реальности была названа Ланкастерской.

Суть в том, что одни ученики учат других. В данном случае, те ученики, которые учатся вместе с государем и получают вполне системное образование, каждый взял себе по десять других учеников. И те десять ещё обучают по пять.

Конечно, в итоге, на самой низкой лестнице этой пирамидки, образование и вовсе аховое. Вот только пока стоит задача лишь элементарно обучить грамоте, числу. Ну а потом уже выявлять дарования и пробовать обучать более системно.

Конечно, всё это упирается в сословность. Но никто же не запрещает дворянину заниматься образованием своих крестьян. Тем более, если по итогу соревновательных экзаменов лучшие такие наставники получают премии. Если только их подопечные покажут достойные результаты.

Если дворянину не хватает крепостных душ для того, чтобы не бедствовать, то деньги играют малую роль. Но мне удалось государя подговорить к тому, чтобы он хотя бы устно хвалил таких прилежных учеников и наставников и, возможно, даже каким-то образом их приближал к себе.

— Вот ты где, — на выходе из дома, который я отвёл под лазарет, в сопровождении немалой свиты меня встречал государь.

Был он суров и явно хотел что-то мне неласковое сказать. Наверное, сейчас я узнаю причины таких странных и многозначительных взглядов Петра Алексеевича.

— Оставьте нас! — потребовал малолетний царь.

Тут же все стали удаляться. Уходил и Гора, лишь только бросил на меня сочувствующий взгляд.

Царь посмотрел, что рядом с нами никого нет…

— Я недоволен тем, что начинаю мыслить, как ты! Колдовством али какими уговорами, но я вижу и слышу, что говорю теми словами, что ты произносишь на уроках своих, — начал отчитывать меня Пётр Алексеевич.

Неожиданно, надо признать. Казалось, что моё влияние на государя только усиливается. Нужно будет, конечно, разобраться, где я чуть перегнул, и почему такие мысли возникли у Петра.

— Ваше Величество, умысла никакого дурного у меня нет. Но если мне удаётся убедить Ваше Величество в том, что и я считаю верным, то полагаю…

— А ты не должен ничего полагать. Здесь я государь, и мне стоит полагаться на свой разум. Я отстраняю тебя на месяц. С Никиткой заниматься буду, — сказал Пётр Алексеевич.

А потом он резко развернулся и пошёл к своей свите.

Ничего не понял. Было ясное небо — и вот тебе гроза. И вроде бы же Пётр Алексеевич ни с кем особо не разговаривал, кто мог бы убедить и настроить его против меня.

Был порыв догнать, поговорить. Но это путь в никуда. Я сделал немало закладок в быт, учебу, в целом жизнь, Петра, что могу надеяться, что он сам не выдержит и призовет меня. А Никита Зотов и близко не сможет держать уровень уроков, как это в последнее время получается у меня. Так что и учеба станет скучной.

В любом случае, мне не стоит расстраиваться. Лучше воспринимать ситуацию, как выходной, ну или отпуск. Хотя… какой отпуск? Разве же он у меня может быть? Занятия найдутся.

Что почитать:

Новинка в редком, но популярном жанре — обратный попаданец.

Я раскрыл предателей, торгующих секретами новейшего оборонного проекта Но меня убили и самого назвали предателем, чтобы запутать следы. Вот только я очнулся спустя месяц — в теле студента, погибшего в аварии

Враги празднуют победу, не зная, что я иду за ними

https://author.today/reader/504558/4755869

Глава 10

Москва. Собор Василия Блаженного.

25 октября 1682 года

Патриарх Иоаким проводил воскресную службу в соборе Василия Блаженного. Слёзы проступали на глазах владыки, но он исступлённо твердил молитвы, читал положенные псалмы, методично выполнял все нужные ритуалы и действия.

Для кого? Похоже, что скорее для самого себя. Ну и, безусловно, нельзя же оставлять Господа Бога без положенных молитв в это воскресное утро.

Иоаким прекрасно знал, что в других храмах Москвы сейчас просто не протолкнуться от множества людей. На его же службе были единицы. И те, наверное, просто не поняли, что именно происходит. Они не были столь высокопоставленными, чтобы об этом узнать. Наверняка, даже удивились, что никто не останавливает на входе в храм, не перенаправляет из-за того, что внутри полно прихожан и что они высокопоставленные.

В Боярской Думе и дальше, вниз по всей иерархии власти, было принято решение: за злодеяния и намерения в них, недостойные патриарха, следует проигнорировать его службы и пасторское слово. Якшаться с турками не может никто, будь он даже и патриархом.

А тут, когда наступала коллективная ответственность, и никого лично, всплывали и многие личные обиды на действия весьма активного и жесткого патриарха. А еще, когда все общество начинает выражать презрение одному человеку, пусть ранее и бывшему могущественным, то это даже модно вот так, пристроиться к протесту, почувствовать себя сильным, причастным к победе.

На самом деле даже бояре боялись вступать в прямое противостояние с Иоакимом. Уж больно эта фигура казалась мощной глыбой, против которой бороться крайне сложно и опасно.

Опасно и страшно, но не такими методами, когда просто взять и не прийти на службу. Подобный протест вполне безопасен и для бояр, и для тех дворян, которые смотрят на своих старших товарищей и поступают похожим образом, чтобы не оказаться такой же белой вороной, как сейчас патриарх.

Если бы владыка решил провести службу в другом храме, куда приходит паства попроще, или в другом городе, то у него несомненно был бы полный храм людей, не протолкнуться. И он мог бы сказать такое пастырское слово, которое взбудоражило бы прихожан. Но для владыки было понятным, что за бунт ему точно не простят. Еще раз не простят, так как для всех понятно, что Следственная комиссия накопала немало свидетельств причастности Иоакима к событиям Стрелецкого бунта.

И тогда, как тот Малюта Скуратов некогда придушил митрополита Филиппа, могут убить и патриарха. С той властью, что сейчас установилась и набирающим могущество боярином Матвеевым, все возможно.

Могут убить, ибо, как считал владыка, бесы обуяли бояр и московское дворянство. Забыли они о кресте, раз не приходят на службу к нему, единственному пастырю земли Русской. Тут бы назначить епитимью, да шествие по всей Москве устроить в одних ночных рубахах. Но как бы не мечтал о подобном Иоаким, понимал, что это невозможно.

— Иннокентий, пришли ли митрополиты на встречу со мной? — спросил владыка, как только отслужил службу.

— Нет, — скупо ответил помощник патриарха.

— Чем отговорились? — последовал следующий вопрос.

Иннокентий не отвечал. Иоаким пристально посмотрел на своего человека. А своего ли? Патриарх почувствовал явный холодок.

— И ты, брут? — усмехнулся владыка.

Он так и хотел сейчас сказать Иннокентию, что патриарх отнюдь не Цезарь и никто не собирается его предавать настолько, чтобы убивать. Впрочем, может быть, и были те, кто захотел бы и убить, но делать из Иоакима мученика — значит отдать вторую жизнь тем его начинаниям, которые можно приписывать патриарху.

Забвение — вот тот ужас, которого боится владыко. И похоже, всё к этому и идёт. Казанский митрополит, Новгородский — они вторые по влиянию после Иоакима. И вместе отказываются подчиниться пастырю своему. А епископ Холмогорский, выказавший свою покорность Иоакиму… Этот слишком мелкая фигура.

— Что посоветуешь? — ошарашил вопросом патриарх. — Если ты еще не полный предатель веры и меня.

Он повелевал, он указывал, но никогда не спрашивал советов. Значит, наступил тот надлом, после которого владыко перестаёт быть самим собой. И отец Иннокентий это почувствовал. Последние путы, что привязывали Иннокентия к патриарху, трещали по швам. Иоаким показал, что может быть слабым.

Нет, он не столь силён характером, как, скажем, не отступивший ни на шаг от своих убеждений протопоп Аввакум. Может, потому Иоаким и сделал всё, чтобы предводителя старообрядцев всё-таки убили, он не мог совладать с той силой характера Аввакума.

— До меня дошли слухи, что это ты венчал наставника Петра, — сказал владыка, тем самым являя ещё большую свою слабость.

Иоаким считал, что обязательно за такой поступок последует наказание. А тут — всего лишь вопрос, или даже утверждение без последствий.

— Я вижу корень зла и угрозу нашей православной церкви, — казавшийся ещё недавно грозным, растерянный человек согнулся к уху Иннокентия и тихо произнёс: — Ты должен покарать смертью того, кто смуту посеял ложными письмами.

Иннокентия это ошарашило. Приказы на убийство тех или иных лиц могли поступать от Иоакима. Но всегда они были завуалированы, никогда прямо патриарх об этом не говорил. Теперь же он казался почти что злодеем в своей прямоте. Тать в рясе.

— Сие деяние свяжут с тобой, владыко, — попытался образумить патриарха Иннокентий.

— Не свяжут. Я отправлюсь в паломничество по святым обителям. Заручусь поддержкой монастырей, иных отцов Церкви нашей святой. А в моё отсутствие они ни о чём не договорятся. Сан патриарха с меня не снимут, — вымученно улыбнулся владыка.

«А просто меня обвинишь и будешь отрицать, что это ты указал мне совершить злодеяние», — подумал Иннокентий.

— Али запамятовал ты, что ведаю я о тебе? — спросил Иоаким.

«Стрельчин ведает поболе твоего, так уж вышло. А знал бы ты, что я от веры отрекался за науки…» — подумал Иннокентий.

— Бояре ведают про то, что ты убил игуменью, — выпалил уже, скорее всего, бывший помощник патриарха.

— Как?

— Я сказал, как и иное, — признался Иннокентий.

— Что? — выкрикнул патриарх, взметнул своим массивным посохом.

Но Иннокентий был почти что воином, не забывал о своем телесном здоровье, увернулся. И тут же ушел, оставляя патриарха одного. Совсем одного…

Поместье Стрельчина.

29 октября 1682 года

Выпад. Шпага проходит мимо, мой соперник уворачивается и тут же наносит укол мне в грудь. Болезненно, но деревянная защита держит удар.

— Вы проваливаться. Опорный ног чуть ширь, — указывает мне мой наставник.

Итальянец Давиде Кастеллано жестами показал, что мы начинаем сначала. Потом поклонился, при этом взмахнув затупленным клинком. Вновь начался танец, в этот раз уже более продолжительный и не столь однозначно проигрывавшийся мной.

Давно я искал себе настоящего мастера шпаги — не столько боевой, сколько дуэльного танца. Правда, ту технику, которую мне преподаёт итальянец, вполне можно использовать и в бою. Если, конечно, будет возможность схлестнуться в поединке с врагом, когда другие будут лишь глазеть.

Вряд ли такое когда-нибудь получится, и всё же. Моего опыта и понимания должно хватить, чтобы из всего этого танца, который сейчас мне преподаётся, вычленить военно-прикладную составляющую и создать свою, личную, подходящую только для меня школу фехтования. В том числе и с ударной техникой. Ведь есть ноги, локти, колени… Без претензий на то, что вдруг появится какая-то особая русская школа владения шпагой, но все же…

Парирую выпад итальянца, делаю шаг назад в надежде, что он провалится, так как я только что. Но он лишь останавливает свою атаку. И то хлеб. У него не получилась атака — это моя заслуга. А будет время, так и начну побеждать.

— Шанс быть победа, но не с мастер, — оценил мои действия наставник.

Удивительно, но мне недорого обходится наставник, не востребован он в Москве. Один рубль стоит сразу дюжина его занятий. И то, когда обозначал цену, он явно не рассчитывал, что я на неё соглашусь. Я мог сторговаться, но посчитал нужным, чтобы была серьёзная мотивация у моего наставника.

О самом итальянце удалось собрать крайне мало сведений. Он только в этом году прибыл в Россию. Зачем, толком и не понять, так как на службу в армию не устраивается и какого-то существенного дела не имеет. Таких скорее попросят покинуть пределы православного царства. Но он тут. Не шпионит ли на… Ну например, папский престол.

Для этого все у него есть. Не глупый. Информацию доставать наверняка умеет. Более того, этот человек, наделённый природной слащавой красотой и мнимым блеском, уже успел заработать себе репутацию в Немецкой Слободе как ловелас, или даже альфонс. Поговаривают, что он живёт лишь на те средства, которые в том числе замужние дамы из Слободы дают красавцу итальянцу. А кто больше даже своих мужей знает обо всем? Правильно, жены, ну или любовницы.

В Москву он, казалось, почти не выезжает. Вроде бы живёт только в той комнате, которую снимает в трактире. Но, видимо, всё-таки подторговывает собой. Впрочем, меня это не особо смущает: вижу, что мастер достойный. По крайней мере, он на голову выше меня в искусстве фехтования. А ведь я уже считал себя не таким уж неумехой.

— Каждый день лучше, — похвалил меня наставник.

Причём было видно, что похвала искренняя, хоть и через нежелание признавать. Давиде явно болеет повышенным чувством собственного величия. Ну ничего, я уже начинаю, если не понимать, то чувствовать его школу фехтования и рассчитываю, что занятий через пятнадцать смогу немного удивить.

Есть несколько важных аспектов, которые позволяют мне надеяться, что могу достаточно быстро стать лучше своего наставника.

Первое, что в это время в значительной степени игнорируется: крайне мало внимания уделяется выносливости. Трудно встретить дворян, которые по утрам совершают пробежки или методично работают над силой, в том числе используя различные снаряды. Не отжимаются, пресс не прокачивают. А ведь все это нужно.

К примеру, у меня даже государь подтягивается пять раз, пока. Не особо ему это нравится, и немало труда мне стоило убедить Петра Алексеевича, насколько важно иметь силу и выносливость. Между прочим, думаю, что это одна из причин, почему государь взбунтовался против меня.

Второе — мало уделяется внимания растяжке. Да, Кастеллано пробовал ставить глубокий выпад. И был удивлён, когда я с первого же раза чуть не сел на шпагат. Мой выпад оказался глубже, чем у наставника. А ведь для того, чтобы достигнуть такой растяжки, приходится терпеть немало боли и каждый день трудиться. Я даже выполняю ряд упражнений и па, которые используются в балете. Действенная штука.

И есть ещё третье. Возможно, самое главное: фактор, который может позволить эффективнее применять навыки, получаемые от итальянца. Он даёт лишь фехтование. Итальянец часто не видит возможности для ударной техники.

К примеру, тот выпад, который он только что сделал, и который я парировал, отводя шпагу соперника, мог закончиться подсечкой правой ноги. Кастеллано просто бы сложился, рухнул. Следовательно, проиграл. Провести такой прием вполне даже возможно. Нужно будет потренироваться с кем-нибудь другим и проучить итальянца. Нечего зазнаваться.

— Я могу остаться у вы? До мой дом ехать два час, — спрашивал меня итальянец.

Нет! Этого чёртова ловеласа отправлять нужно обратно в Кукуй сразу же после того, как он даст урок. Я видел, как этот негодник облизывался, как кот на сметану, когда видел Аннушку.

Конечно же, я своей супруге доверяю, но зачем же искушать. Она повода не даст, но итальянцу придётся потом объяснить, почему он не смеет приближаться к моей жене. Так что пусть живёт, пока он полезен.

Отправив итальянца, я тут же направился мыться. И тут мне в помощницы была моя жена. У нас уже есть две прислужницы. Теперь моя жена — барыня, да и скоро живот не позволит делать многое, что обычно для нее. И не нужно напрягаться. Пусть спокойно родит, мне стоило оградить Аннушку от лишних нагрузок. Но помыть меня — это не такой уж и труд. Да и меньше буду заглядываться на служанок, как, вероятно, размышляет жена.

— Я жду не дождусь, когда ты начнёшь его уже бить, — сказала мне Аннушка, когда я, умывшись, довольным, пришёл на обед.

— Он тебе столь неприятен? Итальянец этот? — поинтересовался я.

— Да. Ведаю я такие взоры… Похабный он, — заявила Анна и чуть смутилась.

Так или иначе, её не совсем светлое прошлое давало о себе знать. И главных виновников слёз моей жены я, как оказалось, уже покарал. Стряпчий у Крюка и его отпрыски — вот главное зло было для Анны. И теперь они уже казнены за попытку отравить государя.

— Дай срок, и я его в землице еще покатаю! — усмехнулся я.

Анна рассмеялась, но как-то резко посерьезнела. Такой перепад настроения был для нее такой, беременной, нормальным.

— Ты веселишься, но в печали. Ты скоро уедешь? — спрашивала Аннушка. — Оттого печалишься?

— Да! — скупо отвечал я, частично солгав.

— Переживаешь по Петру Алексеевичу?

У нас что, начался сеанс психологической помощи?

Может быть и не столько я расстроился, как изрядно озадачился. Вот этот выпад Петра, это как? И что может за этим последовать? А мне как вести себя? Так что отношение царя, а не вероятное мое отбытие на войну беспокоило. К походам нужно относится ровно, ибо спокойной жизнь моя вряд ли случится.

Но вот жить можно по-разному. Хоть сейчас уйти в тень, чтобы все забыли о моем существовании. И даже картошку можно выращивать, да водку по праздникам употреблять. Но разве же такая жизнь правильная? У каждого свой ответ, у меня он отрицательный.

— Я буду молиться за тебя. А можно в монастыре пробыть, пока тебя не будет? — спросила Анна.

— Нет! — спохватился я. — Тебя и так туда запереть собирались. Будешь жить с моей семьей. Я поговорю с мамой.

Пока вопрос с патриархом не решиться, нечего и думать переступать пороги монастырей. Нам еще возвращать царевну Софью и Голицына к делам в Новодевичьем монастыре. И охрану там ставить такую, да именем государя, чтобы и патриарху ходу не было.

Именем царя… А что, если он в опалу меня навсегда отправил? Нет, ну все же кто-то надоумил Петра Алексеевича.

Впрочем, меня же не отстраняли от дел вовсе. Могу хоть чуть больше уделить внимания Стрелецкой корпорации. А то несколько буксует и производство, инициативы почти что никакой. Все приходится мне двигать и мирить, и подсказывать. Ну или не все.

Собакин же работает и расширяется, уже новый цех поставил, кузнецов привлек, кует штыки. Степа, братец мой, осваивает станок. А времени до весны, когда уже нужно будет отправляться в свой первый поход, мало.

Обед прошёл по-доброму и уютно. Удивительно, что у нас с Анной колоссальная разница в образовании и в возрасте (если судить по тем годам, что были прожиты мной в первой жизни), но при этом мы находили общие темы. Наверное, когда люди любят друг друга, то что ни скажет он или она — всё будет восприниматься душевно. А вот когда пройдут чувства… Что ни скажет — все раздражает.

А после я отправился на очередную тренировку. Правда, я не столько сам занимался, сколько её проводил. Перетруждаться тоже не стоит. Я с итальянцем неплохо попотел.

Произошёл донабор выпавших из моей сотни диверсантов. Всех тех мужиков, которых я готовил к сложнейшей, но очень важной работе. Теперь сотня вновь стала соответствовать штатному расписанию, составленному мной же.

И донабор пришлось сделать в том числе из состава сотни крепостных. Я взял лучших и наиболее физически развитых бывших крепостных, которые показывали хорошие результаты в изучении воинской науки. Ну а им на смену заказал еще триста рекрутов. Буду к весне формировать полк, расширяя свой Первый Стрелецкий приказ и деля его на два полка.

— Что ты сделаешь? — спрашивал я, когда максимально плотно прижался к одному из бойцов, схватив его за руки.

— Коленом по уду вдарю, — отвечал мне боец.

Дельно, уды у мужика — самое важное. Уж лучше бы и руку отрезать, чем уд лишиться. Но не в этом случае.

— Тут ещё примоститься надо: кабы мне такой удар произвести. Я стою чуть боком к тебе; если коленом — то, возможно, тебе придётся вывернуться. Думай! — наставничал я.

— Головой ударить могу, пяткой ударить могу по ступне, — стал перечислять боец.

И говорил он правильно. В военно-прикладном рукопашном бою зачастую намного важнее, чем даже поставленный удар, включать мозг на полную. Или даже не так: мозг должен быть настолько подготовлен к молниеносным действиям, что человек ещё не успеет подумать, а руки уже должны делать. И не только руки. Развивать эти автоматические движения у своих бойцов порой приходится, ставя их в неловкие ситуации.

— Если я посужу, что готовые, дозволю участвовать в состязаниях в Москве. Ну за долю мне от выигрыша, — сказал я то, чего от меня уже ждали пару недель, не меньше.

Лица мужиков разгладились в улыбках. Знают, чёрти, что это им сулит серьёзные барыши. Ну и мне, если всё сложится как нужно.

Дело в том, что я решил упорядочить кулачные бои, которые в Москве случаются очень часто. Но зачем же мужикам за просто так на окраине столицы бить друг другу морды? Ведь можно это делать за деньги. И командами и по одному, в парах.

Причём никакого закона, который бы запрещал такое, нет. Кроме церковного, который, в некоторой степени, против кулачных боёв. Да, подобное занятие не к лицу дворянину. Но ведь сколько это уже происходит! Старожилы говорили, что еще их деды «баловались на кулаки».

Ну так никто и не говорит о том, что я буду непосредственно этим заниматься. Зачем? Если у меня есть исполнители. А вот выставлять свою команду, даже не особо скрываясь, я могу. Ведь не сам ручки буду марать, а будто бы мои холопы будут отстаивать честь и достоинство своего барина. И пусть не холопы, а солдаты — но всё равно.

Так что сейчас, слегка подлечившись, Игнат, а ему в этом помогает ещё и Никанор, и некоторые другие стрельцы, которые также не прочь заработать, — все они занимаются созданием будущего бойцовского клуба. И это мероприятие будет выделять свою долю в Стрелецкое товарищество. Тут и «крыша», как говорили в будущем, серьезная — стрельцы.

Даже трёх дьяков уже привлекли, и мне пришлось рассказывать про то, как нужно подсчитывать ставки, коэффициенты. Бумагу закупили, перья… Забава будет что надо. Уверен, что и кукуйцы решат попробовать. Там авантюристов хватает.

Так что я почти уверен, что подобная забава на Руси придётся кстати и станет весьма популярной. А то, право слово, мужики друг другу бьют морды по воскресеньям, после службы без смысла. А теперь это ещё может принести приличные деньги. Ведь получать выигрыш могут не только те, кто побеждает, но и проигравшие (по интересным схемам ставок).

Да, подобный вид заработка не совсем лицеприятен для человека, который, прежде всего, надеется на благо Отечества. Но чем это отличается от спорта? Разве подростки не будут стремиться развивать силу, ловкость и умение, чтобы в итоге попытаться заработать? Не нужны ли нам крепкие и сильные люди?

— Бег две версты, а после — обливание водой, — повелел я, объявляя заключительный этап тренировки.

Смотрю на будущих бойцов — ей богу, звери растут! Как только объявил им, что только лучшие смогут участвовать в тех боях, о которых уже судачит вся Москва, у молодых мужиков появилось желание тренироваться и показывать всё лучшие результаты. И до этого тоже. Отсеялись, но сейчас лучшие из лучших.

Тут ещё надо подумать о том, чтобы во всех поединках не побеждали только мои. Иначе для других москвичей это будет неприятно и со временем неинтересно — откажутся участвовать. Ещё придумают что-то подобное своё, и мне придётся включаться и противодействовать.

— Господин полковник, до тебя срочно от государя, — сообщили мне, когда я, согласно своему графику, занимался написанием и описанием всего того, что знал из будущего и что могло бы пригодиться сейчас.

Каждый день не менее двух часов я уделял этому. И уже скопилось немало бумаг. Большинство, правда, такого, что пока внедрить ну никак. Или не быстро, а с растяжкой на годы. Стоит ли начинать, если весной на войну?

— Пусть зайдёт, — сказал я, утаптывая рукописи в железный сейф, сконструированный по моим лекалам на производстве сотника Собакина.

Кстати, хочу подобные штуки, через него в том числе, производить и продавать боярам, ну и всем тем, кому есть что скрывать. Зачем сундуки деревянные, которые могут сгореть, если можно использовать железные сейфы с ключами, причём с внутренними, а не навесными? Нужно будет подумать над рекламой.

— Никита? — искренне удивился я.

На пороге стоял с опущенной головой наставник Петра Алексеевича — Никита Моисеевич Зотов.

— Что случилось, Никита Моисеевич? — подобрался я, уж больно жалостливый был вид у наставника царя. — С государем по здорову ли?

— Возвратись! Богом молю, возвратись! Не справляюсь я, и Ромодановский не может. И вино уже пьёт, девок в ряд выстраивает и под юбки им заглядывает… Нет напасти, — жаловался Никита Моисеевич Зотов.

— Государь возобновил занятия наши? — спросил я.

— Нет. Куда ему?

— Тогда он не послушает меня, — сказал я, внутренне улыбаясь.

Я примерно знал, что подобное случится. И мне нужно было не чтобы Никита прибежал и попросил, или даже Ромодановский пришёл. Нужно, чтобы сам государь соскучился, прислал бы за мной. А пока этого не случилось, не стоит дёргаться. Пётр немного перебесится — и ладно. Тут, если я встряну сейчас, то сделаю хуже себе, настрою слишком рано входящего в пубертатный период царя против себя.

Так что ещё немного подождём. Но перед отбытием в поход обязательно нужно замириться.

Глава 11

Преображенское.

20 ноября 1682 года.

Я сидел за большим столом почти что в самом его конце, в уголке, словно бы по ошибке зашел на праздник и пристроился. Наверное, кое-кто упёртый продолжал показывать мне, что он вырос и в советах не нуждается. Ну да и ладно, в моей крови и голове нет понимания местничества. Не чувствую себя обиженным. Тем более, что здесь вполне хватает еды и с кем поговорить.

Государь Пётр Алексеевич решил устроить пиршество. И оно было не в Москве, а в Преображенском и приурочено к примирению Петра Алексеевича и Софьи Алексеевны, а так же к подписанию Вечного мира с Речью Посполитой.

Это примирение произошло как-то мимо меня, и без моего участия, но я рад подобному проявлению единения в царственной семье. Если только Софья что-то не задумала. Хотя вряд ли. Не в том она сейчас положении, чтобы плести хоть какие-то интриги. От царевны отказались многие, и она решилась и пришла на поклон, как верноподданная своего брата.

Возможно, даже таким образом она попросила защиты от патриарха. Правда, сейчас, как мне кажется, самому патриарху не помешала бы защита. Ну, я надеюсь, что он её не найдёт. Бойкот против Иоакима оказался действенным. Владыко поехал на полгода, или больше по святым местам.

Слева от государя сидел Мартемьян Кириллович. Важничал, подбородок чуть ли не подпирал потолок. Вот только не видно в нем той червоточины, как в братце, Афанасии, нынче которого черви поедают.

Впервые Пётр Алексеевич демонстрирует, что поддерживает своего дядьку. Просели Нарышкины, потеряли влияние, несмотря на то, что их родственник на троне. Теперь Нарышкиным нужна куда как более действенная поддержка.

По правую руку сидела царица, сразу следом за ней — боярин Матвеев. И вот так вот посмотришь, кто где сидит, так сразу поймёшь все политические расклады в России. Правда, мне хотелось бы сидеть не на краешке стола.

— За наше русское Отечество и будущие победы! — провозгласил государь.

Очень надеюсь, что в его в кубке всего лишь квас или какой другой безалкогольный напиток.

— За вечный мир с Польшей! — ещё не все успели выпить за первую здравицу, как прозвучала следующая.

Есть определённая досада у меня, что о моей заслуге в деле подписания Вечного мира с Польшей никто и не знает. Ну, разве что, сам польский посол. Ну, да ладно, не за чины и деньги служу. Хотя и то, и другое было бы неплохо иметь.

Сторговались с поляками на восемьдесят тысяч рублей, которые мы им выплачиваем, тем самым покупаем Киев. Дешевле он обошёлся, чем в иной истории, и это не может не радовать. В сущности, граница между Россией и Речью Посполитой теперь проходит по Днепру. Однако южнее Винницы земли остаются в «серой зоне». Я так думаю, что поляки таким образом подталкивают Россию к активным действиям против турок, ведь османы облизываются на эти территории.

Вдруг, неожиданно, официальная часть пира закончилась. Царица пожелала поговорить со своим сыном, они ушли, и все начали разбредаться по кучкам.

— Это ты скидываешь патриарха и подметные письма на него шлешь? — когда около нас не было никого, чуть слышно спросила Софья Алексеевна.

— Да, — честно признался я.

Почему? Да потому что не слышат. Если она кому-то расскажет о том, что всё это идёт именно от меня, то никто и не поверит. Более того, наиболее заинтересованные лица и так догадываются, откуда дует ветер. Но никому не выгодно обнажать все стороны такой мерзости, как переписка патриарха. Есть? Факт. Но не нужно еще сильнее бить по Церкви.

— Ваше Высочество, когда будут продолжены занятия в Новодевичьем монастыре? — решил я не раздувать тему с патриархом.

— Да вот, у государя соизволения спросила, снова почать сие богоугодное дело творить, — отвечала Софья Алексеевна.

Ну и хорошо. Так оно и должно было быть. В том числе и за это я начал войну против патриарха. Пусть учат детей, создают основу для скорого создания Академии. Нам не так важно именно название «университет» нам люди образованные важны. Так что и «академия» подойдет.

Я чувствовал себя неловко на этом празднике. Было видно, что меня просто избегают. И в таком ключе я тоже ни с кем не хотел разговаривать. Тот же боярин Матвеев то и дело бросал на меня цепкие взгляды, но не подходил. И мне не по чину к нему бегать, разве что в ноги кланяться и на колени плюхаться. А это уж совсем…

— Царица просит тебя, — практически бесшумно подошёл ко мне стряпчий и шепнул на ухо.

А вот это уже было действительно интересно. С Натальей Кирилловной мне близко общаться еще не довелось.

Через несколько минут я был на пороге небольшой комнаты, где сидела Наталья Кирилловна. Женщина она была очень даже симпатичная, но не в моём вкусе. Да и старая… Ха! Подумал я, проживающий уже вторую жизнь и суммарно имеющий в два раза больше лет, чем этой «девушке».

— Меня беспокоит то, что сын мой перестал научаться, — говорила Наталья Кирилловна, и тон её был обвинительным.

— Ваше Величество…

— Нет нужды меня так называть на латинянский манер, — резко отреагировала Наталья Кирилловна. — Государь стал пить вино, пиво. А ему десять годов. Тебе исправно деньги платят за научение Петра Алексеевича? Отчего не с ним?

— Исправно, царица платят. Ну, коли потребность будет, то и возверну в казну всё, что мною было получено после того, как сам Пётр Алексеевич прогнал меня.

— Сколь раз он прогоняет Никитку Зотова? И репой в него кидает, и словами дурными лается на наставника своего. А все Никитка рядом. Стерпишь и ты. От государя терпеть повинно все! — повышая голос, требовала Наталья Кирилловна.

— Не серчай, царица, но Никита Моисеевич ранее научал царя худо-бедно, да всё не впрок. Коли выученец не поважает наставника своего, толку не будет никакого, — стараясь, чтобы мой голос не звучал вызывающе, всё же осмелился я перечить государыне.

Она уставилась на меня своими карими глазами. Есть такие взгляды, когда человек смотрит умно, глубоко, осознанно, пронзительно. Так вот… царица смотрела иначе. Женщина эта не блистала интеллектом, вряд ли была сколько-нибудь системно образована. Но сословная иерархия не позволяет относиться к такой власть имущей даме сколь-нибудь пренебрежительно.

— Петру по нраву были уроки твои. Бросься в ноги государю и проси его помиловать тебя, — произнесла царица.

А вот это было серьёзным вызовом для меня. Бросаться, словно холоп, в ноги своему ученику? Даже государю? Сложно это и противоречило моему сознанию. Я молчал, не на шутку растерялся.

— Так ты что ж, холоп, в ноги мне кинуться не желаешь? — послышался голос Петра Алексеевича за ширмой.

Тут же он и показался. Весь такой грозный, губы поджал, насупился. Я тут же преклонил одно колено. Не понимает, что поступил не самым умны образом?

— Перед Богом, государь, на оба колена. Тебе же — одно колено и вся жизнь моя без остатка! — сказал я.

Были у нас на уроках неоднократно вопросы чести и достоинства. Сам царь порой желал проявить себя «прогрессивным» и утверждал, что честь благородного человека должна быть превыше всего. Да, он тогда размышлял больше о самом себе, как о самом благородном рыцаре во всей России. И теперь Пётр Алексеевич попадал в ловушку. А я славил Господа Бога, что это он сейчас в замешательстве, а не я.

— Завтра же жду тебя на уроках. И поведаешь мне, о чём ты якшаешься с кукуйцами! — сказал царь и показал рукой на выход.

Другие бы, наверное, даже на коленях поползли к двери. Я же встал, поклонился, сделал три шага спиной вперёд. Только сейчас развернулся и вышел.

Вот же… Что получается? Царь решил поговорить с матушкой, чтобы она заставила меня приползти на коленях к нему? И вот откуда это желание видеть всех униженными? С кровью и молоком матери, что ли, передаётся?

Я не знаю, как, но, как только я вновь зашёл в пиршественный зал, пообщаться со мной чуть ли не очередь выстроилась. Как узнали все они, что опала снята? Это вопросы, на которые у меня не было ответа.

Я разговаривал с Матвеевым, обсуждали с ним возможные реформы. Потом говорил с Григорием Григорьевичем Ромодановским, и он меня даже послушался в том, что обязательно нужно провести большие учения и проверить состояние санитарии в полках на выходах. Опять же все досконально проверить и предусмотреть сожженную степь в походе.

— Послал я в германские княжества людей своих, кабы они наняли отряды наёмников. Казна нынче дозволяет это сделать. Так что, скоро повоюем, — говорил уже слегка захмелевший Григорий Григорьевич.

Я не стал переубеждать и говорить о том, что лучше бы мы направили эти деньги на обучение своих солдат. Ещё офицеров иноземных нанять можно — вот их нам катастрофически не хватает. А солдат дешевле своих воспитать, чем оплатить хотя бы год наёмникам.

И вот такие разговоры были весь оставшийся вечер: слово здесь, звук одобрения там, кивок головой. Постепенно, но все напивались, мне же было тяжело общаться со все более невменяемыми людьми. Так что скоро я отошел и ушел. У меня еще много дел завтра.

А через неделю, так и вовсе на сегодняшний день самый перспективный проект по зарабатыванию денег запускаем. Нужно быть в форме.

Окраина Москвы.

27 ноября 1682 года.

Шум гам, крики!

— Не жалей! Бей! — кричали одни.

— Да отвечай ты ему! Я на тебя ефимку поставил! — кричит, надрывается, другой, и находятся те, кто с ним согласен.

На окраине Москвы проходили бои. Внутри круглой арены, перетянутой канатами, бились люди. Дрались отчаянно. У на кону были деньги слава, репутация. Ставки и выплаты за победу уже были таковыми, что победивший на этом этапе получал два рубля. Очень прилично, если учитывать, что следующая победа сулила уже четыре рубля. И так, дойдя до финала и победив в нем, можно заработать до пятидесяти рублей. А это деньги большие, даже очень.

— Ах ты! — разочарованно выдохнули одни.

— А-а-а! — от радости закричали другие.

Четвертьфинал, как-никак.

Я посмотрел на арену, бросил быстрый взгляд на дальний холм, откуда за происходящим наблюдал государь, подошел к распорядителю турнира.

— Ну и как там? Заработали чего? — спрашивал я у Игната.

Должны были заработать, обязательно. Я же видел, что пошли многочисленные ставки после прояснения, что есть такое «ставка» и что такое «цифры в рост» (ну не мог я найти синонима слову «коэффициент», и без того людям было нелегко понять, о чем речь).

Я-то играл, ставил и выигрывал. Правда, из пяти ставок, одна не сыграла. Одного из моих бойцов выбил, неожиданно заявивший себя, Гора. Думаю, что не обошлось здесь без Петра Алексеевича. Находясь далеко, он смотрел за действом в подзорную трубу. Решил, видимо, выставить своего бойца. Ну, а кто чаще иных сопровождает царя? Правильно — великан Матвей.

Матвей, по прозвищу Гора, оказался ну просто непробиваемым. Как ни «порхал, как бабочка» и не «жалил, как пчела» мой боец, он ничего не смог сделать. Гора лишь раз попал в плечо шустряку, и все… Выбил к черту и плечо, и моего человека из турнира.

Потом, правда, мы разработали целую стратегию по выбиванию из турнира Горы. И нет, не потому, что я не хотел его победы. Дело в том, что все только на него и ставили. Ну не дураки же делать ставки на тех, кто в два раза меньше Горы.

Так что я поставил аж двадцать рублей на другого своего бойца, вышедшего против Горы. Вот только до того Матвея изматывал еще один мой ставленник. Долго изматывал под улюлюканье и недовольство зрителей. И мой победил. А я говорил Горе, чтобы начал всерьез уделять внимание физической подготовке. Силушка богатырская — это очень хорошо. Но она же, только подкрепленная выносливостью, умением и ловкостью… И тогда Гора стал бы просто непобедимым.

Турнир проходил у одного из холмов, чтобы можно было на склоне вкопать лавки и народ не стоял. Тут же разносили напитки, прежде всего, в кувшинчиках примерно по пол литра, мед. Были заказы и на Рейнское вино. Запас и этого пойла имелся. Все стоило дорого, но некоторым было уже плевать на деньги. Такой азарт поглотил людей, что даже страшно становится.

А что будет, если они словно очнуться и спросят за свои потраченные деньги? Нет, я не боюсь, что придут и станут роптать. Силовая поддержка турнира — это стрельцы Первого Стрелецкого приказа. И с нами связываться себе дороже. Но вот судачить по углам станут точно.

— Как с куста собрали, — говорил испуганно Игнат, нагибаясь и шепча. — Четыре сотни и двенадцать ефимок. А еще и кто переможца не выяснили.

Да, оказалось дело очень прибыльным, я даже сказал бы, что сверхприбыльным. И это же без расчета того, сколько получится заработать на напитках, да закусках. Вон, пирожок с зайчатиной, стоит ажно две копейки у нас. Это сильно дороже, чем даже у Красной площади. Но покупают. Нагорланятся, да и давай пить и заедать свое горе или радость.

Выходит, что можно в месяц спокойно иметь более двух тысяч рублей, если устраивать турниры раз в неделю. Отдавать при этом рублей двести в казну Стрелецкой корпорации, на оплату некоторых задействованных в обслуживании людей. И все… можно экипировать и содержать целый полк. Еще и останется.

И тут я увидел его. Подобные слова, наверное, должны были бы прозвучать, если бы здесь оказалась какая-то очень-преочень красивая женщина, и я, словно бы, обомлел, лицезрев её красоту.

Но нет. Увидел я десятника, о котором, если уж признаться самому себе, и забыл вовсе. А вот он.

— Игнат, делай, что хочешь, обещай какие угодно деньги, но этот десятник должен выйти со мной в круг, — сказал я, указывая лишь глазами в сторону человека, который некогда поступил со мной не совсем вежливо.

Это был тот самый десятник, которому я обещал обязательно на кулаках набить морду.

— А, так это же Никифор! Он завсегдатай кулачных боёв, — подсказал один шустрый паренёк, разносящий у нас пирожки с зайчатиной.

Я посмотрел на этого встревающего во взрослые разговоры восьмилетнего, а, может, девятилетнего, паренька.

— А почему у нас дети работают? — спросил я у Игната.

Тот лишь пожал плечами. Мол, а почему бы и нет. В принципе, это я уже, как человек в годах и всё ещё не отказавшийся от своих понятий из будущего, так думаю. Хотелось бы сказать, что не место мальцам там, где мужики за деньги дерутся. Ну если справляется, так пускай заработает копеечку, а может, даже и не одну, и в семью.

— Бойцам потребно дух перевести, — провозгласил бирюч.

Бирючами до сих пор называли тех, кто громко кричит, оглашая новости. Я бы назвал Прохора, а это именно он и есть, ведущим нашего шоу.

Посмотрел в сторону Игната и того десятника. Увидел, что глаза заблестели у стрельца, который когда-то был изрядно груб со мной, и я пообещал ему сойтись на кулаках.

Удивительно, что он вовсе не из тех, кого уже отправили в Сибирь, или кого собирались казнить за участие в бунте. Хитрец? Отсиделся в стороне.

— За три рубля выйдет с тобой. И, коли ты не был тем, кто всех зверёнышей научаешь, которых тут все хвалят, то предупредил бы, что супротивник твой силён, — сказал Игнат.

— Три рубля? Чего же так дорого? — возмутился я.

Это же получается, что моё удовольствие подраться с обидчиком стоит аж половину коровы. Не из дешёвых удовольствие.

— Поку́да бойцы наши дух переводят, в круг выйдут полковник Стрельчин, наставник государев, и десятник Никифор Иванов сын Никифоров… Ставьте серебро ваше!

В это время я уже завязывал перчатки.

Да, бои происходили в перчатках, но в таких, где только прикрывались немного костяшки кулаков. Хоть как-то, но это, наверняка, уменьшало травматизм. При этом и в таких перчатках вполне можно было сделать захват и побороться, что отнюдь не воспрещалось.

— Поставил на тебя сто рублей, — прошептал мне Игнат, будто бы проходя мимо.

Я удивился. Это были просто огромные деньги. И получилось бы выигрыш взять. Ведь как минимум, для того чтобы заработать, на моего оппонента должны поставить хоть сколько-то больше ста рублей.

Значит, ставят на десятника. А мне следовало быть осмотрительным. Если он такой любитель кулачных боёв, наверное же неплохой боец.

— Встретились, Никифор? — спросил я, когда мы зашли в круг. — Помнишь, что я обещал тебе, когда выезжал из Кремля? Помнишь ли ты, что бил меня?

— А три рубля я уже заработал, — усмехался мой соперник.

Может быть, он и прав. Иные будут готовы и ногу поломать, только бы три рубля заполучить.

— Да и посмотрим ещё, кто кого, — усмехнулся Никифор.

Я не стал отвечать на этот выпад.

— Начали! — выкрикнул Прохор.

Оппонент тут же сократил дистанцию и попытался посчитать мои зубы коротким ударом. Наверняка подобная тактика могла бы сработать, но у меня получилось отклониться. Просто я знал, что могут быть и короткие удары, а не размашистые, как большинство здесь бьют.

Неожиданно мой оппонент выбросил ногу и показал, что даже неплохо растянут и включает ноги. Это вообще поразительно. У него даже получилось задеть меня в плечо.

Пора было и мне показать, на что я способен. Разрываю дистанцию. Соперник тут же её сокращает. Я, неожиданно для него, ещё больше сблизился, практически обнял.

— Ух! — невольно выдохнул я, получая удар в печень.

— На! — бью головой в нос.

Тут же разрываю дистанцию. Мой противник поплыл. Удар! Есть! Один зуб падает в грязь, которую намесили предыдущие бойцы. Удар! Замечаю, что сбил челюсть, может и серьезно сломал. Сокращая дистанцию, захватил руку, уложил противника на свое бедро.

— Бум! — раздаётся глухой звук от падающего тела, и брызги грязи разлетаются по сторонам.

Резко встаю, седлаю избитое тело и заношу для удара кулак. Выжидаю паузу. Нет, добивать не хочется.

Да и, признаться, противник мне попался шустрый и по местным меркам весьма умелый. Это чувствовалось. И мне пришлось всерьез включаться в бою.

— Лежи, иначе добью, — говорю я своему оппоненту.

Тот было попробовал встать, но вовремя передумал.

— Победа полковника Стрельчина! — полным радости голосом кричит Прохор.

Наверное, стервец, также поставил на меня деньги.

— За то — прощаю, — говорю я, подаю руку десятнику. — Приходи в Преображенское. Поговорим и посмотрю на тебя.

У бойцов, которые долго и с умом занимаются единоборствами, всегда вырабатывается понимание своего соперника. Бывает, что ещё бой не начался, а уже можно понять, что перед тобой боец или, так, бутафорская груда мышц.

Десятник был бойцом. Более того, если его подучить, показать некоторые азы военно-прикладного рукопашного боя, то можно из него сделать и инструктора. И мне очень не хватает людей, которые бы могли заменять меня во время тренировок или помогать вести их.

А ещё просто катастрофически не хватает офицеров. И набирать в свои полки сплошь иноземцев, которых также не сильно густо, я не хочу. Не потому, что не доверяю всяким немцам. И даже не из-за чувства патриотизма.

Немец на русской службе — всё равно чужак. Год повоюет, потом уйдёт. А если вкладывать в этого офицера силы и время, то это становится крайне невыгодным. А вот подтягивать своих, русских офицеров, у которых нет проблем с коммуникацией, которые и словечко могут загнуть на русском языке так, что станет понятно любому рекруту, — вот такую хочу видеть русскую армию.

Кроме того, уже устоявшиеся в своем ремесле офицеры-иноземцы трудновоспитуемы. Они ведь обучились всем тем воинским премудростям, которые сейчас главенствуют в Европе. А у нас в армии, как я искренне надеюсь, много новшеств впереди. Да и вопрос сохранности военной тайны тоже не стоит последним.

Полуфинальные и финальные бои прошли так, словно бы специально бойцам было дано указание биться красиво, театрально, долго.

Никто не хотел сдаваться. И было удивительно, что в финале я не встретил сразу двоих своих бойцов, а представлял Преображенское лишь один из моих будущих диверсантов.

Победил он, но лишь благодаря тому, что применил приёмы, которых оппонент не ожидал. Там нажал на точку болезненную, тут надавил на носок. Мелочи, но его противника это сильно обескуражило.

— Кто таков? — подошёл я к побитому, проигравшему, но не сломленному финалисту.

— Маратка, сын Ивана Скоригина, мастера кожевенных дел, — сказал парень.

Я удивился, когда присмотрелся к этому уже бородатому мужику. А ведь действительно — акселерат. И глаза молодые, и лицо можно было бы сказать, что молодое, но заросшее уже достаточно грубой бородой.

— Сколь годков тебе? — спросил я.

— Так семнадцать, — ответил молодой уникум.

И такого бойца терять никак нельзя. Что же будет, если его выучить, да ещё и подрастёт? Росточком да статью вряд ли догонит Гору, но занять второе место после него вполне сможет.

— Завтра в Преображенском жду, — сказал я.

— Так никак не могу я. Батюшке-то помогать в мастерской потребно, — понурив голову, предоставляя возможность капелькам крови слететь с насиженного места на кончике носа, ответил Маратка.

— Я сказал, а ты придёшь. А нет — так и за тобой, и за батюшкой твоим приду. Говорит тебе наставник государев, — грозно сказал я.

Придёт, никуда не денется.

А я с удивлением для себя открыл ещё одну полезную грань с организованными кулачными боями. Это же можно заниматься кадровым вопросом, присматривая для себя наиболее одарённых, выносливых, мужественных бойцов.

Грамоту освоят, и всем иным премудростям офицерским также обучим. Может быть, и не из всех впоследствии выйдут офицеры или даже нижние чины, но кто-то из них ещё прославит матушку Россию. Но… очень много значит характер, да чтобы упертый. И голова, без разумности которой невозможно было бы дойти до финала.

Я возвращался домой весёлым и обдумывал огромное множество планов. Заработать за день более семисот рублей! Это же просто чудо. И казалось, что же может произойти, чтобы этот день испортить?

— Бах! — прозвучал выстрел из-за дерева в Соколином лесу по дороге в усадьбу.

Пуля попала в меня, и словно бы вся небольшая вторая жизнь пронеслась перед глазами, когда я падал с седла. Темнота…

Глава 12

Усадьба Стрельчино.

23 февраля 1682 год.

Шаг… еще один… Вижу, как из толпы выделяется один человек. Это один из охранников Горюшкина.

Глаза… Я встречаюсь взглядом со своим убийцей. Он — слаб, ибо система прогнула и его, если не хочет, но стреляет.

— Бах! — услышал я выстрел, и только потом ощутил страшную боль.

— А-а-а! — кричу, дергаюсь, острая боль пронзает левое плечо.

Болят и ребра, тяжело дышать. Нога… Она в гипсе. Но я не в будущем. Что? На мне медицинскую новинку пробовали? Хорошо, что такую. И вот что… Клизму изобретать не буду, а то еще на мне используют. Или четко в инструкции пропишу: «Использовать всем, кроме Стрельчина».

— Очнулси! — заорал сразу показавшийся мне вредным и противный женский голос.

Баба, явно в годах, тут же покинула комнату. Ну и кричала бы на коридоре.

— Твою ж в маковку… — я попытался приподняться.

Получилось, но это стоило мне неприятных ощущений.

И нет, это не первое мое пробуждение. Два последних, нет, все же три, были осознанными. И, судя по всему, случались и другие. Страшно и подумать, что я мог в бреду наговорить.

— Как ты? — спросила меня Аннушка.

Старалась говорить спокойно, но влажные дорожки на щеках выдавали нестабильное состояние. Ну да беременная, как-никак. Должны же гормоны бурлить. Правда, вот сколько протекает беременность, я никогда не видел, и не слышал, неадекватного поведения жены.

— Да всё твоими молитвами, все хорошо. Отвлекаешь Господа Бога от важных дел, ночами на коленях стоишь. Прекращай!! Господь и без того меня любит, — строго сказал я.

Анна понурила голову. Когда я пришёл в себя, то больше волновался не за то, что у меня нога сломана, рёбра, возможно, тоже пострадали. Больше всего я беспокоился за самочувствие своей любимой жены и нашего ребёнка.

— То мне показалось, али государь наш Пётр Алексеевич приезжал? — спросил я, дождавшись, пока Анна немного успокоится.

— Да, когда отвар для сна тебе дали, прибывал Пётр Алексеевич. И не только он, но и господин Ромодановский. А ещё… мальчишка тут ошивается, всё никак прогнать не можем. Мы его за ворота, а этот гаденыш поутру уже у крыльца. Плетей ему дать хотела. Токмо он сказал: ты гневаться станешь, что это ты его и позвал, — продолжала сообщать мне новости Анна.

Я смутно помню, кто и как меня привёз в усадьбу, как лечили, как я в бреду приходил в себя и вновь уходил в беспамятство. Все слилось в один день, хотя я уже вот так, на грани, был дня три.

Как я сейчас понимаю, мне прострелили ключицу, и я болезненно упал с коня, подвернув ногу, и ещё каким-то образом сильно приложившись рёбрами. Причём не спасла меня и поддетая под шубу кольчуга. Однако думаю, если бы не эта защита, могло быть даже хуже.

— Того мальца как зовут? — заинтересовался я почему-то именно не приходом государя, а назойливым и шустрым мальчуганом.

— Так Алексашка Меньшиков, сын обедневшего дворянина Смоленского, нынче пребывающего конюхом в Преображенском, а жена его пироги печёт, — сказала Аннушка. — Он охотно о себе рассказывает. Уже заговорил и дядьку Игната. Стал, словно бы в одночасье своим.

Это да… Я догадывался о таких свойствах характера Александра Даниловича. Правда, весьма возможно, что потом Меньшиков будет сильно сожалеть, что был словоохотливым, рассказывал о своей родословной и что пирожками торговал.

Я мучительно улыбнулся, даже вязкая боль в левом плече, почти ключице, на миг прошла. Вот если есть в человеке характер, предрасположенность к каким-то свершениям, то он обязательно найдёт лазейку, но вынырнет даже в жестоком сословном обществе.

Думаю, что у меня появился свой денщик. Пока не нужно отдавать государю Меньшикова. Выучу сперва Алексашку, хотя бы не будет позориться, как в иной реальности, где он был членом Лондонской Академии наук, при этом не умея читать и писать. Хотя, судя по всему, считать он умел. Ну или был вообще уникумом, который не знал счёту, но грабил при этом миллионами.

Я отношусь к истории и к своей миссии таким образом, что пока не стремлюсь убирать многих людей из процесса развития России. Да, те, кто мешает прогрессу, с ними приходится поступать жестко.

Но Меньшиков… Противоречивый персонаж. Вот только, если убрать его воровство, то он был очень эффективным менеджером, как модно было говорить в будущем. Являлся очень даже неплохим и лично смелым генералом. Так что пусть будет Александр Данилович.

— Что государь говорил, когда приезжал? — спросил я и чуть приподнялся, расположившись в кровати полулёжа.

— Сказал, что когда узнает, кто это тебя, то непременно на кол посадит, сам смотреть будет, как тот помирает, обедая при том, — сказала Анна и перекрестилась.

Да, у нашего государя всё-таки есть некоторые склонности… Попробуем, конечно, что-то исправить, но как бы не оказался я бессильным. Если природой заложено, то, к сожалению, никаким воспитанием выбить закладки эти нельзя. Слава Богу, что нет падучей. Может быть, пока нет. Или то, что не случился приступ, как в иной реальности во время Стрелецкого бунта, повлияло в целом на псическое состояние государя. Дай-то Бог.

— Отдайте Архипа и его людей государю на расправу, — сказал я, подумав.

Правда, этот приказ должен был прозвучать для Никанора, или Прохора. Но Анна передаст. И где они? Придут, наверное скоро.

— Не твое это дело. Я переговорю с Прохором, позвовешь его после, — сказал я, взял Анну за руку. — Поснедать бы чего…

— Это я нынче же… Подожди немного, ныне, — сказала жена и упорхнула из комнаты.

С Прохором же будет серьёзнейший разговор. Я собирался ставить его сотником, ну или капитаном, на свою мою личную сотню. Думал, что справиться с теми бойцами, что одновременно и диверсанты, и должны будут уметь защитить охраняемое лицо.

И, судя по всему, с первым же экзаменом никто из них не справился. Да, можно будет говорить, что это я вышел тогда на своём коне немного вперёд. Вот только нужно всегда учитывать глупости и прихоти охраняемой персоны. Кто-нибудь из бойцов обязательно должен был стоять впереди меня и прикрывать собой.

А ещё почему так получилось, что плохо проверили лес? Ведь это место наиболее вероятное для засады, как оно и случилось. Да, насколько я уже знал, удалось взять Архипа и двух его людей живыми, хоть и изрядно побитыми. При этом на месте ликвидированы были ещё четверо. Но это только подсластительная пилюля.

Я же выключен из работы как бы не на неделю. И потом буду с костылями ходить. Это самый оптимистичный сценарий. Может мне, как того Карла под Полтавой, чтобы носили на носилках?

Я провёл в постели три дня. Да, чувствовал себя неважно, когда вставал, кружилась голова. Однако, полусидя, вполне получалось писать. И я сконцентрировался на том, чтобы вспоминать всё то, что могло бы быть полезным.

Почти полностью вспомнил Табель о рангах. Однако время для него не пришло. Пока ещё общество кажется настолько дремучим и сословным, а власть государя столь слабой, что это реформа на перспективу. Но именно я должен был улучить момент и подать на рассмотрение.

Впрочем, кое-что я уже говорил ранее Матвееву, прощупывая почву. Артамон Сергеевич отнёсся с интересом, но с непониманием, осторожничал. Однако, был такой фактор, который сильно останавливал всех, не давал возможности думать о прогрессивных реформах. Имя фактора — Иоаким.

За эти три дня я смог окончательно оформить на бумаге стратегические цели России, расписав немало шагов. И вот, если, конечно, царь будет ко мне благосклонен и в моменте даже пожалеет, что я вот такой весь раненый, пострадавший, покажу Петру Алексеевичу все те выкладки, которые составил.

Россия должна стать прочно на Балтике. Это, как мне кажется, первостепенно. Если развивать промышленность, торговые отношения, то без прочного выхода в Балтийское море, это просто невозможно. Торговля через Архангельск не способна решить проблему. Так что да… И Петербург тоже. Может только чуточку смещенный, чтобы меньше влияли потопы на спокойную жизнь петербуржцев.

Так что, параллельно с началом строительства металлургической отрасти на Урале, должно было стать строительство торгового и военного флотов и прочное становление на Балтике.

На юге свои проблемы. До сих пор русская держава платит крымским татарам выход, поминки, дань. Даже не уточнил, сколько именно, может быть и копейки, но имидж от этого сильно страдает. Кто будет всерьез говорить с Россией, если она платит дань, и, если уж быть честными, то русский государь, как данник, вассал крымского хана.

Впрочем, предстоящий поход либо снимет этот вопрос, либо… Не хочется думать о том, что может произойти, если мы проиграем. Как минимум, татары участят набеги на наши земли.

Следующим пунктом на бумаге, но одновременно с другими, идёт срочное развитие Урала и строительство промышленности. Причём, пока русская казна не настолько уж и дырявая, как это в иной реальности случилось во время Северной войны, процесс необходимо ускорять.

Посмотрим, как сработает Никита Антуфьев, будущий Демидов. Пока, как приходили сведения, он старается, но вряд ли получится полностью закрыть заказ, который я сделал у него на изготовление фузей. Пробует выкрутиться. Ведет переговоры о покупке у голландцев. Возможно выдаст за свои.

И это, если честно, немного подкупает. Стремится слово свое сдержать, вопреки тому, что все против его. В ущерб же себе сработает, ну или в ноль. И все равно не сдается.

Но не думаю, что на Демидовых свет клином сошёлся. Нужно будет как-то уговорить государя, чтобы он вызвал в Москву Строгановых. У этих почти что удельных князей должны быть и люди, и средства, и возможности для того, чтобы ставить заводы. Только немного прижать нужно было Строгановых, чтобы поубавить их вольницу.

Конечно, это можно делать только после того, как решится вопрос с Османской империей. Вряд ли получится нанести сокрушительный удар этому государству, но заключить более-менее выгодный мирный договор — вот главная задача на ближайшую перспективу.

А потом война со Швецией. Без этого никак не обойтись. Однако к войне нужно быть настолько готовыми, чтобы как минимум на первом этапе сокрушительно не проиграть, а начать воевать в долгую. Желательно — чтобы победить, но для этого нужно очень много работать над военной реформой.

Жаль, что в России существует поговорка и жизнь, как и развитие русского государства, живёт согласно ей: «Пока петух на горе не крикнет — мужик не перекрестится». Пока мне кажется, что со шведами легко воевать не придётся, военная реформа так или иначе будет буксовать.

Ведь пока всё то, что происходит в Преображенском — это если не потешные забавы, то в масштабах очень и очень мало. Однако село Преображенское и многие территории около него становятся своего рода кузницей кадров, местом, где пробуется новое оружие, тактики, способы и системы подготовки солдат.

Ну и попутно нельзя забывать о том, и это в моём плане прописано отдельным пунктом, как необходимо развивать экономику Российского государства.

Я считаю, что срочно нужно упразднять все таможни. Каким-то образом стимулировать создание множества мануфактур. Например, два года мануфактурщики, если это именно мануфактура, не должны ничего платить. А если в мануфактуре ещё используется хоть какой-то механизм, то даже поощрять, выделять выплаты из казны государства.

И тогда встаёт вопрос: как эти механизмы создавать. Что-то знаю я, но этого точно будет недостаточно. К сожалению, я ни разу не практик, не инженер.

Впрочем, станок для нарезки стволов уже работает. Существуют прототипы сразу двух видов прядильных станков. Вопрос только в том, что для них нет столько сырья, чтобы производить ткани.

Нельзя игнорировать сельское хозяйство. Пока что Россия — сугубо аграрная страна. И сделать ее индустриальной, у меня жизни не хватит. Но вот аграрно-индустриальной, может и получится.

Тут всё очень сложно, но кое-что вводить необходимо уже сейчас. Как минимум, нужна коса — для увеличения производительности сбора урожая, сбора сена для скотины. Нужно производить плуги, которые очень дороги, но при этом необходимы. Конечно же, новые культуры.

А ещё я даже готов поделиться со всем русским миром принципами пчеловодства. Правда, не сразу — сперва сам хотел бы на этом нажиться, но… государю по секрету нужно сказать. А самому думать о парафине.

В Русском государстве сейчас поле непаханое для любой промышленности. Нет производств и зеркал, и хоть какого нормального стекла для боярских усадеб. Нет производства фарфора — и это всё привозится либо из Китая, либо уже и европейские поставки имеются, а в России нет своего.

Насчёт мебельной фабрики уже идут переговоры с купцами, и в данном случае Стрелецкую корпорацию представляет дядька Никанор. Не всё же мне только работать. Однако я подготовил чертежи мебели — тех же стульев, диванов, шкафов и всего прочего, чего даже и в Европе, возможно, пока не придумали.

Очень много чего необходимо производить, чтобы Россия не стала сырьевым придатком для европейцев. Если сейчас это делать, то тогда меньше придётся ломать через колено всё русское общество. Может у меня именно такая миссия — сделать все, чтобы хоть раз в истории Россия не была в догоняющих, чтобы нас догоняли. А мы бежали бы так, что и не угнаться.

А вообще, сегодня двадцать третье февраля, а я и чарку не поднял за русскую армию. Как так?

— Прохор! Тащи меда! Пить будем! — выкрикнул я.

В комнату тут же вошел медик, которого прислал за ежечасным уходом за мной Матвеев… Что-то он хочет от меня, не спроста такая забота.

— Никак не можно, вы есть не пить.

— И есть и пить, — сказал я.

Кремль.

25 февраля 1682 года.

— Его нужно снять! Лишить сана! — кричал раздраженно государь.

Собравшиеся бояре не знали что и ответить. Царь был настойчив, требовал. Объяснить ему, что с патриархом нельзя так, Церковь, которая и без того ощущает проблемы, не может выставляться, как преступная.

— Иоаким и так отправился на богомолье, — спокойно сказал Матвеев.

Но сегодня Петр Алексеевич не слышал никого. Покушение на его спасителя, на его наставника, государь спускать не желал.

— Ваше Величество, но…

— А! Дядюшка? Решили сказать? — пренебрежительно перебил Мартемьяна Кирилловича государь.

Наступило молчание. Петр так же понял, что выглядит не в лучшем свете. Стрельчин все время говорит о сдержанности. А тут…

Петр, на самом деле, игрался со своим наставником, как это может делать только ребенок. И в тот момент, когда царь смог оценить многие новшества своего учителя, в его стреляют. И кто? Человек, который быстро признался в том, что патриарх потребовал смерти Стрельчина.

И даже не проводились больше кулачные бои. А вот эту забаву Петр сразу полюбил и не мог еще и простить, что его лишали зрелища.

— Не желаю более видеть Иоакима. Пусть все знают об этом. И с вас требую, чтобы вся Боярская Дума о том возвестила простому люду, — сказал Петр и стал ожидать, как его будет отговаривать.

Нет. Все согласились. Получалась удобная позиция — спрятаться за волю царя. При этом, бояре хотели того же. Вот только на прямую, каждый лично, боялись вступать в конфликт.

— Если с этим все согласны, так давайте обсудим поход, — поспешил сказать Матвеев.

Он-то более других хотел такой истерики Петра. Старый враг, ну или не враг, так соперник, Иоаким, скинут с вершины власти.

— Кого, государь, поставишь во главу войска? — спросил Матвеев.

Григорий Григорьевич с удивлением посмотрел на боярина Матвеева.

— Понятно же… Воеводе и быть в походе головой, — уже успокоившись сказал государь.

На самом деле, вопрос был не в том, кто из бояр возглавит поход, а что Петр отказался от идеи самолично стать во главе войска. И сейчас Матвеев показывал свою власть над царем.

Государь же показывал Артамону Сергеевичу свой разум. Ведь до того Петр хотел быть командующим в походе, а Стрельчин, чтобы его заместителем.

— Я велю доложить мне, сколь серебра потрачено и что готово с того, кабы дойти до Крыма. О воде, о порядке в войсках, припасах… — царь, теперь уже на удивление всех, требовал полного отчета.

А ведь половина денег, что получено из казны, осела в сундуках бояр. Придется сложно…

— Ну же… У меня и бумага есть и счеты. Разом сосчитаем, сколь чего нужно и что закуплено, — требовал Петр.

— Так что с патриархом, поговорим, как скинуть его? — пытался вернуть предыдущую тему для разговора боярин Долгоруков.

— Все ли слышали меня? Докладывайте! — потребовал государь.

«Нешта ты взрослеешь рано, твое величество. Может и зря люди патриарха не добили Стрельчина», — подумал Матвеев.

От автора:

В ходе антитеррористической операции, после неравного боя, я переродился и снова стою на страже закона. В новом молодом теле и другом времени. Так, погодите, что еще за РосГвардия? А куда подевалась милиция?

https://author.today/reader/501091/4717726

Глава 13

Преображенское.

14 марта 1683 года.

Мне бы уже домой отправиться, отдохнуть. Все же не таким уж и огурцом себя чувствую, особенно после присутствия на тренировках. Пусть я со своим гипсом почти и не двигаюсь, но устаю никак не меньше, чем ранее, до ранения.

А еще сегодня предстоят три часа занятий с Петром Алексеевичем, где нельзя показывать вида усталости, или болезненных ощущений.

Но в тот момент, когда я мог бы отдохнуть и набраться хоть каких сил для новых свершений, прибыл гость. Да такой, что мне пришлось на костылях лететь его встречать. Тем более, что боярин Матвеев приехал в Преображенское скорее ко мне, чем к государю. Это я сам просил об этом боярина.

И вот, пока государь следил за уроком, который преподавался его «потешным», мы имели возможность поговорить. И даже занять трапезную самого царя.

— Кто это намалевал образ? — спрашивал Матвеев, указывая на икону, от которой еще пахло красками.

— Его второе величество… э… — я запутался с титулатурой Ивана Алексеевича.

«Второе величество» звучало, как продукт третей стадии свежести, нелепо.

— Ивашка малюет парсуны так лихо? — удивился Матвеев и тут же поправился. — Ну коли освящен образ, то, и не парсуна. Освятили?

— Ну не патриарх… Митрополит Новгородский благословил Ивана Алексеевича, — сказал я.

Действительно, Иван Алексеевич оказался уникальным человеком. И все лучше и лучше пишет картины. Конечно, в основном образы, но делает это как-то… Похоже, словно бы написал Леонардо да Винчи или Джотто, кто-то другой из представителей эпохи Возрождения. Ярко, с характером каждого из персонажей.

И это меня радовало. Лучше быть первым поистине великим русским художником, чем вторым, третьим, еще каким-то царем. В то время, как власть все равно должна быть только у одного самодержца.

Пока Матвеев рассматривал картину, не отводя взгляда от глаз нарисованного Христа, я проковылял до шкафа, где ранее оставлял свои бумаги. Взял их, положил на стол. Вернее, чуть пошатнулся и получилось так, что две увесистые папки с грохотом упали на стол.

Боярин вздрогнул.

— Что это? — спросил Артамон Сергеевич Матвеев, указывая на две толстых кожаных папки, перевязанных веревкой с палец толщиной.

— Многое, но не всё, что я хотел бы, дабы вы посмотрели, осмыслили и приняли для России, как должно, — отвечал я.

Матвеев посмотрел мне в глаза почти так же пронзительно, как хотел рассмотреть что-то в нарисованном Иисусе Христе. Потом усмехнулся своим мыслям, развязал одну из папок. Тут же с десяток листов, вырвавшись на свободу попытались «удрать», но я успел большую часть подхватить и вернуть на место. При этом чуть не упал. Нужно снимать гипс, он уже больше мешает, чем лечит.

— Кто бы кто иной такое сказал, да приносил свои бумаги мне на огляд, то приказал бы выпороть, даже если был тот дворянином. Токмо Стрельчин — загадка для меня, — сказал Матвеев и начал рассматривать бумаги. — Уж многое споро у тебя. А бумаги с гербом, твое измышление, и нынче приносят деньгу в казну.

Я промолчал. Что тут скажешь? Ну да, не по чину мне. Но как иначе? Мне нужно выполнить свою миссию, пусть бы и насколько процентов.

Сперва Матвеев взял бумагу, неспешно, вальяжно, будто бы его вынудили к одолжению хоть прикоснуться к исписанным моей рукой листам. Но по мере того, как он читал, взгляд боярина от брезгливо-снисходительного менялся в сторону озадаченно-интересующегося.

А иначе и никак. Сверху были бумаги, непосредственно полезные главному казначею страны. Тут расписывалось обоснование введения в России подушной подати, шаги, которые нужно прежде предпринять. Конечно, для затравки такая реформа, чтобы Матвеев просмотрел все эти преобразования со всей серьезность. Нужно было показать что-то денежное, и подушная подать в этом отношении подходила более чем.

— О том ты уже говорил мне. Токмо так… Не сурьзено. Тут жа я узрел грамоту подробную. Вот только тяжко будет переписать людишек, — пробормотал Матвеев, который, как было видно, уже чуть ли не завтра хотел внедрять такой налог.

И на данном этапе развития Российской державы это весьма прогрессивный налог. Более того, чтобы подать собирать, необходимо было ещё и провести перепись населения. Полезность ее и в других сферах, я так же прописывал.

Нет, такой переписи, как это делается в будущем, на данном этапе невозможно организовать. Но хотя бы знать, сколько примерно людей проживает в России, — это очень важно. Это еще и антикоррупционная работа.

— А с чего торговые люди не облагаются таким налогом? — спросил Матвеев, как видно вникающий с суть преобразований.

— Так разве что с торговых людей достанет семьдесят копеек забирать? Их обкладать потребно от состояния, от заявленных оборотов. Притом, что разумным будет какие-то награды установить за то, что у торговых людей состояние большое. К примеру, коли состояние выше ста тысяч, то можно давать личное дворянство. У кого же состояние более пятисот тысяч — потомственное…

— Вот как есть — еретик. Как раздавать шляхетство? Оно же тогда утратит силу свою, — говорил Матвеев, но я слышал в его голосе, что он не так уж и против моих предложений.

— Так многое с того, что я предлагаю — сие есть на будущее. В Европе титулы, даже барон, купить можно. Отчего у нас не купить? Только не каким-то презренным серебром или золотом, а службой на благо Отечества нашего, — сказал я, добавив толику пафоса в свои слова. — Да за такое многие торговцы и корабли свои построят и в дальния страны отправятся, чтобы только сейчас, при жизни, стать дворянам, да детям своим ту сословность передать. И державе с того великий прибыток.

— Но не за пятьсот тысяч жа! То деньга превеликая, таких и торговых людей не бывает, — сказал Матвеев, будто бы обличил меня в глупости.

— Так на то и думать нужно. Я жа для примеру, — улыбнулся я. — Но також и на благо Отечества и во славу государя.

Между прочим, то, что в будущем является пафосом и даже вызывает некоторую брезгливость. Что считают в большинстве случаев это всё лишь притворством. Здесь и сейчас громкие слова говорят лишь для того, чтобы они подтверждали внутреннее состояние человека, лукавства меньше, больше чувств на показ.

— Табель о рангах, подушная подать, гербовый сбор, новшества в войске нашем… Кто ты? — усмехаясь, спрашивал Матвеев.

Вот если бы он спросил всерьёз, то мне пришлось бы и напрячься. А так я усмехнулся и решил немножечко накинуть мистики в свой уклончивый ответ. Так, озорства ради.

— А ещё в меня врос крест православный. И пули меня стороной обходят, — почти что смеясь, говорил я. — Пекусь я о славе Отечества нашего. Всем своим сердцем желаю, дабы правление Петра Алексеевича стало самым великим в истории России и Московского княжества. Вот и измысливаю все то, что может быть добрым для Петра Алексеевича и России.

— А бумаги синие ты мне передаёшь, потому как собрался помирать на войне? — сделал логичное умозаключение Матвеев. — И почему мне? Разве же я другом тебя когда называл?

— Коли по правде и быть честным перед собой, то друзьями нам не быть. Не может бывший стрелец, а ныне дворянин, другом считать боярина. Я вижу, что ты, Артамон Сергеевич, также процветания желаешь России. Многие бояре хотят видеть державу нашу великой, но иные не разумеют, что величие сие прийти может токмо, если Россия перестроится и возьмёт лучшее от Европы, при том сохранит то доброе, что есть у нас самобытного, русского, — сказал я.

— Эки ты златоуст, Егор Иванович Стрельчин… — Матвеев задумался. — Коли всё так, как ты молвишь, отчего бы тебе не стать товарищем моим? И без тебя повоюют.

Сперва подобное предложение мне показалось странным, словно бы меня действительно зовут в друзья, в товарищи. Однако потом я вспомнил, что слово «товарищ» не обозначает то, что оно могло бы значить в будущем. Товарищ — это, скорее, можно было бы расценить, как секретарь или заместитель, или вовсе «в деньщики» меня зовёт к себе Матвеев.

— У нас одни цели. Мы оба разумеем, что России при Петре Алексеевиче лучше будет, если токмо изменяться. Так что во всех начинаниях, кои ты будешь справлять, я тебе, боярин, товарищем стану и без того, ибо одно дело делать. В ином же… зело много я возложил на себя, и тянуть мне это, как доброму коню. Желаю свой крест нести сам. А коли случится так, что помогу кому-то, да при этом всем будет во благо, то я завсегда рад, — сказал я.

— А не много ли у тебя, полковник, воли? Словно бы боярин какой, а все лишь дворянчиком стал и году не прошло, — поддел Матвеев и с вызовом посмотрел на меня. — Ну да будет. Через две седмицы войско из Москвы отправляется на черты засечные. А там и поглядим… Воюй, а я погляжу, что да как.

Матвеев замолчал. Его взгляд стал ещё более острым. Будто бы он хотел взглянуть прямо мне в душу и распознать, что же я за человек такой. Или же подобным взглядом смотрят на того, кто сильно провинился, но не хочет в этом признаваться.

— Сразу шесть ногайских орд в подданство к Петру Алексеевичу идут. Защиты просят, а коли не случится доброго похода на Крым, то как бы им дали на Дону, али на Волге степи для кочевий. Ещё посылают они нам в помощь четыре тысячи воинов своих. Как думаешь, под чьё начало стать хотят? — строго, словно бы наставник на уроке спрашивает у нерадивого ученика, говорил Матвеев.

— По всему видно, что под моё начало, — было несложно догадаться мне.

Я внутренне улыбался. Причём не столько из-за того, что к тем четырём полкам, что и так уже под моей рукой, и которые я в последние месяцы обучаю, кроме тех сотен, что я научил в Преображенском и к которым сейчас набираются рекруты по пять новичков на каждого… Ещё и кочевники ко мне придут, — получается универсальная дивизия, ну или маленькая, почти что сбалансированная дивизия. Ведь и артиллерия есть у меня.

Однако больше всего я радовался тому, что теперь, согласно тем правилам, по которым народцы становятся подданными русского царя, жена моя — княжна. Осталось только, чтобы её отец признал состоявшимся наш брак.

Да, из-за этого я сам князем не становлюсь, и Анна княжной тоже, ибо замужем и статус у нее мужний. Но тот факт, что я ни на какой-то рабыне женился, а на целой княжне, в значительной степени повышает и мой социальный статус.

— Так вот, Стрельчин, ногайские войны идут не под руку Стрельчина-полковника, а под руку зятя их старшего бея. Так выходит, что ещё больше разделяется Ногайская Орда и все нам выгода, — Матвеев улыбнулся. — Кто ты, Егор Иванович? Как так выходит, что ты ещё и в этом преуспел: поуменьшил число врагов наших и прибавил к нам союзников?

Мне оставалось лишь пожать плечами. И ощутил уже не боль, а сильно зачесалась ключица и, казалось, что все туловище слева. Нет спасу от этого зуда.

Заживает на мне, как на той собаке. Даже подумывал над тем, что это какая-то моя особенность. Вот только в целом складывалось такое впечатление, что люди в этом времени имеют лучшую регенерацию.

Тут ведь как? Если не помрёшь в первый день, то почти обязательно выживешь. Слабые помирают ещё во младенчестве, а те, кто выживает, действительно, обладают мощными организмами, иммунитетами, и выздоравливают куда как быстрее, чем в будущем, несмотря на то, что делают это без использования антибиотиков, но если только не природных и, конечно же, неосознанно.

А вот гипс пока мы ещё не сняли, так что я передвигался либо с массивной тростью, либо с новомодными костылями. Удивительно, но простейшая конструкция костылей, которые были вполне распространены в будущем, здесь также не была придумана. Новаторство если не во всем, то во многом.

Но вроде бы всё срастается, уже должно, перелом не был таким уж сложным, и уже на днях я рассчитываю гипс снять и начать более интенсивные тренировки, а то замечаю, что немного уже и жирком заплываю, так как двигаюсь намного меньше.

— Сии бумаги ещё есть у кого? — спросил Матвеев, уже намереваясь покидать Преображенское.

Говорил он из открытой кареты, когда слуга подкладывал конструкцию — деревянные ступеньки, обшитые красным бархатом.

— Да, — коротко утвердительно ответил я. — Бумаги не единственные, что у тебя, боярин.

— Еже ли я удумаю преобразования какие проводить с того, что предложил ты, то сии преобразования будут под именем моим. В ином разе — то лишь ненужные никому бумаги, — сказал Матвеев. — Уразумел ли? Сие не твои преобразования, ни кого иного… То мое!

Понял боярин, что может стать великим реформатором российской державы? Что в тех преобразованиях, которые я ему предлагаю, если выбрать не особо радикальные, но особенно полезные для России, можно заручиться поддержкой двора и большинства разумных бояр, которые всё-таки кроме своей мошны беспокоятся ещё и о процветании державы?

Не ошибся я в Матвееве. Он самовлюбленный гад, с завышенным чувством собственного величия, эгоист. Но… Он любит Россию, или себя в России. Как бы то ни было, но этот человек — единственный, кто может воплотить в жизнь хоть часть реформ, пока государь в полную силу не войдет.

— Коли случится так, что я удумаю от своего имени преобразования вводить, скажу тебе, кабы гнева твоего не испытать, — сказал я.

— Не удумаешь! Без моего позволения, неможно! — строго сказал Матвеев.

Я не стал перечить. Зачем? Тут и так по краю возможного хожу. Ну хочет Артамон Сергеевич потешить самолюбие — пусть. Моя цель — великая Россия. И я найду, как выделиться из толпы. Как минимум, через Корпорацию, или собственные коммерческие дела. Или… Вот впереди испытание — война. Может быть я все правильно делал и получится прославиться имя свое и на военном поприще?

Матвеев уехал, а я направился к государю. Сегодня у нас был один из последних уроков перед тем, как я уйду на войну. Конечно, нельзя думать о том, что на этой войне меня убьют. Но, как уже стало понятно, я не бессмертный. Будет ли третья жизнь? Вряд ли. А если будет, то явно не в этом времени, так подсказывает мне логика. Слышал я, что дается второй шанс. А вот про то, что шансов три — не приходилось слыхать.

Разговор с Матвеевым. Ещё раньше я поговорил с Григорием Григорьевичем Ромодановским. Каждый из них получил немало бумаг, которые я успел расписать.

Но все эти разговоры — пустое, если не вложить важные вещи в голову государя. Сколько погубил Петр Великий людей? Очень много. Сколько упустил возможностей? В том числе и потому, что погубил?

— Чем больше людишек будет в державе, тем более великой она станет. Брать на работу людей, кабы они помирали там уже через год-два — это для державы траты зело великие. И просвещённый монарх, царь, император, поступать так не может! — чётко, разделяя слова, делая небольшие паузы между фразами, я пытался вдолбить в голову Петра Алексеевича главные истины.

Сегодня было можно говорить даже в таком категоричном тоне. Я чувствовал настроение своего ученика. Он словно бы провожал меня на непременную казнь, прощался, потому не возмущался.

— А как же рекруты? На войне много людишек помрёт. Да и так в войске помирает немало людей, коли не на своём хлебе, как стрельцы, а постоянно служат, — возражал Пётр Алексеевич.

Вообще удивительным образом он повзрослел и продолжает это делать очень быстро. Я не припомню из своей прошлой жизни, чтобы ребёнку ещё не было одиннадцати лет, а он рассуждал настолько здраво, что можно было бы смело приплюсовывать к уму ещё лет пять.

Не могу с точностью сказать, что именно на это повлияло. Возможно, всё в комплексе. С одной стороны, если уж потешить своё самолюбие, то у Петра Алексеевича лучший в мире наставник. Причём, методы и приёмы, которые я использую в учебном процессе, направлены на то, чтобы он не имел готовые суждения и выводы. Но всегда мог опираться на мои знания, выверенные временем и добротным советским образованием.

Чаще всего, как и сейчас, государь пытается доказать мне мою же неправоту. Он приводит немалое количество аргументов, а с каждым месяцем всё больше и больше из них разумны. И порой ставит почти что в тупик. Того и гляди, но наступит время, когда я не найду достойного ответа, а лгать не стану.

Цель Петра — доказать мне и самому себе, что я не прав. Но моя цель — отбиться от всех нападок и привести такое количество аргументов и фактов в пользу своего суждения, чтобы у государя не оставалось никаких сомнений в правоте того, чему я его обучаю.

Такими приёмами получается создать в голове ученика чёткое убеждение, что либо он сам пришёл до нужных выводов и только лишь использовал некоторые из моих аргументов; либо в том, что я настолько мудр и сведущ, что по некоторым вопросам мне можно доверяться полностью.

Ведь сейчас Пётр Алексеевич, после того выпада, когда он меня отстранил от своего обучения, имеет вокруг себя разных людей, с которыми он советуется, и спрашивает, насколько я прав. И нет тех, кто аргументированно может указать на мою несведущ. Хотя и есть такие, но в основном пытающиеся обвинить меня в ереси, в иезуитстве. Знали бы про масонов, так и к ним причислили бы.

И пока только одно важное направление во внутренней политике является мной не доказано. Потому как очень оно скользкое.

— Государь, задумайся над тем, что религия наша, святое православие, — оно на службе Отечества повинно быть, а не ослаблять оное, — почувствовал я, что сегодня Пётр Алексеевич воспринимает меня особо внимательно, так как понимает, что это могут быть последние слова его наставника.

И я вновь решился поднять вопрос. Сердце обливается кровью, когда я вижу, сколько много людей теряет Россия прямо сейчас всеми гонениями на старообрядцев. А патриарх устроил террор им. Нет, пусть бы в меня и камнями закидали морализаторы, но я отношусь к людям, как к ресурсу. Россия теряет очень много ресурса, а вместе с ним и возможностей к развитию.

— Ты снова об отступниках? Еретиках, кои поносят церковь нашу православную, справедливо изменённую отцом моим, государем Алексеем Михайловичем? — строго спросил царь.

Однако голос его звучал чуть менее раздражённым, не таким уж и категоричным, как обычно.

— Ну ты жа не еретик! А ну перекрестись!

Я осенил себя тремя перстами.

— Да ведаю я… Подушную подать, то, о чём ты мне рассказывал, как лучшее обложение народа моего, хочу на еретиков распространить. Да кабы по два рубля на мужа всякого платили, — сказал Пётр Алексеевич.

И плавно начался урок по экономике, в ходе которого я приводил некоторые примеры из истории, которые ещё не случились.

— Ты снова будешь рассказывать, как это было в Китежграде Тьмутараканском? — уже догадался Пётр Алексеевич, что наступает один из любимых им частей урока.

— Ты прозорлив, государь. Так вот… Было как-то в Китежграде отменено крепостничество. Но о том, почему сие произошло, я рассказывал тебе, государь, ранее. И пришло время, когда крестьянам повинно было выплатить выкупные платежи. Те, что держава потратила, кабы выкупить крестьян у испомещенных бояр. А у селян этих денег не было. Посему отменили они выкупные платежи, так как никто их и не платил, — сказал я и двумя руками указал на сидящего рядом со мной государя.

Это означало, что пришло его время, и он должен подумать и предложить свой вариант, как это было бы лучше для державы.

— Понял я уже, что еретики два рубля платить не смогут, оттого убегать станут по лесам, али в Литву подадутся, — догадался государь, к чему я всё это вёл. — А вот если положить столько, что смогут платить, то и станут.

— Ваше Величество, еретики повинны быть в худших условиях и платить немного, но больше, так как вы — государь православный. Но и еретики — сие русские люди, заблудшие овцы, но могущие послужить на благо Отечеству. Думать крепко надо, кабы и веру сохранить, и людей не лишиться. Сколь уже по лесам в Литву, али ещё куда подались? Ваше Величество, Пётр Алексеевич вы лишилися подданых. Россия недосчиталась почти полумиллиона рублей в год, рекрутов… — наконец-то я высказался полностью, озвучив окончательно проблему.

Раньше об этом Пётр Алексеевич даже слушать не хотел, словно бы закрывал глаза, что ничего плохого для Отечества не случится, если продолжится самосожжение старообрядцев, если они продолжат убегать в Литву. Если их напрямую не перестанут уничтожать, пытать, унижать, обкрадывать. Некоторые даже умудряются в Османскую империю сбегать. Не говоря уже о том, сколь много нынче скитов развелось на Урале и в Сибири, где прячутся старообрядцы.

Россия лишается своего серьёзного потенциала, из-за чего? Для меня, как человека из будущего, не особо и понятно. Креститься тремя перстами вместо двух? Или говорить слово «Иисус» с одной «и»…

Утрирую, конечно, но в целом же каких-то фундаментальных, глубинных противоречий между старообрядцами и православными я не вижу. Нам бы патриарха, который захотел бы найти хоть какие-то точки соприкосновения.

И у меня даже есть план, как можно было бы постепенно выходить из этого религиозного кризиса. Вот только это одна из немногих реформ, которые давать кому-то я пока не решаюсь. Нужно еще и убедиться в том, что фигура патриарха Иоакима слетела с Олимпа.

И еще… Через Игната идёт поиск того влиятельного старообрядца, который смог бы предложить государю такое вот примирение.

Например, оба ответвления восточного христианства взаимно признают венчания друг друга, ну это только если старообрядцы поповские, а беспоповцев и признавать нечего. Но если православные признают протестантские браки, то почему бы это не делать с теми, кто наиболее близок в религиозном вопросе?

Никто в храме служить не может, кроме того, кто является священников непосредственно официального православия. Или же по особому дозволению митрополита-архиепископа. А вот молиться, причащаться, творить все свои обряды непосредственно в православном храме могут и старообрядцы. И православные священники повинны всю паству окаймлять. Священники точно против не будут, это их хлеб.

Почему католики оказались более гибкими, чем мы? Ведь одной из господствующих религий в Литве сейчас является униатство. Прихожане молятся так, как они раньше молились, будучи официально православными. При этом униаты платят десятину папе римскому. Униятства нам не нужно. Но вот единение, или уния между двумя ветвями православия — необходимы.

Очень рассчитываю на то, что после ухода патриарха Иоакима, да и при усилении Матвеева, который на самом деле является не столь религиозным человеком, сколько государственником, получится продвинуться и в этом вопросе тоже.

Тем более, что достаточно ортодоксальная масса стрельцов не добилась своего в ходе бунта, как это случилось в иной истории. Потому и нет особой опасности, что если будут проводиться какие-то реформы, то те же самые стрельцы повторят успех бунта. Успеха не случилось, потому и бунт повторный маловероятен.

— Ох и наговорил ты сего дня… — когда закончились уроки сетовал государь.

Он подошел ко мне, троекратно облобызал.

— Вернить токмо. Еще много науки не дал мне, — сказал Петр.

— Ты, государь, читай те книги, что оставляю тебе. Да и записей я тебе оставлю много, — сказал я.

Ну, право слово, все прощаются, как будто бы я погибну. Не нравится мне такое. Я жить хочу. У меня ребенок сколько родится. Мне нельзя.

От автора:

У него отняли жизнь, но не принципы! Обратный попаданец Сергей Краснов в девяностых был крутым опером, а в нашем времени стал двоечником-десятиклассником. Его убил лучший друг, и теперь за это придётся ответить. Сергей уже подобрался к цели. Он не мстит. Он просто наводит порядок.

«Второгодка»

На первые тома скидки: https://author.today/work/470570

Вышел 5 том: https://author.today/work/511199

Глава 14

Усадьба-Москва-Тула.

20 марта-1 апреля 1683 год

Скоро я, проведя ещё полчаса совещания со своими офицерами, отправился домой.

Тем, сложных, нерешенных, уже не оставалось. И совещание было для того, чтобы… Наверное, сделать перекличку, не более. Или окончательно определиться с численным составом дивизии под моим командованием.

Со мной отправляются три пеших стрелецких полка, Стременной полк, усиленный недоукомплектованным полком, а скорее батальоном, рейтаров. Полк иноземного строя, по сути пикинеры с ротой мушкетеров под командованием полковника Рихтера, ко мне приставили.

Еще смог выбить немного артиллерии, дюжину пушек с прислугой. Беру я с собой и так называемый «потешный полк». Вот только хотел бы посмотреть на тех юмористов, которые с этих мужиков… в смысле, мужчин, а не крестьян-лапотных, потешаться станет. В том полку сотня бывших крестьян, сотня особых стрелков, сотня Ромодановского, дворянчиков, которые проиграли в споре моим бывшим крестьянам.

И к этим трем сотням были набраны охочие люди их городовых казаков, мещан, стрельцов. Не самых дремучих рекрутов, чтобы иметь возможность быстро подготовить. Вот и вышел полноценный полк. Вот только некоторые проблемы есть с офицерским составом. Приходится привлекать дворян. Но тут меня «выручили» будущие родственники, родня жениха сестрицы.

В целом, пока выходит личного состава в семь тысяч шестьсот сорок человек — это боевые. Еще четыреста пятнадцать обозников. Так чем не дивизия? Почти она и есть. Если под мою руку пойдут еще и ногайские воины, так и больше, чем дивизия.

Как в том мультике, советском, который мне нравилось смотреть на новый год: маловато будет! И кроме всего прочего, я написал на Дон, послал казачком, встреченным мной в Москве. Человек этот был молодым, да и случайным, но мало ли… Я предлагал казачкам, но конным, присоединиться ко мне, за добычу, ну или за фиксированную плату за их услуги. Мало ли…

Сейчас любая сила нужна. А казачество пока что не оформилось в ту традиционную силу, которая была неотъемлемой частью славных русских боевых традиций. Дон слишком вольный, могут, да скорее всего и не пропустят, примут участие в предстоящем «веселье». Почему бы и не под моим началом.

Ведь у меня есть в голове опыт, как именно справлялись в будущем с Крымом, как преодолевали перекоп и большевики-красные, и ранее Ласси. Насколько понимаю, пока что о таких вывертах противник не догадывается.

Оставалось сделать немногое: выгрести все склады в моей усадьбе и в Кукуе, где также у меня есть свои амбары; проверить ещё раз качество солонины, муки, хотя её производят на моей мельнице и там контроля немало. Мы не ведем с собой скот, чтобы не плестись вовсе по десять верст в день. Но мы везем с собой тушенку.

Да, сделали тушенку. Но она в керамических горшках, которые сверху покрыты воском. Продукт выходит сильно дорого, хотя не думаю, что сильно дороже, чем, к примеру, было бы укладывать мясо в железные банки. Но так как средства позволяли, я сделал это.

Насколько будет сохранность такого, получившегося необычайно вкусного продукта, не знаю. Но пока погода около нуля, или чуть выше, не испортится, точно. Тем более, что и соли не пожалели и надежда герметичность есть. И я думаю в Изюме так же заняться приготовлением тушенки в освободившуюся тару.

Так что, по сути, остаётся лишь только загрузить телеги, залить в бочки воду, до этого, бросив для очищения в воду кремень, немного серебра, и отправиться в путь.

— Береги себя! — говорил я, обнимая Аннушку.

— Это я должна была тебе сказать, — сказала жена, зарываясь у меня в груди, чтобы я не видел её слёз.

— Да всё будет у меня хорошо. А тебе, как хозяйке, надлежит следовать всему тому, что я наказал. Помнишь, как выращивать картошку? — решил я переменить тему разговора, так как постоянный плач изо дня в день из-за моих проводов уже надоел изрядно.

Сильно эти слезы бьют в душу. Но если нет иного варианта, как отправляться на войну, зачем теребить и душу, и разум? Кроме того, хочется уходить на войну со спокойным сердцем, не думая постоянно, как там дома.

— И как картошку выращивать, и что навоза туда нужно кинуть, и что её окучить нужно, и что есть — всё это я ведаю. И фасоль посадим, коли голландцы её привезут, также и тыкву с этими… с цукини, — обещала мне Аннушка.

На самом деле это Игнат получал главный ликбез о том, что именно нужно сделать с сельским хозяйством и как распорядиться той землёй, что есть у меня. Масштабы развития сельского хозяйства, конечно же, у меня колоссальные. В плане того, что много новаторства. Ну и площадей прибавилось.

Дело в том, что я умудрился прикупить немного земельки у Голицыных. Вот, честное слово, я даже не думал шантажировать Василия Васильевича тем, что мне стала доступна информация, что он посещал с определёнными намерениями царицу Софью.

А, может быть, по другим причинам, но почти что за полную стоимость я прикупил небольшое поместье недалеко от Москвы, которое принадлежало Василию Васильевичу Голицыну. Его же в итоге не лишили земель. Да и летом он отправляется с новой партией людишек в Сибирь.

Готовится экспедиция на три тысячи человек, из которых чуть больше тысячи — военные люди. Следственная Комиссия в нужном ключе развернула ситуацию, выявила много причастных к бунту. Прибавились и новые лица, пробующие буянить.

Например, сторонники Иоакима попробовали возражать и требовать уважения к патриарху. Как можно требовать уважения? Оно либо есть, либо нет. Но тем не менее. Вот и таких смутьянов отправляем с Сибирь. Всяко будет хоть кому-то защищать официальную церковь.

Так что находится, кого отправить в Сибирь и уже идет распределение, кого куда. В Албазин и без того были отправлены более пяти тысяч человек. Было бы чем им прокормиться. Ибо сколько зерна или мяса не дай с собой, все в дороге за месяцев семь, а то и десять пути, поедят.

— Как бы к моему возвращению было не меньше ста пудов мёда… А ещё, что для меня самое главное — кабы ты родила здоровое дитё, и сама при этом была здоровой и счастливой, — сказал я.

— Да после того, как ты уже в который раз спрашиваешь медика и заставляешь его учиться, рожу без каких хлопот, — усмехнулась Анна.

Как жаль, что в этом мире, если ты не служишь, да так, что, невзирая на свою семью, то у тебя нет шансов закрепиться в обществе. Среди бояр могут быть даже трусы, хотя, на самом деле, это, скорее, исключение, чем правило. Но через свои страхи даже такие, как у меня сейчас по семье, с радостью пойдут на войну и не будут оглядываться, что их жёны беременные.

И меня бы не поняли, если бы я поступил иначе. Я бы и сам себя не понял, если бы поступил иначе. Но это выбор каждого.

Неделю я крутился, как белка в колесе. Еще раз обсудил развитие семейного, оружейного, дела. Потом проверил строительство кирпичного завода, подбил все проекты и заказы в рамках Стрелецкого товарищества. Голова шла кругом.

И все равно, на крайним перед выходом Военном Совете, думал скорее не о том, как воевать, а все ли я сделал, чтобы спокойно переключаться на войну.

— Выдвигаемси тремя частями. Одну, головную поведу я, но токмо через седмицу, когда выйдет первая — Стрельчинская, — говорил Ромодановский на Совете.

У меня сложилось чёткое убеждение, что от меня отвязались, как от назойливой мухи, когда на общем Военном Совете перед выдвижением на юг я лишь с намёком сказал, что было бы неплохо, чтобы я двигался отдельно. И сейчас Григорий Григорьевич Ромодановский, назначенный, что логично, командующим всей русской армии, назначал меня в авангард русской армии.

Я ждал, что будут даны какие-то подробные указания, куда именно прийти, где столоваться, где закупаться провизией. Ничего этого не было.

— Все… Полковнику Стрельчину завтра выдвигаться. Не держу вас боле. С иными еще поговорим об оснащении обозов наших, — сказал Григорий Григорьевич.

Со мной бы поговорил об оснащении. Но, нет. Это из той поговорки: кто тянет, на том и едут.

Мало того, так Ромодановский, наверняка не без участия Матвеева, проработал еще ранее небольшую интригу, по которой дополнительных денег мне не предполагалось. А вот иным — да. Ведь нужно кормить те немалые силы, которые выдвигались на юг. Воеводам были посланы письма, чтобы они приготовили магазины и продали нужное.

Вполне нормальный подход, на самом деле. Если просто приказать волостным и городским воеводам, чтобы дали все нужное, то поди найди, где это взять. И есть риск того, армия недополучит нужное. Но если вопрос не в «дай», а в «продай», то всегда найдутся купчины, которые пожелают заработать и продать необходимое.

— Пользуйтесь серебром, какое было выдано тебе для учения, — сказал Григорий Григорьевич, когда я пришел с праведным гневом к нему на разговор. — Тебе самому решать, как и где идти. Ты жа волен поступать и покупать для войска своего, как сие делаешь в Преображенском.

Думал возмутиться, но с другой стороны посчитал, что самостоятельность в выборе пути — это первый шаг к тому, чтобы я был самостоятелен и в действиях непосредственно на войне. Тем более, что я сразу хотел проситься не идти по проторенным дорожкам, не через те города, где воеводы будут ждать войска. Думал чуть в сторону дать.

Мне нужно было попасть в Тулу. И там я желал несколько отдохнуть, дать отдых и время на лечение солдатам. Ну и с Никиткой порешать нужно. Есть у меня для него сюрприз, пришлось изрядно напрячься и изловчиться, чтобы выторговать кое-какие преференции Антуфьеву.

Деньги в Преображенском были. Более того, я оставлял Фёдору Юрьевичу Ромодановскому семь тысяч серебром на то, чтобы и в моё отсутствие продолжалась работа и обучались новые рекруты.

Сам же взял почти восемнадцать тысяч. Это много, учитывая, что мы выходили с полными запасами, рассчитанными на пропитание в течение трёх месяцев. Вроде бы как в Изюме, где и должны были собираться войска, военные магазины забиты провиантом. Вот только я не представлял, как может небольшой городок, или вовсе только лишь крепость Изюм вмещать в себя большие склады с провиантом, чтобы обеспечить не менее чем семьдесят тысяч русских воинов, которые отправились на юг.

Первые дни пути были невыносимо сложные. Третий день… еще сложнее. Это в будущем нет такой проблемы, как переместиться с одного места в другое. Тут же… Мне даже кажется, что армия вначале должна учится ходить, а уже потом воевать. Ибо первое мне кажется, как минимум, не легче, чем другое.

— Обозники подняли стяг, поспешить нужно, — сказал полковник Глебов.

— Слава Богу, что они изгаляются и делают работу свою, — сказал я и тут же желудок зажурчал, требуя себя заполнить.

У нас уже, как у тех собачек Павлова, начинает выделяться слюна, как только в зрительную трубу видно, что обозники поднимают флаг. Это означает, что они уже приготовили обед, поставили навесы и только лишь ждут подхода основных войск. Естественно, что уже на шестой день обозный флаг стал самым желанным флагом во всех тех частях и соединениях, которые передвигались вместе со мной на юг.

— Добрая каша! — сказал я, жадно глотая еду, обжигая горло.

И не лукавил. Пшенка с тушенкой — божественна.

— Полковник, через сколько выход? — спросил меня главный над обозными службами.

— Час с половиной на отдых и в путь, — ответил я.

Сегодня, как и вчера, и позавчера, мы выдвинулись задолго до рассвета. У каждого воина есть свой перекус. Несколько сухарей, горсть орехов, затвердевелый творог. Так что на завтра верея не тратится.

Прошли уже не менее восьми вёрст. Сейчас плотный, второй, завтрак, отдых в полтора-два часа, и мы вновь пойдём вперёд. Дальше будет обед, правда позднее привычного времени, где-то в районе пяти-шести часов. Часовой отдых — и мы ещё делаем один переход часов до десяти. Ночной отдых с одиннадцати часов, и в районе пяти утра мы встаём, чтобы начинать движение.

Когда мы месяцами оттачивали подобные передвижения, то получалось преодолевать расстояние до шестидесяти вёрст. При необходимости и через напряжение сил преодолимое расстояние можно было увеличить ещё на пять-шесть вёрст.

И это было не много. Это было очень много. Так быстро никто в этом мире ещё не ходил. Или я не прав, и где-нибудь в Древнем Риме, или какие-нибудь кочевники передвигались ещё быстрее. Но даже полковник Рихтер, мой знакомец ещё по Стрелецкому бунту, отмечал, что европейские армии подобному не обучены и ходить столь быстро не умеют.

Вот только реальность, а не учения, оказалась немного суровее. И если вокруг Москвы мы могли наяривать и пятьдесят вёрст, и больше, то, выдвигаясь большими силами, с многими гружёными телегами, с пушками, преодолевать больше, чем сорок вёрст в день не получалось.

Виной была ещё и погода. Вторая половина марта выдалась дождливой, размывались дороги, превращаясь в сплошное месиво из глины и грязи. Порой приходилось применять немало усилий для того, чтобы те же пушки или телеги вытянуть из грязи. Часто гужевой транспорт ломался, спотыкались кони, ломая ноги. И люди ломались, поскальзываясь на гряди.

Так что проблем хватало, и двигались мы не столь быстро, хотя я уверен, что основное войско, которое должно было выходить следом за нами через неделю, встретится с не меньшими трудностями и проблемами и будет продвигаться куда как медленнее, чем моя дивизия.

— А-ну, взяли! — кричал я, когда помогал вытягивать очередную телегу из грязи.

Нескончаемо моросил дождь, не спасали никакие плащи. Все были мокрющими до нитки. Появились первые санитарные потери. У нас не было выбора, кроме как оставить уже порядка ста человек на излечение на ямских станциях. А ведь это только за семь дней.

— Чего ты оставляешь их? Ну жар невеликий поднялся, так идти ещё могут, — возмущался мой совместитель Глебов. — Так кожный слукавит, кабы на войну не идти.

— Если он с жаром будет идти ещё день или два, то обязательно помрёт. А если мы оставим на ямских станциях, то уже через три-четыре дня многие из них придут в себя и нагонят нас, — отвечал я. — Чего убегать от войны? Коли стрелец не получит боевых и годового оклада.

В целом, так и выходило, что полковник Стременного стрелецкого полка постоянно либо меня критиковал, либо подвергал мои решения сомнению. Глебов участвовал только лишь в одних учениях, и, как видно, не проникся всей ситуацией и санитарным состоянием дел при походе. Ему, всем стременным, нравилось только то, что, когда приходят на стоянку — тут же уже готовая горячая каша, питьё, навесы от дождя и много костров. И среди них меньше заболевших и увечных. Все же на коне передвигаться проще, чем ногами.

Между прочим, мне обошлось в копеечку, чтобы закупить для обозной службы горючую смесь на основе масла. Иначе приходилось бы крайне сложно разжигать множество костров, да так, чтобы они не чадили, а грели.

И эти костры спасают, дают возможности согреться многим, кому и просушить одежду, если на ночь оставить ее на воткнутой палке над костром. Сейчас, когда проходит строй солдат, так удивляюсь, как они не задыхаются от угарного газа, так от всех разит костром.

И всё равно, сложностей было очень много. Мне, признаться, уже хотелось поскорее вступить в бой, потому что видеть, как умирают или сильно заболевают солдаты, которые даже ещё не показали себя в сражении, — хуже некуда.

Ведь это я, такой всезнайка, посчитал, что санитарных потерь у меня в подразделении почитай, что и не будет. Ну, если взять за цифру, что мы потеряли сто человек, правда на данный момент безвозвратно только семерых, остальные — больные, то и выходит, что за семьдесят дней, а война вряд ли продлится меньше, скорее всего, и дольше. Так вот — за семьдесят дней я потеряю тысячу человек. Если учитывать то, что когда начинают люди болеть, то количество заболевших начинает расти в прогрессии, это может быть не тысяча, а и все две тысячи.

Ужас… И ведь ума не приложу, что с этим делать. Обувь у солдат неплохая, одежда тёплая, но, конечно же, промокает. Питание неплохое, тем более, что сейчас всем бойцам в обязательном порядке дают отвары из трав с шиповником. Для хитрости, чтобы этот напиток не казался сильно уж противным и солдаты его не выливали, добавляют немного мёда.

И только на восьмой день мы добрались до Тулы. В прошлой жизни я ездил от Москвы до Тулы меньше чем за два с половиной часа. Сейчас же понадобилось семь дней.

Город нас встречал первым солнышком, которое вселяло надежду, что дальше все будет хорошо. Должны же были затяжные дожди, порой и дождь со снегом, смениться и относительным теплом.

Но не только радовала, наконец, погода. А еще и тот человек, который пока что не разочаровал, выполнил, извернулся, но сделал, заказ на фузеи. Я ехал через Тулу еще и потому, чтобы пообщаться с Никитой Демидовым… Все время забываю, что он пока Антуфьев.

Вот плясать будет, когда узнает, с какой государевой волей я к нему пожаловал!

— Пляши русского, Егор Иванович! Да с присядками! Пой и Господа благодари! — ворвался ко мне в шатер Глебов.

— Это с чего? — уныло отвечал я. — Али ты запретом на хмельное пренебрег оттого на веселье?

— Да нет… Но сегодня это сделать нужно! Без меда никак нынче, — продолжал меня удивлять полковник.

— Ну же! — раздраженно выкрикнул я.

— Сын у тебя. С Анной все добре, разрадилась несложно, — скороговоркой сказал Глебов.

От автора:

Майор ОБХСС погиб при исполнении и попал наше время. Очнулся в теле мэра-взяточника. Всю жизнь майор боролся с коррупцией, а теперь сам в шкуре коррупционера. Враги хотели избавиться от молодого мэра, но им не повезло: теперь по их следу идет майор, посвятивший всю жизнь борьбе с ворьем и взяточниками.

https://author.today/reader/511140

Глава 15

Тула.

1 апреля 1683 года.

Что? Анна родила? Сын?

Я стоял ни жив ни мёртв. Казалось, что мысли проносились гоночными болидами, я не успевал их ловить, чтобы составить хоть какую-то реакцию на сказанные слова. Стоял и только глотал воздух. Наверное и глаза на выкате и в целом вид дурацкий. Плевать! Я — отец!

Такое ощущение, что я — большое дерево. Был словно бы срубленным, но вкопанным в землю. И прямо сейчас обрастаю мощными тяжёлыми корнями. Да, один из якорей в этом мире я получил — это моя семья, моя жена, мои родственники.

Но теперь корни были куда как прочнее. Я понимаю, что радость, счастье охватывает меня, вот только не могу ещё этого осознать.

Какой день сегодня? Первое апреля? Я пристально посмотрел на Глебова. Да нет… Не станет же он разыгрывать меня. В этом премени и нет такого, как День Дурака. Так что все правда. И я отец!

— Мне нужно выпить, — сказал я.

И не узнал свой голос.

— Вот только что говорил о том, что негоже хмельное пить. А нынче уже и сам свои слова изменяешь, — рассмеялся Глебов. — За хорошие вести награда полагается.

И я даже не понял, что полковник сейчас говорит в шутку. Я собирался предложить ему, если не всё то серебро, которое у меня есть, то уж точно большую его часть. Сейчас с меня хоть в верёвки вей. Настолько я потерялся в своих эмоциях и чувствах.

— Что ты хочешь в качестве награды? — спросил я на полном серьезе.

— А возьми меня крёстным, — назвал цену Глебов.

— Прости, друже. Государю слово давал о том, чтобы он был крёстным отцом сыну моему, — я неохотно развёл руками.

— Государю я не соперник, — явно огорчился полковник.

А вот ко мне стали возвращаться чувства и разум. Повернул голову, снова внимательно посмотрел на полковника Глебова. Зная, как в этом мире относятся к религии, насколько серьёзно воспринимают честь и обязанность быть крёстным отцом, можно было утверждать, что отношение полковника ко мне куда как лучше и искреннее, чем я считал ранее.

Не может человек, который замыслил что-то тайное или же завидует, или желает зла, практически навязываться в крёстные отцы. Тут нужно попрать веру, или быть тайно адептом другой религии. И то и другое невозможно.

— Даст Бог, друг мой, не последний ребёнок у меня, и я приму за честь породниться с тобой. Жаль, что дочери твои старухи, — усмехнулся я.

— Это ж кто старухи-то? Екатерина моя? Девица десяти лет. Али Наталья, пяти годков от роду? — в очередном приступе смеха сказал Глебов. — Но ты прав, для сына твоего они старые.

И мы уже вместе заливисто хохотали. Через пару минут в комнату заглянул один из слуг Никиты Демидовича Антуфьева. Посмотрел, оценил обстановку, понял, что шляхтюки изволили веселиться. От греха подальше закрыл дверь. Кто его знает, какие шалости могут прийти в голову обезумевших от радости людей со шпагой или с кавалерийским палашом, нынче предпочитаемый Глебовым.

— Нынче слуг Антуфьева распугаем, — между порывами смеха сказал я.

— Ничего… Неча мастеровому так жить. У меня дом беднее, — сказал полковник.

Да, я находился очень даже в небедном доме, казалось бы, всего лишь мастерового Никиты Антуфьева. Как-то иначе сейчас смотрится эта картинка, история, когда вроде бы как никому неизвестного Никиту Демидовича приветил государь заказом, и началась сказка, в которой бедный, до того никому неизвестный ремесленник стал богачом и превратился в самого именитого и маститого промышленника России, как бы не за всё время существования Империи.

— Я хочу услышать слова от того, кто принёс эту весть, — через некоторое время сказал я. — И отдай уже письмо от моей жены!

Мне хотелось ещё и ещё раз услышать, что всё у Аннушки хорошо, что она родила мне богатыря, наследника, и я замучил вестового, который и без того проделал большой путь, меняя по государевой подорожной на каждой ямской станции коня. Таким образом он мог преодолеть расстояние, что мы шли в течение недели, менее, чем за два дня.

Вот из-за чего, спрашивается, я не настоял на своём, не возразил командующему Григорию Григорьевичу Ромодановскому и не подождал ещё хотя бы недельку⁉ Не хотел лишний раз просить главного воеводу, не хотел оставаться ему должным или портить отношения по пустякам. Но Анна родила несколько раньше, как я предполагал. Получалось, что чуть ли не с первого нашего раза она забеременела, или ребенок родился недоношенным. Но ведь все хорошо! И с мамой и с дитем. А это главное.

Хотя, если бы я предполагал, что вместо обещанного небольшого морозца будет слякоть и дождь со снегом, то обязательно настоял бы на своём. Но весь мой путь был рассчитан на то, чтобы мы успели не только по последним морозам пройти до Тулы, но и после свернуть на Воронеж, пересечь Дон и Северский Донец по льду и выйти к Изюму.

Сейчас же нужно будет думать о том, чтобы настроить плоты и форсировать реки. Переходить их в брод, даже если не будет серьёзного разлива, я не решусь. Массовых воспалений лёгких мне ещё не хватало.

А потом мы обсудили пир. Причём я несколько поддался эмоциям и разрешил офицерам пить без ограничений, а солдатам выдали по три чарки водки. Это решение было вызвано в том числе и необходимостью. Каждый руководитель, каждый командир должен знать тонкую грань, когда он строгий и требовательный, когда от подчинённых требуется безусловное выполнение приказов и распоряжений.

Но плох тот начальник, который не чувствует, когда нужно дать слабину своим подчинённым. Грань — это, конечно же, крайне узкая черта, которая способна нарушить субординацию и создать впечатление панибратства. Но уж точно по случаю рождения у меня первенца я обязан был дать денёк-другой людям вольницы.

— Только обязательно назначь тех, кто будет смотреть, чтобы не поупивались, да чтобы Тулу на щит не взяли во хмели. А то станется с наших бойцов, и тульскому воеводе укажут его место, — наставлял я Глебова.

Вот, ну а что? Пришёл мне сообщить благую весть, назвался другом. Вот, пусть по-дружески и помогает. Ведь я прекрасно понимаю, что когда моё воинство, будучи в три раза больше, чем тульский гарнизон, начнёт пьянствовать и гулять, то проблем можно огрести очень много. Воеводе…

Так что в каждом десятке будет ответственный, тот, кто пить не станет, но кто будет смотреть за порядком и останавливать своих товарищей, если у тех будет острое желание побезобразничать.

А я же боролся с другим желанием: хотелось каждому из своих бойцов дать хотя бы по полтине. Но понимал, что взять и раздать больше, чем три тысячи рублей — это столько денег, что мы месяц можем кормиться, и это крайне нерационально.

Глебов ушёл. Ему ещё предстояло дать немало распоряжений и организовать выдачу хлебного вина да мёда. Я же, выпив стакан мутного вина на ржи, оценив эту слабоалкогольную, а было не больше чем двадцать градусов, самогонку, раз за разом читал письмо, присланное Аннушкой.

«Похож на тебя, такой же сурьёзный, и кричит, как ты это делаешь, когда солдат своих поучаешь», — читал я и, наверное, очень глупо улыбался.

Аннушка-то моя с юмором. А ещё очень умная, так как в этом письме она даёт понять мне, что с ней всё действительно хорошо. Не выдумки это или обман, чтобы меня не расстраивать, не отвлекать от других дел. Писала Аннушка своей рукой. И как не всматривался я в правильность написания букв и ровность их, не заметил, что рука сильно дрожала. И прямо через письмо передавалась та энергия счастливой женщины, которая несомненно поглотила мою любимую жену.

Отложив письмо, я подумал о том, что мне всё-таки надо немного отвлечься, иначе уйду в себя, так как уже посматриваю на мутное водочное стекло бутылки. Не ровён час и последую мужской традиции — напьюсь, пока жена в роддоме. Ну пусть и не в роддоме, но мне как-то легче думать именно так, что я не могу увидеть Анну только потому, что врачи не разрешают.

Жаль, что не могу ни трезвым, ни пьяным подойти под окна родильного дома и не пустить шарики в воздух или салют, или просто не прокричать в окно благим голосом: «Анна, кто у нас?»

Впрочем, в покинутом мною будущем уже несколько иначе отношение к таинству рождения человека. И мужчин пускали в роддома, и они знали загодя, кто у них родится — мальчик или девочка. Не соглашусь. Это ведь такая интрига, такая лотерея, в которой при любом исходе всё равно выигрыш, гадаешь: мальчик или девочка.

Так что, собравшись с мыслями, я всё-таки направился на разговор к Никите Антуфьеву. Нужно его пригласить на сегодняшние посиделки, а в начале — обязательно дело. Этим разговором Никитка, сын Демидов, должен проникнуться и запомнить его на всю свою жизнь. Ибо ещё одного такого шанса у него может и не выпасть.

Кроме того, мы частью расположились лагерем у Тулы, а должны были в домах и мой компаньон пока еще не ответил мне, почему не так.

— Никита Демидович, всё ли готово для того, чтобы расположить моих воинов? — спрашивал я Никиту Антуфьева, того самого предпринимателя, на которого сделал ставку и который выкрутился-таки из ситуации.

Поступала просьба от меня, ну или такая проверка Никиты, чтобы к приходу наших войск были построены бараки и там поставлены деревянные двух- или трёхъярусные кровати. Ну и конечно с печами, хотя бы выложенными камнями.

— В одночасье можно расположиться трем тысячам, — похвастался он, правда, этого было мало, что он прекрасно понимал.

Выходило так, что отдыхать, сушиться, приходить в себя после первой недели перехода солдатам придётся частично и на улице, может быть, и в палатках, под навесом, но в сырости.

Чем я провинился перед Богом, что Он послал такую мерзопакостную погоду? Или это такая плата за истинное счастье быть отцом?

— Рассказывай, чем меня порадуешь! — сказал я Никите Демидовичу.

Мы были в его доме, в добротном двухэтажном особняке, тёплом, уютном, пахнущем свежим сеном. Прошло всего семь дней похода, а я уже настолько радуюсь элементарному теплу. Три дня я буду спать именно здесь. У Никиты хватило тактичности, чтобы попросить меня об этом, а у меня хватило разума, чтобы не отказываться от таких шикарных условий.

Впрочем, другие офицеры, тот же полковник Глебов, нашли себе временное жильё немногим хуже. Казалось, что мы бросаем своих солдат, как кошка котят. Однако уже то, что я раскошелился и позаботился о строительстве деревянных длинных временных бараков — это уже большой плюс и зачёт мне в карму, а также благодарность от бойцов. Другие командиры подобного не сделают.

— Так заказ я отгрузил. Так говоришь, Егор Иванович, словно бы я провинился в чем? Тебе заказ потребен, али мои сложности при его исполнении? — было попробовал возмутиться Антуфьев.

Вспомнилось выражение: «Ваш шашечки на машине нужны, или ехать?» Мне — ехать.

— Ты ружья купил у голландцев. Тридцать частей от общего числа заказа, ружья заказывал у других мастеров в Туле… — усмехался я.

— Так что же, разве же дурной товар я дал? Да и говорил я тебе, что вельми много ружей затребовал ты, — Никита развел руками.

— Нынче заказ делаю тебе на год, кабы сладил ты пять тысяч, — сказал я, удивляя Никиту Демидовича.

— Так я, как ты сам молвил, не справился, — растерянно спросил оружейник.

А вот и нет. Я считал его теперь не оружейником, а предпринимателем. Человек, который полностью предан своему мастерству, не может быть таким ушлым и хитрым жуком, который вывернется, но сделает. Это уже предпринимательская жилка. Значит и не нужно ему мастерить. В данном случае предпринимательские способности куда как важнее. У меня вон, брат добрый оружейник, и я могу чего подсказать.

Ведь европейское огнестрельное оружие очень долго не могло бы считаться лучше, чем то, что делали, например, в Османской империи, или даже в Индии, в империи Великих Моголов. Но… Вопрос не столько в качестве, сколько в количестве.

На Востоке ружье, как и другое оружие, — это искусство мастера. В Европе же, оружие — это только лишь оружие, за редким исключением. Когда ремесленник на Востоке сделает одно, но произведение искусства, европейцы на своих мануфактурах, или даже заводах, создадут сотню, но всего лишь механизмы для убийства себе подобных. Этим и побеждают. Такое производство нужно и России.

Но не заказ — это не самое главное, с чем я приехал к Антуфьеву. И сейчас я его ещё больше удивлю…

— Возьми эту бумагу, — сказал я, протягивая грамоту.

Никита всмотрелся в написанное, потом посмотрел на меня, продолжил читать. Наверное, раза три прочитал немудрёный текст, который уложился всего лишь в два абзаца.

— Не разумею я, что это есть, — сказал Антуфьев, потрясая листом плотной желтоватой бумаги с тиснением государственного герба и с царской печатью.

— Это дозволение тебе ставить завод на Урале. И дозволение взять из казны в Москве тридцать тысяч на нужды сии, — сказал я.

Говорил так, между прочим, как будто бы мне это разрешение удалось взять без каких-либо проблем. На самом деле это не так. Пришлось перед самым отъездом заходить ещё к боярину Матвееву, чтобы он подтвердил, что деньги есть и они будут выданы. А до того обрабатывать государя, убеждая его повлиять боярина и помочь.

Я специально дал возможность Артамону Сергеевичу Матвееву разглядеть полезность тех преобразований, которые я предлагал. А потом пришёл за оплатой. Сразу не потребовал, потому как мог, скорее, поссориться с Матвеевым — он же должен был понять, какой ему товар предлагается.

Так что боярин Матвеев без каких-либо особых проблем выделил деньги на строительство завода. Пока одного. Более того, ещё непонятно, как сложится судьба Никиты, потому как на Урале есть хозяева, или те люди, которые считают себя хозяевами Урала — Строгановы. Им немного по рукам ударить должны. Но не так, чтобы, например, лишить личного войска.

Да, Строгоновы имеют свою армию. Там, как это я вижу, вообще сепаратизмом пахнет. И налоги, которые идут от этого семейства как будто так… Решили они сегодня вот столько послать в Москву серебра и соли, ну и ладно. В следующем году еще подумают, сколько стоит задобрить власть, чтобы та не мешала.

Ну и армия. Государь уже потребовал от Строгоновых внести свою лепту в общее дело, прислать два полка стрелецких. Ну у промышленников они значатся, как «люди охочие». Но я уже знаю, что это полностью укомплектованные стрелецкие полки. И еще там и государственный стрелецкий полк. Вот так-то… Нужно вольницу это понемногу, но урезать. Ну или обнаружить нарыв и сделать операцию.

— Справишься? — усмехнулся я. — Обещал я тебе — вот держи и распишись. Но учти, что другого шанса тебе жизнь может и не дать. Так что думай, как подходить к делу. А я оставлю тебе карты, где именно находится медь, а где и серебро… И я в доле… Это не спор, это данность.

Я пристально посмотрел в глаза Никите, изучая его реакцию.

— Ты будешь в доле на серебро али на медь… — с хитрым прищуром сказал Антуфьев. — Токмо Строгоновы… Там потребно мне охранение.

Вот ей-богу, если бы я не знал из послезнания, что этот человек способен стать великим промышленником, то сейчас стал бы сильно сомневаться в его честности. Уж больно хитрый взгляд имел Никита Демидович.

— Всё ты правильно понял. Так что засылай рудознавцев, да с ними каких людей, чтобы хаты ставили. Казаков найми, кабы охрана была. Стрельцов пока дать не могу. Но придёт срок, и стрелецкий полк создадим там. Со Строгановыми не ссорься, государь вызвал их в Москву и предупредит обо всём, — наставлял я Антуфьева.

Через три дня уйти не получилось. Было принято решение, что в Туле мы всё-таки немного подлечимся. Заболело уже немалое количество солдат из моего войска. И не только похмельем после возлияния за здоровье сына моего и жены.

Еще слава Богу, что это лишь только простудные заболевания, редко — что-то более серьёзное. Нанятые мною четыре иноземных медика из Кукуйской Слободы уверяли меня, что ничего особо страшного не происходит, и что мы ещё везунчики, так как при такой погоде заболело лишь только три сотни человек. Вообще сомнения у меня относительно этих докторов. Но других просто не было. А костоправы, бывшие в моем полку — это про ранения в бою. А мне нужно комплексное лечение солдат и офицеров. И, как видно, я оказался прав.

Рассчитывал на то, что отболевшие люди приобретут какой-то иммунитет, подкрепятся витаминами в Туле, той же квашенной коспустой, а потом нам предстояло идти ещё не менее, чем двадцать дней до Изюма. Ещё я сильно рассчитывал на то, что дожди всё-таки когда-нибудь закончатся.

Что же до Антуфьева и тех тридцать тысяч, которые он получал на строительство завода — я сильно рисковал. Риск был в том, что если у него ничего не получится, то именно мне по договорённости с Матвеевым придётся из своих средств постепенно, но возвращать деньги в государственную казну.

Уверен, что Матвеев даже хочет, чтобы у Никиты ничего не получилось. Ведь тогда, по логике боярина, и в этом он частично был прав, я становлюсь сильно обязанным и практически ухожу в подчинение Матвеева. Ведь даже если я продам своё поместье, мастерскую, усадьбу в Москве, то этого может не хватить на то, чтобы вернуть весь долг.

Но с другой стороны, и Никита Демидович не был нищим мастеровым. Если что-то не удастся, то и он продаёт всё своё имущество и тем самым покрывает долг.

Ну а если всё получится… Ведь я предоставлял Никите все данные, которых не было ни у кого, кроме как у меня. Не придётся сотни квадратных километров Урала прочёсывать, чтобы находить серебро или золото, которого на Урале, может быть, и меньше, чем в том же Миассе, но тоже есть.

И очень надеялся, что русская промышленность уже в ближайшие пять лет начнёт преобразовываться и покажет существенный рост. Что нам не придётся переливать колокола в пушки, а будем даже с англичанами торговать железом и чугуном лет так на двадцать раньше, чем в иной истории.

А пока — впереди двадцать дней нервотрёпки, сложных переходов… Война.

От автора:

От авторов:

Вышел второй том Куратора

Попаданец в современность. Полковник ФСБ после смерти попал в тело студента и мстит предателям, торгующим государственными тайнами

✅ Большая скидка на первый том https://author.today/work/504558

Глава 16

Изюм.

10 апреля 1683 года

И всё-таки какое же долгое дело — война. Вот возле Изюма, у Харькова, у Славянска, собралось большое войско. По меркам того, что может выставить на данный момент русская держава, войско было действительно огромным. И мы стоим, не движемся никуда. А земля уже и просохла.

С учётом кочевников, которые должны были вот-вот прийти перед самым началом боевых действий, прежде всего, это калмыки и башкиры, ну и ногайцы моего тестя, то выходило как бы не девяносто тысяч. А к этому числу сколько обозников, иных слуг? Торговые люди подтянулись, ремесленники приехали даже из Киева. Знают, что где так много воинов, всегда найдется работа и для кузнеца и для кожевенника, даже для гончара.

Регион настолько ожил и стал многолюдным, что так и хотелось дать каждому по лопате и на десяток вёрст послать в разные стороны, определив по десятине земли. И после быть уверенным, чтобы половина Дикого Поля уже этой весной распахалась и засееялась

Да пока ещё нет повода задумываться о том, как пахать Дикое Поле. Вначале нужно хотя бы заключить серьёзный долговечный договор с татарами. Конечно, любой долговечный договор держится лишь только до того момента, пока одна сторона не станет сильнее, чтобы его нарушить. Но хотелось бы верить, что Россия становится на тот путь, когда она будет только крепнуть.

И даже здесь, южнее Изюма, земля была благодатная и мало где распаханная. Строить дома и селиться в неспокойных краях никто не хотел. Но иные вынуждены были, но боевитые сплошь и рядом, мало забитых крестьян. Так что и люди были… Вот посмотришь — вроде бы он крестьянин, а сабелька на боку имеется.

Есть за что нам воевать, есть чего добиваться. И если станет Россия прочно на Диком Поле и распашет эти земли, то уже лет через тридцать будем удивляться, как же случился такой демографический взрыв и откуда взялись ещё миллионы русских и не только русских людей.

Хотя… Только русских. Ведь будь ты хоть тунгусом, но если примешь культуру и веру русскую, то и русский. А разрез глаз, или цвет кожи… Вон Пушкин, потомок чернокожего, так такой русский был… всем русским русский.

У меня уже есть мысли, подкреплённые действиями, чтобы привлекать в Россию большее количество южнославянских народов. В прошлой истории только лишь ближе к середине XVIII века в Россию стали пребывать из Османской империи сербы, в меньшей степени хорваты, словенцы и другие. Не помню из истории, чтобы от них были какие-то серьёзные беды. А вот то, что немало сербов впоследствии стали и русскими генералами, и в целом достойными людьми, служившими на благо России — это факт.

Так что я с собой притащил ещё и подмётные письма, листовки, которые хочу каким-то образом доставить в Белград, да просто раскидать там. А слухи о том, что можно удрать и переселиться в Россию, обязательно потом разнесутся, как сарафанное радио.

И Россия получит не только верноподданных, но ещё и дополнительные силы, с которыми можно будет против тех же турок или татар воевать. Это если нам в эту военную кампанию хорошенько прижать Крым. А прижать нужно…

Но пока задача — начать боевые действия. Пока еще люди копытом бьют в ожидании, а кони потирают руки в нетерпении. Или наоборот…

— Господин головной воевода, нам пора воевать, — заявил я ещё до начала очередного Военного Совета.

Специально искал возможности, чтобы поговорить с Григорием Григорьевичем Ромодановским наедине, и чтобы мои слова не звучали неуместно.

— Да разумею я… Выждать потребно… — вполне резонно, но только с его, с воеводы, колокольни, считал Григорий Григорьевич.

Да я и сам бы так думал и выжидал, если бы только не проблема: войско наше не ведёт никаких боевых действий, а между тем уже имеет немало потерь. Санитарные, которые я считаю самыми позорными. Ведь их можно если не избежать, то сильно уменьшить. Как отмечают многие, ожидалось ещё больше болезней и смертей. И радуются, что вот так… Хотя не все мои рекомендации выполняются. Ну и у меня самые малые санитарные потери, но они есть.

— Я понимаю, что татары не ушли из Крыма, потому мы и ждём, когда они присоединятся к турецкому войску, что изготавливается на имперцев идти. Но если мы ещё два месяца будем стоять, то наше войско начнёт разлагаться, а болезней станет столько, что больше больных будет, чем здоровых, — сказал я.

Исходя из того, что я знал в истории, что я уже увидел в этом времени и к чему приложил свою руку, не так нынешнему русскому солдату страшен враг татарин, сколько болезни и лишения, связанные с теми сложностями на пути к татарам.

— На Перекопе сядем, татары степь подожгут. Что тогда будем делать? И кони, и люди от того дыма чахнуть станут, — резонно заметил Ромодановский. — А воду потравят? И все. Твои задумки добрыя и я сам привез с собой тысячу бочек с водой. Токмо того мало. На неделю под Перекопом, и то частью воду брать с озера.

Пришло, видимо, время, чтобы рассказать ему о своих задумках.

— Перекоп мы можем обойти, — с уверенностью заявил я.

— Как? — усмехнулся Ромодановский, бросая взгляд на карту, к составлению которой и я руку приложил.

Помню еще Крым из будущего, вряд ли кардинально что-то изменилось.

— Коли расскажу, то быстрее выдвинемся? — решил я попробовать заполучить преференции.

— Ты что на торговище со мной? — начал закипать воевода.

— Добре… Слушай, Григорий Григорьевич, задумку мою…

Усадьба Стрельчиных.

12 апреля 1683 года

Анна Ивановна сидела за столом и грозно смотрела на собравшихся мужчин. Она проводила собрание всех старост-управляющих — тех людей, от которых зависит будущая посевная. Это второе такое собрание.

От первого, как здраво рассудила хозяйка, ну и как ей подсказал дядька Игнат, толку было не сильно много. Все же не воспринимали Анну, взявшую себе отчество по отцу мужа, Ивановну. Думали, что она мягка и пушистая, не удосужились рассмотреть, что у этой кошки и коготки подросли и зубки заточились.

А еще Анна была злой и раздражительной. Быть матерью, оказывается, не так и легко, если конечно смотреть за ребенком самостоятельно, а не перекладывать ответственность на мамок да нянек.

— Кто повинен был принять у голландов потат? — грозно вопрошала хозяйка.

Поднялся невысокого роста мужичок в годах. Сейчас-то он мял шапку, всем своим видом показывая, что смущён и покорён. Вот только Антип, Еремия сын, скромностью не страдал. И об этом, когда готовил свою воспитанницу к собранию, поведал Игнат.

Антип был управляющим на новых землях, которые недавно куплены Стрельчиными у Василия Васильевича Голицына. Там он считал себя царем и Богом, даже прикладывался плетью по спинам крестьян. Чаще крестьянкам доставалось, да тем, что помоложе. Но тут почувствовал, что власть несколько сменилась. И новым хозяевам, как оказалось, есть дело до ведения хозяйства, не бросают все на откуп приказчикам.

Так получилось, что у хозяина, у Егора Ивановича Стрельчина, не дошли руки и не оказалось достаточно времени, чтобы разобраться, кто есть кто на новых землях. Управляющему получилось пустить пыль в глаза новому хозяину, и тот его оставил на должности. Уже Анна начала трясти приказчика всерьез. Да и было за что.

Антип оказался из тех немногих, кто вообще знает, как выглядит потат. Картошка, стало быть, как называет этот плод хозяин. Так что и был Антип назначен главным по картошке. А Игнату с Анной было рекомендовано, что если уж человек знает, как выглядит овощ и какую часть из него можно есть, то пускай этот человек и занимается выращиванием данного растения, которому Егор Иванович Стрельчин придавал огромное значение.

Но… Не так все просто.

— Дом продашь, но всё возвратишь, что потрачено было! — жёстко говорила барыня.

Вот как ни на есть барыня. А ведь ещё недавно, на прошлом подобном собрании, все старосты расслабились, заулыбались и посчитали, что вытянули счастливый билет. Уж больно Анна Ивановна показалась им сердобольной да мягкой. Можно творить всё что угодно, да всё спишется, ибо нагайками никто по спине не отходит.

— Дядька Игнат, распорядись, кабы Антипке по спине напоминание оставили. И чтооб думал, гнида собачья, кого обманывает, да у кого ворует. Посчитал, что обманывать меня можно, — повелела барыня, а потом обратилась к старосте. — Деньги все возвратишь, что украл у меня и у хозяина твоего, Егора Ивановича. Как ты это сделаешь, я не знаю, но если серебра не будет уже завтра… нагайками не отделаешься. Сдам тебя в Следственную комиссию как расхитителя. Знаешь ли ты, что муж мой все еще голова той комиссии? Вот так-то. И участь в бунте тебе припишут, так и знай.

Нет, не Анна узнала, что управляющий хитрит. Это всё благодаря Игнату. Бывший шут таких дельцов колит на раз. Если раньше он жил лишь для того, чтобы названная дочка его замуж вышла, да жизнь свою устроила, то теперь уже живёт и для того, кого родила дочка, — для Петра Егоровича. Вот всеми силами и помогает, чтобы хозяйство было справным, доходным.

Чтобы в семье всё было в порядке, полковник Стрельчин должен вернуться из похода в доброе хозяйство, которое будет и досмотрено, и сделано всё по тому укладу, как заведовал сам хозяин. Вот, если сказал Егор Иванович выращивать картошку, так нужно, чтобы этой картошки к приезду барина гора была.

А пока выходит… Антип купил картошку не у голландцев. Василий Васильевич Голицын тоже иногда пробовал этот овощ, и для него всегда было припасено пудов десять, а то и больше, картофеля. Вот только в связи с последними событиями и тем, что хозяйство Василия Васильевича Голицына из-за опалы хозяина пришло в некоторое запустение, сохранить урожай потата не получилось. Вся картошка помёрзла.

Голандец, которого Василий Васильевич Голицын держал у себя за консультанта, сбежал, как только почувствовал, что пахнет жареным. И не картофелем, а как бы не сожженными иноверцами. Бунт Стрелецкий для многих иноземцев казался страшным.

И вот эту мёрзлую, уже ни на что не годную картошку, Антип вроде бы как и купил, а на самом деле взял почти что за бесплатно. Стребовал же он столько серебра, что даже голландцы берут дешевле. Мол, более и нигде и взять того овоща. Потому и цена превеликая.

— Все ли поняли, что воровать не дам? — продолжала собрание Анна Стрельчина.

Мужики прониклись. Особенно когда услышали стоны и мольбы о пощаде, которые издавал Антип. Пороли тут же, буквально за дверью, чтобы остальные слышали, что наказание приводится в исполнение незамедлительно и со всем чаянием.

— Кондрат, а что по закупке коров? Договорился ли ты со своими немцами, чтобы привезли нам добрых голштинских коров? — фокус совещания переместился на одного из немцев.

Кондрат — это Конрад Беккер, по каким-то причинам разорившийся бюргер из Бранденбурга. Здесь же, на Кукуе, он куковал без дела. Оказалось, что просто так приехать в Россию и начать своё дело — непросто. Казалось, что варвары несмышленные и привечают всех. И кто бы не приехал, жизнь у того в гору идет и делать особо ничего не нужно. Такие слухи ходили в Европе.

Ведь запоминались те, кто чего-то добился в России, такие примеры приводили одновременно со страшилками про злых московитов. А те, кто приехал сюда, да сгинул, или не смог встать на ноги, не интересны людям. Вот и решил Беккер перебраться в Россию. Да пока все мимо, хотя и работать готов и рисковать.

Много специфики, много преград есть и тут. Рынки сбыта из тех, что дозволены, уже давно поделены, а другие не открываются. Не дают немецким предпринимателям вольницы.

Но Егор Иванович что-то рассмотрел в этом немце. По крайней мере то, что он обязался договориться о поставках десяти бычков и трех десятков тёлок из Голштинии. Именно голштинские коровы считались самыми плодоносными, выносливыми и на мясо хорошо шли. Молока давали, как многие говорили, в два раза больше, чем местные буренки.

— Матушькья, будет то, что обещать я. Еще и прибудет гольштейнский жеребец и кобылы. Батюшькья Грегор Иоганновач особлив велеть мне то, — чуть выговорил Беккер и выдохнул, словно бы версту тяжелый мешок нес и только что скинул его.

— Как прибудут дам тебе трактат почитать о скором разведении скота, мужем моим писанный. Будешь заниматься конями, да коровами, — сказала Анна.

— Не токмо выговаривать вам буду. Есть чем и подсобить развитию хозяйства. Кожнаму выдам по десять кос новых. Как косить ими обскажет дядька мой, Игнат. Одна коса десяток мужей, али баб с серпами заменяет. Топоров выдам еще по одному на двор селянский. Плуги есть. Но тут один плуг на двадцать домов пока. Дорогия они, но зело справные ладятся на Стрелецкой мануфактуре, — раздавала «пряники» Анна Ивановна Стрельчина, барыня, а еще и княжна, ну если только отец ее пришлет прошение на имя государя о принятии в подданство.

Совещание длилось ещё два часа. Ещё один управляющий получил сколько-то ударов плетью. Было бы и больше, но тут не за воровство, а, скорее, за разгильдяйство и недосмотр. Допустил такое безалаберство, что до весны коровам и лошадям корма не хватило, поскольку запаслись мало.

Игнат учинил расследование. Особого злого умысла не увидел, и даже вроде бы и не покрали сено, овёс, но, видимо, первые месяцы осени и зимы животину кормили избыточно много, потому-то и не хватило. А потом то ли постеснялись, то ли побоялись обратиться к хозяину для того, чтобы выделили. Где-нибудь нашлось бы зерно, сено и овёс.

Из таких мелочей складывалось общее состояние сельского хозяйства, достаток любого помещика. Анна всерьёз решила, что хотя бы эту нишу на себя возложит, чтобы помочь своему мужу.

— На сим заканчиваем. Уже сегодня мой дядька Игнат отправляется по всем деревням и землям смотреть, как вы управляетесь и вспахиваете землю. Если завидит где, что земля не вспахана, и причин на то нет… милости не ждите от меня, — сказала барыня, встала и решительным жёстким взглядом провожала всех приказчиков и сельских старшин.

Еще нужно было поговорить о меде и пасеках. Но эту тему Анна решила перепоручить своему дядьке. Он и так будет ездить по деревням не только с инспекцией, но и консультировать, учить старост и селян пользоваться тем же новым плугом, или косой. Ну и рассказывать, показывать, как нужно приманивать пчелиные семьи, как ладить ульи, как медогонки изготовлять.

Как только вышел последний из приглашённых и в просторной комнате вдруг стало пусто, и лишь только сама Анна и её дядька Игнат оставались, барыня Анна Ивановна Стрельчина осунулась. У неё словно бы вырвали стальной стержень. Она вновь превратилась в Аннушку — мягкую, словно бы и бесхарактерную, уставшую женщину. Глаза молодой женщины налились слезами.

— Утомилась я, дядька. Ох, как же я утомилась! — сказала Анна, закрывая лицо руками.

— Так ты, дочка, больше дитё оставляй на мамок. Чего же сама носишься с ним, как с писаной торбой? Ты же барыня, к тебя о другом заботы. Тут али заниматься хозяйством, али дитём. И то, и иное не выйдет, — нравоучал дядька Игнат.

Анна не была с ним согласна. Вернее, она прекрасно понимала, что успеть везде невозможно, ведь она — не муж её, не Егор Стрельчин, который, казалось, успевал делать одновременно с десяток дел. По крайней мере, ей так казалось. Но доверить Петрушу полностью мамкам? Анну насилу уговорили, чтобы она не кормила грудью, а нашла добрую кормилицу. А тут — чтобы не каждый час быть рядом с ребёнком.

— Вот покрестим, так и буду больше на мамок оставлять. Господь уже оберегать станет, — сказала Анна.

— Егорий Иоаннович придет не скоро. А дите не крещеное. Непотребство. Государь уже спытывал, когда. Так что высыпайси, еще думать, как и чем подчивать гостей крестильных станешь. Но дите повинно с крестом быти, — говорил Игнат.

— Может, ты и прав. Сегодня посплю отдельно, иначе я в старуху превращусь. Которую ночь не сплю, животиком мается Петруша. И укропная водичка не помогает. Так что сегодня доверюсь мамкам, хотя бы высплюсь. А то скоро, того и гляди, повелю не просто пороть за дурные дела приказчиков, а на кол сажать их стану, — Анна мучительно улыбнулась.

— Вот то и добро. Пущай мамки посмотрят за Петрушей. А я поеду. Возвернётся муж твой, да нарадоваться не сможет, столь мы всего сделаем и приумножим его богатство, — вздохнул Игнат.

— Да куда же ты в ночь поедешь, дядька? — удивилась Анна. — И усадьбу оставишь без надзора?

— Утром пришлют с Преображенского два десятка воев в усадьбу. И охранять вас станут, и пусть по лесу побегают, силу наберут, — польза получится, — сказал Игнат.

— Шуметь токмо станут, упражняться как начнут. Но то мужа моего забава, не мне судить о том, — сказала Анна и вздохнула. — Как жа я иссыхаю по Егору моему!

Через час дядька забрал с собой пятерых бойцов, которых, скорее, обучал не воевать, а когда-то ещё выпросил у полковника Стрельчина для того, чтобы иметь людей для ревизий и проверок. Вот их и тягает повсюду за собой Игнат да всё они проверяют по описанным правилам, что оставил полковник.

Анна же не успела даже раздеться, присела передохнуть на большую кровать и не заметила, как уснула. Скорее всего, даже сидя, а уже потом облокотилась о мягкую подушку и никак не хотела просыпаться.

Ночью, было дело, Анна открыла глаза, тревога поселилась в её сердце, но она заставила себя, убедила, что ничего дурного произойти не может. Уснула вновь. Тем более зашла служанка, кормилица Петруши, и сказала, что в усадьбе всё спокойно и Пётр Егорович не изволит капризничать, а спит, и с ним сразу две няньки.

Так что Анна перевернулась на другой бок и продолжила спать, правда, уже более тревожным сном, изредка просыпаясь и убеждая себя, что всё хорошо и поводов для беспокойства нет, всё равно закрывала глаза.

— Горе! Барыня, горе-то какое, не усмотрели! Как же в хоромы-то проникли? — с таким криком в опочивальню мужа и жены Стрельчиных ворвалась главная мамка.

— Что с Петром? — спросила Анна, сон как рукой сняло. — А ну говори, стервь, где сын мой?

— Так и неведомо, барыня. Мамок, как сон-травой опоили, а одна кормилица, так и вовсе, как и Петруша, пропала, — сообщила Авдотья. — Та, что нынче же ночью была с дитем.

Причём говорила она таким тоном, будто бы и вовсе не виновата в том, что произошло.

— Хлясь! — звонкая пощёчина обрушилась на левую щёку главной мамки. — Курвина! Сына возверни, дрянь!

От сильного удара женщина свалилась у ног Анны.

— Кто есть — сюда! — кричала на разрыв голосовых связок Анна, вбегая в комнату, которую она занимала с Петром, сыночком своим.

Лишь на одну ночь решила отдохнуть от ночных требований Петра Егоровича, лишь только один раз дала слабину за последние два месяца — и вот такое…

А ещё Игната нет. Из охраны только двое человек, и те, как стало чуть позже понятно, тоже спали. А потом обнаружилось, что одной кухарки нет. Той, которая могла вечером подать всем чай с травами, али зельем сонным.

А на столе лежала записка: «Внука забираю себе, воспитаю правоверным, ты же чужого бога приняла, да срамной девкой стала. Не дочь нынче мне».

И как же в этот момент Анна ненавидела своего отца! Ведь это он, записка явно на это указывала. Как он посмел?

От автора:

Лето 1939 года, Халхин-Гол. Попаданец в комдива Георгия Жукова. Попытка изменить будущее, чтобы уменьшить цену Победы: https://author.today/reader/493366

Глава 17

Преображенское.

18 апреля 1683 года.

Как это могло случиться? — кричал государь. — Кто может расхаживать по Преображенскому и не быть уличён в злодеяниях?

Пётр Алексеевич был сегодня не просто в плохом настроении. Впервые бояре поджали хвост. Прежде всего, нужно было бы трястись Фёдору Юрьевичу Ромодановскому, как коменданту Преображенского. И это не смотря на то, что сына Стрельчина скрали в усадьбе полковника стрелецкого и наставника государева. Петр не собирался слушать никаких оправданий.

Но даже Матвеев сегодня не смел одёргивать государя, понимая, что нынче у того режутся зубки. Клыки растут.

— Дядька, где служба твоя? — обратился Пётр Алексеевич к Льву Кирилловичу.

Тот не знал, что ответить. Вот когда просил своего племянника, чтобы тот назначил его боярином, а то от Нарышкиных только Мартемьян Кириллович представлен в Думе, тогда знал, что говорить и о чём просить. А сейчас растерялся.

Именно Льву Кирилловичу ещё позавчера было поручено изыскать тех, кто мог украсть сына наставника государева.

— Не сыщешь… — злой взгляд, уже не детский, а истинно царский, прожёг Льва Кирилловича. — Не обессудь, дядька, в Албазин отправлю!

Лев Кириллович с ужасом посмотрел на своего племянника. В последнее время Албазин стал нарицательным со значением: каторга, ужасная ссылка, из которой нет возврата. Именно туда и в городки рядом с крепостью засылались виновные в Стрелецком бунте.

Пётр Алексеевич сел на свой трон в Преображенском и понурил голову.

— Я же слово дал. Моё царское слово нарушено, — сокрушался государь.

Полковник Егор Иванович Стрельчин в одном из своих крайних уроков, где подводил философскую базу под понятие роли монарха, под твёрдость его слова, исключительную честь и достоинство любого правителя, уличив временем, хитростью взял слово с Петра Алексеевича, что он выступит гарантом жизни и здоровья Анны Ивановны и ребёнка, которого она родит в отсутствии полковника.

На фоне того, что Пётр Алексеевич готовился впервые в своей жизни стать крёстным отцом, относился к этому, как к одному из элементов взросления, очень близко к сердцу воспринял кражу ребёнка. И слово давал свое царское — нарушено. И крестница будущего скрали — пощечина царю.

Всё Преображенское было поднято по тревоге. Следственная комиссия по воле царя отложила все свои дела. Все расследовали похищение сына полковника.

— Объявите награду. Кто сыщет Петра Егоровича Стрельчина, тому дарую тысячу рублей. А кто сведения какие предоставит — сто рублей даю, — объявил свою волю государь.

— Сие может помочь, государь, — согласился с решением царя Матвеев.

Боярину, как первому среди других бояр, нужно было хоть что-то говорить даже в таких условиях, когда государь гневался. А то подумают, что Матвеев перед отроком трясется. Пусть бы и сами не смели слова сказать, а главному боярину, это необходимо делать.

Все подняли свои связи по Москве, и в ближайшие городки уже были отосланы люди, чтобы донесли нужные вести до воевод. Предполагалось, что дед, отец Анны Ивановны, ногайский бей украл своего внука. Хотя прорабатывались и другие версии. В том числе, что кто-то хочет подставить ногайского бея, не позволить ему принять русское подданство.

И всё выглядело даже не столько злодеянием против полковника, сколько пощёчиной для России. И если украл ребенка все же ногайский хан, очевидно: ногайские отряды не придут на помощь русскому воинству, а напротив, станут воевать с Россией, всячески поддерживая крымского хана

— Передайте в войска, что я буду доволен, если этого степного разбойника привезут в Москву в клетке, — сказал государь.

— Дозволено ли мне будет, ваше величество, сказать? — обратился к царю Фёдор Юрьевич Ромодановский.

Причём сделал это в такой форме, как по большей части к Петру Алексеевичу обращался Егор Иванович Стрельчин. Знал комендант Преображенского, что Петру подобное обращение по душе.

— Коли есть что по делу сказать — так говори! — повелел царь.

— Следы похищения ребёнка ведут в Кукуйскую слободу. Был там один венецианец, который искал кормилицу. Как прознал я об этом — приказал изыскать его. Послал людей, кабы нашли, так ушёл он в сторону Смоленска, — сказал Федор Юрьевич Ромодановский, пришедший в себя от неожиданного неистовства царя.

Даже Петру стало понятно, что теперь будет крайне сложно изловить того, кто похитил ребёнка. Вряд ли венецианец будет с дитём. Скорее всего, похитители решили уходить не через засечную черту в степь, или через русские города, а бежать в Литву и уже через неё уходить на юг.

— Венецианца того коли возьмёшь, то привезёшь его сюда. Видеть хочу, как на колу он мается, — сказал не своим, не детским голосом Пётр Алексеевич.

У бояр кровь похолодела в жилах. А ведь это ещё отрок. Что же будет, когда такой государь в силу войдёт?

Дикое Поле.

19 апреля 1683 года.

На сердце было необычайно тревожно. Когда я ещё убедился в том, что мой тесть не только не придёт на помощь, но ещё и возглавляет ногайское воинство, собранное против России, тревожность только возросла.

Выходило так, что я, через свою жену, в родственниках с врагом России. Если бы подобная ситуация происходила во время Великой Отечественной войны, то я оказался бы уже в застенках НКВД. Ну или точно был бы снят с должности командира дивизии.

Выходит так, что мой родственник не просто враг России, а тот, который просто издевается над русским государством и царём Петром Алексеевичем. В это время, когда государство — это часто и есть монарх, подобные выходки, словно бы плевок в лицо.

Терзаний, если так случится, что мы встретимся с тестюшкой на поле боя, никаких не случится. Даже если бы эта ситуация расстроила любимую жену, конечно же, при отсутствии возможности взять живьём ее горе-отца, я уничтожил бы своего тестя.

И всё-таки есть некоторые и съедобные плоды от того стояния под Изюмом, что случилось за последние недели. Не говоря уже о том, что удалось изрядно подготовить сразу в полевых условиях пополнения из новобранцев. Я дождался и пришёл ответ и от казаков.

Станичники решили поучаствовать в деле. Не бесплатно, к сожалению, бесплатно они влились малым числом в основное войско, а вот за плату, пожалуйста, готовы. Думаю, был бы у меня миллион рублей, так смог мобилизовать и до пятидесяти тысяч казаков. За такие деньги и сербские с хорватскими гайдуками прискакали воевать.

Но… и без того я трачусь. Мало сил у меня, чтобы решать серьезные задачи. И были бы все воины снаряжены в лучшем виде, нарезным оружием с новыми пулями, так и ладно. Тут и пару тысяч стрелков хватит за глаза, чтобы изничтожить десять тысяч кочевников. Но чего пока нет, того в ближайшее время не заполучить.

Опять же деньги… Поистине — они кровь войны. Моя мастерская, а по чести, так моих братьев, и без того расширилась, выдавала винтовок столько, как, наверное, на всех вместе взятых предприятиях России не изготовляли. И я выгреб все, что можно, чтобы только оставить семью в прибыли.

И теперь, в однодневном переходе от Изюма в сторону крепости Бала-Козук, я остановился на несколько дней, чтобы принять пополнение из донских казаков.

Три полка, больше трех тысяч, привёл ко мне в подчинение казачий старшина Еремей Акулов. Странная фамилия. Как будто бы на Дону сильно знакомы с акулами. Впрочем, ходили же и дальше казаки, пока турки основательно не закрыли выход из Дона крепостью Азов. А раньше бегали станичники на стругах по Дону и морю.

Случись, что этот Акулов из запорожцев род свой ведет, так те точно хаживали по морям. И даже было дело — порт Константинополя грабили, Трапезунд грабили.

Мы сидели в хате-мазанке. Место было ярким свидетельством того, что с осиным гнездом, с Крымом, если не решить, что ничего путного в России построить не получится. По крайней мере, без сильнейшего надрыва.

Деревня была, а людей в ней — нет. Причем, видимо, не так и давно угнали селян в рабство. И не защитил гарнизон Изюма или какой отряд с засечной черты.

Случись война успешной, вот ей Богу, куплю крестьян, привезу сюда, в места эти благодатные, где может быть лучшее сельское хозяйство, так и сяду на землях. Потомки мои спасибо скажут. Как там сынуля? Что-то писем нет, что все хорошо.

Вот она — причина для волнения. Нет писем. Понятно, что отправлять даже каждую неделю нарочного — это и накладно и неразумно. Но раз в две недели… Разве же не идет переписка Григория Григорьевича Ромодановского с царем и боярами? Вот с этими письмам и мне бы корреспонденцию доставили.

Но я сам написал и послал вестового к брату своему, чтобы подготовил новый обоз с боеприпасами и винтовками. Ну и заодно, а если быть честным, так и в первую очередь, написал Аннушке.

Но пока мне приходится не женой-красавицей любоваться, а вынуждено наблюдать за суровым мужиком, все никак не желающим заключить со мной ряд и ударить по рукам.

— Так что, уговор в силе? — уточнил я, протягивая руку Акулову.

Кряжистый мужичок лет сорока, с необычайно развитым торсом и плечами, но низкого роста, не спешил ударить по рукам.

— С чего ты, полковник, столь уверен, что добыча будет славная? — спросил меня казак.

Он прищурился, продолжая разглаживать чернявую бороду, в которой уже можно было усмотреть редкие седые волосы. Взгляд станичника блуждал.

Я даже смог разгадать его нынешнее состояние. Боится казак прогадать. Ведь я с такой уверенностью утверждал, что плату, которую я даю ему и тем, кого он привел, за участие в походе смогу с лёгкостью отбить добычей. Вот и думает, небось, что я хитрость какую удумал. Или точно знаю, где эту добычу взять с лёгкостью, гарантированно.

— Так сговорились мы. Семь тысяч рублей ложу тебе. Ну, а если хочешь в долю с добычей войти, то семи тысяч тех не видать, — торговался я.

Торговался и при этом думал, что было бы неплохо всё-таки немного прижать казачество. Есть у них немало людей — лихих, боевых, которые сильно пригодились бы русскому войску. Вот только донское казачество выставило лишь два полка в общую армию. Мало, очень мало. Словно бы отмахнулись от просьбы и не пожелали ссоры.

Ко мне же, но за плату, пришло три полка, а по призыву царя — лишь только два. Правда, те казаки были полностью конными, а ко мне пришли с конями лишь только половина. Остальные — все пешие. Да и нужно сказать, что много молодняка привёл с собой старшина Акулов.

Стоило только рассчитывать на то, что казак к сабле приучен сызмальства. С другой же стороны, как бы они ни приучали своих отроков сабелькой махать, я был несколько разочарован. Ну не мастера они фехтования, не такие грозные воины, что одним махом семерых убиваху.

Понимаю, что от силы семь, отточенных, движений, которыми и владеют казаки, в бою должно быть достаточно. Это только в фильмах будут финты крутить, да с разворота ногой бить прямо в голову заряжать, чтобы та чуть ли не отлетала. Реальность более суровая.

К примеру, даже самые выученные мои солдаты, которые вдруг стали сержантами и взяли себе на обучение каждый минимум по три новобранца, владели пятью приёмами штыкового боя. Но оттачивали движения до такого автоматизма, что они еще и подумать не успевали, как уже делали.

И давать что-либо большее я посчитал ненужным. В скоротечном бою, если не поможет один из приёмов, то не поможет уже ничего.

— А давай сговоримся иначе, — выждав долгую паузу, когда у меня уже замлела рука и я её пристроил на эфес своей шпаги, сказал, наконец, старшина.

— Излагай, — не скрывая своего недовольства, сказал я.

— А давай так: коли добыча будет больше, чем то серебро, что ты мне дал, то будем по-честному делить: как кто участвовал, как кто бился, — предложил Акулов.

Я улыбнулся. Вот жук! Ему бы в какие купчины идти, а не быть казаком. Впрочем, может быть, я не всё об этом субэтносе знаю?

— Уговор, — сказал я, а Еремей Иванович тут же протянул мне руку.

Вот тут я уже не спешил ударять по непропорционально огромной лапище казака.

— Пусть будет так, как ты сказал, но часть всех денег, что мы возьмём добычей сверх моей платы, пойдёт на наши совместные дела. В Черкасске конный завод поставим на паях, суконную мануфактуру поставим, винный откуп разделим, — выдвинул я встречное предложение.

Старшина покачал головой, демонстрируя мне своё недовольство. И начались долгие и нудные переговоры. Какую мануфактуру, сколько это обойдётся в серебре, а что производить, где брать шерсть, по какой цене её покупать…

Вот, казалось бы, что Акулов — самый настоящий куркуль и зануда. Но, чёрт возьми, понравился мне этот казак! Люблю я предприимчивых и деловых людей, которые своё не упустят, при этом умеют договариваться. С такими людьми проще всего, как по мне. Все можно оговорить, каждую мелось обсудить. И тогда не возникнет противоречий и ссор. Ведь уговор сложился.

Так что в какой-то момент я даже немного ему уступил. Но, конечно же, свою выгоду упускать не собирался.

— Осталось дело за малым — уговорить татарву, чтобы поделились своим серебром, конями и всем остальным, — сказал я, и мы дружно засмеялись.

Действительно, получается, что делим шкуру неубитого медведя. Однако, если этого медведя всё-таки удастся убить, да при этом не будет договорённости, как его делить, то ссоры не избежать.

А мне с казаками ссориться никак не хотелось. Я же вижу всё ещё большой потенциал этого сообщества. Да, излишне вольного, даже местами гонорливого и хвастливого, но сильного и крепкого сообщества, которое может при необходимости выставлять и двадцать, и тридцать тысяч сабель.

А если к этому числу ещё и приплюсовать возможности запорожцев… Правда, не думаю, что с ними будет легко договориться. Эти себе на уме ещё больше, чем донские.

У меня же впереди расширение производств. И можно казаков привечать не только лишь серебром, которое вкладывать лучше в расширение дел. Если казаков поманить обмундированием и добрым оружием, то и служить будут. А так… Взял коня, оружие, так служи три года, пока все это не отобьется в деньгах. Уверен, что многие заинтересуются такой вот кредитно-лизинговой программой.

Так что в итоге на небольшую турецкую крепостицу я выходил с полноценной дивизией в девять тысяч солдат, казаков и отряда из трех тысяч калмыков, которых не считал в составе дивизии. Григорий Григорьевич Ромодановский будто бы скинул мне воинов этого народа. Не всех, себе оставил ещё семь тысяч. Но всё равно, языковой барьер, как и культурный, как и религиозный, был колоссальным.

Уже у перехода, когда мы совершили марш на сорок пять вёрст и остановились у реки Северный Донец, я полностью ощутил, что без того, чтобы решить проблему с возможностью полноценной отдачи приказа калмыкам, воевать рядом с ними я не смогу.

Степняки, как только мы остановились на бивуак, тут же растеклись по всей округе, начали грабить. И это — как само собой разумеющееся. Да, мы сейчас находились на условной территории Ногайской Орды. Они — наши враги. Но армия сильна своей дисциплиной. И нужно уметь сдерживаться и грабить только там и тогда, когда это возможно и имеет хоть какой-то смысл, кроме как набить мошну.

Так что я выявил из калмыков десяток человек, которые хотя бы немного уже умели говорить на русском, знали от силы слов тридцать, но это ровно на тридцать слов больше, чем все остальные. Вот их и отдал я дядьке Никанору на обучение. У него терпения куда как больше, чем у меня, вряд ли уже через полчаса палкой по спинам станет прохаживаться. Да и чего не отнять — Никанор был учителем от бога.

Я даже сокрушался по тому поводу, что он уже достаточно в годах, иначе точно отправил бы Никанора учиться, или сам бы занялся его обучением. Вот есть люди, которые умеют рассказать, подать материал так, что запоминаешь с первого раза, что проникаешься к человеку, как к своему наставнику, уважаешь его, слушаешь, понимаешь логику изложения… Так что очень жаль, что Никанору не лет двадцать и не стать ему первым русским академиком. Но вот обучить калмыков понимать приказы — это он может, и даже очень быстро.

На третий день после выхода из Изюма мы встретили разъезды ногайцев. Один отряд калмыков, которому всё-таки удалось объяснить, что их главная задача — это разведка и предупреждение нас о малейшей опасности, нарвался на отряд из примерно трёх сотен степных воинов.

Наших союзных кочевников изрядно помяли. Почти три десятка союзников сложили головы. Может быть, дело было в том, что калмыков — сотня, а против них выступили неожиданно три сотни. Вот только это поражение пошло даже на пользу, да простят меня союзники, что не так оценил их потери, не сокрушался, а посчитал благом!

Калмыки немного сбавили свою спесь, стали прислушиваться к приказам. А когда конный разъезд стремянных стрельцов Глебова смог прогнать, возможно, даже тот самый отряд ногайцев, да ещё и взять некоторую добычу, убив не менее, чем полсотни ногайцев, калмыки прониклись уже уважением и к русским всадникам.

Да, у стремянных теперь у каждого по два пистолета. Так что они могут изрядно проредить противника даже ещё не подходя к нему. При этом были у них и доспехи, которые держали полёт степной стрелы, по крайней мере, в грудь.

Но первое боевое столкновение произошло. И в целом оно было в нашу пользу.

— Крепость сия мала и по силам нам, — высказался на Военном Совете Глебов.

— Артиллерия у нас слабая, — выразил я скепсис.

Я выбрал роль «адвоката дьявола». Чтобы не говорили офицеры, я критиковал. Не для того, чтобы запороть любую инициативу. Это был мозговой штурм, попытка найти правильное решение.

Пушек у нас было мало, двадцать две. Я не брал с собой громадины времен чуть ли не Ливонской битвы и взятия Казани. Шли же бить скорее степняков, а не крепости брать. Если бы иначе и мы замахивались на Азов, к примеру, то, да. Тут нам без больших калибров было бы не обойтись. Но вот Болы-Сарай…

Нет, я еще не видел этой крепости. Мы от нее в дневном переходе. Только форсировали, перешли в брод, Северный Донец. И судя по всему не сильно и засветились. Разъездов ногаев, или крымцев не встречали. Так что можно было рассчитывать, что подойдем к крепостице быстро и неожиданно.

— Лестницы, кошки… — только так! — после долгих, ни к чему оригинальному не приведших, разговоров, говорил я. — Повинно отобрать казаков, солдат, кои добро лазят по канату. Вот с ними и брать крепость. А еще будем пробовать взорвать часть стены.

И все равно это было достаточно новаторское решение. Крепости в этом времени без артиллерии никто не берет. Тут процессы долгие. Или подкопом, или через долгие обстрелы из пушек. Мы же в Преображенском учили солдат лазить по канатам, быстро взбираться по лестницам, взаимодействовать в группах при штурме. Жаль, но далеко не все это умеют делать.

— В первой волне приступа идут одни старики! — сказал я и не был понят, пришлось поправиться: — Преображенские солдаты! Утром выход и быстрый переход до крепости.

Расскажи Богу свои планы, пусть посмеется! Утром нас ждали свои сюрпризы. Все же враг не спал, пусть и не показывался нам ранее.

Глава 18

Дикое Поле Крепость Болы-Сарай.

20 апреля 1683 года.

— Ногайцы пришли! — сеял панику Еремей Акулов.

— И что? Наступают? — спрашивал я.

— Стоят в дневном конном переходе, — пожал плечами казацкий старшина.

— Что это меняет? — спросил я у казака, или даже скорее задал себе же вопрос.

Тот пожал плечами в недоумении.

— Так нагайцы жа, в дне перехода, — сконфузился старшина.

Я подумал. День перехода… Может хватить времени.

— Как лучше от степняков оборониться? — уже подсознательно, включая менторский голос, словно передо мной ученик спросил я.

Профессиональная деформация.

— Так в крепости и лепше иного обороняться от степняков, — растеряно отвечал Акулов.

У меня ученики более уверенные в своих ответах.

— Потому потребно нам быстро брать крепостицу и тогда уже ни степняки не страшны, никто, — сказал я.

Конечно, не все так просто. И уже скоро понадобится и порох и припасы, если только мы их не возьмем в Болы-Сарае. И ногайцы могут перекрыть коммуникации, связь с засечной чертой. Может в этом замысел? И те ли это нагаи, которые должны были присоединиться ко мне? Тут ли мой тесть? Вопросы… Вопросы…

Но так или иначе, а с ногаями нужно будет решать. После того, как возьмем крепость. И это все очень странно, на самом деле. Логично было бы степнякам обрушиться на нас лавиной, да при поддержке гарнизона крепости. Что-то тут не то. Но выяснять это буду позже. Пока нужно взять крепость.

Скоро бойцы находились на исходных позициях и ждали приказа. Нет, не должно было прозвучать ни каких-то слов, или даже не должны были появиться условные знаки. Сигналом начать выдвижение станет выстрел из пушки. Словно бы как в Октябрьскую революцию прозвучал грохот орудия с крейсера Аврора.

Крепость Болы-Сарай была небольшой, частью каменной, но с деревянной надстройкой сверху. Стены не высокие, не более десяти метров. Но для меня решающим были не определяет размеры, а то, что это всё-таки крепость. И что внутри неё сейчас закрылись никак не меньше тысячи защитников, но их число вряд ли должно быть более четырех тысяч. Орудий было не менее двадцати.

Взять бы предварительно какого-нибудь языка, вдумчиво его расспросить. Но никто нам на пути не попадался, кроме конных разъездов ногайцев.

— Начинайте! — решительно сказал я, когда и без того началось движение.

Никто не должен видеть, что у меня есть хоть какая-то толика сомнения в том, что я делаю. Так что только вперед, только победа!

— Ба-бах! — прозвучал первый выстрел из пушки.

Наш выстрел. Ночью часть полевых орудий удалось подвести на расстояние, с которого, если ещё немного больше увеличить заряд пороха, то небольшие ядра долетают до каменных деревянных стен крепости. И если камню было не так уж и «больно», то два ядра, попавшие в деревянную надстройку, немного, но подпортили настроение защитникам.

Рассчитывать на то, что эти снаряды смогут сколько-нибудь существенно помочь предстоящему штурму, я не стал.

Мы отвлекали врага, чтобы иметь возможность подойти к нему с другой стороны. Нынче, в предрассветный час, когда первые лучи солнца сообщают о том, что день должен быть ясным и тёплым, я сдавал свой второй экзамен на профпригодность.

Первый был во время Стрелецкого бунта. Но сейчас иное, сейчас можно и нужно биться в полную силу, без оглядки и жалости. Перед нами те, кто столетиями убивал, грабил, угонял в рабство русских людей. И не раскаялись, не повинились, чтобы хотя бы

С северной стороны крепости, где я и находился, относительно основных сил по фронту, последовали ещё шесть выстрелов. А в это время на южной окраине Болы-Сарая молчаливо, соблюдая, насколько это было возможным, быстро и решительно, слаженно, к укреплениям крепости должны были уже бежать воины.

Первыми, кто по плану взойдет на валы — это мои ученики, диверсанты, наиболее сильные и подготовленные бойцы, как я считал. И я очень рассчитывал, что им удастся выиграть минут десять, когда противник будет сосредоточен на севере крепости.

На юге же бойцы тащили большие деревянные настилы, двенадцатиметровые, если не больше, но такие, которых должно было хватить, чтобы перекрыть небольшой вал.

Это деревянная конструкция хоть и казалось устойчивой, не могла выдержать, например, одновременно десять стоящих или бегущих человек по ней. Но что-то более массивное и прочное соорудить не получалось. Так что и выходило, что нужно как можно больше времени, чтобы дать шанс бойцам с южной стороны возможность тонкими ручейками, находясь на хлипком перекинутом через вал мостике, не более, чем впятером одновременно, накопить достаточно сил, чтобы начать взбираться на в стену.

— Начинайте ложный приступ! — приказал я. — Как и уговаривались, не спешить. Токмо когда с юга взойдут на стену следует действовать.

Сразу пять тысяч русских солдат и казаков выдвинулись вперёд. Они шли неспешно, ведь главная задача — это показать врагу намерения, но не ударяться в лоб об оборону крепости.

Я наблюдал в зрительную трубу за тем, как на северной части крепости становится всё больше защитников. И это явно турки, особо различимы были мундиры янычар. Но, судя по всему, их здесь немного, роты две, вряд ли больше.

А ведь при подходе к крепости никто не мог ответить определённо, что крепость эта не ногайская, хоть и находится в степи, где кочуют ногайцы, не ханская, а всё же турецкая. Хотя предполагалось, что турки имеют в своём распоряжении те рода войск, которые способны сражаться на крепостях. Иные степняки, им бы на конях воевать. И то не долго. Век таких воинов уходит безвозвратно.

Удивительно, как мало было сведений о противнике, о Крымском ханстве, с которым нам предстоит схлестнуться. Вопиюще мало. Следовало с прискорбием принять, что русская разведка работает из рук вон плохо. Её, можно сказать, почитай что и нет.

Но ничего… Впереди успехи, я в это верю.

И теперь я наблюдал за разворачивающимися событиями, размышляя о том, правильно ли всё-таки выбрал себе роль. Откровенно хотелось быть в рядах штурмующих. Но пришлось одергивать себя, сдерживать свои желания, оправдываясь тем, что я командующий и без меня наступление дивизии быстро схлопнется.

Да и откровенно не хотелось умирать. У меня родился сын, любимая красавица жена, мама, сестрица, братья мои. Начал и не довел до ума пока скудные, но перспективные проекты. Смею надеяться, что я России нужен настолько, что не имею никакого права рисковать собой.

— Бах, бах, бах! — зазвучала крепостная артиллерия.

— Зачем? Без толку же! — произнёс я вслух.

Но отвечать мне было некому. Да я и не адресовал вопрос кому-то конкретному. Все те, с кем я мог бы обсудить действия турок, сейчас находятся на передовой или рядом с ней. Окружали же меня лишь пять посыльных, в обязанности которых входило вовремя сообщить мои приказы, подать условные сигналы или знаки.

Турки открыли огонь из своих пушек, скорее всего, потому, чтобы показать свою готовность отразить наш штурм. Расстояние передовых наших отрядов до крепости было ещё более, чем в версту, и, насколько позволяла судить рекогносцировка, не было у турок такой артиллерии, которая могла бы с уверенностью поразить наступающие полки с дальности от версты и более. Они пугали. Зря. Сегодня пугливых русских не будет. Хватит… натерпелись.

Главное же, что выстрелы эти прозвучали только с северной стороны. Значит, что бойцов, максимально скрытно подходящих с южной части крепости, ещё не заметили.

*. *. *

Воин Никитович Деменков, один из трёх дворян в особом отряде полковника Стрельчина, вёл роту бойцов на приступ крепости Болы-Сарай. Максимально пригнувшись, настолько, чтобы можно было ещё бежать, но уменьшить обзор для обороняющихся, отряд спешно приближался к крепостному валу.

Коленки воина Никитовича подкашивались, приходилось с этим мириться и следить за тем, чтобы не упасть. Но это было единственное проявление малодушия. С остальными явлениями у командира отряда справиться получилось.

И вот он — ров. Удалось, не привлекая к себе внимания, подойти вплотную к крепостным фортификациям. Все, как полковник и говорил, все, что как он рассчитал. Деменков, успев пообщаться со Стрельчиным, стал превозносить своего командира, стремился быть похожим на него.

— Бах! — раздался выстрел в сторону бойцов, которые поднимали настилы, чтобы перекинуть их через ров.

Обнаружены. Но сильно позже, чем даже предполагалось. И это давало дополнительные шансы.

— Быстрее и не скрываться! — отдал приказ своим бойцам воин Никитович.

— Бах, бах, бах! — последовали следующие выстрелы.

Воин Никитович заметил, как одного из его бойцов крутануло от попавшей в плечо пули, и он свалился в ров, до этого уже находясь посередине его на деревянных досках.

— Бах-бах! — по стрелявшим защитникам крепости начали работать русские стрелки.

Штуцерники загодя заняли свои позиции, ночью проползли по уже достаточно высокой траве и ждали, когда придёт их час. Располагались практически у кромки рва. Расстояние до крепостной стены было около двухсот шагов.

С этого расстояния стрелки из штуцеров с конусными пулями гарантированно могли поражать своего противника. Турки же эффективно работать не имели никакой возможности. Мало того, что расстояние было большим и бить относительно прицельно можно было только из нарезного оружия, так ещё и русские стрелки были рассредоточены.

Выстрелы продолжали звучать. Больше ста стрелков меткими выстрелами выбивали не только солдат противника, но и артиллерийскую прислугу. Быстро перезаряжались, снова били.

Воин Никитович был уже под стеной.

— Лестницу, чёртово племя! — кричал он, подгоняя бойцов, которые замешкались при переходе через ров.

Уже скоро полетели кошки, цепляясь за деревянные надстройки крепости. Выставлялись лестницы, бойцы были готовы взбираться на крепостную стену.

Несмотря на то, что южная часть — главное направление приступа, здесь было не более тысячи русских бойцов. Около двухсот из них уже стояли под крепостными стенами. Часть направили свои пистолеты вверх, стреляя не то что в появлявшихся людей, но даже туда, откуда предположительно могли появиться турки, сбрасывающие камни, намеревающиеся стрелять по наступающим русским.

Не было уже никакого смысла действовать скрытно. Это замедляло события. Сейчас можно было работать открыто, решительно, быстро. И бойцы резко выпрямились, ускорились.

— Подавайте общий сигнал к приступу! — выкрикнул я.

Театральная постановка закончилась, начинается суровая проза жизни и войны. Теперь мы уже не будем показывать, что лишь только намереваемся атаковать. Теперь мы всеми силами будем давить противника.

Уже послышались выстрелы и звуки боя со стороны южной окраины крепости. Следовательно, нам необходимо поддержать своими действиями основных штурмовиков. Задача — не дать противнику перебросить большую часть своих сил с северного направления на южное.

Одну из боевых задач, продиктованную нашими тактическими приемами, мы выполнили. Часть турок побежала на южную окраину своей крепости, здраво рассудив, что основные события разворачиваются именно там. Теперь же мы раздёргивали оборону турецкой твердыни уже не демонстрировали намерения. Ускоряясь, большими силами, начинали штурмовать крепость.

Все доски, которые мы успели за один день расколоть из срубленных деревьев, всё это пошло на изготовление деревянных настилов, при помощи которых сейчас на южной окраине крепости мои бойцы должны перебраться через ров.

С северной же стороны мы закидывали ров фашинами.

— Бах-бах-бах! — стреляли по защитникам крепости русские меткие стрелки.

По фронту их было сильно меньше, чем с южной стороны. Но в зрительную трубу я уже видел, что пуля с расширяющейся юбкой впервые в своей истории берет кровавую жертву. Стрелки били с расстояния, до которого могут долететь только вражеские ядра и бомбы.

Но бойцы были рассредоточены настолько, что расстояние между стрелками составляло порой и двадцать шагов. Так что противник мог стрелять, но это все равно, как ядрами бить по воробьям. Злым воробьям с титановыми могучими клювами, которые так клюнуть могут, что и череп проломить.

Группы солдат и казаков подбегали ко рву, скидывали свою ношу в виде фашин, плотно связанных прутьев или пучков травы. Скоро, словно бы в ускоренном режиме просмотра фильма, ров заполнялся всем тем, по чему скоро смогут перебраться к крепостным стенам русские солдаты. Но все еще главным направлением штурма было южное.

— Направьте резерв на юг! — последовал мой приказ.

Посыльный тут же отправился одвуконь на юго-запад, где должны располагаться более тысячи бойцов резерва. Не только моих, наполовину там было и казаков.

Акулов выделил наиболее умелых и лихих станичников, которые, по его мнению, лучше справятся в штурмовыми действиями. Я тоже отрядил часть преображенцев в резерв.

Точной информации у меня не было, но и не было посыльного, который бы сказал, что на юге всё плохо. Зрительную трубу не было видно, но я предполагал, что там бой уже должен кипеть на стенах.

Словно боевые злостные муравьи, казаки, облепив крепостные стены лестницами, взбирались наверх. Часть из бойцов оставалась внизу, и я прямо чувствовал на своей шее, как должно быть неудобно и как что шея должна затекать, потому что необходимо смотреть наверх и стрелять в любого появившегося защитника, который стремится либо скинуть лестницу, либо наградить православных воинов камнем или пулей.

Солнце постепенно, но неумолимо входило в свои права. И это становилось проблемой и для русских бойцов, и для противника. Может, нужно было атаковать отдельными силами с востока? Тогда враг мог быть ослеплён ярким солнцем, в то время как русским штурмовикам солнышко подогревало бы спину, увлекая вперёд.

Всего не предугадаешь.

Воин Никитович был сильно удивлён, как развиваются события. Было с чем сравнивать. Он ещё совсем юным воином участвовал в Чигиринских походах. Так что знал, какую цену должны заплатить те, кто идут на приступ. Обороняться всегда легче.

Но пока в его отряде только двое раненых. Больше сотни метких стрелков заставили противника прятаться. Так что турки ожидали русских уже непосредственно на стенах, не решаясь лишний раз становится мишенью для русских стрелков.

— Взошёл! — раздался крик чуть в стороне.

Находящийся всё ещё внизу, наблюдавший за тем, как взбираются по лестнице его бойцы, Воин Никитович взглянул в сторону. Там с флагом в руках на стене стоял русский солдат.

— Твою Богу душу мать! — выругался командир особой сотни полковника Стрельчина.

Знаменосца наотмашь рубанул янычар своим ятаганом. Он он не упал. Трое других русских солдат, следовавших сразу за убитым смельчаком, подхватили и знамя, и окровавленное тело первого русского солдата, забравшегося на стену турецкой крепости. Русских воинов на крепостной стене становилось всё больше, они начинали отвоёвывать пространство и плацдарм для других солдат.

— Быстрее, чёртово племя! — кричал Воин Никитович, подгоняя своих бойцов. — Там русские солдаты умирают!

И ведь подействовало. Прав был Егор Иванович Стрельчин, утверждая, что каждый воин должен настолько любить своего государя, своё Отечество, чтобы оставаться готовым в любой момент отдать жизнь за эти идеалы.

И сколько сам капитан Деменков говорил со своими бойцами, сколько говорили священники, присылаемые полковником, сколько Егор Иванович во время тренировок, когда присоединялся к роте, говорил о необходимости любви к царю и Отечеству.

Солдаты прониклись. И теперь их вперёд ведёт уже не столько необходимость, или жажда наживы, или бранные слова командира, сколько вера в то, что они делают, и в то, что они на стороне правды.

Скоро и сам воин Никитович был на стене. Здесь было сущее Вавилонское столпотворение. Русские и турки, скорее, не кололи друг друга, не стреляли, а просто вытесняли, толкались плечами. В первых ряда было невозможно поднять руку. И ситуация казалась патовой. В какой-то момент ни одна из сторон не могла продвигаться.

— Пистолеты готовь! — кричал сотник-капитан Деменков.

Тут же стоящие рядом с ним не менее чем полтора десятка бойцов достали из своих поясов пистолеты, подняли их кверху, изготовились стрелять.

— Залпом пали! — прокричал капитан Деменков.

— Бах! Бах! Бах! — прозвучало множество пистолетных выстрелов.

Повторялся маневр, придуманный еще во время неудачного штурма Кремля бунтовщиками.

Свинцовые пули пролетали поверх голов русских солдат, устремляясь во врага. Промахнуться было невозможно, это как стрелять в сплошную стену. Поэтому не менее десяти турок получили ранения или моментально умерли. Чаще всего пули прилетали в головы османов, так что некоторых, кому сравнительно повезло, лишь посекло лица осколками разлетающихся черепов.

— Шаг! — выкрикнул сотник-капитан.

И тут же в едином порыве все русские ратники сделали шаг вперёд, ещё больше тесня своих врагов. Всегда порядок и организованность бьёт силу, даже отчаянную отвагу.

Плацдарм расширялся. И всё, казалось, складывалось в пользу русского войска. Вот только число штурмовиков было несравненно меньше, чем защитников. Тут бы подкрепление.

— Твоё благородие, — согласно новому уставу обратился к Воину Никитовичу один из его сержантов. — Так, тама… это… резервные полки идут к нам.

Капитан выдохнул. Насколько же вовремя идёт поддержка!

— Перезаряжай пистоли, готовь залп! Турку берите в ножи! — с боевым азартом воодушевлённо кричал воин Никитович.

Не только к нему пришло второе дыхание. Русские солдаты стали пуще прежнего отвоевывать стену шаг за шагом.

*. *. *

Гремели пушки, стреляли не только стрелки, но и бойцы, оказавшиеся под стенами. Тем самым предоставлялась возможность другим русским солдатам лезть на стену. Крепость будет наша, в этом я уже не сомневался. Вопрос стоял только в том, какой ценой это нам дастся.

На одном из самых безопасных участков, где уже расчистили площадку на стене, я, прикрываемый сразу двумя десятками солдат, взобрался наверх. Посчитал, что сейчас ситуация позволяет и мне немного погеройствовать.

Хотелось окропить свою шпагу кровью врага, но увидел, что это вряд ли получится. И по левую и по правую руки было уже слишком много русских бойцов, что и не пролезть. Да и зачем мне нарушать то, что эффективно работает? Солдаты с примкнутыми штыками, словно бы копьями, теснили и продавливали врага.

Всё правильно, всё, как учились. Периодически солдаты сменялись другими, которые выходили в переднюю линию с перезаряженными ружьями. Делали залп, сразу же кололи подранков, переступали через них, двигались дальше, давая возможности своим товарищам перезарядить ружья и после смениться. Методично, но враг уничтожался. Это была работа. Та, которой обучались, и которая дает свои плоды.

Уже видны были русские воины снизу, в городке. Уже открывались ворота, и Стременной полк, а также конные казаки начинали свой разгон, чтобы ворваться в крепость на конях и поставить жирную точку в противостоянии.

— У-у-у-у! — громко, перебивая звук сражения, заревели трубы.

Я уже подумал, что защитникам крепости пришли на выручку те самые ногайцы, что стояли в дневном переходе. Но, нет.

— Они сдаются! — начали кричать русские войны, когда сразу после звука труб турки стали становиться на колени.

Моя первая крепость. Надеюсь, что не последняя. И куда пленных девать? Но лучше уж такие заботы.

*. *. *

Перекоп

20 апреля 1683 года

Пока ещё Крымский хан Мурат Герай с нескрываемым удивлением, раздражением, а ещё и с брезгливостью встречал нежданных гостей. Вот уж кого он не ожидал увидеть перед своим отбытием в Стамбул, так это иезуитов. И хотелось бы казнить сразу, но зачем-то они приехали. Можно выслушать, а после казнить.

Мурат Герай был образованным человеком, большую часть своей жизни провёл в Стамбуле, встречал разных людей, в том числе и европейцев. Кто такие иезуиты, он знал.

— Что нужно вам, неверные гяуры? — надменно спрашивал пока ещё Крымский хан.

Мурат был ещё разочарован тем, что турецкий султан принял решение сменить его на другого родственника, на Хаджи Герая. Полководческие способности Мурата, больше похожего на муллу, чем на грозного воителя, были невелики.

В преддверии Великой войны, а также чтобы удовлетворить желание крымских беев, не особо довольных вялой политикой Мурата, крымским ханом был уже назначен Хаджи Герай. И прежний правитель Крымского ханства направлялся в Стамбул, чтобы там вновь читать священные книги, греческих авторов, арабских мудрецов и забыть о нелепом периоде своей жизни, когда ему пришлось быть крымским ханом.

— Мы не только прощаем тебе столь оскорбительное обращение к нам, — сказал один из трёх прибывших иезуитов. — Но мы и с подарком к тебе.

— Только подарок придет чуть позже, но он обязательно будет, — сказал другой иезуит.

— И в чём же ваш подарок? — нисколько не заинтересовавшись, для проформы спросил хан.

— Внук одного из подданных твоих… Знаем мы о том, что один из сильнейших ногайских беев собирался примкнуть к Москве. Знаем мы и о том, что этот бей хотел признать своим наследником своего внука, разочаровавшись в сыне своём…

Вот сейчас Мурат заинтересовался. Действительно, порядка семи беев, которые собрали более десяти тысяч лучших степных воинов, так до конца и не определились, за кого им воевать. И был у него предводитель, чьих старших детей когда-то забрала Москва в заложники.

Это был ещё один промах, из-за которого Мурата вызывают в Стамбул. Ведь если союз ногайских беев начнёт действовать вместе с Москвой, то большая часть крымского войска должна будет оставаться в Крыму. Тут уже и подожжённая степь не поможет остановить русское наступление.

— Я понимаю, о чём ты говоришь. У крымского ханства есть свои уши и в Москве. Но что же подвигло вас выкрасть этого ребёнка, если он уже рождён, о чём у меня сведений нет? — уже искренне интересовался Мурат.

Тут, скорее, был научный интерес. Орден иезуитов и его деятельность — тайна, покрытая мракобесием. И Мурат хотел понять, как действует орден и каковы его цели.

— Это же очевидно… Мы не хотим усиления Московии. Русские должны с позором проиграть эту войну. А если им будут помогать многие беи, то всякое может случиться. А ещё нам нужно, чтобы ты оставил в живых одного полковника. К нему есть счёты уважаемых в Речи Посполитой людей, — сказал третий иезуит, до того момента молчавший.

Ян Казимир Сапега посчитал личным унижением, как он проиграл дипломатическую битву в Москве. Боялся, что его враги воспользуются этим промахом всесильного магната. И причиной этого дипломатического провала была, как посчитал польский посол, в том числе деятельность полковника Стрельчина.

Благо, что в польском посольстве никем иным, как польскими шляхтичами, иезуиты и не представлялись, их не вычислили. Представители этого католического ордена и организовали похищение ребенка. А ещё они присматривались к тому, кто развёл бурную деятельность в Преображенском, кто стал во главе карателей Стрелецкого бунта, кто позволяет себе говорить с русскими боярами на равных. Кто учит русского государя и начинает все больше влиять на ум мололетнего царя.

Многое в этом не поддавалось логическому объяснению А если что-то непонятно, то это лучше уничтожить.

Глава 19

Вена

20 апреля 1683 года

Император Священной Римской империи сидел у зеркала и наслаждался тем, как его расчёсывали золотым гребнем. Вот только это произведение искусства, с гравировкой имени монарха, головы с длинной копной тёмно-русых кучерявых волос, не касался никогда. Голова не то место, которое достойно такого гребня. Но какие тогда волосы вычесывали императору?

Лишь только к усам, гордости австрийского герцога, короля Хорватии, императора Священной Римской империи и носителя многих других титулов, прикасался маленький золотой гребешок, сверкающий бриллиантами.

Порой могло складываться такое впечатление, что императору поглаживание усов нравится даже больше, чем плотские утехи с женщинами. Может, так оно и было? Каждому свое удовольствие. И эта особенность императора Леопольда еще безобидная, в сравнении с тем, какая пошлость может быть в императорских покоях.

В трёх метрах от своего монарха, склонив голову и ожидая, когда же благословенный Леопольд Пятый вспомнит, что нынче у него на аудиенции представитель имперского посольства а России, стоял Бернард Таннер.

Император отнюдь не был глупцом и понимал, кто именно сделал возможным австрийское посольство в Московии. Потому не вызывал графа, который был лишь только номинальным послом. Королю было важно услышать реальный доклад, а не бравурные речи и не пустое восхваление австрийской миссии.

— Как в этот раз принимали вас в Московии? — наконец, открыв глаза и жестом дав понять прелестной прислужнице, что достаточно вычёсывать усы, сказал Леопольд Пятый.

Таннер тут же поднял голову. Он не лебезил перед монархом, не собирался ему льстить. Дипломат прекрасно знал, что для этих нужд Леопольд Пятый держит целый сонм чиновников-лизоблюдов, толку от которых чуть больше, чем ничего. Если только не сделать приятное монарху. Но для этого есть любовницы.

Если бы хотел император лести и притворства, то вызвал бы не реального посла, а графа, который лишь только отыгрывал роль, будто возглавляет австрийское посольство, на самом же деле при этом редко когда выходил из той усадьбы, которую русские предложили для проживания австрийскому аристократу. Основные же переговоры вёл именно Таннер.

— На удивление, Ваше Величество, встречали в этот раз с меньшими традициями, и было меньше пустого, а больше дела, — сказал австрийский дипломат чешского происхождения. — Если что нам и показывали, то можно было заметить немало изменений и странностей. Думаю, что Московия готовится встать на путь реформ и преобразований.

— И это говорит в пользу того, что русские сами настроены были на то, чтобы вступить в Священную Лигу, — блистал догадливостью император. — Но я не до конца понимаю, зачем это русским. Ведь ещё не так давно у них была острая фаза войны с Османской империей, и тогда не сказать, что русские одерживали блистательные победы под Чигирином. В этом смысле поляки могут похвастаться куда как большими успехами.

— Безусловно, Ваше Величество, вы как всегда правы. Но позволено ли мне будет несколько добавить собственных наблюдений? — поинтересовался Таннер.

— Вы здесь именно для этого. Если бы мне не было важно ваше мнение, то я бы удовольствовался только теми реляциями и докладами, которые мне поступали от посла. Кстати, как он вам? — спросил император и лукаво прищурил глаза.

Таннер был опытным дипломатом и не сказать, что уж таким несведущим в придворном этикете. Он прекрасно видел, что император сейчас устраивает проверку. У самого Леопольда Пятого явно сложилось уже собственное мнение о профессиональных качествах назначенного им же австрийского посла в России.

Знал Бернард Таннер и о том, что в имперском посольстве были люди, которые напрямую докладывали императору и некоторым его придворным, что именно происходило и как вёл себя и посол, и его помощник.

Так что смысла скрывать многое не было, но и не было никакого смысла в том, чтобы заводить себе врагов.

— Граф проявил необычайную прозорливость и ум, прежде всего, тем, что не мешал посольству работать, — ответил Таннер.

Леопольд сперва не понял смысл сказанного, ну а когда до него дошло, насколько завуалировано австрийский дипломат назвал графа лодырем, бездельником и абсолютно никчёмным, не способным к дипломатической работе человеком, император рассмеялся.

— А теперь я слушаю вас, господин Таннер. И знайте, что вам необходимо обстоятельно описать всё наше посольство и то, как вело себя посольство польского короля Яна Сабеского. Глава нашей святейшей католической веры в значительной степени интересуется обстоятельством дел и уже начинает деятельно помогать готовить Вену к обороне. И Польша важна, — признался император.

Впрочем, ни для кого не было секретом, что австрийский император и Папа Римский уже вовсю договариваются и что глава католической церкви рассылает всем католическим монархам требования чуть ли не нового Крестового похода.

— Новый государь Пётр Алексеевич может быть весьма и весьма интересным и деятельным монархом, лишь только подучится и подрастет. В России всё также между собой не находят общего языка бояре, ну а в последнее время наметилась коалиция. Боярин Матвеев приобретает всё больше власти и уже союзничает с Ромодановскими… — начал было дипломат рассказывать всё в подробностях, но быстро понял, что это ни к чему.

Не настолько был император погружён в дела Московии, чтобы выслушивать фамилии, которые и вовсе труднопроизносимые. Так что дипломат немного изменил глубину своего доклада.

— Московиты демонстрировали нам своё новое оружие, и я остался весьма впечатлён им, — сказал Таннер, дождался заинтересованной реакции у монарха и тут же продолжил: — Они усовершенствовали французские байонеты.

— Сомневаюсь я, что московиты могут что-то усовершенствовать, — усмехнулся Леопольд Пятый. — Но пусть так. Возможно, это и лишнее, но я пришлю к вам кого-нибудь из военных, вы подробно расскажете, что же там изобрели эти восточные дикари. Мало ли. Когда-то в Венгрию тоже пришли степные дикари и наделали столько шума… Впрочем, времена, когда монголы были сильными, уже давно ушли. Или я так сказал о самих мадьярах-венграх?

Император рассмеялся, посчитав, что только что тонко и чуть ли не академически верно пошутил [венгры так же были некогда кочевниками, родственными половцам]

— Ваше Величество, я хотел бы выделить одну персону, которая меня очень заинтересовала из московитов. Это наставник малолетнего государя московского, полковник, который сыграл исключительную роль во время мушкетёрского восстания в Москве. Удивительным образом, но этот необразованный дикарь весьма умён, прозорлив, и без его помощи мне бы не удалось убедить Яна Казимира Собеского в том, чтобы пойти на уступки московитам. По прошествии времени я даже думаю, что именно полковник сыграл немалую роль в том, что Россия подписала соглашение о вступлении в Священную Лигу. Ранее мне казалось это невозможным, — сказал дипломат.

Между тем император слушал его уже в пол-уха. С чего бы Леопольду заинтересоваться каким-то наставником, если он даже не хочет слышать имён бояр, которые играют главную роль в Московском царстве. Проявил интерес и ладно. Главное же только одно — русские обязательно оттянут на себя часть османских сил. А если так, что отбиться от турок будет проще. Хотя император уже приказал собирать вещи, чтобы уехать из Вены [в реальной истории он так же уехал из Вены, чем в немалой степени подорвал веру в монарха].

Однако Таннер пришёл с обстоятельным докладом, который изложил на бумаге, и так или иначе император прочтёт все размышления дипломата о России.

Дерзкий дипломат несколько раз переписывал свой доклад. Он остался под большим впечатлением от того, что увидел в Москве, но понимал, что отсюда, из Вены, вряд ли можно почувствовать дух перемен, изменения, которые могут случиться в России. Так что Бернарду Таннеру приходилось сдерживаться, но и без того доклад получался слишком уж восхваляющим нынешнюю Россию. Дипломат оценивал военные возможности московитов довольно высоко.

При дворе императора Леопольда Пятого не нашлось бы ни одного человека, который мог бы всерьёз рассчитывать на Россию как на достойного союзника в будущей войне с Османской империей. И это несмотря на то, что успехи русских при Чигирине всё-таки заставляли задуматься имперцев.

Вот только польские войска ещё более героически сражались под Каменец-Подольским, а польско-литовская гусария, в том числе из-за её красоты и эпатажности, считалась достойнейшей силой, могущей противостоять любым османским войскам, даже сипахам или янычарам.

— Мы желаем более подробно знать о том, как будут русские действовать, и, если будет на то возможность, направить их в нужное русло. Именно поэтому вы и направитесь в составе небольшой делегации в расположение русских войск. Язык вы знаете, традиции, повадки московитов тоже уже выучили. Докладывать мне каждую неделю. Вместе с тем я доволен вашей работой, и вас ожидает награда в серебре, — сказал император и отвернулся, всем своим видом показывая, что аудиенция закончилась.

Таннер и не знал, как ему относиться к подобному назначению. С одной стороны, он был не против и дальше проследить за тем, что происходит в России, так как за время пребывания в Москве окончательно и не понял, что именно изменилось в Русском государстве. С другой стороны, в родной Богемии-Чехии давно не был. Но служба — есть служба.

Казалось бы, что очевидных реформ в Московии и не проводилось, но вместе с тем приходили весьма интригующие сведения и после того, как Таннер покинул Москву. Чего стоят необычайно ловкие интриги против патриарха.

Именно Московского патриарха Таннер считал главным препятствием для того, чтобы состоялась полноценная дипломатия между московитами и Империей. Значит есть силы, которые стремятся расчищать дорогу для реформ. Хотят изменить Россию еще до того, как государь войдет в полную силу?

Так что дипломат решил побыстрее уладить все свои дела, освоить наградные талеры, которые ему должны передать из императорской канцелярии, и отправиться на окраину Русской державы.

Бала-Сарай

20 апреля 1683 года

— Что со степняками делать станем? — спросил я.

— Тяжко нам придётся. Кружат, как те вороны, вокруг крепости нашей. Почитай, что мы в осаде сидим, — сказал Глебов.

Я перевёл взгляд на казацкого старшину Акулова.

— Боя супротив нас они не дадут. Не по силам мы им. Так кружить и дале будут, — сказал очевидное Акулов и задумчиво добавил: — Попытаться можно… Конными нашими, кабы токмо завести ногаев в засаду. Но это жа степняки. Они сами в подобных ложных отступлениях лучшие.

Действительно, получалось так, что мы взяли крепость, но при этом как бы не оказались сами в ловушке. Припасов, фуража, сколько его ни захвати, если мы так и будем в этой небольшой крепостице стоять долго, не хватит. Да и как сидеть тут? Воевать нужно.

— По моему разумению, кроме того, чтобы оставлять тут невеликий гарнизон и идти далее, я не вижу выхода, — озвучил и я свои мысли.

— Невеликий гарнизон и степняки возьмут, — выразил свой скепсис казацкий старшина.

— Так предложи что-либо иное! — бросил я ему.

Молчит. Всем понятно, что не в интересах степняков давать нам бой. Мы уже выходили и строились в боевые порядки… Степняки не велись, отходили чуть дальше. Мы как будто подставляли пехоту, выставив линию, даже не каре, чтобы ногайцы соблазнились и напали на нас. Они не хотели. А бегать по степи за ними сложно. И нет у нас столько ресурсов, столько кавалерии, чтобы сразиться на встречных только этим родом войск. Мы сильны пехотой и артиллерией.

Между тем, мы взяли неплохую добычу в Бала-Сарае. По крайней мере, с казаками я мог бы рассчитаться уже прямо сейчас. Артиллерии только в крепости было маловато. Если до штурма и во время него я считал это благом, то сейчас полагал, что это плохо.

При обороне крепости не стоит надеяться на артиллерию. Ее мало, она времен еще как бы не прошлого века. Оставлять здесь свой козырь, своих стрелков, чтобы они издали били по наступающим ногайцам, — это тоже не тот вариант развития событий, который я бы предпочел. Другие планы есть на этих солдат.

— Полковник, э-э-э, ваше превосходительство, — обращался ко мне Прохор. — Там это… Трое нагаев идут до крепости.

Я усмехнулся.

— А вот, господа, други мои, и ответы на вопросы, что мы обсуждали, — сказал я. — Мы тут думаем, как биться, а к нам гости.

В обращениях в армии у нас ломка. Не привыкли к новым, не забыли старые. Я выдал новый Устав «Первого стрелецкого полка войска Преображенского и иного нового вида войскового». Вот так длинно и непонятно звучит временный устав. Но он переходной. Это попытка приучить людей, офицеров, к новым обращениям, званиям.

И пока получается такая белиберда, что уши режет. Не помню, чтобы историки будущего писали о том, как в армии после Петровских реформ подобные конфузии случались. Может, я что-то делаю не так? Руководствуюсь тем, что нельзя через колено ломать всё старое и насаждать быстро и репрессивно всё новое. Вот только много порядка эти мои новшества в армию пока не принесли.

Я направлялся на выход из крепости. Сопровождали меня всё те же Акулов и Глебов. Если в момент получения сведений, что степняки решили поговорить, у меня проснулся энтузиазм, то сейчас он поугас. Чего они хотят? Может предложить, мол уходите, мы вас не тронем? Так глупо.

Знакомые черты лица…

— С кем я говорю? — спросил я, уже догадываясь, кто именно передо мной.

Переводчик ногайцев, бывший явно русским человеком и по виду, и по своей речи, быстро перевёл.

— Ты говоришь с беем Кучуком. И странно, отчего не знаешь меня. Я тесть твой, — сказал переговорщик.

Переводчик с неподдельным интересом посмотрел на меня, потом на бея. Для него явно было новостью то, что мы родственники.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, достопочтенный бей. Но о чём же мне с тобой разговаривать? Разве же ты не лгал мне, разве не обещал привести своё войско под руку государя русского? Но не сделал этого. Чего ты хочешь? — спрашивал я, надменно взирая на своего тестя.

Интересный персонаж, на самом деле. В годах, но столь моложавый, что можно удивиться. Но ничто иное в нем не выдавало бея, согласно тому стереотипу, что у меня сложился в голове. Ну, если только не считать его богатые одежды и доспехи. Я то думал, что беи и другие вельможи нагайские должны выглядеть толстыми, неуклюжими, низкорослыми.

Кучук-бей был достаточно рослым, намёка на лишний вес я не увидел в этом человеке. Несмотря на то, что он был уже в серьёзных годах, как бы не под пятьдесят лет, что по нынешним временам уже очень немало, казался серьезным противником. Невзирая на свой возраст, он был поджар и явно не гнушался тренировками.

Судя по всему, это серьёзный враг. Враг? В купе с тем, как ведут и вели себя ногайцы, я мог бы заподозрить, что они скорее нейтральны. Ни одного серьезного столкновения. Ну одно-то было, да. А после нам позволили ходить по Дикому полю, словно бы по Подмосковью.

Я молчал, давал возможность сказать бею. Это он хотел разговора.

— Ты ведь не знаешь… Я перехватил вестового, который спешил тебе с новостями в крепость. Так что ты не знаешь главного… — Кучук замялся.

— Не томи меня. У меня хватает дел и в крепости, и за её пределами, чтобы тратить это время на разговоры с тобой. Я вовсе не знаю, что здесь делаю, так как разговаривать с предателями — это ниже моего достоинства.

— А ты не заговаривайся! Следи за тем, какие звуки извергает твой рот, — казалось, что оскорбился не только мой тесть, ногайский бей, но и переводчика задели мои слова.

Уж больно эмоционально он выдал перевод.

— Я жду от тебя новостей, если ты не врёшь. Но я не жду от тебя угроз. Не нужно сотрясать воздух, если ты не решил принять бой. А если такое решение есть, так нечего медлить, — сказал я.

— Сына твоего украли… внука моего. Тебе скажут, что это я, но нет… Я не крал.

У меня как будто сердце лопнуло. Начало жечь в груди. И хотелось бы возразить, потребовать не лгать, ибо это всё лишь только элементы информационной войны, но я сразу поверил в случившееся.

— Кто? — жёстко, решительно спросил я.

Приблизился ближе к бею. Настолько близко, что мог даже взять его за горло. И было острое желание это сделать.

— Кто? — повторил я свой вопрос.

— Не знаю. Украли ещё и моего старшего сына. И нынче я, желая всем сердцем прийти тебе на помощь, вынужден показывать, что воюю с тобой. Ты должен знать это.

— Ты признаешь все же наш брак с Анной? — спросил я. — Зачем красть внука твоего, если ты не признаешь его?

— Принародно говорил, что готов признать, — сказал бей и понурил голову. — Мой старший сын не оправдал надежд. Он готовил по приказу султана покушение на меня. И все у него получилось бы, случайность… На кого мне оставлять все? Да, я хотел внука. Но не украл его. Думал только об этом.

Хотелось найти причины, почему так произошло. Я тому виною стал, или же мой ногайский тесть. Если он признает брак официально, то мой сын становится наследником большой Орды, или даже не одной.

— Тогда выходит, что признаешь брак дочери своей, православной, — говорил я, судорожно размышляя, кому может быть выгодно украсть моего сына.

Что ни идея — все из области небылиц. Патриарх? Да нет же, он иначе отомстил бы мне. Кто еще?

— Нет, не признаю. Но и да, признаю внука. Я не признаю брак, я его принимаю, как данность. И вижу, что дочь моя выбрала себе не худшего из московитов. Я узнавал. Ты быстро стал тем, кто ты сейчас. Но что нам делать? Лишаться своего последнего признанного сына я не хочу, пусть даже он и отравить меня хотел. Внука я забрал бы себе, воспитал бы достойным правоверным. Но даже не представляю, как можно скрасть малого ребенка, когда он еще и под защитой государя русского, — говорил бей.

— Мне нужно узнать, кто украл моего сына. Это крымский хан? — я не хотел больше разговаривать ни на какие другие темы, кроме только о своем сыне.

— Люди в христианских черных платьях. Монахи, но среди них были одетые просто, вот они и говорили о ребенке, — сказал тесть.

— Иезуиты? — пришло мне в голову.

Скорее всего. Я же слышал и неоднократно, что представители этого ордена так и норовят в России интриговать. Словно бы есть шанс, что Россия вдруг откажется от своего православия.

— Подумай, кто может быть твоим врагом, кто с такими монахами якшается, — говорил тесть.

В голову пришла мысль… Польша. Ведь там ордену иезуитов вальготно живется. Австрия? Да нет же… Речь Посполитая. Чуйка говорила в эту сторону.

— Пропусти моих людей. Я отправлю в Москву тех, кто будет расследовать похищение, — сказал я.

— Я тебя пропущу и твое войско. Но ты не пойдешь на земли мои. Иди к Перекопу. Основные войска Ромодановского уже вышли и идут на юг, — сказал Кучук.

— Многое знаете, — сказал я, на самом деле, думая о сыне и борясь с желанием рвануть самому не его поиски.

Если бы знал, куда бежать и кого убивать за такое преступление, то уже был бы в пути. Но я пока не знаю.

— Вся Степь уже знает, что вы идете к Перекопу. Там вас ждут, — сказал Кучук-бей.

— И дождутся… Они все дождутся… — прошипел я, резко повернул коня и, не прощаясь, отправился в крепость.

Нужно отправлять людей, Никинора, Прохора, в Москву. Пусть шерстят все по иезуитам и Польше. А еще мне стоило больших, огромных, трудов, не стать винить в случившемся Анну. Она всего-то женщина, вина на тех, кого я оставил на охране. Может и на Игнате. Но нужно знать обстоятельства дела.

Все узнаю… Но не могу бросить войска. Могу только обозлиться так, что резать и кромсать врагов стану. Ну а случится то, что поляки замешаны… Горя им, ибо разделы Речи Посполитой могут с моей подачи случиться и на сто лет раньше.

Глава 20

Бала-Сарай

21 апреля 1683 года

Ночь не принесла покоя. Я ворочался на жёстком ложе, во сне, а просыпался, так и перед глазами, вставало лицо сына — его улыбка, непослушный чернявый вихор на лбу. Я не видел сына, но почему-то точно знал, как он выглядит. Похож больше на красавицу-мать. Но глаза мои, голубые. Понимаю, что так не может быть. Но все же… И снился он мне уже большим, года два, не меньше было сыну из моего неспокойного сна.

Кто это сделал? Этот вопрос терзал меня, как ржавый гвоздь в ране.

На рассвете я вызвал к себе Никанора и Прохора. Оба стояли передо мной, хмурые, готовые к любым приказам. Догадывались, что именно я собирался им поручить. Да, эти люди мне очень нужны тут, но ничего не делать для того, чтобы отыскать сына и тех, кто совершил это преступление, украл ребенка, я не мог.

Был готов сорваться сам. И мало того, был почти уверен, что успею одвуконь, со сменой лошадей на ямских станциях, быстро добраться до Москвы. А потом и вернуться в расположение. Очень медленно к Перекопу шли основные силы. И нам приходилось замедляться, часто окапываться и стоять в лагере по два дня.

Но все же… Долг. Я убедил, прежде всего самого себя, что без моего вмешательства у России не получится прорваться через Перекоп. Не решится Григорий Григорьевич на такой отчаянный и авантюрный шаг, к которому я уже готовлюсь и сам, морально, и командиров подготавливаю, как и материально-техническую базу для операции.

— Слушайте внимательно, — начал я, стараясь говорить ровно. — В Москву поедете вдвоём. Ваша цель — выследить иезуитов. Особенно тех, кто связан с Польшей. В деньгах не ограничиваю. Еще… К Лефорту в Немецкую слободу пойдете. Без немцев там не обошлось. Пусть Франс помогает. Нужно, так и к государю обращайтесь.

Прохор сжал кулаки:

— А если они уже увезли его за межи державы нашей?

— Тогда найдёте и там, где бы не был. Но сначала — Москва. И ещё… — я помедлил. — Проверьте всех, кто был рядом с мальчиком в последнее время. Даже слуг. Даже… Анну. Всех. Где был Иннокентий, патриарх. И сразу же послать кого проездом в Речь Посполитую через Ружаны, главную резиденцию Сапег. Люди будут знать, прибыл ли Ян Казимир с младенцем, али нет. Не будет его там, то в Варшаву… Нет, сразу и в Варшаву и в Вильню отправить людей. Действовать быстро. Мне сообщать, даже если буду в это время в полном окружении врагов на войне.

С тяжелым сердцем я отправлял своих ближних людей в Москву. Мне будет не хватать, прежде всего, мудрости и рассудительности, Никанора. Но он именно там, в Москве, сейчас нужнее. Я же… Нужен здесь. И почему-то я рассчитывал на то, что Игнат не будет сидеть без дела и начнет действовать, выйдет на след.

Эти два старых волка, как мне казалось, обязательно придумают, что делать. И головы у них работают, что надо. А тут…

— Все сделаем, Егорий Иванович. Костьми лягу, но прознаю, кто скрал сына твоего. Ты токмо супостата бей, не срывайся сам. На тебе, почитай что десять тысяч душ христианских, что пришли нечисть бить. За них держишь ответ, — сказал Никанор.

— Спаси Христос, дядька за науку! — сказал я.

И кто бы это не сделал, кто бы не украл моего ребенка, да еще и младенца, когда нужно много ухода. Я буду резать этого, или этих, ублюдочных свиней лично и на лоскуты.

Отправив своих ближних, отрядив им в сопровождение сразу тысячу казаков и стременных стрельцов, занялся делом. Чтобы не думать о плохом, лучше всего, много работать.

Мы встали лагерем в небольшом леску. Как утверждали ногайцы-проводники, это был своего рода единственный оазис в степной пустыне из травы и редких кустарников, еще более редких лесов. Дальше, до Перекопа таких пролесков больше не предвидится. То есть четыре дня пути не будет леса.

И нам приходилось вырубать эти деревья, думать, как их тянуть к Перекопу. Без дерева сделать то, что я думал, будет невозможно. Так что если мы и совершали переходы, то теперь по большей степени пешком. Не было, как раньше, что часть воинов часть пути ехала на телегах. Нынче на телегах ехали бревна и доски.

Еще приходилось везти некоторое количество угля. Если нет леса дальше, то хоть сколько не вырубай кустарников, разжечь костры и приготовить еду, не получится. Пару дней можно и на сухом пайке обойтись, не беда. Но вот же зараза… Дождь и утренняя морось стала донимать.

— Как солдаты да казаки? Не намокли? — спрашивал я у Акулова и Глебова, когда пришло время обеда и я присоединился к столу высшего офицерского состава.

— Так то только на пользу будет. Не так холодно. А что до дождя, так Господь послал его нам, — отвечал мне Акулов. — А то как ни пойдешь в степь великими силами, татарва зажжет траву, дыхать нечем, кони дохнут. Возвертаемся назад. А тут… Ничего не горит, благодать.

И то верно. И с водой из за дождливой погоды намного проще. И кони не так хотят пить, и люди. И бочки, из которых вода берется для нужд, могут приоткрываться, под дождем по ходу движения, наполняясь.

А болезни… Так без них нельзя. Но у меня было четкое ощущения, что большая часть войска получила устойчивый иммунитет с простудным заболеваниям. Ну и шиповник постоянно завариваем, снабжая солдатские организмы витамином С. Животом же маялись, но сравнительно редко. По крайней мере, меня в этом убеждали.

— Отчего нас не пробуют бить? — спросил Глебов. — Не так и много нас.

— Отчего же не много? Токмо ворогу нынче удобнее прятаться за Перекопом. Сдыхал же, что часть татарвы все же ушло к султану? Вот… Не так много у них сил. Шестьдесят тысяч должно быть, не больше, — сказал я.

— Нам и двадцать тысяч за глаза хватило бы, — пробурчал Акулов.

На самом деле, я так думал, что крымский хан предполагал все же сражение ногайцев с нами. А уже после оного собирался ударить сам. Так он и конкурента своего уберет в лице моего тестя, ну и прознает про нашу силу. Может надеялся, что потерь у нас окажется много.

И все бы ничего, считай, что Дикое Поле мы почти преодолели, но вот Ромодановский был еще в пяти днях от нас. И лучше пока и носа своего не казать, а отсидеться под защитой вырытого рва и земляной крепостицы, что мы накопали.

Ружаны.

4 мая 1683 года.

Игнат крутил головой, рассматривая местечко, в которое прибыл. Вполне типичное для Литвы, немаленькое, можно даже сказать и сравнительно большое. Как бы не город. Евреев много, от чего Игнат даже терялся. Странные они какие-то, с косами по бокам ходят. В Литве казалось, что в местечках живет больше представителей этого народа, чем литвинов, или поляков.

И это он ещё не заметил, что за костёлом, в низине, словно бы скрываясь от глаз путников, есть отдельная большая община с компактным проживанием евреев. Как называли местные: «жидовский хутор». Вот только не меньше чем три десятка больших каменных домов вряд ли можно было назвать хутором. Это уже полноценное поселение. Слобода располагалась там, сразу за трактиром, в котором остановились русские следопыты.

Так что по числу проживающих людей Ружаны были самым что ни на есть литвинским городом. Да, уступали в своём изяществе и великолепии радзивилловскому Несвижу, ну так и Сапеги после своего великого предка канцлера Льва Сапеги, только сейчас и возвышались, становясь самым сильным магнатским родом.

— Добры чалавек, а не скажешь, як там справы у панов Сапегау? Усе ли добра, мабыть дите зъявилася? — стараясь подражать местному говору, спросил Игнат у мимо проходящего мужика.

Соломенная шляпа с окантовкой из белой ткани, сюртук, жилетка, даже кожаные сапоги. Люди здесь жили весьма неплохо. По крайней мере, так показалось Игнату. В целом было впечатление сытости, успешности. И не только у евреев, как оказалось. И литвины-белорусы живут сытно, раз в добрых одеждах ходят.

На самом деле, младший брат Яна Казимира Сапеги, нынешний хозяин, или скорее, управляющий, имением, Леон Базилий Сапега, ещё недавно был сильно удручён тем, как выглядят его крестьяне. Ведь перед всеми панами, что неизменно приезжали в резиденцию Сапег, такой вид селян говорил о худом хозяйстве.

Но не могут так плохо выглядеть крестьяне у Сапег! Как же они могут по сути управлять Речью Посполитой, если в имении беднота, а на крестьянах рванье латанное? Так что Сапегам пришлось раскошелиться и одеть своих крестьян в добротную одежду, которую им надлежало надевать всякий раз, как будут вынуждены прохаживаться рядом с дворцом.

— Усе добра, невядомы спадар-пан, не ведаю я ничога, — буркнул крестьянин и ускорился, чуть ли не переходя на бег.

Не хотел он говорить со шляхтичем. Ещё ненароком зашибёт. Да и вовсе нужно быстрее идти мимо дворца, чтобы никто не увидел и не задал каких вопросов. Могут и плеткой отходить. Вон, два гусара уже заскучали на своем посту, зыркают по сторонам, развлечений ищут. А что может быть веселее, чем унизить другого человека? Ну может только с девицей на сеновале миловаться. И то, не всегда.

Игнат посмотрел в сторону дворца. Да, скорее всё-таки это больше дворец, чем замок. Хотя у ворот стояли пушки. Красивые такие, кованые с замысловатыми линиями, с железными цветами.

Не только в Речи Посполитой украшали многие орудия, но это делали и в России. Так что не следует заблуждаться в том, что такая красота призвана лишь только радовать глаз, но не стреляет. Еще как стреляет. И вот из тех четырех башен тоже пушки будут стрелять, если что. Но на приступ брать крепость Игнат не собирался. Не ему с пятью людьми, даже думат о таком.

— На кой такие усадьбы ладить? Кого боятся? — прошептал себе под нос Игнат, посмотрел на фронтон въездной арки дворца. — Тьфу ты, нечисть!

Над воротами возвышалась огромная сова. Или нет? Герб Сапег, его обрамление было очень похоже на сову. Она была сделана из дерева, разукрашена в тёмные тона, будто бы живая, но раз так в двадцать больше, чем можно увидеть в лесу живую. Внутри, словно бы на брюхе этой совы был нарисован герб. Тут и «погоня», литвинский герб великого княжества, и ладья, и крест с треугольником на навершие.

Ворота охранялись. Крылатые гусары прохаживались туда-сюда на своих мощных лошадях, будто бы красовались друг перед другом. Погода стояла ясная, и их латы сверкали на солнце и слепили смотрящего на лучших воинов Речи Посполитой.

Дворец ещё не был построен окончательно, прямо сейчас на его территории велась грандиозная стройка. И наверняка было недостаточно жилых помещений, чтобы их число и просторы соответствовали статусу канцлера Речи Посполитой.

Но это было детище Яна Казимира, за его деньги велась стройка, пусть пока и пользуется плодами строительства Леон Базилий. Дворец воздвигался по мере возвышения и возвеличивания рода Сапег. По правую сторону планировалось построить огромный театр, правда, пока там был ещё только фундамент. И нет, не представления там предполагалось давать. Сапеги мечтали, что когда-нибудь тут пройдет один из сеймов Речи Посполитой. Мечтать, как известно, не такой уж и злой грех. Почему бы и нет.

Главное же — жилые помещения находились как раз в пристройке к воротам. Именно там, в кабинете, который Ян Казимир считал своим, когда приезжал а Ружаны, не было свободного пространства на стенах. Повсюду, висело множество различного оружия. Тут и турецкий ятаган и русский бердыш, сабли, топоры, комплект доспехов и вооружения крылатого гусара, шпаги, мушкеты, аркебузы, французские карабины…

Были и охотничьи трофеи в виде оленьих рогов, страшной морды вепря, шкуры громадного медведя с ещё более устрашающей мордой. В такой обстановке и любил работать Ян Казимир.

Конечно, большую часть своего времени ему приходилось проводить в Варшаве: нужно было держать руку на пульсе, чтобы потенциальные враги — магнаты Пацы, Радзивиллы, Агинские — не почуяли, будто бы те волки, что Сапеги, дескать, уже не те. Мол, и Киев сдали московитам. Обязательно обвинят в этом. Они же не знают, какие договоренности были у посла Яна Казимира и короля Яна Сабесского.

Король сам опасался негодования сейма. Но ему важнее Киева было возвысить свое имя, стать тем самым сарматом, лыцарем, который спасет христианскую Европу от ненавистных мусульман. И если в этом хоть в чем помогут московиты, то и пусть. Явно же никто этой помощи и замечать не станет.

Ну если только схизматики русские не придут под стены какого-нибудь осаждаемого турками города и не спасут его от разорения османами. И то… Навряд ли, так как найдется тот истинный католик, которого просто назначат победителем.

Так что не больше месяца Ян Казимир пребывал в родовом имении, в строящемся замке. В конце концов, он соскучился по управлению хозяйством. Хотел в кои веки проконтролировать, как работают его приказчики, как исправно платят арендную плату арендаторы-жиды. Хотел проверить и младшего брата, как он справляется. Правда нынче тот в Вильне, как и положено поскарбию Литовскому, деньги считает, оплачивает подготовку войска Речи Посполитой, готовящегося отправиться на войну с османами.

Вот и нет порядка в поместье. Не меньше трети всей земли Сапег были отданы в аренду. Жидам в Речи Посполитой запрещалось быть хозяевами земли. Но этот запрет обходили через долгосрочные аренды. Как правило, жиды платили сразу и немалую сумму.

И не нужно было ломать голову о том, что высаживать по весне, каким будет урожай, выгодно ли его продать или же большую часть оставить себе на прокорм. Серебро в мошне всяко лучше, чем зерно в амбарах. Серебро не сгорит, не погниет, его не съедят мыши. Тем более что никто из рода Сапег точно не голодает, напротив, сорят деньгами.

Игнат понимал, что его долгое присутствие возле дворца становится навязчивым. Даже самовлюблённые, почти что безразличные к службе гусары и те стали посматривать в сторону странного шляхтича, который стоит и смотрит на дворец.

Бывший шут собирался уже отправиться в Еврейскую Слободу, чтобы там поужинать, купить побольше мёда и пива, кого-нибудь подпоить да разузнать всё подробно — какие странности, что в последнее время случаются с хозяевами этих земель. Именно у жидов, как ему удалось недавно выяснить, есть и трактир-харчевня, и гостиный двор, чтобы переночевать.

И он уже развернулся, собрался уходить… Но что-то подтолкнуло Игната повернуться вновь в сторону ворот. Он встал, как вкопанный.

— Иезуиты, — прошипел Игнат.

Конечно, это могли быть и францисканцы или представители других католических орденов — у них у всех была похожая риза и похожее поведение. Иезуиты и вовсе не обязательно носили рясы. Но Игнат не сомневался.

Монахи вышли из кареты, стали затравленно оглядываться вокруг, будто бы ожидали нападения. Им не нужны были свидетели, что они посещают канцлера Речи Посполитой.

Да, Орден иезуитов прочно стоит на польских и литовских землях. Но даже король Ян Собеский утверждает, что никаких тайных дел с этим орденом не имеет и орден никоим образом не влияет на его политику. Потому любое тайное посещение иезуитов высших должностных лиц Речи Посполитой, тем более первейших магнатов Сапег, можно расценивать как вмешательство ордена во внутренние, а может быть, и во внешнюю политику двуединой польско-литовской монархии.

Как же Игнату хотелось вернуться, и не стоять напротив ворот дворца-замка, а проникнуть внутрь дворца и подслушать, о чём будет идти речь. Хотелось, но…

Плач ребёнка огласил округу. Иезуиты стали ещё более затравленно смотреть по сторонам. Один из них встретился взглядом с Игнатом.

Бывший шут, бывший солдат, участник многих интриг, понимал: если он будет оставаться на месте, то интерес к нему лишь возрастёт, и он обязательно будет пойман и опознан.

Тем более что следом за иезуитами вышла знакомая Игнату женщина. Именно она была одной из кормилец младенца Петра Егоровича Стрельчина.

— Курва, — зло прошипел Игнат.

Он и еще много чего говорил. Бранился и сквернословил, когда спешно уходил, петляя между домами в сторону костела и дальше, в Еврейскую Слободу. Этими ругательствами Игнат намерено себя же отвлекал. Душил нерациональное желение отправиться во дворец и вырвать из лап латинян Петра Егорьевича Стрельчина. Убить там всех, этих разбойников. Но это же невозможно, с теми силами, что были у Игната. А вот сделать прицельный выстрел из нового штуцера, с прицельной мушкой, с новой пулей… Но как потом уходить, бежать. Догонят же.

Вопросы… Вопросы…

От автора:

Он всю жизнь спасал жизни: Афган, Чечня. И погиб, спасая мать с новорождённым.

Древняя Русь, XI век, и теперь руки Врача принадлежат Воину.

Папа Римский, Вильгельм Завоеватель мертвы.

Кто следующий?

☀️Воин-Врач: на первые книги — скидка! https://author.today/reader/448643

Глава 21

Ружаны

4 мая 1683 год.

Дядька Анны Ивановны Стрельчиной долгое время считал неправдоподобной версию о причастности иезуитов к похищению ребёнка. Зачем этим упоротым латинянам сдался полковник Стрельчин? Но он знал, что эти змеи вились и в Москве, имели немало своих людей. Причем не только в Немецкой Слободе. Так что Игнат рассуждал с той позиции, кто может выкрасть, у кого на это хватит и ресурсов, и исполнителей, и возможностей получить нужную информацию. А уже после думал, кому это выгодно. Но ведь иезуиты могли иметь и свои мотивы.

Игнат понимал: он видел, что Егор Иванович Стрельчин немало вносит новшеств и в военное дело, и даже начинает влиять на государственное управление. Государь в нём души не чает, хотя и ведёт себя часто строптиво по отношению к Егору Ивановичу. Ну так царь еще отрок, толи еще будет, когда повзрослеет на пару годков.

Но разве за это нужно совершать такую сложную и дерзкую операцию? Попробовали бы убить Стрельчина, это больше подходило бы для дел врагов России и полковника. Правда, уже пробовали, выжил. Дважды… трижды выжил, когда другие уже померли. Так что это обстоятельство могли учитывать иезуиты.

Между тем, нужно срочно возвращаться в трактир, советоваться с теми пятью бойцами, которые прибыли вместе с ним, и как минимум одного уже сегодня отправлять в Москву. Мало ли как ситуация обернётся, но полковник — да и государь — должны знать, где именно находится ребёнок. Крестник Петра Алексеевича, пусть хранит его Бог, живой. На данный момент это самое главное.

— Окрестят же ироды в латинянство… — сокрушался Игнат по дороге в Еврейскую слободу.

Иезуиты шли к воротам замка, продолжая оглядываясь.

— Что? Ты увидел кого? — спросил Алесио Маноло у своего брата по Ордену.

— Нас вычислили. Шляхтич пожилой, что стоял и смотрел на дворец, а потом на нас… Я почувствовал его интерес. И он, как только ребенок заплакал, сразу же развернулся и ушел… — задумчиво говорил Петр Абрамович, старик, верный последователь ордена уже как больше пятидесяти лет.

— Поговорим с Яном Казимиром. Пусть пошлет людей изловить, — спокойно отвечал Маноло.

Дверь в воротах открылась.

— Ясновельможный ждет вас, — сообщил секретарь Яна Казимира Сапеги.

Ничего не говоря, процессия из двух монахов, двух же их охранников, кормилицы с ребенком, прошли в ворота. Далеко уходить не нужно было. Тут же, в пристройке к въездным воротам и находится кабинет Сапег. Сейчас его и занимал Ян Казимир.

— Я не могу сказать вам, что доволен всем происходящим, — с порога заявил Ян Казимир. — Мне не нужен этот ребенок. Я человек чести, я сармат! Воин! А не разбойник, ворующий детей.

Иезуиты переглянулись.

— Ты не понимаешь значение того человека, чей сын у нас в руках? Тебе мало объяснили еще там, в Москве? — говорил Петр Абрамович, да таким тоном, что перед ним стоит сущий глупец.

Абрамович лучше владел польским языком. Уже потому, что сам был литвином с польскими, правда и с еврейскими корнями. Но происхождение не важно, уже не важно, учитывая сколь много успел сделать Абрамович для развития Ордена в Речи Посполитой. И сколько он был готов совершить еще. Пусть и года брали свое. Не молод.

— Вы заговорить можете любого. Но мне не нужно вот это все… Словоблудие ваше. Я человек ученый, — отмахнулся Сапега.

— Ты ученый иезуитами, если не забыл. И ты хотел, чтобы тот полковник учил тайно твоих крестьян воевать? Собрался рокошь королю объявлять, или иных ясновельможных магнатов, врагов своих, убивать? — сказал Петр Абрамович. — А еще… Такие сношения с московитом, да еще тогда, как твое посольство не добилось существенных успехов в Москве…

Ох! Как же любил этот человек подобные моменты! Он, в детстве гонимый, унижаемый многими, смог возвысится. И теперь говорил с сильными мира сего не согнутым с три погибели, а смотря в лицо, или даже сверху. Нередко Петр Абрамович и судьбы вершил. Упивался своей властью. Потом хлестал плеткой себя, выгоняя греховность. И все равно… Уже и плетка кажется не такой уж и болезненной, чтобы заставить сдерживать порывы Петра.

— Вы слушали мой разговор с тем полковником? — спросил Ян Казимир, раздражаясь. — Это что? Объявление мне войны со стороны ордена? Подумали, что посольство провалилось. Как бы не так… Тут вы просчитались. И король как слушал меня, так и продолжит это делать.

Иезуиты… старший в роду Сапег не любил этих деятелей. Вечно они суют свой нос куда не надо. И теперь можно же обвинить Яна Казимира в сговоре с московитом. Мало того, так еще и в предательстве. Киев же сдал… За бесценок сделал это, больше в угоду союзникам-имперцам.

Иезуиты не ответили на вопрос хозяина дворца. Но все трое посмотрели на дверь, где с ребенком на руках стояла кормилица и нянька. Женщина быстро поняла, что ей нужно уйти и что ребенок, словно бы протестуя от всей этой ситуации, не успокоится, когда так громко говорят. Кормилица быстро скрылась за дверью. Слуга закрыл вход в кабинет.

— Нужно найти новую кормилицу. Эта слишком много знает, — на латинском языке сказал Моноло.

— Это уже забота ясновельможного пана, — на польском отвечал Абрамович.

— Зачем вам этот полковник? — спросил Ян Казимир, пока еще не выработав свое отношение к происходящему. — Ну умен. Но молод, его скинут бояре русские. Он же выскочка. Или на войне убьют, что скорее всего. Такие вперед всегда рвутся, стремятся первыми умереть.

— А разве же ты не видел, не узрел, что происходило и что происходит? — удивился Абрамович. — Ты же гетман великий, хотя бы в военном деле должен был рассмотреть опасность и для Речи Посполитой и для всего католического мира. Мы теряем даже надежду на то, чтобы Россия стала униятской, не говоря уже о том, чтобы католической.

— Ты, монах, говоришь про то, что русские изобрели штыки? Что они стали более организованы в походах, если верить тому, что нам показывали московиты? — спрашивал Ян Казимир.

— Этот полковник повёл за собой много воинов. Именно он, а никто другой, подавил Стрелецкий бунт в Москве. Тот бунт, на который мы ставили многое. Из-за него, полковника Стрельчина, мы не можем русскому царю предоставить своего наставника. Это полковник предложил уже столько реформ, что русская казна начинает наполняться, а нам нужно, чтобы она была пуста. Если русским ещё удастся поход в Крым, то может родиться у нас на востоке такой Зверь, с которым польский Орёл уже не справится, — объяснял Пётр Абрамович. — Как этого не понимаешь ты, как не хочет уразуметь это круль Ян Сабеский?

Иезуит много говорил о полковнике, что укрылось от глаз Яна Казимира, как и других людей. Говорил, и ясновельможный пан удивлялся, почему он сам не догадался.

— Именно полковник Стрельчин смог победить митрополита… И что будет дальше с Московией, если он и дальше будет продолжать делать то, что делает? — мысль Абрамовича продолжил Алисио Маноло.

— Зачем же было красть его ребёнка? — спросил Ян Казимир Сапега.

— Полковника уже пробовали убить, но это не получается. И нужно вначале с этим человеком поговорить, прежде чем принимать по нему решение. И он будет разговаривать с нами, только если у нас будет ребёнок. А в остальном… Тут ещё замешан ногайский хан, татары… — объяснял Пётр Абрамович. — Многое сошлось на этом похищении дитя. Но разве же кто-то желает зла ребенку? Напротив, он будет крещен истинной верой, станет католиком. А не решит Стрельчин пойти нам на уступки, так и вырастет истинным христианином.

— Увезите ребёнка отсюда. Я не буду опускаться до того, чтобы иметь в заложниках несмышлёное дитё. Или вы желаете подставить меня? — сказал Сапега, вглядываясь в выражения лиц иезуитов.

Эти люди умели скрывать свои эмоции, не показывать никому, что именно думают. И сейчас они казались невозмутимыми. Вот только если человек хочет что-то увидеть, он обязательно это обнаруживает. Сапега хотел увидеть растерянность, будто бы он разгадал план адептов ордена Христа. Он это узрел.

— Точно, вы хотите меня подставить, чтобы я не имел никаких сношений с этим человеком? Боитесь, что смогу с его помощью создать армию? Тогда я разочаровался в вас. Ведь это, по меньшей мере, неумно, — Ян Казимир усмехнулся. — Ну кто же будет учить крестьян своих воевать? Крестьян? Да еще и у московитов? Пусть бы они сперва показали себя славными воинами, а не бесславными трусами. Вот тогда и думать можно, и то крайне сомнительно, что русские могут подготовить воина лучше, чем это сделаю я в своей армии.

Монахи промолчали. Для них картина происходящего складывалась немного иначе. Они прекрасно видели и общались со многими, знали: формируется коалиция против рода Сапег. Иезуиты не только не противодействуют этому, напротив, способствуют.

Ордену не нравилось то, что какой-то один магнатский род смог так возвеличиться, что практически диктует свою волю польскому королю. Ян Сабеский чаще слушает Сапегу, чем представителей ордена.

Но разве стоит в глаза Яну Казимиру говорить о том, что он, по сути, враг иезуитов? А с московита станется — он придёт на выручку Сапегам, когда начнётся междоусобная война, и когда польский король будет стоять в стороне и только лишь наблюдать, как одни роды уничтожают другие. Впервой разве?

Так что да — ребёнок, сын Стрельчина, это еще и разрушение мостов, крушение вероятности для Яна Казимира и его родственников заполучить поддержку от московитов в случае гражданской войны. Полковник должен быть обозлён настолько, что любые соглашения, которые могут быть между ним и Яном Казимиром, разлетятся ошметками и сгорят в ненависти.

— Вы боитесь того, что я могу собрать конфедерацию, в которую, в соответствии с пактом конвента, буду иметь право пригласить любых наёмников, будь даже они из московитов? У меня самого хватит силы отбиться от кого бы то ни было, — сказал Ян Казимир и высоко задрал нос в своей горделивости.

Мускул не дрогнул на лице Петра Абрамовича, но внутренне он рассмеялся. Вот в этом вся шляхетскость, сарматизм польских и литовских панов. Они умные, прозорливые — Сапега даже почти разгадал план иезуитов, — но они рабы своего тщеславия и гордыни. Оттого не могут быть максимально эффективными, как, например, иезуиты.

— Дело уже сделано, и я попросил бы вас послать своих людей в трактир в Ружанах, чтобы там отправили на суд Божий одного или группу московитов, которые сегодня следили за вашим замком и, скорее всего, обнаружили ребёнка здесь, — сказал Абрамович.

Ян Казимир не сразу ответил. Подумал.

— Так если вы меня уже подставили, то почему бы об этом не узнать самому полковнику? Вы же хотите его выманить в Речь Посполитую, чтобы здесь схватить и вдумчиво поговорить? — спрашивал Сапега.

— Ещё не время, — сказал Маноло. — Сперва полковнику предоставят другого ребёнка. Младенца уже должны были доставить в Крым. Пусть он будет обозлён и безумно кидается на защитное сооружение Перекопской крепости. Нам нужно много смертей русских, и нам необходимо, чтобы сражение было столь масштабным, чтобы крымские татары ни в коем случае не пришли на выручку, когда ты выдвинешься в Австрию. Это же прекрасно, когда наши враги уничтожают друг друга!

Сапега встал со стула, посмотрел на резной голландский шкаф. Голова медведя была обломана. А такая красивая резная композиция была! Из дерева вырезана сцена охоты на хозяина леса.

А не получится ли, что Ян Казимир, как тот медведь… Вокруг будет красивая картинка, все персонажи живые, а у него отвалится голова?

— Сегодня вы переночуете, завтра заберёте ребёнка и уйдёте отсюда. Но вы обязаны мне сказать, в какой из своих коллегиумов или ещё где в монастырях этот ребёнок будет расти, — жёстко и решительно говорил великий гетман Ян Казимир Сапега. — Вы обязаны! И знает ли король о ваших делах? А что, если русский царь пошлет письмо королю?

Иезуиты переглянулись. Для них стало очевидно, что шантаж не прошёл. Но на это было глупо надеяться. Главное, что следы всё равно так или иначе приведут московских ищеек к Сапегам. А уж как будут московиты действовать — вопрос не столь важный.

Важнее другое: сами Сапеги будут опозорены, если информация пройдёт по официальным источникам и дойдёт до короля в виде русского посольства. Недоброжелатели Сапег обязательно возьмут себе это обстоятельство на вооружение. Но… Сабеский мнит себя рыцарем, ему история с украденным ребенком не понравится.

— Как скажете, ясновельможный пан, — покладисто ответил Абрамович. — Но тех русских, которые сейчас в Ружанах, я бы попросил вас всё-таки отправить на суд Божий.

— Их непременно схватят уже сейчас, — сказал Ян Казимир. — И не потому, что вы об этом просите, а лишь только потому, что никто не может приходить в мой дом и быть здесь шпионом.

Сапега не хотел вот так, сейчас, ссориться с московитами. Уже потому, что они, как бы то ни было, но вступили в Священную Лигу. Мало того, это же не по-рыцарски, бесчестно, только что подписав договор, взять деньги за Киев, и тут же начинать подло действовать, нарушая договоренности. Это можно сделать позже.

Насчет того, что русские разобьются о систему обороны Крыма — Перекоп. Это для Сапеги было очевидно. Еще казаки могли пройти те валы, рвы, бастионы, что выстроили турки, перекрывая вход на Крымский полуостров. Просто казаки нападали неожиданно. А сейчас русских ждали.

«Стрельчин… И что иезуиты такого в нем нашли? Все равно не понимаю,» — подумал Сапега, после того, как дал приказ пятерке гусар, что дежурили во дворце, изловить московитского шпиона.

Игнат сидел у окна, за тяжёлой льняной занавеской, так, чтобы видеть улицу, но оставаться невидимым. Скудный трактир, и занавеска явно старая, без вышивки, но чистая. Все было чистым. И это нравилось Игнату.

Перед ним на грубо сколоченном столе дымилась миска с галушками, да еще и со сальными шкварками вперемежку. От аромата незамысловатого блюда слегка кружилась голова. Удивительно, как иудеи аппетитно приготовили блюдо со свининой. А им вера не запрещает? Видимо, что нет. Так как в трактире больше пахло мясом и это была свинина.

Игнат, несмотря на то, что был готов всю глубокую миску с миг опустошить, не спешил есть — ждал своих. Пятеро бойцов должны были подойти поодиночке, чтобы не привлекать внимания. Уже двое пришли: Тихон, коренастый, с лицом, будто вырубленным из тёмного дуба, и Данила — юркий, быстрый, с цепким взглядом. Игнат сам отбирал себе исполнителей, из тех, кого по разным причинам отсеивал из своего ближнего отряда Егор Иванович.

В трактире было шумно: за соседними столами пили и спорили местные торговцы, в углу перешёптывались двое в длиннополых кафтанах. Почему-то Игнат увидел в них ростовщиков. Неприятные личности, какие-то вязкие, хитрые. Ну точно нелюди, в процент дающие деньги.

Хозяин, рыжий еврей с седыми пейсами, суетился у стойки, поглядывая на Игната с настороженной вежливостью. Улыбался приторно, но не потому что не хотел такого гостя. Скорее всего опасался неприятностей. Мордехай Бен Зеев уже пожил на свете, чувствовал людей, которые могут принести проблемы.

— Не нравится мне это место, — тихо сказал Тихон, наклоняясь к Игнату. — Слишком людно. И глаза везде.

— А где сейчас не людно? — хмыкнул Игнат. — Главное — не зевать. Данила, ты проверил чёрный ход?

— Заперто. Но если что — вышибем.

В этот момент дверь скрипнула. Вошли пятеро человек в мундирах с гером Сапег на груди накидки. Один — явно старший — окинул взглядом зал, задержался на Игнате. Тот не дрогнул, лишь чуть сдвинул руку к поясу, где под кафтаном прятался нож.

Вошедшие солдаты Яна Казимира Сапеги не стали садиться. Один из вошедших подошёл к стойке.

— Пся крэв, Морда бед зад, — сказал один из вошедших и рассмеялся со своей грубой шутки. — Пива неси оборонцу Ружан.

А в это время к Игнату подошел еще один солдат рода Сапег.

— Ты главный? Ты прибыл за дитем? — на совершенно русском языке спросил солдат у Игната солдат.

— Что ты от меня хочешь? — не признаваясь, спросил Игнат.

— Запомни старик… Ясновельможный пан не крал дите. То иезуиты. Дите живой и здоров. Круль не ведает об том. Это все… и нынче мы будем тебя и твоих людей бить, но так… не сильно, — солдат улыбнулся. — Ты должен сбежать, искать никто не будет, только для вида. Ну а твоих людей… Кто убежит, и ладно, иных побьем крепко.

— Три! — тут же выкрикнул Игнат.

Это означало, что можно бить, но без оружия и стараться не убивать. Заранее согласованные короткие приказы.

В тот же миг Игнат опрокинул стол — миска с галушками полетела в лицо одному из солдат, кувшин с квасом ударил второго в грудь. Тихон с рёвом бросился вперёд, сбив с ног третьего. Данила уже крушил стул о голову четвёртого. Как жалко голушек со шкарками. И такая злость проснулась у голодного русского мужика.

— На! — Игнат ногой бьет одного из солдат, пытавшегося встать.

Тот перекручивается в полете и падает, еще ударяясь об угол соседнего стола.

Зал взорвался криками. Посетители повскакали со мест, кто-то бросился к дверям, кто-то — под столы. Хозяин исчез за стойкой.

— Бум! — глухой удар в челюсть одного из солдат казался громче криков.

Толпа рванула к выходу. Если бы драка была не с солдатами, так нашлись бы из местных, кто с удовольствием почесал бы кулаки. Но не в этом случае. Чревато.

— К чёрному ходу! — крикнул Игнат.

Тихон, размахивая табуретом, пробивал путь, больше отталкивая посетелей трактира. Солдаты были уже на полу. Бить эти бойцы умели. Данила прикрывал тыл, отбиваясь обломком скамьи. Трое остальных — Матвей, Козьма и Гришка — держались рядом, но один из них уже был ранен: Матвей, хватаясь за плечо, хрипел сквозь зубы. Один из солдат, возможно, потеряв контроль, достал все же нож и пырнул русского бойца. Попал в плечо.

Группа Игната вырвалась во двор. Ночь была тёмной, только луна пробивалась сквозь рваные облака. За спиной слышались крики, топот сапог.

— К коням! — скомандовал Игнат. — Разделимся, как и говорили! Встреча у Пружан на той поляне в лесу. И чтобы все нашли! А то я…

Игнат не договорил. Он уже подвязывал седло, крепил ремешок на брюхе своего коня. Один из коней был запряжен и готов. Но Кроткий все же и в выносливости уступал и в скорости другому коню, Гузаку.

Никто не гнался, как и обещал тот солдат. Но все же ни секунды промедления быть не должно. И через минуту Игнат уже мчался прочь, терпел не совсем комфортную скачку, периодически стегая Гузака по бокам. Кроткий, даже порожний, чуть поспевал заводным.

Севернее Перекопа.

10 мая 1683 года.

Как же медленно идет русская армия! Боже… Черепаха, казалось, что быстрее добралась бы до Перекопа. И ведь почти что ничего не мешало, чтобы быстрее передвигаться. И степь крымцам не удалось поджечь. И смысла не было особого редкие колодцы забрасывать тухлятиной. Воды хватало, особенно после трехдневного нескончаемого ливня. Даже кое-где образовались ручейки. Кони пили эту воду, да и солдаты брали ее, кипятили.

Вот с кострами и кипятком было сложнее. Угля взяли очень мало. В ход пошли и все кусты. Чуть ли траву не пробовали поджигать. Обозники в этом отношении были героями. Все равно раз в день была горячая пища. Правда варили каши только те, которые не требуют долгой варки. И все смотрели в на бревна и доски, которые мы привезли. Складывалось ощущение, что и до бунта недалеко. Нет, конечно, но напряжение витало. Люди хотели согреться и просушиться, а негде.

— Возвернулись! — в нашем лагере поднялся крик.

Шахтеры прибыли. Нет, конечно, не шахтеры, но те, кто просто набрал угля, который выходит из земли. Два дня пути до тех мест. И было не просто опасно, а преступно отправлять людей за углем. Ведь тут кружат отряды степняков. Но… Удивительно, но Кучук-бей держит свое слово. Ногайцы нас не атакуют. Имитируют атаки, и приходится на них реагировать, но нет столкновений.

Чумазые, словно те африканцы-негроиды, но довольные, счастливые, что их встречают, как близких родственников, в лагерь входили казаки, въезжали телеги с углем. Я поражен, на самом деле, насколько же много угольных выходов на землях будущего Донбассе. Я был там в прошлой жизни. Но вот такого не видел. За эти территории России нужно зубами вгрызаться.

Нам промышленность ставить и пока что вся железоделательная отрасль на древесном угле. Так же деревьев не напасешься, тем более, что далеко не каждые породы и подходят. Но, насколько я знал, в Англии прямо сейчас идут эксперименты с переводом металлургии на каменный уголь. И вот когда у них появится технология… Вот тогда и начнется резкий взлет английской промышленности. Мы должны быть первыми!

Не успели мы порадоваться тому, что пришли «шахтеры», как новые известия.

— Передовые полки! Наши! Дошли! — кричал сперва офицер, дежуривший на смотровой вышке внутри лагеря.

Я спешно забрался на вышку…

Да, идет Григорий Григорьевич. Наконец-то, как же я его ждал!.. Руки чесались начать операцию. Вот сегодня же, хочет того, или нет, но Ромодановский выслушает меня.

Разведка сработала, глубины измерены… Мы готовы сделать то, чего от нас не ожидает никто. Мы готовы разворотить осиное гнездо, из которого сколько уже столетий вылетали осы-людоловы, грабили, уводили людей, не давали России развиваться.

Нам пора брать Крым! Быстрее, так как еще нужно отыскать сына и наказать тех, кто осмелился меня лишить наследника.

Конец 4 книги