Смерть Мао Цзэдуна

Предисловие Уход Мао Цзэдуна

Мао Цзэдун умер 9 сентября 1976 г.

Его уход был окутан мистикой. Среди населения распространялись, например, слухи о том, что воинская часть, которая охраняла Мао Цзэдуна, получила свой номер — 8341 — далеко не случайно. Говорили, что этот номер можно расщепить на две части; при этом 83 означало число лет, которые проживет Мао Цзэдун, а 41 — годы, на протяжении которых он будет единовластным руководителем Коммунистической партии Китая.

Действительно, Мао Цзэдун родился в 1893 г., а умер в 1976 г., на 83-м году жизни. У власти в КПК он находился с 1935 по 1976 г., то есть 41 год.

Надо сказать, что число «ДЕВЯТЬ» имеет особый смысл в китайском языке.

День смерти Мао Цзэдуна — 9 сентября — девятое число девятого месяца; по-китайски это звучит как ЦЗЮ ЦЗЮ, то есть 9.9.

Одно из самоназваний Китая — ЦЗЮ ЧЖОУ, что означает земля, состоящая из девяти краев.

Девятка — это предел. Предел китайской земли. Предел жизни человека в фигуральном смысле.

День смерти Мао Цзэдуна обозначается, как уже упоминалось, двумя девятками.

ЦЗЮ ЦЗЮ, или «две девятки», имеют в китайском языке и еще один смысл. Существует выражение ЧУН ЦЗЮ — «двойная девятка»; имеется в виду девятый день девятой луны, а это, по китайскому народному календарю, празднество.

Кстати, в свое время Мао Цзэдун говорил, что человек должен уходить из жизни в 50 лет и не мешать новым поколениям. «Представляете, — говорил он, — какое омерзительное зрелище представлял бы собой Конфуций, если бы он дожил до наших дней».

Правда, чем старше становился Мао Цзэдун, тем менее он торопился умирать. Наоборот, он искал секреты «вечной жизни». В частности, в беседах с очень старым знаменитым китайским художником Ци Байши, который умер в 1957 г. в возрасте 97 лет, он расспрашивал живописца, как надо жить, чтобы дожить хотя бы до ста лет. В начале «культурной революции» — Мао Цзэдуну тогда было 73 года — маршал Е Цзяньин, очевидно потакая настроениям вождя, выступая перед молодежью, теми, кого именовали «хунвэйбинами», или «красной стражей» Мао Цзэдуна, провозглашал, что врачи обследовали вождя и пришли к выводу, что тот проживет до ста лет.

В китайском языке существует выражение ЦЗЮ ЦЗЮ ГУЙ И. Оно означает следующее: когда наступает день двух девяток, тогда люди могут вернуться к исходному положению; вновь прийти к тому, с чего начали. Может быть, сама смерть Мао Цзэдуна, попавшая на «две девятки», намекала на то, что «его времена, эти времена наконец закончились», что можно начать отсчет заново, начать жизнь сначала.

Есть и еще одно выражение в китайском языке, которое звучит так: ЦЗЮ ЦЗИНЬ ХУА КАЙ: когда девять периодов зимы кончаются, расцветают цветы. «Две девятки» — это конец прошлого, надежда на будущее.

Надо сказать, что в массах смерть Мао Цзэдуна не вызвала потрясения, не было проявлений великой скорби. Напротив, было ощущение, что подавляющее большинство вздохнуло свободнее. Мао Цзэдун в конце своего правления как камень висел на шее китайского народа, и, когда умер, с ним с облегчением расстались. День его смерти стал первым днем прощания, первым днем великого избавления от Мао Цзэдуна.

Удивительно и то, хотя это лишь совпадение, что 27-й год КНР (время с октября 1975 по октябрь 1976 г.) был необычным годом: произошло много чрезвычайных событий, причем все они явились составными частями ухода Мао Цзэдуна, конца его правления, разрушения механизма власти в стране, сложившегося при нем.

Мы имеем в виду следующие события:

— смерть палача при Мао Цзэдуне Кан Шэна в конце 1975 г.;

— смерть «правой руки Мао Цзэдуна» Чжоу Эньлая в 1976 г.;

— массовые выступления на площади Тяньаньмэнь в Пекине, явившиеся выражением протеста против политики Мао Цзэдуна, во всяком случае, в последнее десятилетие его правления;

— смещение Дэн Сяопина;

— кончина Чжу Дэ;

— землетрясение в Таншане;

— смерть самого Мао Цзэдуна;

— и, наконец, отстранение от власти его выдвиженцев периода «культурной революции», так называемой «четверки», членов политбюро ЦК КПК: Чжан Чуньцяо, Цзян Цин, Ван Хунвэня и Яо Вэньюаня.

На всех этих событиях необходимо остановиться. И потому, что каждое из них было важным в истории КПК и КНР, и потому, что, повторим, все они представляются звеньями одного процесса — ухода из жизни Мао Цзэдуна, ухода этой фигуры из политической жизни страны.

Иначе говоря, речь идет не только о констатации физической смерти Мао Цзэдуна, но и о затянувшемся его умирании, о процессе распада его режима, об окончании его эпохи.

Уход Мао Цзэдуна из политической жизни представляется не единичным и одномоментным актом, а длительным и затянувшимся процессом.

Более того, Мао Цзэдун умер более четверти века тому назад, но подчас возникает ощущение, что он еще не ушел окончательно из политической и общественной жизни страны, что его тень вдруг на какое-то время приобретает некие зримые и грубые черты. Расставание получилось долгим, и пока трудно сказать, когда этот процесс завершится.

Внимание к этому феномену необходимо, так как дает возможность разглядеть в политической жизни современного Китая, во внутренней и внешней политике КПК и КНР воздействие мыслей и практики Мао Цзэдуна. Китай еще далеко не избавился от Мао Цзэдуна и его наследия. Пристальное внимание к продолжающемуся процессу его ухода может помочь и пониманию происходящего в континентальном Китае и политики Пекина на мировой арене, прежде всего, что важно для нас, в отношении нашей страны в начале двадцать первого века.

Глава первая 8 января 1976 г. — день смерти Чжоу Эньлая

Чжоу Эньлай был единственным и неизменным главой правительства КНР при Мао Цзэдуне, с 1949 по 1976 г. Он был одним из тех политиков в КПК и КНР, которые с 1930-х гг. и до конца своих дней считали необходимым помогать Мао Цзэдуну проводить в жизнь его замыслы.

Отметим: отношение Чжоу Эньлая к нашей стране — это отношение Мао Цзэдуна, и поэтому Чжоу Эньлай наряду с Мао Цзэдуном несет ответственность за весь тот вред, который их политика нанесла как нашей стране, так и двусторонним отношениям СССР и КНР. Чжоу Эньлай никогда не был другом нашей страны; более того, он враждебно относился к нам, впрочем, как и Мао Цзэдун. И дело не ограничивалось теорией. Чжоу Эньлай на практике осуществлял враждебную нашей стране политику Мао Цзэдуна.

Иначе говоря, Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай — главные ответственные за возникновение и углубление враждебного по отношению к нашей стране внешнеполитического курса КПК и КНР. Все дурное в наших двусторонних отношениях в тот период порождалось Мао Цзэдуном и воплощалось на практике, иной раз и усугубляясь, но никогда не расходясь с замыслами Мао Цзэдуна, усилиями Чжоу Эньлая.

Чжоу Эньлай занимал свое, предназначенное ему Мао Цзэдуном, место в механизме политического управления КПК и КНР. Причем это было именно политическое управление; партия и государство были лишь формами проявления или функционирования этого управления. Ни партия, ни тем более, государство сами по себе, вне власти Мао Цзэдуна, просто не существовали. Это были лишь формы, в которые выливалась его политика.

При этом важно подчеркнуть, что, с точки зрения Мао Цзэдуна, власть над страной должна была быть сосредоточена в одних руках, в его руках. Механизм осуществления его политики должен был существовать и действовать под его абсолютным контролем и управлением. Этот механизм формально делился на партийный и государственный аппараты. На самом же деле партия была важнее государства, находилась над государством; государство было предназначено для того, чтобы выполнять решения вождя, который использовал партию в качестве главного рычага руководства государством. Государство в известном смысле было государством партии. При том понимании, что и сама партия была лишь инструментом в руках все того же Мао Цзэдуна.

Механизм руководства Китаем при Мао Цзэдуне, как представляется, сформировался в своем относительно стабильном виде в итоге проведения VIII съезда КПК, то есть в 1956 г.

Тогда появилось то, что можно считать «большой семеркой» руководителей Китая эпохи Мао Цзэдуна.

И «семерка», и весь этот механизм были рождены волей Мао Цзэдуна и соответствовали его представлению о механизме власти.

Мао Цзэдун исходил из того, что в своих руках он должен всегда держать руководство всеми вооруженными силами в стране. В годы его правления был создан совершенно особый орган — военный совет ЦК КПК. Формально это был один из органов ЦК партии. Тем самым подчеркивалась мысль о том, что вооруженные силы — это вооруженные силы партии. Они подчинялись не государству, а партии, а еще точнее — вождю партии. Мао Цзэдун и видел себя в роли такого вождя. Поэтому главным рычагом власти он полагал вооруженные силы, а формально руководство ими осуществлял как председатель военного совета ЦК КПК. Военный совет ЦК КПК, по сути дела, был автономным органом. Он подчинялся напрямую Мао Цзэдуну. Отделение вооруженных сил от государства, их абсолютная неподконтрольность правительству, но лишь Мао Цзэдуну — важная особенность ситуации в Китае в то время.

Далее, Мао Цзэдун считал необходимым держать в своих руках руководство партией. Поэтому он сохранял за собой высший пост — пост председателя ЦК КПК. И здесь положение Мао Цзэдуна было особым. Он был неограниченным диктатором. Свое слово он считал законом для всей партии, для любого ее члена, для любого ее органа, включая ЦК КПК.

Следующим по важности, с точки зрения Мао Цзэдуна, был пост формального главы государства — пост председателя КНР. Это был не самый важный пост, и на время, при известных обстоятельствах, им можно было поступиться. Поступиться при том условии, что и руководство вооруженными силами, и руководство партией оставались в его руках. Правда, к такому пониманию ситуации Мао Цзэдун пришел не сразу и пришел вынужденно.

При создании КНР Мао Цзэдун счел необходимым сосредоточить в своих руках все три поста: руководителя вооруженных сил в качестве председателя военного совета ЦК КПК, руководителя партии в качестве председателя ее ЦК и руководителя государства в качестве председателя центрального народного правительства; позднее в соответствии с конституцией это был пост председателя КНР.

Когда в конце 1950-х гг. в результате проводившейся Мао Цзэдуном политики «великого скачка» и кампании создания по всей стране «народных коммун» в деревне возникли трудности и от голода погибли десятки миллионов людей, Мао пришлось пойти на то, чтобы переложить ответственность за выправление положения на других. В этой связи он временно поступился постом председателя КНР. Однако при этом сохранил за собой два первых поста — председателя военного совета ЦК КПК и председателя ЦК партии.

Еще раньше, обеспечив себе руководящее положение бесконтрольного высшего руководителя, Мао Цзэдун создал механизм, который формально представлял собой как бы коллективный орган руководства, но фактически был сформирован из отдельных лиц с целью спрашивать с каждого из них за определенный участок работы и не допускать ни малейшей возможности их совместного выступления против него.

В то же время Мао Цзэдун сформировал «семерку» таким образом, чтобы в партии теплилась призрачная иллюзия того, что у каждой из частей партии, у каждой из фракций или региональных элит, особенно военных, есть свой представитель в высшем руководстве партии.

Мао Цзэдун, с одной стороны, был вынужден считаться с объективными обстоятельствами, с тем, что партия при нем так и не стала единым механизмом, в силу многочисленности китайского населения, разделения страны на более или менее самостоятельные регионы, а также как следствие истории компартии, истории ее вооруженной борьбы.

С другой стороны, Мао Цзэдун, очевидно, полагал, что ему выгодна такая ситуация, ибо он всегда мог стать высшим арбитром в подковерных спорах внутри партии, внутри ее руководства.

Мао Цзэдун создал механизм управления КПК и КНР: во главе диктатор (вождь). Без него структура теряла устойчивость, требовала переформирования.

Итак, во второй половине 1950-х гг. в КПК появилась упомянутая «семерка».

На вершине этой своеобразной пирамиды, которая официально именовалась постоянным комитетом политбюро ЦК КПК, располагался Мао Цзэдун. Формально комитет состоял из председателя, пяти его заместителей и генерального секретаря.

Иными словами, эта структура была сразу же поделена на две не сообщавшиеся между собой и не зависевшие друг от друга части. Одна — заместители председателя ЦК партии, другая — генеральный секретарь ЦК КПК. Заместители, по мысли Мао, должны были существовать и работать отдельно друг от друга. Мы не случайно говорим о существовании и работе как о разных состояниях, в которых заместители пребывали по воле вождя. Он мог любого из своих заместителей держать какое-то время без работы, отводить «на запасной путь». В таком положении пришлось побывать и Чэнь Юню и Чжу Дэ. Во время «культурной революции» Мао так поступил с Дэн Сяопином. По-иному Мао Цзэдун обошелся с Лю Шаоци, которого сначала подверг нравственным мучениям, затем физическим и в конечном счете довел до гибели.

Каждый из заместителей председателя ЦК КПК должен был действовать автономно. Общность допускалась лишь при поддержке мнения Мао Цзэдуна. При этом каждый из них напрямую подчинялся председателю. В то же время существовал генеральный секретарь, который также напрямую подчинялся Мао Цзэдуну и через которого он мог тогда, когда полагал это нужным, осуществлять руководство, оставляя в стороне либо всех заместителей, либо некоторых из них. При этой системе сохранялась персональная зависимость каждого из шести членов «семерки» от одного человека — от Мао Цзэдуна.

При этом Мао Цзэдун мог командовать и в вооруженных силах, и в партии, и в государстве, а мог действовать и через своих заместителей или через генерального секретаря ЦК КПК.

Важно отметить, что карательные органы, органы, осуществлявшие тотальную слежку за всеми, прежде всего за заместителями председателя и за генеральным секретарем ЦК КПК, были самостоятельной сферой, которой Мао Цзэдун руководил сам, действуя в случае необходимости либо через особый аппарат — канцелярию или управление делами ЦК КПК во главе с начальником охраны Ван Дунсином, либо с помощью «железной руки» — своего главного помощника по осуществлению репрессий особенно внутри партии, уже упомянутого палача при Мао Цзэдуне Кан Шэна, который в периоды «чисток» появлялся и в составе высшего руководства партии, политбюро ЦК КПК, секретариата ЦК КПК, постоянного комитета политбюро ЦК КПК.

При подборе состава «семерки» Мао Цзэдун принимал во внимание личные качества каждого из членов постоянного комитета, их вес и значение в партии.

Заместителями Мао Цзэдуна были Лю Шаоци, Чжу Дэ, Чжоу Эньлай, Чэнь Юнь, Линь Бяо. Их имена перечислялись именно в этом порядке.

Каждый знал свое место. Мао Цзэдун считал иерархию важной составной частью своего рода свода правил, согласно которым он строил механизм управления и следил за его функционированием.

Генеральным секретарем ЦК КПК был Дэн Сяопин. Он находился в чрезвычайно сложном положении. С одной стороны, он должен был подчиняться Мао Цзэдуну. С другой стороны, он ведал повседневной деятельностью партии, а при этом неизбежно вступал в рабочие отношения с отвечавшим за эту работу Лю Шаоци.

Лю Шаоци был заместителем Мао Цзэдуна по партии, той рабочей лошадкой, которая тянула всю практическую работу по руководству партией.

В то же время выдвижение Лю Шаоци на этот пост отражало стремление Мао Цзэдуна сплотить партию и в момент прихода ее к власти в стране, и в дальнейшем. Дело в том, что исторически партия сложилась из двух частей. Одна — те, кто действовал в районах, давно уже находившихся под властью КПК; другая — работавшие в тех частях страны, которые находились под властью центрального правительства Китайской Республики или, другими словами, под властью Гоминьдана. Эти части страны называли также «белыми районами».

В момент прихода КПК к власти в масштабах всего континентального Китая Мао Цзэдун исходил из необходимости добиться сплочения партийцев из разных частей страны.

Сам он олицетворял собой тех, кто работал в так называемых опорных базах и освобожденных районах. Лю Шаоци был признанным лидером тех, кто работал в «белых районах». Более того, Лю Шаоци играл большую роль в создании партийного аппарата, на протяжении многих лет у него в руках было сосредоточено организационное руководство партией, ее номенклатурой.

Таким образом, у Мао Цзэдуна был свой политический расчет. Он принимал во внимание и то, что Лю Шаоци никогда не претендовал на место первого руководителя партии. Его вполне устраивала роль общепризнанного второго человека и преемника Мао Цзэдуна. Он учитывал то, что Мао Цзэдун стремился к тому, чтобы те, кто претендовал или Мог претендовать на роль его преемника, в конечном счете сбрасывались с политической арены. Одним словом, до поры до времени кто-то должен был быть вторым человеком в партии, и Мао Цзэдун предпочитал, чтобы это был Лю Шаоци. Мао Цзэдуна устраивало и то, что Лю Шаоци любил и умел заниматься черновой практической работой, строил государство и партию медленно и кропотливо. В то же время Мао Цзэдун оставался вождем партии. На эту роль он не позволял претендовать никому. Всем было ясно, что и вождь, и теоретик в партии только один и что этот вождь держит в своих руках власть над жизнями всех партийцев.

Чжу Дэ олицетворял в своем лице старых военачальников, которые десятилетиями воевали и полагали, что они заслуживают уважения и того, чтобы с их мнением считались. В то же время реально их оттеснили от власти; при этом соблюдались некие традиции или «приличия», «сохранялось лицо», подразумевалось, что они по возрасту уже не могут играть руководящие роли в стране после создания КНР и в последующие годы.

Мао Цзэдуну нужно было имя Чжу Дэ. Но реальной власти он ему не дал. Чжу Дэ временно смирился с этим. В то же время и сам Чжу Дэ, Мао Цзэдун, многие руководители и рядовые старые члены партии хорошо помнили, что в те годы, когда партия шла к власти, вела вооруженную борьбу, «внутренние войны» или гражданские войны против вооруженных сил Гоминьдана, ее вооруженные силы обычно именовались «армией Чжу-Мао», то есть армией Чжу Дэ как главнокомандующего войсками КПК и Мао Цзэдуна как комиссара при Чжу Дэ или политкомиссара этой армии. Мао Цзэдун никогда не мог забыть того, что имя Чжу Дэ стояло для членов КПК, да и для сочувствовавших КПК по всей стране перед его именем.

Чжоу Эньлай стал бессменным руководителем правительства КНР при Мао Цзэдуне. Чжоу Эньлая в КПК называли либо «БУ ДАО ВАН», то есть «ванькой-встанькой», политиком «непотопляемым», который способен в любых ситуациях остаться на плаву, либо «ХЭ СИ НИ», «размазней» или соглашателем, то есть политиком, который обволакивал своей внешней мягкостью, даже бесхребетностью, как будто бы шел на всевозможные уступки и компромиссы, но делал все это в интересах Мао Цзэдуна, сохраняя положение последнего как верховного правителя, вождя, единоличного диктатора.

Если Кан Шэн был одной рукой Мао Цзэдуна, рукой в железной перчатке, то Чжоу Эньлай был другой рукой Мао Цзэдуна — рукой в бархатной перчатке. Правда, Мао Цзэдун, используя и ту и другую руку, всегда стремился брать за горло всех тех, в ком он видел (обоснованно или нет — это другой вопрос) своих политических соперников.

Сильной стороной Чжоу Эньлая была его способность находить компромисс при возникновении споров или разногласий внутри руководства, но, конечно, не с Мао Цзэдуном. При этом Чжоу Эньлай умел предлагать такие компромиссы, которые никогда не расходились с сутью политики и идей Мао. Чжоу Эньлай был мастером воплощения в жизнь идей Мао Цзэдуна, особенно его политических, включая внешнеполитические, идей. Чжоу Эньлай был ориентирован исключительно на Мао Цзэдуна. При этом он никогда не стремился выходить на роль второго человека в партии, а предпочитал оставаться «вечно третьим по старшинству или по реальному положению».

В каком-то смысле Чжоу Эньлай составлял с Мао Цзэдуном такой тандем, в котором Мао Цзэдун всегда находился впереди, всегда держал руль, а на долю Чжоу Эньлая доставалась задача «крутить педали», заставляя машину государственного управления двигаться в направлении, указанном вождем, и сохранять при этом равновесие и устойчивость.

Чэнь Юнь был нужен Мао Цзэдуну в постоянном комитете как единственный деятель, который, как было общепризнано, разбирался в экономике и был способен предлагать решения экономических проблем. Кроме того, Чэнь Юнь отражал интересы Восточного Китая, в частности Шанхая, а также Северо-Восточного Китая. Иметь в постоянном комитете такого деятеля, который к тому же был всегда наособицу и ни с кем не был связан тесными узами, импонировало Мао Цзэдуну.

Наконец в постоянном комитете был маршал Линь Бяо. Из всех десяти маршалов КНР Мао Цзэдун выбрал именно Линь Бяо в качестве представителя действующих военачальников (Чжу Дэ уже не считался тогда действующим военачальником) по той причине, что все остальные маршалы недолюбливали Линь Бяо, а он отвечал им взаимностью. Мао Цзэдун исходил при этом, вероятно, из того, что и в вооруженных силах выгодно иметь несколько центров власти, используя одни из них для давления на другие и всегда оставаясь верховным главнокомандующим.

В постоянном комитете политбюро ЦК КПК был еще и генеральный секретарь ЦК партии Дэн Сяопин. Мао Цзэдун учитывал, что Дэн в известном смысле представлял провинцию Сычуань, самую многонаселенную в стране, и вообще весь Юго-Западный Китай, но главное — он представлял мощную военную группировку во главе с маршалом Лю Бочэном. Дэн Сяопин также не был лично связан ни с кем из заместителей председателя ЦК КПК.

Так Мао Цзэдун создал механизм, где каждый из его подчиненных был сам по себе, не мог ни по взглядам, ни по групповой принадлежности, ни исходя из истории взаимоотношений внутри партии войти в союз с кем-либо из других членов постоянного комитета против Мао Цзэдуна.

Мао Цзэдун в любой момент мог осуществить любые изменения в составе постоянного комитета политбюро ЦК КПК.

Во второй половине 1960-х гг. он счел необходимым развернуть «культурную революцию» потому, что был убежденным сторонником уравниловки, отрицал материальную заинтересованность, полагал необходимым изменить сам образ мыслей людей, а также считал необходимым перевести КНР на рельсы подготовки к войне против нашей страны (именно тогда в КНР пропагандировался лозунг: «Водрузим красное знамя идей Мао Цзэдуна над Московским Кремлем»); последнее представлялось ему, в частности, и политикой, которая давала возможность установить межгосударственные отношения с США, получить их содействие в усилении вооруженных сил КНР и военно-экономического усиления своего государства.

Мао Цзэдун далеко не случайно говорил тогда, что Китай, с его точки зрения, уже стал политическим центром мира, а следовательно, необходимо решить очередную задачу — превратить Китай в экономический и военно-технический центр мира.

Во время «культурной революции» Мао Цзэдун отстранил от руководства повседневной работой партийного аппарата Лю Шаоци, который представлялся ему сторонником курса, диаметрально противоположного изложенным взглядам, заменив его Чжоу Эньлаем и доверив последнему роль высшего практического распорядителя деятельностью аппарата ЦК КПК.

Одновременно Чжоу Эньлай продолжал оставаться главой правительства КНР.

Конец правления Мао Цзэдуна, последние его годы были страшным временем затянувшегося его умирания.

В эти же годы недуг поразил и Чжоу Эньлая. Это была смертельная болезнь. Это был рак.

1 июня 1974 г. Чжоу Эньлай простился со своим кабинетом.

Нужно сказать, что, придя к власти и обосновавшись в Пекине, Мао Цзэдун выбрал неплохое место для своей резиденции. В центре Пекина существует цепь озер. Большая часть их находится в пределах императорского дворца, за рвами с водой или за высокими стенами. На берегах этих озер растет много деревьев. В их тени располагаются одноэтажные дворцовые постройки.

В Пекине летом очень жарко и душно. Поэтому прохлада, которую дают и озера и деревья, просто роскошь. Это понимали и это создавали императоры. По их стопам шел и Мао Цзэдун. Практически и он сам, и каждый из членов постоянного комитета политбюро ЦК КПК, его заместителей, жили в отдельных усадьбах со всеми удобствами. Дворцовые павильоны, в которых они обитали, представляли собой одновременно и дом для всей семьи, у кого она была (Мао Цзэдун жил отдельно от своей жены Цзян Цин), и библиотеку, и спальню, которая по обычаю некоторых, прежде всего самого Мао Цзэдуна, служила кабинетом. Практически рабочее место и дом были совмещены. Все это находилось под круглосуточным неусыпным наблюдением. Это было большое удобство, с точки зрения Мао Цзэдуна, и полностью соответствовало его представлениям о том, как следует содержать своих ближайших чиновников.

Чжоу Эньлай занимал одну из таких усадеб на территории той части императорского дворца, которая именовалась Чжуннаньхаем, то есть Парком на берегах Среднего или Центрального и Южного озер. Павильон, в котором жил и работал, а точнее, работал и жил Чжоу Эньлай, назывался Сихуатин, то есть Западным цветочным павильоном. Именно под этим названием и была известна в КПК и в КНР резиденция Чжоу Эньлая. Жил он там со своей женой Дэн Инчао. Конечно же, он работал не один. У него были секретари, телохранители и другой обслуживающий персонал (повара, уборщики, шофер и т. д.).

В быту Чжоу Эньлай был непритязателен. Обстановка в его рабочем кабинете была унылой и казенной, хотя Сихуатин был местом, где он провел целых 25 лет своей жизни.

Для Чжоу Эньлая прощание с Сихуатин было расставанием с его единственным домом. Еще важнее для него было то, что он в известной степени терял возможность непосредственного общения с Мао Цзэдуном.

Чжоу Эньлай боялся за свою жизнь, полагая, что его враги воспользуются ситуацией и добьются изменения отношения к нему Мао Цзэдуна. Ведь Чжоу Эньлая фактически увозили в больницу умирать, и Мао Цзэдун прекрасно знал об этом, а потому больше не нуждался в нем как в практическом работнике, способном взять на себя повседневные дела. (Кстати, Мао Цзэдун так и не попрощался с Чжоу Эньлаем перед смертью последнего.)

Итак, 1 июня 1974 г. Чжоу Эньлая перевезли в больницу. Его поместили в военном госпитале № 305 — лучшей больнице для высшего руководства КПК. Там он и провел последние полтора года своей жизни. Этот госпиталь также находился на берегу одного из озер в центре Пекина, на берегу озера Бэйхай, или Северного озера.

Если говорить об истории болезни Чжоу Эньлая, то надо сказать, что рак у него был обнаружен во время плановой диспансеризации в мае 1972 г. Очевидно, дало о себе знать напряжение предшествовавших семи лет «культурной революции», особенно борьба против Линь Бяо, закончившаяся гибелью последнего в сентябре 1971 г.

Коротко говоря, Мао Цзэдун счел нужным в начале «культурной революции» перестроить механизм власти. Он отстранил от практической работы трех своих заместителей — Лю Шаоци, Чжу Дэ, Чэнь Юня — и назначил своим единственным заместителем Линь Бяо. Линь Бяо был объявлен и преемником Мао Цзэдуна. В дальнейшем Мао Цзэдун пошел на компромисс с представителями влиятельных сил в партии, с рядом высших военачальников и начал изолировать Линь Бяо и ограничивать его власть, даже карать его сторонников. Почувствовав смертельную угрозу, Линь Бяо был вынужден бежать из страны, но его самолет потерпел аварию, и Линь Бяо погиб. В ходе всей этой операции Мао Цзэдун опирался на Чжоу Эньлая, который установил эффективную слежку за Линь Бяо. Борьба, однако, была изматывающей и, очевидно, сказалась на здоровье Чжоу Эньлая.

Именно острота политической борьбы внутри страны, в ходе которой Чжоу Эньлай старался сохранить и свою жизнь, и свое положение, и побуждала его уже после того, как у него был обнаружен рак, требовать от врачей, чтобы они лечили его, но не мешали заниматься политической и практической деятельностью.

У Чжоу Эньлая были причины беспокоиться в связи с отношением к его предложениям Мао Цзэдуна. После гибели Линь Бяо Чжоу Эньлай предложил Мао Цзэдуну осудить поведение и позиции Линь Бяо как «по сути своей, проявление крайне левых взглядов». Однако Мао Цзэдун предпочел в масштабах страны сделать центральным звеном нападок на Линь Бяо его «крайне правые» действия. С точки зрения Мао Цзэдуна, главной угрозой были взгляды, которые он предпочитал считать «правыми». Чжоу Эньлай не угадал настроения Мао Цзэдуна и ощущал определенную шаткость своего положения.

Супруга Мао Цзэдуна Цзян Цин, которая приобрела в те годы большую власть и стала членом политбюро ЦК КПК, зимой 1973 г. развернула политическое наступление под лозунгом борьбы против «возвращения правого уклона». Острие этой идеологической кампании было направлено против Чжоу Эньлая. Состояние Чжоу Эньлая тогда ухудшалось. В кале ежедневно была кровь. Цзян Цин и иже с ней поднимали волны новых кампаний под лозунгом «критики Линь Бяо, критики Конфуция». При этом под «Конфуцием» подразумевался Чжоу Эньлай. Так Цзян Цин и другие выдвиженцы «культурной революции» объединяли имена Линь Бяо и завуалированно Чжоу Эньлая (кстати, тут Цзян Цин использовала и отрицательное отношение Мао Цзэдуна к Конфуцию; Мао Цзэдун не терпел никаких соперников ни среди своих современников, ни в истории страны и мира), почувствовав шаткость положения последнего и заинтересованность Мао Цзэдуна в поисках молодых продолжателей его дела. Вероятно, с точки зрения Мао Цзэдуна, а не только Цзян Цин, Чжоу Эньлай стал уже «отработанным материалом». Но он был еще жив, он еще кое-что мог, с ним приходилось в какой-то степени считаться, а следовательно, и вести против него борьбу.

Цзян Цин использовала и такой метод борьбы, как подчеркивание необходимости постоянно «получать советы» Чжоу Эньлая, «советоваться с ним по работе». Тем самым она стремилась одной стрелой убить двух зайцев: усугубить болезнь Чжоу Эньлая, постоянно сваливая на него уйму практических проблем, и косвенно показать Мао Цзэдуну, что Чжоу Эньлай уже не работоспособен, а следовательно, бесполезен. Мало того, здесь содержался и намек на то, что пришла пора осудить и Чжоу Эньлая за политические ошибки прошлого, рассчитаться и с ним, и заодно с целым рядом старых руководителей партии, которых можно было репрессировать как сторонников Чжоу Эньлая после того, как будет осужден и раскритикован сам Чжоу Эньлай.

В этой ситуации Чжоу Эньлаю часто приходилось ездить на аэродром встречать иностранных гостей. Если бы он этого не делал, могли бы сказать, что он не может выполнять даже функции главного помощника Мао Цзэдуна по внешнеполитическим делам. Чжоу Эньлай держался только благодаря постоянным переливаниям крови. Однако в апреле–мае 1974 г. его состояние стало весьма серьезным, и он согласился на операцию.

Вплоть до последних дней перед отъездом в больницу Чжоу Эньлай напряженно работал. Он был настолько слаб, что в любой момент у него могло наступить шоковое состояние. При последних встречах с премьер-министром Малайзии Абдул Разаком бригада врачей дежурила за дверями в полной готовности немедленно оказать ему помощь. 31 мая 1974 г. Чжоу Эньлай и Абдул Разак подписали соглашение об установлении дипломатических отношений между двумя государствами. На следующий день Чжоу Эньлай был перевезен в больницу.

В тот же день ему сделали операцию, которая прошла успешно. Однако в августе наступил рецидив, и пришлось делать вторую операцию. В газетах появилось сообщение о болезни Чжоу Эньлая и о том, что он находится в больнице. Можно предположить, что это было очередным шагом его противников, которые стремились создать в партии и у населения представление о скором уходе Чжоу Эньлая из жизни. Дело в том, что обычно о болезнях руководителей в КПК и в КНР официально не сообщали; люди в стране должны жить в уверенности в том, что их вожди бессмертны.

Чжоу Эньлай старался бороться со своими недругами. Вечером 30 сентября 1974 г. он появился на официальном приеме по случаю 25-й годовщины КНР и произнес краткую речь.

Вскоре после этого Мао Цзэдун предложил готовить проведение сессии ВСНП четвертого созыва и выработать список кандидатов на руководящие посты. При этом Мао Цзэдун сам внес предложение назначить Дэн Сяопина первым заместителем премьера Государственного совета КНР.

Собственно говоря, это означало, что Мао Цзэдун сделал очередной шаг, стараясь иметь под своим руководством две группировки руководителей. С одной стороны, Чжоу Эньлая, а также теперь уже и Дэн Сяопина, как замену Чжоу Эньлая, и иже с ними, то есть тех, кто твердо следовал за Мао Цзэдуном и кто был способен решать практические вопросы, имел опыт руководства государством.

С другой стороны, Цзян Цин и иже с ней, то есть тех, кто, по мнению Мао Цзэдуна, был способен осуществлять его идеи, его идеологические установки.

Очевидно, что Мао Цзэдун стремился к тому, чтобы обе группировки, находясь в состоянии противоборства, нуждались в нем, в Мао Цзэдуне. В то же время он рассчитывал, что пока практики будут решать существующие проблемы, но в дальнейшем им придется передать власть относительно молодому поколению политиков, воспитанному на идеях Мао Цзэдуна, особенно проявившему себя в ходе «культурной революции».

Мао Цзэдун допускал старых практиков к некоторым рычагам руководства государством, и в то же время рычаги руководства партией он постепенно передавал своим относительно молодым последователям и приверженцам.

Они же боролись и за рычаги руководства государством, за отстранение от власти старых практиков.

17 октября 1974 г. Цзян Цин «подняла шум» на заседании политбюро ЦК КПК (где Мао Цзэдун никогда в те времена не присутствовал) в связи с инцидентом с судном «Фэнцин». Это судно перевернулось, и стороны старались свалить друг на друга ответственность за это происшествие. Цзян Цин попыталась обвинить Дэн Сяопина и на этом основании не допустить его назначения на предстоявшей сессии ВСНП первым заместителем премьера Госсовета КНР. Дэн Сяопин решительно возражал.

После этого один из членов группировки молодых политиков, выдвиженцев «культурной революции», Ван Хунвэнь, занимавший тогда пост заместителя Мао Цзэдуна по партии, отправился в Чанша к Мао и пожаловался на Чжоу Эньлая и Дэн Сяопина. При этом он сказал, что «ныне в Пекине явно ощущается сильнейший запах Лушаньского пленума». Имелся в виду пленум ЦК КПК в Лушане в 1959 г., когда Мао Цзэдун осудил выступление маршала Пэн Дэхуая, критиковавшего политику «великого скачка»; ныне Ван Хунвэнь намекал на то, что Чжоу Эньлай и Дэн Сяопин также хотели бы осудить «великую культурную революцию». Ван Хунвэнь также сказал, что Чжоу Эньлай «хотя и серьезно болен, но занят даже по ночам, когда он приглашает к себе людей для бесед; при этом с премьером (то есть с Чжоу Эньлаем) постоянно видятся Дэн Сяопин, Е Цзяньин, Ли Сяньнянь».

По сути, это был донос, обвинение в заговоре главных из оставшихся в руководстве и переживших почти всю «культурную революцию» старых политиков; при этом в их число был включен и Дэн Сяопин, который выполнял обязанности главы правительства, и маршал Е Цзяньин, осуществлявший в то время повседневное руководство вооруженными силами государства, и Ли Сяньнянь, которому приходилось тогда руководить работой в сфере экономики.

Молодые политики подталкивали Мао Цзэдуна к решению устранить всех старых политиков и передать всю полноту власти и над вооруженными силами, и над партийным и государственным аппаратом своим более молодым приверженцам.

Чжоу Эньлай узнал о деталях происшествия с «Фэнцин» и о том, что произошло на заседании политбюро, от Дэн Сяопина. 19 сентября, уже после поездки Ван Хунвэня к Мао Цзэдуну, Чжоу Эньлай, находясь в больнице, вызвал к себе связного Мао Цзэдуна. В то время члены руководства партии общались с Мао Цзэдуном через его связного, для выполнения роли которого он привлек своего племянника Мао Юаньсиня. Чжоу Эньлай велел ему передать Мао Цзэдуну, что дело с судном обстоит не так, как его подают Цзян Цин и иже с ней, что они заранее спланировали удар по Дэн Сяопину с целью репрессировать его и что Дэн Сяопин уже давно терпит такое к себе отношение с их стороны. Чжоу Эньлай также выразил намерение продолжать работать, чтобы постепенно разрешить этот вопрос.

Иными словами, старые политики предупредили Мао Цзэдуна, что их терпение не безгранично, что максимум, на что они соглашаются, это на сохранение статус-кво, да и то при условии, что Мао Цзэдун одернет молодых политиков.

20 октября Мао Цзэдун, выслушав доклад об инциденте с судном «Фэнцин», разыграл гнев и сказал, что премьер — это и теперь все равно премьер, что именно премьер будет руководить и работой по подготовке сессии ВСНП четвертого созыва, и работой по предложению кандидатур на руководящие посты. Мао Цзэдун повторил свое предложение назначить Дэн Сяопина первым заместителем премьера Госсовета КНР; мало того, он предложил назначить Дэн Сяопина заместителем председателя ЦК КПК, заместителем председателя военного совета ЦК КПК и по совместительству начальником генерального штаба НОАК.

Это означало, что Мао Цзэдун считал необходимым, сохраняя молодых политиков на их постах, в то же время, особенно после гибели Линь Бяо, заверить старых руководителей, что они сохраняют свое положение. Мао Цзэдун, по сути, не только подтвердил, что представитель старых политиков Дэн Сяопин заменит Чжоу Эньлая на всех его постах, но и заверил, что Дэн Сяопин, возможно, заменит и самого Мао Цзэдуна после его смерти на посту руководителя вооруженными силами государства.

Получив такие распоряжения, Чжоу Эньлай, превозмогая болезнь, после двух перенесенных операций напряженно работал в юнце октября и в начале ноября. За эти дни он провел в больнице встречи с Дэн Сяопином, Е Цзяньином, Ли Сяньнянем, а также с Ван Хунвэнем, Цзян Цин; кроме того, он встретился с членами политбюро ЦК КПК, которые побывали у него, разбившись на три группы. Всем им Чжоу Эньлай растолковывал указания Мао Цзэдуна.

6 ноября Чжоу Эньлай направил Мао Цзэдуну доклад о ходе подготовки сессии ВСНП. В этом документе он особо подчеркнул, что «активно поддерживает предложение председателя о назначении Дэн Сяопина первым заместителем премьера Госсовета КНР, а также по совместительству начальником генерального штаба». Чжоу Эньлай доложил также о состоянии своего здоровья и завершил доклад словами: «Самую большую надежду я возлагаю на то, что председатель будет здоров, ибо должным образом осуществлять руководство можно только тогда, когда председатель находится в добром здравии».

В декабре Чжоу Эньлай продолжал круглосуточно руководить подготовкой сессии ВСНП. Он внес предложение увеличить процент старых кадровых работников среди присутствующих на сессии, внес поправки в доклад о работе правительства.

Самая острая борьба развернулась, естественно, по вопросу о назначении руководителей правительства и министерств. Цзян Цин и Чжан Чуньцяо настаивали на том, чтобы их ставленники заняли посты министров культуры, образования и председателя комитета по спорту.

Чжоу Эньлай, обсудив этот вопрос с Дэн Сяопином и Ли Сяньнянем, пришел к решению, что пост министра образования чрезвычайно важен и на него следует назначить надежного старого руководителя. Таким был избран Чжоу Жунсинь, в свое время много лет работавший в правительстве с Чжоу Эньлаем.

По вопросу о руководителях министерства культуры и комитета по спорту Чжоу Эньлай пошел на уступки. На эти посты были представлены кандидаты из числа выдвиженцев «культурной революции». Чжоу Эньлай согласовал со всеми членами политбюро, которые снова в три приема посетили его в больнице, списки кандидатур на посты председателя и заместителей председателя постоянного комитета ВСНП, а также заместителей премьера Госсовета КНР.

23 декабря 1974 г. Чжоу Эньлай, будучи болен, вылетел в Чанша к Мао Цзэдуну. Перед вылетом врачи доложили Е Цзяньину о том, что в кале у Чжоу Эньлая обнаружена темная кровь и необходимо срочное исследование. Е Цзяньин, исходя из высших интересов, не разрешил ставить этот вопрос перед Чжоу Эньлаем. По мнению Е Цзяньина, прежде всего было необходимо, чтобы именно Чжоу Эньлай представил упомянутые списки Мао Цзэдуну. Врачам же было приказано обеспечить жизнедеятельность Чжоу Эньлая во время его поездки в Чанша и при возвращении в Пекин.

Чжоу Эньлай провел в Чанша пять дней. В ходе бесед Мао Цзэдун советовал Чжоу Эньлаю лечиться, еще раз похвалил Дэн Сяопина, отметив, что у того имеются «редкие человеческие качества и политико-идеологическая твердость». Собеседники говорили и о «четверке». Мао Цзэдун критиковал Цзян Цин, Ван Хунвэня за сколачивание фракции и указал на то, что «у Цзян Цин имеются темные замыслы».

13 января 1975 г. Чжоу Эньлай выступил с докладом о работе правительства при открытии сессии ВСНП.

После окончания работы этой сессии состояние Чжоу Эньлая ухудшилось. В кале ежедневно была кровь. В марте была обнаружена опухоль в толстой кишке вблизи печени.

Чжоу Эньлай хорошо понимал свое положение. Он размышлял о смерти. Своей племяннице он, в частности, сказал: «Тут нечего нервничать! Член компартии должен быть материалистом! Закономерности жизни человека таковы, что в конечном счете приходит этот день; нужно верить в закономерности».

Более десяти лет назад Чжоу Эньлай и его супруга Дэн Инчао приняли общее решение, договорились о том, что после смерти их пепел будет развеян над великими реками и горами Китая.

И вот теперь, когда Чжоу Эньлай знал, что спасти его невозможно, он еще раз завещал не сохранять его пепел.

Вообще говоря, в 1950-х гг. такое решение приняли все руководители КПК. Это вызывалось многими причинами, в частности опасением, что потомки когда-нибудь выместят свой гнев на останках прежних руководителей. Сказалась на принятии такого решения и обстановка, сложившаяся в связи с критикой культа личности И.В. Сталина в СССР.

7 мая Чжоу Эньлай беседовал с одним из самых влиятельных старых членов партии Тань Чжэньлинем.

До «культурной революции» Тань Чжэньлинь был одним из заместителей премьера Государственного совета КНР. Во время «культурной революции» он решительно выступил против репрессий, которые выдвиженцы «культурной революции» проводили в отношении старых руководителей, и даже заявлял, что он «сорок лет следовал за Мао Цзэдуном», но в создавшейся ситуации может перестать делать это.

Очевидно, что Чжоу Эньлай стремился поддерживать некое сложившееся состояние, главными чертами которого было присутствие в руководстве партии и государства и прежних руководителей, и выдвиженцев «культурной революции». Чжоу Эньлай понимал, что и он сам, и Мао Цзэдун скоро покинут этот мир, и создавал условия для того, чтобы старые руководители могли сохранить свои позиции и после смерти и его самого, и Мао Цзэдуна. Пока же Чжоу Эньлай советовал старым руководителям держать власть в своих руках там, где это было возможно, особенно в вооруженных силах и в правительстве, и не сдавать свои позиции выдвиженцам «культурной революции», убеждая Мао Цзэдуна в том, что все они всегда будут выполнять его указания.

Чжоу Эньлай пригласил сотрудников госпиталя, которые лечили его, и при них сказал: «По моим прикидкам жить мне осталось полгода. Вы непременно должны говорить мне всю правду о моем состоянии, потому что мне еще многое нужно сделать; я должен дать поручения».

Он действительно много работал. С марта по сентябрь 1975 г. по неполным подсчетам он 102 раза обсуждал деловые вопросы, 34 раза принимал иностранцев, 7 раз выезжал из больницы для участия в совещаниях, 3 раза проводил совещания в больнице.

Так, Чжоу Эньлай 3 мая 1975 г. участвовал в заседании политбюро ЦК КПК, которое провел Мао Цзэдун. На этом заседании Мао Цзэдун критиковал Цзян Цин и других за сколачивание «четверки». После заседания Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай постановили, что Дэн Сяопин будет руководить работой совещания по вопросу о критике в адрес «четверки» и будет руководить повседневной работой ЦК партии.

Для политического поведения Мао Цзэдуна было характерно стремление поддерживать конфликты между своими сторонниками, даже стравливать их, помогать то одной, то другой стороне наносить удары по соперникам, и вместе с тем не давать ни одной из сторон решающего преимущества.

9 июня Чжоу Эньлай, несмотря на запрет врачей, принял участие в траурной церемонии на кладбище Бабаошань по случаю захоронения праха маршала Хэ Луна. Он произнес прощальную речь. Обычно перед урной с прахом делают три поклона. Чжоу Эньлай поклонился семь раз. Он также повинился в том, что «не сумел должным образом уберечь его».

Хэ Лун был одним из десяти маршалов КНР. Мао Цзэдун, очевидно, во время «культурной революции» счел возможным пожертвовать Хэ Луном, репрессировать и его самого, и его сторонников, передав их посты приверженцам Линь Бяо. (Мао Цзэдун считал Хэ Луна скрытым сторонником маршала Пэн Дэхуая.) Чжоу Эньлай поддерживал Мао Цзэдуна и тогда, когда тот репрессировал старых сподвижников, и тогда, когда после их смерти Мао Цзэдун считал необходимым делать жесты, которые должны были демонстрировать его «сожаление» в связи с «ошибками»; при этом делались намеки на то, что Мао Цзэдун не хотел наказывать того или иного деятеля, но был «введен в заблуждение» некими силами.

7 сентября Чжоу Эньлай, также вопреки запрету врачей, принял румынскую делегацию. При этом он со всей откровенностью и с юмором — сказал, что уже получил пригласительный билет от Маркса; но в этом ничего особенного нет; тут речь идет о такой закономерности, которая не зависит от воли людей. Он также попросил гостей передать тогдашнему руководителю РКП Н. Чаушеску, что в КПК, которая на протяжении полувека воспитывалась на идеях Мао Цзэдуна, есть еще много талантливых и способных руководителей; в настоящее время всю тяжесть работы взял на себя заместитель премьера. Присутствовавшие при беседе китайцы пояснили румынам, что Чжоу Эньлай имел в виду Дэн Сяопина. В конце встречи Чжоу Эньлай сказал, что Коммунистическая партия Китая, за плечами которой славная полувековая история, — это партия, которая обладает смелостью вести борьбу. Это была последняя встреча Чжоу Эньлая с иностранной делегацией.

Таким образом, Чжоу Эньлай использовал последнюю возможность обращения к внешнему миру для того, чтобы рекомендовать Дэн Сяопина как верного последователя и преемника Мао Цзэдуна.

Выдвиженцы «культурной революции» и в 1975 г. продолжали активно действовать. Они критиковали политику Чжоу Эньлая и Дэн Сяопина в экономике, именуя их действия «прагматизмом» и считая именно его «главной опасностью в настоящее время». Они также утверждали, что политбюро «не берется за решение самых важных проблем», что оно «не занимается политическими вопросами, а погрязло в делячестве».

При этом выдвиженцы «культурной революции» вполне очевидно пользовались поддержкой Мао Цзэдуна.

Сам Мао Цзэдун номинально выступил с критикой тогдашней трактовки романа «Речные заводи». После этого выдвиженцы «культурной революции» развернули широкую кампанию критики «фракции капитулянтов», утверждая, что резолюция Мао Цзэдуна по вопросу о «Речных заводях» имеет современный практический смысл. Они утверждали, что вред «Речных заводей» в теми, что в романе некто старается оставить без опоры героя романа Чао Гая, а ныне внутри партии кое-кто старается лишить опоры председателя Мао Цзэдуна. Все это было направлено против Чжоу Эньлая.

Так Мао Цзэдун до последних своих дней заставлял и одну и другую часть своих приверженцев клясться в верности ему, Мао Цзэдуну. Борьба между старыми руководителями и выдвиженцами «культурной революции» оборачивалась при этом соревнованием в доказательстве верности и преданности Мао Цзэдуну.

1 июля 1975 г. Чжоу Эньлай перед фотографированием на память с сотрудниками персонала, который обслуживал его на протяжении многих лет, сказал: «Сфотографироваться-то можно; только в будущем не зачеркивайте крестами мое лицо на этой фотографии». Когда он это сказал, присутствовавшие опустили глаза и головы. Все они много лет работали с Чжоу Эньлаем, обслуживали его; всех их он хорошо знал. Он ни при каких опасных обстоятельствах в прошлом никогда не говорил об угрозах ему лично. И если на сей раз он заговорил об этом прямо, если его прорвало, то что это могло означать?

Это означало, что острота борьбы внутри партии достигла апогея. Взрыв сдерживало лишь то, что Чжоу Эньлай был жив и, самое главное, еще был жив Мао Цзэдун. И все же из этих слов Чжоу Эньлая следовало, что он до конца жизни находился во власти мысли о том, что потомки, возможно, не будут одобрять его деятельность. Конечно, можно было думать, что речь шла только о политических противниках Чжоу Эньлая — выдвиженцах «культурной революции». Но можно и предположить, что Чжоу Эньлай понимал, что объективно и его жизнь, и жизнь Мао Цзэдуна были отданы делу, которое не будет в конечном счете признаваться в Китае отвечающим интересам китайцев как нации.

В сентябре 1975 г. состояние Чжоу Эньлая резко ухудшилось. До болезни он весил 65 кг, теперь сразу потерял почти двадцать килограммов; он уже не мог стоять более 4 минут.

20 сентября ему была сделана операция, перед которой он, осознавая, что жить ему осталось недолго, приказал принести стенограмму своего записанного на пленку выступления в июне 1972 г. на заседании в ходе кампании критики Линь Бяо и упорядочения партии по вопросу о том, что в КПК называли клеветой, распространенной Гоминьданом; речь шла о так называемом «Заявлении У Хао».

В свое время в 1930-х гг. в печати появился документ за подписью У Хао, в котором некий член КПК обещал сотрудничать с Гоминьданом.

Был распущен слух о том, что за псевдонимом У Хао скрывался Чжоу Эньлай. В КПК время от времени противники Чжоу Эньлая поднимали вопрос о необходимости в конце концов выяснить, как было дело. В этой связи Чжоу Эньлаю приходилось оправдываться, особенно во время «культурной революции».

Мао Цзэдун не препятствовал своим выдвиженцам поднимать вопрос о «Заявлении У Хао» и не прекращал кампанию нападок на Чжоу Эньлая. Возможно, он испытывал удовлетворение от сознания того, что Чжоу Эньлай зависит от него и с ним в любой момент можно поступить как заблагорассудится. Возможно, что Мао Цзэдун не доверял никому, в том числе и Чжоу Эньлаю.

Чжоу Эньлаю приходилось годами жить под этим дамокловым мечом. Конечно же, он понимал, что такая ситуация возможна только с согласия Мао Цзэдуна.

И вот теперь перед дверями операционной дрожащей рукой Чжоу Эньлай поставил под стенограммой своего разъяснения ситуации с «Заявлением У Хао» свою подпись и дату: «20 октября 1975 года перед входом в операционную палату». Когда его ввозили в операционную, Чжоу Эньлай громко говорил: «Я предан партии, предан народу! Я не принадлежу к фракции капитулянтов!»

Одна эта сцена свидетельствует о том, чем были заняты мысли руководителей КПК. В партии обычным делом, не встречавшим осуждения Мао Цзэдуна, было выдвижение обвинений в капитулянтстве, в предательстве в пользу классовых врагов любого члена партии. Каждый мог обвинять других в этих преступлениях. И это составляло существенную часть жизни и партии, и ее номенклатуры, да и всех членов партии. Мало того, такая атмосфера распространялась на все население Китая.

Во время операции стало очевидно, что метастазы распространились повсюду и положение больного безнадежно. И тогда Дэн Сяопин дал указание медперсоналу: «Старайтесь уменьшить боль. Продлевайте его жизнь».

Собственно говоря, члены «старой гвардии» использовали саму жизнь Чжоу Эньлая, само его существование как средство политической борьбы. Напомним, что Е Цзяньин запретил врачам говорить Чжоу Эньлаю о его состоянии, считая, что главнее этого встреча Чжоу Эньлая с Мао Цзэдуном. Теперь Дэн Сяопин ставил врачам задачу продлить жизнь и страдания умиравшего Чжоу Эньлая, ибо это помогало «старой гвардии» сохранять позиции в руководстве партии и государства.

Болезнь Чжоу Эньлая прогрессировала, а в политической жизни происходил очередной поворот. На всю страну было распространено массовое движение под лозунгом: «Нанесем контрудар по поветрию пересмотра дел правых уклонистов». Кампанию вели во всех учреждениях и организациях.

Тот факт, что выдвиженцы «культурной революции» развернули эту кампанию, свидетельствовал о том, что Мао Цзэдун колебался, то поддерживая «старую гвардию», то поощряя выдвиженцев «культурной революции».

Очевидно, он понимал, что без «старой гвардии» страна может обрушиться в хаос и вся потенциальная мощь государства будет разрушена, а без выдвиженцев «культурной революции» его идеи, особенно периода «культурной революции», будут похоронены.

В конце октября 1975 г. врачи сделали еще одну операцию. Перед операционной лежавший на каталке Чжоу Эньлай спросил, где Дэн Сяопин. Когда Дэн Сяопин подошел, он пожал ему руку и сказал: «В этом году ты очень хорошо поработал; ты намного сильнее меня…»

Возможно, за этими словами скрывалось признание того, что он сам колебался вместе с Мао Цзэдуном, а Дэн Сяопин, признавая авторитет Мао Цзэдуна, на практике твердо стоял на стороне «старой гвардии».

После этой операции Чжоу Эньлай уже не смог подняться с постели. Но он интересовался политическими событиями. Сначала он еще мог сам читать газеты. Потом их ему стали читать. Ситуация в партии становилась все более напряженной. Но что он мог поделать? Он подолгу лежал, вперив взор в потолок; время от времени качал головой и сокрушенно вздыхал…

Последние дни были очень тяжелыми.

Чувствуя боль, он сжимал руку медсестры. Крупные капли пота скатывались по лбу. Его кормили, но каждая ложка давалась ему с трудом. Он понимал, что надо выигрывать каждый день. Он говорил тем, кто его кормил: «Еще несколько глотков. Давайте. Я сам буду считать». И считал после каждого глотка: «Раз!.. Два!.. Три!»

В декабре он уже не мог глотать. Жизнь поддерживали через капельницу. Опухоль распространялась. Он впадал в забытье от боли. Ему кололи обезболивающие средства.

В последний момент своей жизни он думал о политике.

В декабре он сказал навестившему его маршалу Е Цзяньину: «Придавайте значение методам борьбы. Ни в коем случае нельзя допустить того, чтобы власть попала к ним в руки».

Последние дни Чжоу Эньлай провел в своего рода соревновании с Мао Цзэдуном; многое зависело от того, кто из них умрет раньше. Чжоу Эньлай понимал, что и он и Мао Цзэдун умрут очень скоро. Поэтому он и наказал Е Цзяньину после смерти Мао Цзэдуна и после своей смерти не допускать к власти выдвиженцев «культурной революции».

В беседе с Ван Хунвэнем Чжоу Эньлай предостерегал его, напоминая слова Мао Цзэдуна, когда в конце 1974 г. в Чанша тот беседовал с ними обоими: «У Цзян Цин есть честолюбивые замыслы».

Таким образом, Чжоу Эньлай попытался расколоть лагерь выдвиженцев «культурной революции».

20 декабря у Чжоу Эньлая поднялась температура — 38,7 °C. Он лежал под капельницей, но беседовал с руководителем разведки Ло Цинчаном о работе по Тайваню. Он спросил о том, что в последнее время произошло на Тайване, а также о том, как себя чувствуют старые друзья на Тайване. Дважды во время беседы он терял способность говорить. В конце концов беседу прекратили. Чжоу Эньлай извинился: «Я действительно устал; дайте мне отдохнуть десять минут, и потом продолжим!» Затем он впал в забытье.

«Старые друзья на Тайване». Чан Кайши уже умер. Следовательно, Чжоу Эньлай намекал на поиски взаимопонимания с его преемниками на Тайване. Иными словами, Чжоу Эньлай говорил о поисках решения проблем с руководителями Гоминьдана, причем со старыми и авторитетными руководителями. Чжоу Эньлай ориентировал своих последователей на работу с целью решения вопроса о Тайване.

В конце декабря Чжоу Эньлай узнал, что старый парикмахер Чжу из гостиницы «Пекин», который стриг его более двадцати лет, хотел бы постричь его. Чжоу Эньлай сказал, что болезнь так его изменила, что старому мастеру будет нелегко, поэтому Чжоу Эньлай поблагодарил парикмахера и отказался.

Пришел новый, 1976-й, год. Болезнь наступала. В Китае после смерти Чжоу Эньлая говорили, что в последние дни жизни он слабым голосом пел «Интернационал». И сказал сидевшей рядом с его постелью Дэн Инчао: «Я верю, что коммунизм непременно будет осуществлен во всем мире. Сплотимся и вступим в завтрашний день. Интернационал непременно будет осуществлен».

В 11 часов утра 7 января Чжоу Эньлай открыл глаза, огляделся, узнал врачей и слабым голосом произнес: «Ну, со мной тут уже делать нечего. Занимайтесь другими товарищами-пациентами. Они в вас больше нуждаются». Это были его последние слова.

В 9 часов 57 минут 9 января 1976 г. Чжоу Эньлай умер.[1]

Прах Чжоу Эньлая в соответствии с его волей был развеян над горами и морями Китая.

Материально от Чжоу Эньлая не осталось ничего. Его тело исчезло, растворилось в воде и стало землей.

Осталось имя. В Китае, и в истории страны, и в том числе и в современной КНР, имя человека, особенно имя политического деятеля, можно сказать, живет своей, отдельной от его носителя, жизнью; судьба имени иной раз оказывается долгой, намного переживает своего владельца.

В данном случае оказалось важным, что при жизни имя Чжоу Эньлая не было опорочено, его доброе имя официально продолжало существовать и после его смерти. Живого носителя имени уже не было. Он не мог пострадать физически, нравственно, в любом смысле сам после своей физической смерти. Поэтому возникала возможность борьбы вокруг имени. Под знаменем имени в своих политических интересах, в интересах борьбы за власть и против неверной политики и/или против имени, за то, чтобы опорочить имя человека после его смерти, а заодно и подавить своих политических противников как приверженцев опороченного умершего политического деятеля.

Мао Цзэдун, будучи при смерти, в этой ситуации уже и не участвовал в продолжавшейся битве вокруг имени Чжоу Эньлая.

Для старых руководителей имя Чжоу Эньлая превратилось в знамя, в щит, которым они стремились защитить себя и выиграть борьбу за власть. Для выдвиженцев «культурной революции» имя Чжоу Эньлая после его смерти превратилось в объект нападок, в ту нить, ухватившись за конец которой они пытались связать в одно целое и Чжоу Эньлая, и продолжавших жить и действовать представителей старой номенклатуры, «старой гвардии».

Но еще важнее стало то, что имя Чжоу Эньлая использовали простые китайцы, которые, славя это имя, выражая уважение к нему, выражали свой протест против политики руководителей КПК. Народ воспользовался тем, что имя Чжоу Эньлая не было дискредитировано в партийных документах, тем, что власти не могли, по крайней мере временно, открыто осуждать Чжоу Эньлая и тех, кто выражал свое уважение к его памяти. Поэтому протест народа проявился в такой странной на первый взгляд форме, как массовые демонстрации после смерти Чжоу Эньлая под лозунгами: «Защитим Чжоу Эньлая!»; «Те, кто выступают против Чжоу Эньлая, добром не кончат!».

Характерно и то, что кампания массовых протестов против политики времен «культурной революции» началась после того, как китайцы начали использовать простой предлог: имя Чжоу Эньлая не появилось в печати наряду с именами других руководителей в подборке высказываний о погибшем в 1960-х гг. в результате несчастного случая солдате НОАК Лэй Фэне, которого славили как образец почитания Мао Цзэдуна.

Итак, Чжоу Эньлай до конца своих дней самим фактом своего существования участвовал в политической борьбе внутри руководства КПК. После смерти в борьбе стало активно использоваться его имя. При этом его именем пользовались и сторонники, и противники. Но самое важное, пожалуй, что именем Чжоу Эньлая воспользовались униженные и страдавшие в Китае, которые действовали спонтанно, в подавляющей части без какой-либо связи с номенклатурой, не по ее наущениям. Людям при правлении Мао Цзэдуна жилось плохо, и они выражали свой протест, их настроения пытались использовать различные части партийной номенклатуры. Но об этом подробнее в следующей главе.

Глава вторая 5 апреля 1976 г. — день протеста и его подавления

События 5 апреля 1976 г. — это реакция на предшествовавшие десять лет «культурной революции».

Для населения страны политика, которую проводили руководители партии во время «культурной революции», стала к этому времени совершенно нетерпимой.

Многое вызывало отторжение. Например, сторонники «культурной революции» пропагандировали лозунг «17 лет до культурной революции были временем господства диктатуры черной линии». Это означало, что политику предлагали делить на «красную», то есть «левую» или «правильную», представителями которой предлагали считать Мао Цзэдуна и его «штаб» по руководству «культурной революцией», и «черную», то есть «правую», представителями которой называли Лю Шаоци и большинство прежних руководителей. И если в начале «культурной революции» было относительно легко поднять массы под этим лозунгом против ненавистных им бюрократов — партийных и государственных чиновников, ибо массы верили, что внутри партии есть «хорошие» и «плохие», то по прошествии десятилетия все убедились в том, что «культурная революция» — это такое горе, такая беда, с которой не сравнится никакой период до «культурной революции».

Население много выстрадало во время вооруженной борьбы, которая велась непрерывно на протяжении длительного времени по всей стране и в мирное время. Гибли люди, и никто не нес за это ответственность. Было очевидно, что оружие и сила применялись по приказу все того же «штаба» Мао Цзэдуна по руководству «культурной революцией», что вызывало протест населения.

Далее «штаб» по руководству «культурной революцией» призывал «не работать на благо ошибочной линии». Это привело (все почувствовали это на себе) к развалу хозяйства. Остановилось производство. В экономической жизни царил хаос.

Огромный ущерб был нанесен культуре, литературе и искусству. Сторонники «культурной революции» пропагандировали лозунг: «Если даже вся страна поголовно или целиком станет неграмотной, это все равно будет нашей победой». Это привело к разрушению системы образования.

Был нанесен громадный ущерб науке. Ее именовали «буржуазным оборонительным валом».

Одним словом, в итоге «культурной революции» создалась обстановка, при которой, как свидетельствовали позднее в самой КНР, рабочие не имели возможности работать, крестьяне обрабатывать землю, солдаты заниматься боевой подготовкой. Все было в состоянии разрухи.

Мало того, существовала диктатура «штаба» Мао Цзэдуна. А это означало, что не действовали ни устав партии, ни конституция государства. Не было ни демократии, ни системы законов.

Любого человека могли объявить «предателем», изменником в пользу Гоминьдана или «шпионом», в первую очередь советским или любым другим иностранным агентом. Могли назвать «каппутистом», то есть «идущим по капиталистическому пути», человеком, в той или иной мере отвергающим «уравниловку» Мао Цзэдуна. Могли отнести к «рабочей аристократии», к квалифицированным работникам, полагающим, что труд требует соответствующей оплаты. Ярлыки вешали в массовых масштабах. Репрессии были многомиллионными. Удары наносились безжалостно. Было сфабриковано огромное количество дел. Погибла масса людей, разрушено множество семей. Пожалуй, в КНР не было дома, который бы не пострадал от «культурной революции». Мао Цзэдун принес людям горе, его правление обернулось жертвами, которые превосходили потери Китая во всех войнах в двадцатом столетии.

К власти пробирались на основе доносов и облыжных обвинений. Хулиганье проникло в высшие эшелоны власти. Все средства пропаганды были в руках «штаба» Мао Цзэдуна. Люди не могли высказаться, сказать правду. Слова о широкой демократии и о ее рычагах были обманом, на деле практиковались аресты, тюремное заключение. Все это грозило за проявление малейшего недовольства. И это касалось и членов партии, и беспартийных.

В ходе наступления на старых руководителей под огонь, естественно, попадал и Чжоу Эньлай, но его положение определялось и в этом случае позицией Мао Цзэдуна. Он, осуществляя «культурную революцию», с одной стороны, считал выгодным сохранять Чжоу Эньлая в качестве главы правительства КНР и даже формально сделал его преемником Лю Шаоци на посту второго человека в партии, руководителя повседневной работой аппарата ЦК КПК.

Мао Цзэдун рассчитывал таким образом сохранять в глазах иностранных правительств представление об известной легитимности власти в КНР, о том, что во главе внешней политики страны стоит умный и прагматичный политик, с которым можно в случае необходимости иметь дело.

Внутри страны Мао Цзэдун рассчитывал на то, что сохранение Чжоу Эньлая на его посту дает возможность удерживать от сопротивления «культурной революции» определенную и влиятельную часть партийногосударственной номенклатуры, да и часть населения страны.

Особенно важно для Мао Цзэдуна было то, что он имел возможность использовать Чжоу Эньлая в качестве посредника между собой и группировками военачальников, которые ненавидели формально единственного заместителя Мао Цзэдуна в качестве вождя «культурной революции» маршала Линь Бяо и были согласны через Чжоу Эньлая согласовывать свои позиции с Мао Цзэдуном.

Иными словами, Чжоу Эньлай был нужен Мао Цзэдуну и руководителям крупнейших группировок военачальников как чиновник, через которого можно было опосредованно, а не напрямую, что облегчало маневры и достижение договоренности, достигать компромисса; это также помогало сохранять лицо и Мао Цзэдуну, и упомянутым военачальникам.

«Культурная революция», по сути дела, не затронула армию, которая была нужна Мао Цзэдуну для того, чтобы сохранять его власть и подкреплять его действия во время «культурной революции».

В то же время такая политика разобщения гражданских и военных чиновников помогла Мао Цзэдуну нанести удар по Лю Шаоци и другим руководителям, которых Мао Цзэдун считал своими главными врагами.

Во время «культурной революции» Мао Цзэдун не трогал большинство военачальников, ограничившись разгромом лишь одной, а затем другой их группировки — группировок маршалов Пэн Дэхуая и Хэ Луна, и в то же время оставляя в неприкосновенности маршалов Лю Бочэна, Сюй Сянцяня, Не Жунчжэня, Е Цзяньина. Эти маршалы, в свою очередь, при условии, что их самих и армии в целом не коснется «культурная революция», были готовы поддерживать «культурную революцию», устранение Лю Шаоци и многих других руководителей. Чжоу Эньлай и служил в этом механизме посредником между Мао Цзэдуном и упомянутыми военачальниками.

С точки зрения Мао Цзэдуна, было выгодно предоставить новым молодым политикам возможность творить произвол в стране, навязывая ей идеи и курс Мао Цзэдуна, и при этом, с другой стороны, раскалывать всех возможных противников «культурной революции» и самого Мао Цзэдуна, внушая им мысль о том, что есть в руководстве страны некие разумные силы.

Мао Цзэдун учитывал, что в Китае всегда найдется много людей, которые охотно примут такого рода представления, добровольно будут поддерживать в себе ничем не обоснованную веру в «добрых правителей». В этом качестве и выступал Чжоу Эньлай.

Мао Цзэдун сознательно способствовал созданию мифа о Чжоу Эньлае как о разумном политике, который будто бы придерживался средней линии, хотя на самом деле выполнял только то, что Мао Цзэдун считал необходимым делать в своих и только своих интересах.

Наличие такого мифологизированного образа Чжоу Эньлая позволяло, по расчетам Мао Цзэдуна, и ему самому оставаться как бы над схваткой, сохраняло ошибочное и обманчивое представление о нем как о мудром верховном правителе, вожде, который может все понять, но которому не все известно.

Если принять все это во внимание, то можно глубже разобраться в сущности того, что сторонники Мао Цзэдуна называли борьбой новых политиков, выдвиженцев «культурной революции», против Чжоу Эньлая.

Отметим сразу одно важное положение: Мао Цзэдун допускал лишь косвенную критику на словах в адрес Чжоу Эньлая, но у такого рода выступлений всегда существовал предел, за который никто и никогда не мог перейти.

К Чжоу Эньлаю никогда не применялись методы, которые Мао Цзэдун допускал и санкционировал в отношении Лю Шаоци, Пэн Дэхуая и других политиков, которых он рассматривал в качестве своих главных врагов. Критика Чжоу Эньлая могла быть только косвенной — Мао Цзэдун не допускал, чтобы прямо называлось имя Чжоу Эньлая.

Собственно говоря, в своем стане Мао Цзэдун сохранял целую группу старых руководителей, которые не подвергались репрессиям и выполняли те или иные функции в то или иное время в соответствии с намерениями его самого.

Эти политики отличались тем, что они действительно разделяли все основные идеи Мао, в первую очередь в области теории, в сфере внешней политики и, наконец, применительно к ситуации внутри страны, может быть, за исключением некоторых тактических соображений применительно к вопросам экономики. Они помогали Мао Цзэдуну их осуществлять, не выступали против него и всегда держались на плаву; всегда Мао Цзэдун сохранял за ними определенное, в том числе и официальное, положение в механизме власти либо держал их как бы «про запас».

Это были в первую очередь Чжоу Эньлай, Чэнь Юнь, Дэн Сяопин, Е Цзяньин, Ли Сяньнянь. Они не только не были репрессированы, но обладали во время «культурной революции» теми или иными полномочиями, которые им давал Мао Цзэдун.

Необходимо отличать тех, на кого обрушились репрессии, от тех, кто от них не пострадал. Существовала принципиальная разница и в положении и в судьбе упомянутой группы лиц и во время «культурной революции», и после нее для тех из них, кто пережил Мао Цзэдуна, и таких людей, как Лю Шаоци, Пэн Дэхуай, Тао Чжу и многие другие.

Что касается Чжоу Эньлая, то нападки на него, по большей части завуалированные, действительно были.

В начале «культурной революции» появились призывы «сомневаться во всем», «свергать всех и вся». При желании их можно было трактовать как направленные и против Чжоу Эньлая.

Лю Шаоци осуждали как того, кто намеревался свергнуть Мао Цзэдуна и стать «императором» в Китае. При этом говорилось, что кто-то является «главным защитником императора». Создавали впечатление о том, что это был якобы Чжоу Эньлай. Многие действительно верили в это. На самом же деле людей вводили в заблуждение, ибо именно Чжоу Эньлай был основным помощником Мао Цзэдуна в изоляции Лю Шаоци, а затем и осуждении его на пленуме ЦК КПК.

Появился тезис о том, что правительство КНР — это «старое правительство», что «культурная революция» представляла собой главным образом борьбу между «новыми силами культурной революции и старым правительством». Звучал призыв «коренным образом улучшить диктатуру пролетариата». Эти утверждения можно было трактовать по-разному.

Дело в том, что сам термин «правительство» в китайском языке включает в себя и значение слова «власти»; таким образом, речь шла совсем не обязательно об устранении Чжоу Эньлая как главы правительства КНР, тем более что прямо такой призыв никогда не звучал. Эти лозунги способствовали нападкам на органы власти различных ступеней, но не были прямым призывом к свержению правительства и его главы Чжоу Эньлая. Этого Мао Цзэдун никогда не допускал. Это также было частью кампании, которая вводила людей в заблуждение.

В 1974 г. была развернута массовая кампания под лозунгами, «Критиковать Линь Бяо — критиковать Конфуция», а также «Критиковать легизм — критиковать конфуцианство или подвергать критике последователей легизма и конфуцианства». При этом под легизмом имелось в виду якобы существовавшее намерение Чжоу Эньлая единолично управлять унифицированным административным аппаратом; а под конфуцианством понималось приписывавшееся Чжоу Эньлаю стремление фактически править страной при якобы практически бездействующем и слабом ее правителе, Мао Цзэдуне.

Эти призывы трактовались тогда как атака на Чжоу Эньлая. Появились требования «схватить и вытащить» «современного самого крупного конфуцианца» и раскритиковать «конфуцианца, который занимает пост главного министра».

Это действительно были нападки на Чжоу Эньлая. Однако имя его и в этом случае не было названо, что важно для анализа реальной ситуации в руководстве КПК.

Мао Цзэдун позволил прозвучать такой критике тогда, когда Чжоу Эньлай уже был смертельно болен и находился под наблюдением врачей.

Конечно, это не способствовало продлению жизни Чжоу Эньлая, что Мао Цзэдун, конечно же, учитывал и не возражал против ускорения хода событий; возможно, он даже думал о том, что ему нужно пережить Чжоу Эньлая или, во всяком случае, предпринять такие действия, которые обеспечат продолжение его курса новыми политиками, оставив Чжоу Эньлая в положении того, кто так и не сумел оправдаться перед лицом многочисленных критических выступлений. Сделал Мао Цзэдун все это и на всякий случай, чтобы при необходимости предпринять любые шаги. В то же время и это не привело тогда, в 1974 г., к смещению Чжоу Эньлая с поста премьера Госсовета КНР.

Мао Цзэдун предпринял меры для того, чтобы сохранить и после смерти Чжоу Эньлая такую структуру власти, при которой он сам находился бы на ее вершине, обладал неограниченными полномочиями, а его подчиненные были бы разделены на два противостоящих лагеря, каждый из которых находился бы в полной зависимости от него и апеллировал бы к нему как к высшему арбитру.

В январе 1975 г. на пленуме ЦК КПК Дэн Сяопин стал заместителем председателя ЦК партии и членом постоянного комитета его политбюро. Затем на сессии ВСНП Дэн Сяопин был назначен заместителем премьера Госсовета КНР. При этом Мао Цзэдун определил, что в отсутствие Чжоу Эньлая именно Дэн Сяопин будет ведать повседневной работой по руководству ЦК партии и правительством КНР. Таким образом, при еще живом Чжоу Эньлае Мао Цзэдун выдвинул «Чжоу Эньлая номер два», Дэн Сяопина.

Важно отметить, что Дэн Сяопин заменил Чжоу Эньлая в роли посредника между Мао Цзэдуном и старыми маршалами. Упоминавшиеся военачальники, понимая, что Чжоу Эньлай умирает, были согласны вместо него иметь именно Дэн Сяопина. Этим в значительной степени объясняется сам феномен Дэн Сяопина как непотопляемого даже во время «культурной революции» политика.

Дэн Сяопин активно принялся за работу, за налаживание экономики, а также за ограничение власти выдвиженцев «культурной революции».

Но, выдвинув Дэн Сяопина, Мао Цзэдун оставил в руках у его противников в качестве ограничителя деятельности Дэна, в частности, идеологическую работу и пропаганду, в том числе и пропаганду в вооруженных силах.

Вполне очевидно, что с санкции того же Мао Цзэдуна они вскоре развернули кампанию под лозунгом критики романа «Речные заводи». Конечно же, как и всегда при правлении Мао Цзэдуна, это была не более чем вывеска. В соответствии с традициями сохраняли лицо, не называя вещи своими именами. Речь шла как будто бы о древности или о выдуманных событиях, на самом же деле имелись в виду реальные люди и события сегодняшнего дня.

Цзян Цин начала заявлять, что в Госсовете КНР «некие мироеды пролезли в правительство», что подобно тому, как один из персонажей «Речных заводей» Сун Цзян вознамерился ограничить деятельность другого персонажа Чао Гая, в настоящее время кое-кто хотел бы ограничить деятельность Мао Цзэдуна. Это был явный намек на Дэн Сяопина, да и на умиравшего Чжоу Эньлая.

В конце 1975 г. выдвиженцы «культурной революции» начали новую кампанию, которая была названа «великой дискуссией по вопросу о революции в сфере образования». При этом требовали «нанести контрудар по тем представителям правого уклона, которые стремились по новому взглянуть на дела периода культурной революции», добиваясь пересмотра дел репрессированных в ходе «культурной революции». Утверждалось, что «так называемые старые руководители — это внешне, так сказать, «фракция демократов», а по сути, это «фракция идущих по капиталистическому пути». Выдвиженцы «культурной революции» снова подводили Мао Цзэдуна к решению об окончательном устранении старых руководителей из руководства партии как основного объекта, против которого сам Мао Цзэдун и начал дело, которое он считал главным в своей жизни, — «культурную революцию».

В этой ситуации едва начавшее выправляться положение в экономике снова ухудшилось. Промышленность работала без плана, производительность труда упала, качество продукции стало плохим, оборудованию промышленных предприятий наносился громадный ущерб, непрерывно возникали серьезные аварии, производство повсеместно останавливалось. Имели место невыплаты зарплаты. Большой ущерб был нанесен внешней торговле. Бюджет не был сбалансирован. На железных дорогах образовывались пробки, скопления грузов. Пассажирские поезда ходили с опозданиями. Процветали коррупция, взяточничество. В провинцию Сычуань, которая считалась «житницей страны», пришлось завозить зерно.

В целом к 1976 г. в стране сложилась небывало тяжелая ситуация.

И в это время 8 января 1976 г. умер Чжоу Эньлай. Его смерть была многими воспринята как тяжелая утрата. Люди воспользовались этим, чтобы выразить свою скорбь в знак протеста против практики «культурной революции». Имя Чжоу Эньлая стало противопоставляться практически всему тому, что осуществлял во время «культурной революции» «штаб» Мао Цзэдуна.

У людей просто не было другой возможности выразить свое отрицательное отношение и к «культурной революции», и к Мао Цзэдуну и его политике, которые привели к гибели миллионов и миллионов людей и довели страну до грани краха. Именно так нужно было воспринимать появившийся тогда лозунг: «Наш дорогой премьер, ты будешь вечно жить в наших сердцах». Миллионы жителей столицы приходили с траурными венками к памятнику павшим героям народной революции на главной площади Пекина.

В свою очередь, выдвиженцы «культурной революции» бурно радовались смерти Чжоу Эньлая. Они устраивали концерты известных артистов, смеялись, пели и танцевали. Одновременно они старались сдержать выражение скорби по усопшему Чжоу Эньлаю. Появились указания, запрещавшие носить черные траурные повязки, белые траурные цветы, не разрешалось устраивать специально отведенные для выражения скорби места, а также проводить траурные митинги. Не дозволяли писать статьи с выражением горестных чувств. В дни траура в печати была опубликована статья под заголовком «Превратим широкую дискуссию в великие перемены», что означало желание добиться изменений в пользу выдвиженцев «культурной революции», использовать возможности, открывшиеся после смерти Чжоу Эньлая. Звучали призывы «добиться смены династии», требовали свергнуть всех старых кадровых работников: от ЦК партии до местных органов власти. Одновременно призывали критиковать Дэн Сяопина и все то, что он делал, замещая Чжоу Эньлая.

Даже цветовая гамма документального кинофильма о похоронах Чжоу Эньлая давала понять подлинное отношение выдвиженцев «культурной революции» к Чжоу Эньлаю. Заставка фильма была выдержана в гоминьдановских, сине-белых цветах. Это был прозрачный намек на вероятную близость Чжоу Эньлая не к КПК и к ее красному цвету, а к Гоминьдану. Прощание с Чжоу Эньлаем было показано как вынужденное и формальное, а очередь людей к палате больницы, где было помещено его тело, была намеренно показана, как жидкая цепочка людей на пронизывающем ветру и в пустом дворе. В церемонии прощания не было ничего от пиетета перед одним из главных руководителей партии и государства.

Все это было одной громадной провокацией в масштабах страны, направленной на то, чтобы люди, выражавшие скорбь и протест, начали так выражать свои чувства, чтобы это можно было представить в докладе Мао Цзэдуну как попытку бунта, государственного переворота, угрозы для КПК и КНР.

Массовое выражение скорби в связи с кончиной Чжоу Эньлая, по сути, было свидетельством того, что у людей лопалось терпение, и они видели в выдвиженцах «культурной революции» корень зла, источник своих десятилетних бед и несчастий.

В создавшейся обстановке, особенно в связи с тем, что в стране царило ожидание смерти Мао Цзэдуна, неясное ощущение возможности как-то выразить накопившийся протест, взрыв возмущения был, очевидно, неминуем.

Все началось с дацзыбао (сообщений, политических заявлений, написанных от руки крупными иероглифами) или открытых обращений, и предназначенных для вывешивания на видных местах.

В одном из них, появившемся в Пекине и написанном в провинции Хэйлунцзян в первой половине февраля 1976 г., говорилось о «горстке лжемарксистов, которые пролезли на важные руководящие посты и прикинулись стопроцентными большевиками, выступали якобы под красным знаменем, но, по сути дела, против красного знамени». Их осуждали за то, что они «объявляли контрреволюционером» всякого, кто проявлял хотя бы малую толику инакомыслия.

В начале марта в Ухане критиковали Цзян Цин и Чжан Чуньцяо, отказываясь «гнуть спину» перед ними.

Дацзыбао и листовки критического содержания в адрес Цзян Цин и других распространялись практически по всей стране.

Со своей стороны выдвиженцы «культурной революции», в руках которых находились все средства массовой информации, распространяли материалы с критикой Дэн Сяопина и ряда других деятелей.

Важную роль в этой кампании сыграла шанхайская газета «Вэньхой бао», рупор выдвиженцев «культурной революции».

5 марта 1976 г. в этой газете в соответствии с порядком, принятым в КПК, как и в других газетах в КНР, должны были быть помещены на первой полосе распространенные агентством Синьхуа материалы о погибшем в результате неcчастного случая в 1960-х гг. солдате НОАК Лэй Фэне, которого славили как образец отношения к Мао Цзэдуну и его идеям. При этом публиковались высказывания руководителей партии о Лэй Фэне. Среди этих высказываний были и слова Чжоу Эньлая.

Однако в Шанхае руководители «Вэньхой бао», по указанию «четверки» из Пекина, сначала перенесли материалы о Лэй Фэне на четвертую полосу, а затем и вообще поместили этот материал в таком урезанном виде, что из него было исключено высказывание Чжоу Эньлая.

Кроме того, были помещены статьи под заголовками: «Почему те, кто шел с нами по одному пути, оказались способны стать перерожденцами, превратились в идущих по капиталистическому пути»; «Как из буржуазных демократов становятся идущими по капиталистическому пути».

Выдвиженцы «культурной революции», вполне очевидно отражая настроения Мао Цзэдуна, называли своих политических противников «буржуазными демократами» и теми, кто «идет по капиталистическому пути». «Демократия» и «капитализм» — вот главные обвинения в адрес старых руководителей. Для Мао Цзэдуна и его последователей слово «демократия» было ругательным; оно обычно снабжалось определением «буржуазная», что придавало термину классовый характер. Путей могло быть, с той же точки зрения, только два. При этом путь Мао Цзэдуна был отрицанием и капитализма в странах Запада, и «ревизионизма» в СССР.

Все попытки решать экономические проблемы на основе законов экономического развития рассматривались как движение по «пути капитализма».

После смерти Чжоу Эньлая выдвиженцы «культурной революции» добивались дискредитации его памяти и образа, потому что это, считали они, могло открыть для них путь к устранению старых руководителей, которые не были сторонниками «культурной революции».

С другой стороны, даже будучи уже недееспособным, Чжоу Эньлай превратился в знамя тех, кто стремился возвратиться к власти, тех, кто принадлежал к «старой гвардии». Это было самое удобное знамя, потому что Мао Цзэдун никогда открыто не осуждал Чжоу Эньлая. Под этим знаменем можно было выступать одновременно и за авторитет Мао Цзэдуна, и против действий выдвиженцев «культурной революции».

Это была ожесточенная схватка в борьбе за власть внутри руководства партии. На сей раз она происходила в изменившихся условиях: Мао Цзэдун был смертельно болен и мог лишь спорадически появляться на политической арене, а Чжоу Эньлай уже ушел из жизни.

Верховная власть оказалась в подвешенном состоянии, ее механизм оказался разболтанным. Более того, возникла возможность для населения в известной степени участвовать в политике, выражать свое мнение. При этом обе соперничающие стороны пускали в ход свое оружие. Выдвиженцы «культурной революции» — средства массовой информации и власть во многих учреждениях. Старые политики косвенно или прямо оказывали давление на власти с помощью населения, которое, в свою очередь, распространяло дацзыбао, листовки, проводило демонстрации.

В Шанхае сторонник «четверки» Ма Тяньшуй, в руках которого находилась «Вэньхой бао», дал указание разворачивать кампанию пропаганды упомянутых материалов из этой газеты. 25 марта в «Вэньхой бао» была напечатана статья «Идущие по капиталистическому пути все еще продолжают свое движение; мы обязаны вступить в борьбу с ними». Уточнялось, что речь шла о тех «идущих по капиталистическому пути», которые «находятся внутри партии», о тех, кого «следовало свергнуть», кто «не раскаялся вплоть до сегодняшнего дня» и кто «помогал им подняться к власти». Иными словами, речь шла о Чжоу Эньлае. Такие прямые нападки на усопшего Чжоу Эньлая влекли за собой, естественно, и попытки «свергнуть» Дэн Сяопина.

Прямо имена Чжоу Эньлая и Дэн Сяопина не упоминались, но из содержания политических лозунгов следовало, что намек делался главным образом на Чжоу Эньлая, хотя речь шла, конечно же, о здравствующих руководителях партии и государства. Это не могло не вызвать противодействия.

Протест против выступлений «Вэньхой бао» проявлялся прежде всего как протест против очернения имени Чжоу Эньлая, хотя, безусловно, речь шла о защите старых руководителей.

Таким образом, события весны 1976 г. разворачивались вокруг имени Чжоу Эньлая. За борьбой по вопросу об оценке усопшего политика стояла реальная и острая борьба молодых и старых руководителей, причем в условиях, когда Мао Цзэдун уже почти не был дееспособен. Это была борьба за ту власть, которая вот-вот должна была на какой-то момент оказаться ничейной. Мао Цзэдун еще не умер, а борьба за высшую власть обострилась до предела.

Протест принял массовые масштабы. Всего за несколько дней редакция «Вэньхой бао» получила более 420 писем и телеграмм с выражениями протеста; за эти же дни поступили более 1000 звонков такого же характера.

«Четверка» со своей стороны действовала активно. На одном из заседаний в ЦК КПК Чжан Чуньцяо ставил риторический вопрос: «Почему нужно проверять работу только редакции «Вэньхой бао»?» Ван Хунвэнь считал, что обвинение в купировании высказывания Чжоу Эньлая — это надуманный предлог. В самом Шанхае его власти, в первую очередь первый руководитель города Ма Тяньшуй, поддерживали «Вэньхой бао» и поощряли на продолжение работы в том же направлении.

Напряжение возрастало.

24 марта 1976 г. в Нанкине более 400 преподавателей и учащихся медицинского института прошли до места памяти погибших героев революции, до холма Юйхуатай, с венками в память о Чжоу Эньлае и выражая протест против статей в «Вэньхой бао».

На следующий день они же «клялись умереть, но защитить любимого премьера Чжоу Эньлая». На холме Юйхуатай снова состоялись массовые демонстрации. Они еще более усилились после появления 25 марта в «Вэньхой бао» новой статьи.

28 марта более 400 преподавателей и студентов Нанкинского университета вышли на демонстрацию в память о Чжоу Эньлае и для того, чтобы «показать тем, кто выступает против него (Чжоу Эньлая), что с народом шутки плохи». К студентам присоединились многие жители города. Демонстрация приобрела массовый характер.

С народом действительно шутки были плохи. Тем более что массовый протест был на самом деле стихийным. При этом демонстранты не выступали против Мао Цзэдуна, о нем просто не упоминали, что, однако, тоже было показательно. В то же время было очевидно, что нарастание протеста чревато угрозой всей системе власти в КНР.

Манифестации продолжились. Были выдвинуты требования «вытащить» «закулисных руководителей» «Вэньхой бао».

В последующие дни митинги и шествия стали непрерывными. Они проводились и в Нанкинском университете, и во многих районах Нанкина.

Вагоны поездов, уходивших из Нанкина в Шанхай, обклеивались лозунгами с протестами против «Вэньхой бао» и ее «закулисных руководителей». Железнодорожники, полиция, военнослужащие не только не препятствовали, но даже содействовали студентам.

28 марта в Нанкине появился лозунг: «Те, кто выступают против премьера Чжоу Эньлая, не получат поддержку людей; мы будем бороться против них до конца!»

31 марта прозвучал призыв: «Долой главного карьериста и честолюбца, главного интригана и заговорщика!». Вслед за этим было открыто названо его имя: Чжан Чуньцяо. Раздались призывы: «Заколоть его!», «Расстрелять его!»

Выдвиженцы «культурной революции» — это тысячи и тысячи людей, многочисленная часть партийной номенклатуры, поднявшейся на волне «культурной революции». Это те, кто пришел на руководящие посты разных уровней за десять лет «культурной революции». Фактически одним из реальных результатов «культурной революции» Мао Цзэдуна стало создание внутри КПК «двух номенклатур» — старой номенклатуры со всеми ее пороками и достоинствами и новой со всеми ее амбициями и недостатками. В партии существовало некое равновесие между ними, причем это равновесие было весьма шатким и держалось исключительно на факте существования Мао Цзэдуна. С его уходом борьба между двумя громадными по численности лагерями номенклатурных работников становилась неизбежной.

В высшем руководстве партии и государства Мао Цзэдун сформировал группу таких выдвиженцев. Именно они больше всего помогли Мао Цзэдуну при начале и в ходе проведения «культурной революции».

Прежде всего, это были член политбюро ЦК КПК супруга Мао Цзэдуна Цзян Цин, член постоянного комитета политбюро ЦК КПК, заместитель председателя ЦК КПК, фактический руководитель партийного аппарата Ван Хунвэнь, член постоянного комитета политбюро ЦК КПК и заместитель премьера Госсовета КНР Чжан Чуньцяо и главный пропагандист «культурной революции», член политбюро ЦК КПК Яо Вэньюань.

Их было четверо; всех их можно было называть «шанхайцами». Но они стали известны как «четверка». Формально самое высокое положение среди них занимал Ван Хунвэнь, так как он был заместителем председателя ЦК КПК; самым авторитетным, возможно, самым умным и расчетливым был Чжан Чуньцяо. В КНР преобладало мнение о том, что именно Чжан Чуньцяо является «ядром» «четверки». Чжан Чуньцяо явно стремился к тому, чтобы занять на первых порах пост, освободившийся после смерти Чжоу Эньлая, пост премьера Госсовета КНР. Не получилось. Мао Цзэдун назначил на этот пост Хуа Гофэна. Однако Чжан Чуньцяо сохранял амбиции и при известных обстоятельствах мог подняться к руководству и партией, и правительством КНР.

У Чжан Чуньцяо были и весьма радикальные идеи, отличавшиеся от, взглядов Мао Цзэдуна. Например, он считал необходимым изменить всю оборонную стратегию КНР, значительно сократить расходы на армию, взять курс исключительно на оборону, исходить из того, что вполне достаточно иметь необходимое минимальное количество управляемых ракет с ядерными боеголовками, которые обеспечивали бы Китаю ненападение со стороны любого противника, и отказаться от политики тотальной подготовки к войне, использовать максимально возможные средства для развития производства.

Кстати, глава группы по делам «культурной революции» при ЦК КПК Чэнь Бода, репрессированный Мао Цзэдуном в 1970 г., также начал выступать с предложениями переориентировать политику страны на восстановление и развитие производства.

После смерти Чжоу Эньлая ход событий привел обе стороны к тому, чтобы вслед за противостоянием по вопросу об отношении к усопшему премьеру Госсовета КНР Чжоу Эньлаю прямо называть главных живых лидеров двух противоборствовавших лагерей: Дэн Сяопина и Чжан Чуньцяо.

Представляется, что борьба, которая велась в те дни, была, с одной стороны, действительно проявлением накопившегося протеста людей, масс городского населения прежде всего против «культурной революции», что приобрело, в соответствии с историческими традициями, а также невозможностью прямо называть имена действовавших лидеров, форму конфронтации в вопросе об отношении к уже умершему Чжоу Эньлаю, который уже никак не мог пострадать в ходе этой борьбы; и, с другой стороны, организованных действий представителей и даже руководителей противоборствовавших группировок — молодых и старых политиков, или сторонников и противников «культурной революции». Если приверженцы «культурной революции» защищали ее, не допускали ее критики, то противники использовали возмущение масс, потворствовали его выплескиванию на улицы, вероятно, даже направляли его и подпитывали понятными людям лозунгами, обращенными, в частности, против Чжан Чуньцяо и других членов «четверки».

В Нанкине на улицах царило столпотворение. Люди прямо говорили, что речь идет о том, кто придет к власти, имея в виду ситуацию после приближавшейся смерти Мао Цзэдуна. Утверждали, например, что «четверка» принесет новый страшный голод. Это было косвенным напоминанием о том (люди это хорошо помнили), что политика Мао Цзэдуна уже повлекла за собой десятки миллионов голодных смертей на рубеже 1950–1960-х гг.

Лозунги становились все более опасными для «четверки». Призывали свергнуть Чжан Чуньцяо, разрядить эту «бомбу замедленного действия», «изгнать Чжан Чуньцяо из ЦК партии».

При этом отдавали дань памяти Чжоу Эньлая, вспоминали одну из жен Мао Цзэдуна Ян Кайхой, намекая на то, что это делается в противовес Цзян Цин. В листовках поименно критиковали «четверку».

Демонстрации в Нанкине не прекращались. Город кипел. Венки на местах, где поминали Чжоу Эньлая, становились все больших размеров. Некоторые достигали пяти метров в диаметре. Конца этим демонстрациям не было видно.

В Пекине «четверка» нервничала. Ван Хунвэнь заявлял: «По своему характеру события в Нанкине направлены против ЦК партии!» В то время ситуация складывалась таким образом, что с уходом Чжоу Эньлая действительно главную роль в ЦК КПК могли играть представители «четверки». В частности, Ван Хунвэнь, которого выдвинул сам Мао, был практически единственным активно действовавшим заместителем председателя ЦК КПК. Иными словами, массовые выступления, типа нанкинских, являлись проявлением противостояния тогдашнего ЦК КПК и населения на местах.

1 апреля 1976 г. ЦК КПК выпустил «Уведомление» по поводу нанкинских событий. Власти применили силу. 2 апреля в Нанкине были сорваны и убраны все лозунги и призывы. Демонстрантов объявили контрреволюционерами. При этом пострадали и те члены нанкинского руководства, которые поддерживали демонстрантов.

Тем не менее выступления продолжались. 3 апреля учащиеся Нанкинского института почт и телеграфа вышли на демонстрацию с лозунгами: «Готовы до конца вести кровавую войну против тех, кто под белым знаменем выступает против премьера Чжоу Эньлая!», «Требуем до конца расследовать все контрреволюционные деяния, направленные против премьера Чжоу Эньлая!», «Для нас нет и не существует ни какой-то звезды спасения человечества, ни неких мудрецов и императора, на которых мы, дескать, должны опираться!» (В этом лозунге содержался намек на Мао Цзэдуна. Самая известная песня о Мао Цзэдуне содержала слова: «Он — великая звезда спасения народа!»)

2 апреля власти начали жестоко подавлять выступления в Нанкине, однако листовки, разоблачавшие Цзян Цин и Чжан Чуньцяо, продолжали появляться. Авторы этих листовок проявляли большую смелость, отвечая таким образом на кровавое подавление демонстраций.

В Пекине после смерти Чжоу Эньлая «четверка» держала под строжайшим контролем все средства массовой информации, стремилась создавать атмосферу страха.

В то же время настроение горожан постепенно менялось. Конечно, кто-то мог содействовать этому, но все-таки представляется, что речь шла прежде всего о проявлении протеста.

Если в январе люди скорбели о смерти Чжоу Эньлая, то в феврале, словно пробудившись, трезво взглянули на то, что происходило в стране, в марте появились ростки возмущения; наконец, в апреле граждане поднялись на смертельную борьбу.

Ареной борьбы традиционно стала главная площадь Пекина — Тяньаньмэнь. Здесь началось движение 4 мая 1919 г.; происходили события 9 декабря 1935 г., когда началось движение под лозунгом любви к отечеству и спасение его от японской агрессии; здесь 1 октября 1949 г. проходила церемония образования КНР; события «культурной революции» 1966 г. (Забегая вперед, скажем, что события апреля 1976 г. и мая-июня 1989 г. также происходили на площади Тяньаньмэнь.)

В 1976 г. естественным поводом к началу событий послужил обычай отмечать день поминовения усопших. Надо еще раз сказать, что к этому времени накопилось недовольство «культурной революцией», и китайцы выражали его способом, к которому трудно было придраться, проявляя уважение к памяти Чжоу Эньлая. Тем более что в сознании людей действительно существовал миф о Чжоу Эньлае как о людском заступнике. Старые же руководители под флагом уважения к Чжоу Эньлаю стремились отобрать власть у выдвиженцев «культурной революции».

19 марта 1976 г. у подножия памятника народным героям на площади Тяньаньмэнь появился первый венок — венок от учащихся начальной школы Нюфан района Чаоян города Пекина. Затем венков стало бесчисленное множество.

«Четверка», точнее власти в Пекине, в ЦК КПК и городские власти были этим обеспокоены, но действовали привычными методами. 26 марта начальник управления общественной безопасности Пекина отдал приказ представить сведения о всех организациях, которые возложили венки, о количестве венков, о том, сколько людей участвовало в их возложении. 27 марта командование народных ополченцев Пекина отправило более трех десятков ополченцев на площадь для выяснения ситуации. 31 марта управление общественной безопасности отрядило туда же агентов в штатском, которые должны были фотографировать надписи и доложить о ситуации. 1 апреля было дано указание «решительно ликвидировать все, что носит реакционный характер» у памятника народным героям.

За одну ночь венки были убраны. Действия агентов в штатском вызвали возмущение. Было установлено дежурство, дабы не допустить такого рода действий. Венки стали изготавливать из прочных и тяжелых материалов, в том числе один венок — из стальных неподъемных балок весом в полтонны. Этот венок доставили на площадь 2 апреля. Появились венки и в память о маршале Чэнь И, которого Мао Цзэдун во время «культурной революции» как-то назвал «вождем правых», и в память об одной из жен Мао Цзэдуна — Ян Кайхой.

Власти распространяли уведомления, запрещавшие приходить на площадь Тяньаньмэнь, приносить траурные венки. Но все было напрасно — приказы игнорировались.

В 7 часов утра 3 апреля колонна рабочих и служащих пекинского завода радиооборудования направилась к памятнику народным героям. В колонне, насчитывавшей свыше тысячи человек, были и молодежь, и старики, и мужчины, и женщины, были дети в возрасте от 3 до 9 лет. Подойдя к памятнику, все они подняли правые руки и дали клятву на верность памяти премьера Чжоу Эньлая. Затем они возложили более 30 венков. Один из них, 6 метров в высоту и 8 метров в ширину, установили в центре площади; было много флагов, лозунгов и цветов.

До этой акции 2 апреля на завод прибыли сотрудники управления общественной безопасности с уведомлением, что возложение венков запрещено. Однако рабочие 3 апреля пришли на площадь.

Одновременно с рабочими пришла колонна сотрудников института полупроводников Академии общественных наук Китая, тех самых интеллигентов, которых во время «культурной революции» именовали не иначе как «девятыми поганцами».

Площадь заполнили тысячи людей из различных учреждений, предприятий, учебных заведений.

Так накануне дня поминовения усопших в КНР разгорелась борьба: с одной стороны, в ней участвовали средства массовой информации, находившиеся под контролем ЦК КПК, то есть «четверки» (это были главный журнал ЦК партии «Хунци» тиражом более 10 миллионов экземпляров, главная партийная газета «Жэньминь жибао» тиражом более 5 миллионов экземпляров); с другой стороны, были листовки. Это была война «официальной печати против листовок от народа». Официальная печать критиковала Дэн Сяопина, «правое поветрие пересмотра дел», называла призыв к модернизации «реставрацией капитализма». Массы населения были настроены совсем наоборот.

4 апреля 1976 г. на площади Тяньаньмэнь, в центре которой побывало не менее двух миллионов человек, был вывешен текст официальной речи Дэн Сяопина на церемонии прощания с Чжоу Эньлаем. События, подобные пекинским, происходили и во многих городах страны.

С 19 марта по 5 апреля 1976 г. демонстрации шли непрерывно и становились все более мощными.

«Четверка» не оставалась в стороне. 30 марта Ван Хунвэнь заявил сотрудникам редакции «Жэньминь жибао»: «Распространение такого рода дацзыбао — это создание контрреволюционного общественного мнения».

В ход был пущен тезис о том, что Дэн Сяопин — закулисный руководитель того, что происходило в Пекине.

«Четверка» готовила расправу с демонстрантами. 3 апреля Яо Вэньюань говорил: «Китай — это такая страна, где острая борьба идет непрерывно; но вот решение противоречий никогда не доводится последовательно до конца. Ну почему нельзя расстрелять этих контрреволюционеров? Ведь диктатура — это вам никак не вышивание цветочков». Он призывал к «непременному применению диктатуры пролетариата». Утверждал, что «если не подавить этих контрреволюционеров, то это будет означать, что мы никогда не сможем вздохнуть свободно и радостно». Эти высказывания легли в основу статьи, появившейся 5 апреля в «Жэньминь жибао», — началась подготовка общественного мнения к кровавому подавлению протестующих.

Одновременно «четверка» готовила разгон демонстраций через министерство общественной безопасности и властные городские структуры.

2 апреля было принято решение в трехэтажном строении в юго-восточном углу площади Тяньаньмэнь, примыкавшем к комплексу зданий министерства общественной безопасности, создать «объединенный командный пункт» по руководству пекинским гарнизоном, управлением общественной безопасности и штабом народного ополчения. Весь район площади был поделен на зоны с персональными ответственными, все было взято под жесткий и плотный контроль. Для проведения операции были выделены по три тысячи солдат от министерства общественной безопасности и от народного ополчения, которых поддерживали войска пекинского гарнизона. Все они были приведены в состояние полной боевой готовности. Они также получили приказ производить аресты.

Вечером 2 апреля была введена в действие инструкция упомянутого «командного пункта», в которой предписывалось выходить на площадь под видом штатских людей и арестовывать тех, кто «распространяет клеветнические слухи политического характера», а также «контрреволюционные лозунги и листовки». Предписывалось также вести наблюдение за теми, кто «планирует выступления», устанавливать места их жительства, выявлять, задерживать и доставлять в участки тех, кто «имеет намерения создавать беспорядки».

2 апреля в 4 часа 40 минут утра на площади побывал Ван Хунвэнь. При свете электрических фонариков он ознакомился с надписями у памятника, осмотрел венки, затем позвонил своему ставленнику в министерстве общественной безопасности: «Ты что, все спишь? Я только что был на площади Тяньаньмэнь и ознакомился с ситуацией. Вы уже зафиксировали на пленку все эти реакционные надписи, стихи и прочее? Как же можно не фиксировать их? Ведь это основа для раскрытия преступлений! В противном случае как и где мы потом найдем этих людей? Тебе следует послать туда своих людей, чтобы все это заснять на пленку; следует думать о раскрытии преступлений в будущем!»

В этот же день в ЦК КПК и в пекинский горком КПК было направлено обращение от имени пекинского горкома КСМК, в котором «настоятельно требовали» принять соответствующие меры, а также заявляли о том, что «пока эти беспорядки не будут подавлены, мы не успокоимся».

В этот же день начались аресты. Были арестованы 6 человек. Ученик одной из пекинских средних школ был схвачен только за то, что помешал агенту в штатском сорвать листовку.

В день поминовения усопших, 4 апреля 1976 г., министерство общественной безопасности начало фиксировать номера автомобилей на площади, срывать листовки и лозунги, вести наблюдение за гражданами, устанавливая их адреса. Выявляли тех, кого считали потенциально опасными. Агенты получили приказ хватать подозрительных, а если это оказывалось невозможным, то фотографировать их, чтобы подвергать преследованиям в будущем. Арестовывали под предлогом захвата контрреволюционеров. Был дан приказ готовить тюрьмы к приему многочисленных арестованных — планировались массовые аресты.

Цзян Цин говорила: «Да гарантирована ли еще безопасность ЦК? Почему не схвачены те, кто выступает с нападками на ЦК? Вы будете отвечать за то, что эти люди не арестованы!» Слова Цзян Цин побудили власти действовать более решительно. Об арестах докладывали «четверке».

3 и 4 апреля были арестованы 26 человек.

Ночью 4 апреля протестующие разошлись по домам, и тогда власти приступили к решительным действиям. Глубокой ночью на площадь выехали 200 грузовиков. Венки стали ломать и бросать в кузова автомашин. В два часа ночи пригнали подъемный кран, чтобы убрать самый тяжелый венок из металлических конструкций. К четырем часам утра венки в основном были убраны. Мостовые мыли из пожарных шлангов. Сами венки частично доставили на кладбище Бабаошань и в парк Сунь Ятсена, как «вещественные доказательства» «преступлений». На всех подступах к площади были установлены заградительные посты, дабы не допустить появления новых венков.

В 5 часов 10 минут утра 5 апреля в «командный пункт» приехал Ван Хунвэнь. Он заявил: «За последние два дня над площадью действительно установлен контроль. А что касается этого вчерашнего (Ван Хунвэнь имел в виду одного из демонстрантов, который в своем выступлении резко осуждал «четверку». — Ю.Г.), то именно я и настоял на том, чтобы схватить его. А чего, собственно говоря, бояться? Схватка так схватка. Ранили народных ополченцев и народных полицейских, я навестил их в госпитале и подбодрил». Ван Хунвэнь продолжал: «Да все дело именно в том, что не довели до конца расследование того, где истоки клеветнических слухов, в июле, августе и сентябре прошлого (то есть 1975 г.) года. На сей раз следует установить, кто и какую роль тут играет. Да пусть даже следствие приведет в ЦК, в Госсовет, да пусть даже к самому небесному императору, все равно дело нужно довести до конца; да я сам тоже буду надевать им наручники».

Он также требовал: вы должны «следовать за самыми опасными и вредными; тех, кто улизнул с площади, тоже надо схватить; 4 апреля были схвачены трое таких; вы должны неотступно следить за ними; причем не только за простонародьем, а надо иметь в виду и буржуазию внутри партии; народные ополченцы должны принимать участие в борьбе против буржуазии внутри партии».

Около 6 часов утра колонна учащихся 172-й пекинской средней школы двинулась из северо-западной части площади к памятнику народным героям, который был оцеплен солдатами и народными ополченцами из числа рабочих. Они не позволяли школьникам приблизиться к памятнику. Один из школьников спросил: «Почему вы не даете нам подойти к памятнику?» Ополченцы ответили: «Потому что тут будут производить ремонтные работы». Тогда посыпались вопросы: «Почему ремонтировать понадобилось именно сейчас, а не раньше; почему нельзя сделать ремонт позже? Почему не разрешаете возложить венки? Куда вы убрали венки?» Один из ополченцев ответил: «Мы получили приказ ночью. Нам велено здесь наблюдать за порядком. А когда мы сюда пришли, то венков уже не было. Больше нам ничего не известно».

Молодежь прорвала оцепление. Установили у подножия памятника венок, но тут раздались предложения поднять его выше. И тогда ребята, встав на плечи друг другу, укрепили венок на самой вершине монумента.

Около половины восьмого утра с южной стороны площади, со стороны упоминавшегося «командного пункта», к памятнику приблизился военный лет сорока с карандашом в руках. Он забрался на возвышение и обратился к находившимся возле памятника: «Не делайте этого. ЦК уже принял решение. Больше не нужно приносить венки». Он потребовал, чтобы венок был убран. Его слова вызвали возмущение. Раздались крики:

— Это какой же такой ЦК распорядился таким образом?

— От чьего имени ты тут выступаешь?

— А как ты относишься к премьеру (Чжоу Эньлаю)?

— Куда вы дели венки? Верните нам наши венки!

— А ну, скажи: почему вы не разрешаете возлагать венки в память о премьере Чжоу Эньлае? Почему вы утверждаете, что с почтением относиться к могилам и памятникам, убирать и украшать их — это все, дескать, «негодное старье», а сами всего несколько дней тому назад убрали территорию возле памятников бойцам Советской Армии, павшим в боях во время антияпонской войны, и возложили к этим памятникам цветы?

(Это — любопытный штрих общей картины. В конце 1975 г., вскоре после смерти Кан Шэна, Хуа Гофэн, который был тогда руководителем системы органов безопасности и заместителем премьера Госсовета КНР, дал распоряжение, в соответствии с которым на родину были отпущены члены экипажа нашего военного вертолета, который из-за погодных условий совершил вынужденную посадку на территории КНР в Синьцзяне, после чего содержался в тюрьме. Несколько месяцев китайская сторона игнорировала усилия наших представителей, направленные на решение этого вопроса. И вот, сразу после смерти Кан Шэна, Хуа Гофэн обрел, очевидно, известную свободу действий и освободил экипаж. Таким образом, и Хуа Гофэн, и, вероятно, «четверка» делали жесты, демонстрировавшие желание известным образом менять атмосферу в наших двусторонних отношениях, которая на протяжении всех лет «культурной революции» оставалась крайне напряженной.)

Некий пожилой рабочий со слезами на глазах обратился к этому военному: «Наш дорогой премьер Чжоу Эньлай отдал народу свое сердце, свою кровь, отдал всю жизнь. Наш дорогой премьер всего три месяца тому назад простился с нами. Так почему же мы не можем принести самый маленький венок, чтобы почтить его память? Неужели же это тоже считается у вас «преступлением, нарушением законов»?» Он добавил: «У этих негодяев явно есть злые намерения».

Некий молодой человек закричал: «Долой всякого, кто против премьера Чжоу Эньлая! Клянемся до самой смерти защищать премьера Чжоу Эньлая! Клянемся не пощадить самой крови и жизни в борьбе против буржуазных заговорщиков!»

И тут из толпы раздался крик: «Пусть они вернут венки, а если не вернут, то пусть катятся ко всем чертям!»

«Немедленно верните венки!»

Раздались требования: «Ты солдат восьмисотмиллионного народа и должен стоять вместе с народом. Верните венки!» И еще: «Если ты не ответишь народу, ты не достоин называться солдатом народной освободительной армии!» Кто-то попытался сорвать с военного фуражку. Другие не позволили: «Не надо срывать с него фуражку. Пусть чувствует ответственность быть бойцом народной освободительной армии!»

Военный растерялся.

Некая женщина закричала: «Товарищи! Не бейте его! Если уж кого-то бить, то этих негодяев. Это они отдали приказ увезти венки».

Люди ответили: «Мы больше не можем молчать; пойдем на открытую схватку с ними!»

Откуда-то возникли военные в ватных пальто (в таких обычно ходила охрана Чжуннаньхая) и, заявив, что они с этим служащим «разберутся», увели его.

В толпе раздался призыв спеть «Интернационал», обратившись лицом к воротам Тяньаньмэнь. И зазвучали слова: «Никто не даст нам избавленья; ни бог, ни царь и ни герой; добьемся мы освобожденья своею собственной рукой».

Затем выскочил какой-то тип и злобно заорал: «Да что вы такое творите? Это же чушь собачья! Не пытайтесь вы спасти жизнь тем, кто идет по капиталистическому пути. В газетах очень скоро поименно назовут этих идущих по капиталистическому пути!»

Толпа набросилась на него. Ему на помощь попытались прийти каких-то двое.

Вскоре западная часть площади заполнилась людьми. Их было не менее ста тысяч. Они думали, что венки спрятаны в подвалах здания ВСНП, и требовали: «Верните венки! Верните наших боевых товарищей!»

Несмотря на то что толпа не была организована, никто не распоряжался и не командовал, в то же время соблюдался некий порядок.

Однако впоследствии власти стали утверждать, что имела место «попытка взять штурмом Дом ВСНП».

«Командный пункт» направил солдат гарнизона, народных ополченцев и народных полицейских, которые вышли из восточных дверей Дома ВСНП. Была дана команда обратиться к людям на площади: «День поминовения усопших прошел; церемонии проявления уважения к памяти усопших завершены. Просим товарищей по революции покинуть площадь Тяньаньмэнь; просим также проявлять бдительность в отношении подрывной деятельности горстки классовых врагов».

Толпа на площади возмутилась этими обращениями. Ведь из них следовало, что выражение уважения к Чжоу Эньлаю, оказывается, означало «подрывную деятельность горстки классовых врагов».

Это обращение передавалось через громкоговорители, установленные в грузовых автомобилях. Люди окружили эти машины, спрашивая: «Вы заявляете, что церемония выражения уважения к усопшим завершена; а скажите, кто организовал нас на проявление уважения к премьеру Чжоу Эньлаю? И с какого момента вы ведете отсчет, если говорить о начале такой акции? Кого вы имеете в виду, говоря о классовых врагах? Кто тут мутит воду и создает беспорядки?»

Из громкоговорителей продолжали призывать «проявлять бдительность в отношении подрывной деятельности классовых врагов».

Люди на площади хорошо понимали язык «четверки». Они знали, что она присвоила себе право любого и каждого объявить «классовым врагом», изобретя тезис о «всесторонней диктатуре», и его проявлением явились эти заявления через громкоговорители. Было очевидно, что следующим шагом в ходе подавления протеста станут попытки «нанести удар по вожакам», попытки выделить «главарей» и «экстремистов» и объявить их «классовыми врагами», а всех остальных можно будет считать попавшими на удочку этих «классовых врагов» и на этом основании подавить их выступление.

Толпа окружила машины с громкоговорителями и требовала говорить иное. Из одной машины прокричали: «Десять тысяч лет премьеру Чжоу Эньлаю!» Машину отпустили. Из другой машины продолжали говорить о «классовых врагах». Тогда ее раскачали, перевернули, вытащили водителя и пропагандиста, сотрудника управления общественной безопасности. Его заставили прокричать: «Долой каждого, кто выступает против премьера Чжоу Эньлая», а затем сочли рядовым исполнителем и отпустили.

У восточного входа в Дом ВСНП демонстранты продолжали требовать венки и выпустить тех, кого арестовали вчера. Крики «Да здравствует народ!» сотрясали воздух. И тут кто-то прокричал: «Разве вы не городите чепуху? Ваш лозунг «Да здравствует народ!» — это неправильный лозунг, потому что народ тоже делится на классы. Так проявлять уважение к памяти не хорошо. Если человек уже умер, то какой смысл приносить венки? Премьер Чжоу Эньлай — это самое крупное в партии лицо, идущее по капиталистическому пути».

Его задержали. Требовали сказать, кто его послал, обнаружили у него удостоверение слушателя пекинского Университета Цинхуа. В то время все считали, что Университет Цинхуа это гнездо «четверки». От задержанного потребовали признать ошибки, он отказался. Когда его спросили, почему он выступает с нападками на Чжоу Эньлая, он ответил, что так было написано в газете «Вэньхой бао». Он так и не стал кричать «Да здравствует премьер Чжоу Эньлай!», и его отвели в полицейский участок в парке Сунь Ятсена.

Далее события разворачивались на широкой лестнице, которая ведет в восточные двери Дома ВСНП. Демонстранты требовали венки. Солдаты преграждали путь; появились народные ополченцы и начали теснить демонстрантов вниз. Завязалась потасовка.

Людей на площади становилось все больше. Из «командного пункта» последовала команда теснить демонстрантов одновременно с южной и с северной сторон площади. Полицейским удалось отделить улицу Чанъаньцзе от площади Тяньаньмэнь, практически разделив площадь на две части. Люди продолжали прибывать с южной стороны. На лестнице, ведущей к восточным дверям Дома ВСНП, вспыхивали потасовки. Люди обращались к солдатам с призывами не выступать против своих отцов и матерей, против народа.

Потом раздались предложения пойти к «командному пункту».

Ополченцы и полицейские попытались сдержать демонстрантов. Раздались критики: «Долой штрейкбрехеров!»; «Долой Таракана!» («Тараканом» тогда называли Чжан Чуньцяо.) Ополченцы дрогнули. Люди бросились к дверям дома. В дверях образовалась пробка. Ею воспользовались солдаты и перекрыли вход в здание. Демонстранты стали растаскивать солдат.

Затем они выдвинули ультиматум: если им не позволяют войти в здание, то они выделяют делегацию для переговоров и дают десять минут на размышление.

Ответа не последовало. Делегаты нашлись. Солдаты предложили им ползти по их плечам и головам в здание «командного пункта».

В здании на втором этаже делегацию попытались обмануть. Какие-то женщины стали говорить, что в доме нет никого, кроме женщин и детей, и что от шума проснулись и заплакали дети.

Делегаты настаивали на своем.

Руководители «командного пункта» связались с центром. Начальство было в затруднении. Пойти на переговоры означало признание демонстрантов и их представителей легитимными. Не пойти на переговоры нельзя, так как здание окружено слишком большой толпой.

И тогда один военный стал твердить, что в доме нет никаких венков.

Делегация выдвинула три требования: вернуть все венки, выпустить всех арестованных, гарантировать право людей на выражение уважения к памяти Чжоу Эньлая.

Однако делегатам пришлось возвратиться ни с чем.

В одном из легковых автомобилей обнаружили руководителя «командного пункта», машину перевернули. В 12 часов 58 минут она загорелась. Появились две пожарные машины, но их не подпустили к горевшей автомашине.

Дым стлался над площадью. В городе поползли слухи, что там что-то случилось. Людей на площади стало больше.

Чжан Чуньцяо, в это время скрытно прибывший в Дом ВСНП, через окно наблюдал за происходящим на площади.

В 14 часов 55 минут на площадь приехала автомашина с хлебом для народных ополченцев. В толпе начался ропот: «Мы тут без крошки во рту с раннего утра, а им привозят хлеб, чтобы они потом нас избивали». Из машины все выбросили, а ее подожгли. Затем были сожжены и два джипа «командного пункта», а заодно и велосипеды, стоявшие около него.

Для усиления охраны «командного пункта» были брошены дополнительные силы из ополченцев и полицейских. Демонстранты продолжали требовать: «Верните венки! Верните наших соратников!» И в это время из здания вышел человек, принял вызывающую позу и, размахивая руками, прокричал: «У меня тут нет никаких венков, а вы убирайтесь, и поскорее!»

Несколько молодых людей забрались на крышу общественного туалета, который находился сбоку от «командного пункта», заглянули на его задний двор и увидели, что там лежит множество венков. Тогда они закричали: «Он врет! Он врет!»

Люди в гневе бросились к «командному пункту». Его охрана пустила в ход пожарные рукава под тем предлогом, что надо погасить полыхающие автомашины. Струи воды сбили нескольких демонстрантов.

Однако другие смогли ворваться в здание. Через некоторое время вынесли несколько больших венков и под аплодисменты установили возле памятника в центре площади.

В 17 часов 04 минуты здание загорелось.

У памятника погибшим героям вывешивались новые лозунги, призывы, стихи: «Китай — это уже больше не Китай прошлых времен; народ больше не удастся дурачить; феодальное общество времен циньского императора уже кануло в вечность, и вернуть его не удастся; мы же верим в марксизм-ленинизм. И пусть все эти личности, кромсающие марксизм-ленинизм и мнящие себя учеными, катятся ко всем чертям!»

Властями был составлен план действий, которые именовались «контрударом», для чего в парке Сунь Ятсена был создан новый командный пункт народного ополчения, а в 28-й средней школе западный штаб управления общественной безопасности. Для операции сконцентрировали 50 тысяч народных ополченцев и 3 тысячи народных полицейских; кроме того, командование пекинского гарнизона выделило 5 батальонов солдат. Все эти силы были сосредоточены вокруг площади Тяньаньмэнь.

Во второй половине дня вдоль стены у ворот Тяньаньмэнь появились пять цепей народных ополченцев, это отрезало людям, находившимся на площади, выход на север. Полиция блокировала выход на юг и на юго-восток. Это была проводившаяся в широких масштабах подготовка к подавлению протеста. Но люди не испугались.

Уже после 17 часов протестующие снова ворвались в «командный пункт», выбросили находившееся там имущество и подожгли его. В 17 часов 45 минут запылал огонь в обоих крыльях здания.

Для людей на площади, более того, для тех пекинцев, которые видели, что на площади что-то горит, это напоминало то, что происходило во время движения 4 мая 1919 г.

Тогда, полвека тому назад, граждане, протестуя, сожгли строение, известное как «Цао цзя лоу», или «Дом семьи Цао». Тогда, проявляя ненависть к империалистам и их прихвостням, сожгли жилище национального предателя Цао Жулиня. Его обвиняли в том, что он после Первой мировой войны предал интересы Китая, пошел на поводу стран Запада и передал китайскую провинцию Шаньдун под власть японцев.

Теперь, пятьдесят лет спустя, китайцы, испытывая ненависть теперь уже к тому, что они в то время называли современным самодержавием, современным абсолютизмом, который можно называть «социалистическим самодержавием» или «социалистическим абсолютизмом», сожгли «объединенный командный пункт» — центр подавления народного протеста.

Действия толпы были спровоцированы «четверкой». Важно отметить, что у протестующих не было оружия, им было необходимо выразить протест. Люди изверились, исчезли иллюзии в отношении активистов «культурной революции. Тысячи демонстрантов, находившихся на площади, были согласны с этими действиями. Никто из них не бросился тушить огонь.

Огонь, который 5 апреля 1976 г. сжег «командный пункт» «четверки», по сути дела, испепелил надежды Чжан Чуньцяо стать премьером Госсовета КНР, Цзян Цин «сесть на трон императрицы», не позволил Китаю откатиться к феодальному абсолютизму. Это был удар по современному абсолютизму. Именно так в КНР со временем расценили происходившие тогда события.

В ночь с 5 на 6 апреля произошло кровавое подавление народного протеста по форме против действий «четверки», запрещавшей проявлять уважение к памяти Чжоу Эньлая, а по сути — против того, что творили Мао Цзэдун и его приверженцы, особенно в ходе «культурной революции».

5 апреля 1976 г. в 18 часов 30 минут из всех громкоговорителей на площади прозвучали слова: «В последние дни… горстка лиц, имеющих неблаговидные замыслы, использовала день поминовения усопших для того, чтобы намеренно создать инцидент политического характера… Они тщетно попытались изменить общее направление развития ситуации в стране, для которого характерны критика ревизионистской линии, которой занимается это не желающее исправляться и раскаиваться лицо, идущее по капиталистическому пути, а также нанесение контрудара по правому уклону пересмотра дел. Мы обязаны со всей ясностью разглядеть реакционную суть этого политического инцидента, выявить его заговорщическую суть, повысить революционную бдительность, не попасться на удочку… Сегодня нашлись подрывные элементы, которые устроили беспорядки на площади Тяньаньмэнь; они занимались контрреволюционной подрывной деятельностью. Все те, кто принадлежит к революционным массам, должны немедленно покинуть площадь и не поддаваться на их обман». Это обращение передавалось многократно.

Итак, не называя имен Дэн Сяопина и других старых руководителей, их обвиняли в том, что они осуществляют «ревизионистскую» линию, а также желают пересмотреть дела тех, кого репрессировали во время «культурной революции».

Иными словами, было сказано прямо: десять лет «культурной революции» оказались под угрозой, потому что прежние руководители продолжали настаивать на правильности своей политики и требовали реабилитировать наказанных во время «культурной революции».

Власти КПК и КНР пытались убедить демонстрантов в том, что они, власти, защищают интересы широких масс, страдавших от политики и произвола старой партийной номенклатуры. Заодно намекали на то, что старая номенклатура подражала «ревизионистам», иностранцам, то есть действовала по примеру СССР.

Около 20 часов солдаты пекинского гарнизона схватили более двух десятков молодых людей и отправили их в управление общественной безопасности, в тюрьму.

Большинство людей ушли с площади Тяньаньмэнь. Но были и такие, кто пришел на площадь, хотя было ясно, что власти вот-вот начнут действовать.

К 21 часу около памятника осталось около двухсот — трехсот человек. К самому памятнику были прикреплены одиннадцать венков и портрет Чжоу Эньлая.

В 21 час 29 минут из «командного пункта» последовал приказ начать подавление протеста. Действия сил подавления, правда, оказались несогласованными, поэтому часть протестующих смогла ускользнуть. Толпа начала таять. В «командном пункте» забеспокоились.

В этот момент от западной части ворот Тяньаньмэнь народные полицейские (641 полицейский) бросились к памятнику и окружили остававшихся там людей. Внезапно на площади погас свет; а потом все фонари вспыхнули. Полицейские дубинами, ремнями стали избивать всех без разбора. В облаву попали и те, кто пришел переписать стихи и надписи у памятника, и те, кто возвращался домой с работы. Всех их жестоко избили. Били ногами. Людей арестовывали, надевали наручники, отправляли в участки.

На следующий день на площади побывали тысячи молодых людей. Настроение было мрачным, люди были подавлены произошедшим накануне.

6 апреля вечером площадь была закрыта для проезда и прохода. Массовые демонстрации были прекращены.

Подавив массовый протест, выдвиженцы «культурной революции» немедленно приступили к решению своей следующей задачи: устранение из руководства партии Дэн Сяопина.

Вечером 6 апреля состоялось совещание в Доме ВСНП. Чжан Чуньцяо при этом заявил, что события на площади носили «контрреволюционный характер»; причем демонстранты поддерживали Дэн Сяопина. По мнению Чжан Чуньцяо, Дэн Сяопин «главарь» тех, кто участвовал в событиях. Яо Вэньюань предложил развернуть кампанию «критики Дэн Сяопина»; при этом особо подчеркнул, что в ее ходе не следует называть Дэн Сяопина «товарищем». На совещании выступали Цзян Цин и Ван Хунвэнь.

В первой половине дня 7 апреля выработали трактовку событий на Тяньаньмэнь, предназначенную для прессы.

Вечером того же дня этот документ был распространен по радио по всей стране. Было подчеркнуто, что «вопрос о Дэн Сяопине уже перерос в проблему, относящуюся к категории антагонистических противоречий», что необходимо «лишить Дэн Сяопина всех постов и в партии и вне ее».

В печати была развернута пропагандистская кампания.

Было заявлено, что события на площади Тяньаньмэнь «были целиком и полностью спровоцированы лично Дэн Сяопином», он был назван «главным закулисным организатором событий».

Власти также провели массовые демонстрации в поддержку «великой победы» на площади Тяньаньмэнь.

По всей стране прокатилась волна расследований и арестов.

«Расследование» велось «по двум направлениям». Выявляли «находившихся за кулисами лиц, спланировавших контрреволюционный политический инцидент и распоряжавшихся во время него», а также «тех, кто выдумывал и распространял клеветнические слухи, а также стихи и листовки». При этом декларировалось, что «если выявить всех за год не удастся, будем выявлять два года, до тех пор, пока вопрос не станет совершенно ясным; если понадобится, то будем выявлять зачинщиков и десять лет».

Управление общественной безопасности и министерство общественной безопасности в Пекине отрядили для этой работы 80 сотрудников. Была создана целая структура. Действовали по уже упоминавшимся «двум направлениям»: события на самой площади и распространение «клеветнических утверждений». При этом были задействованы все приемы расследования, которые использовались в самые мрачные периоды истории страны. Поощрялись доносы, анонимные заявления, устраивались ловушки, использовались методы спецслужб стран Востока и Запада, методы, которые применяли и бэйянская клика милитаристов, и Гоминьдан.

В Пекине активно выявляли авторов стихотворений, заявлений, листовок и лозунгов. Искали тех, кто сочинял стихи в память о Чжоу Эньлае, тех, кто читал эти стихи или выступал с речами, тех, кто возглавлял движение за возложение венков и шел впереди колонн. Выявленных объявляли контрреволюционерами и бросали в тюрьмы. Применялись методы террора и запугивания. «Черные вороны», полицейские машины носились как угорелые. Наручники звенели на всех углах.

Были арестованы многие, в том числе и рабочие, и учащиеся, и служащие, и кадровые работники, и военнослужащие, возлагавшие венки.

В Пекине воцарился террор.

То же происходило по всей стране. Были арестованы участники демонстраций в Ханчжоу, Нанкине, Чжэнчжоу, Сиани и т. д. Аресты шли в Гуанчжоу, Фуцзяни, Цзилине, Синьцзяне. В одной только провинции Ляонин с 1 апреля по 25 мая 1976 г., менее чем за два месяца, были взяты в разработку 685 человек, из них были задержаны 213, а 49 арестованы, приговорены к тюремному заключению 32 человека. Террор прокатился по всей стране.

«Политическими преступниками», первыми ласточками протеста против действий властей, заполнили тюрьмы. Большинство составляла молодежь, выросшая уже в годы КНР, чья вина состояла в том, что они расклеивали стихи, дацзыбао, рассылали письма с протестами, говорили правду, а подчас просто переписывали лозунги и стихотворения или участвовали в церемониях проявления уважения к памяти Чжоу Эньлая.

Особое внимание уделялось тем, кто состоял в родственных отношениях с теми или иными руководителями.

В большинстве случаев арестовывали без ордеров. При этом утверждали: «Сейчас чрезвычайное положение; можно действовать и без ордера на арест». Конституция стала бесполезным клочком бумаги; законы стали орудием беззакония и своеволия.

Попавших в руки властей «политических преступников» запугивали, их соблазняли посулами, обманывали, к ним применяли бесчеловечные методы, которые именовались «воспитанием дубинками». Начальник пекинского управления общественной безопасности говорил своим подручным: «К этим следует относиться жестоко; тут неуместна мягкотелость!» Арестованных месяцами держали в подвалах без свежего воздуха; месяцами не стригли и не давали мыться; их не лечили; их избивали. Закованных в наручники били ногами; наручники сжимали так, что они врезались в тело. Некоторым руки сковывали на спине. При этом не разрешалось кормить их. Несчастным приходилось ползти к лепешке, хватать ее ртом, окунать лицо в плошку, чтобы выпить баланду. Одного молодого человека раздели догола и били так, что лопнул кнут из буйволиной кожи. Его заковали в наручники, которые постепенно сжимались. Он пробыл в них 24 часа, став инвалидом на всю жизнь.

Одному из тех, кто вел переговоры 4 апреля, восемнадцатилетнему школьнику, приказали встать на колени, а когда он промедлил, то избили ногами в тяжелых ботинках так, что он не мог пошевельнуться.

Некий рабочий сошел от пыток с ума. Однако его продолжали держать в наручниках, избивали и не давали пить: ему пришлось пить мочу и грязную воду из параши. И все это происходило в столице КНР; и все это творили ее власти в 70-х гг. двадцатого столетия.

Преследованию подвергались друзья и родственники задержанных. Арестованным угрожали: «Вы здесь всего-навсего подохнете и больше ничего, а вот вашим родным и друзьям до самой смерти не отмыться от родства и знакомства с вами!» Иными словами, власти использовали традиционные китайские методы: наказывали всех состоявших с «преступником» в родстве, всех его друзей и знакомых.

Тюрем не хватало, поэтому на предприятиях и в учреждениях создавались «учебные группы»; людей изолировали «в целях следствия»; создавались «местные темницы». В те учреждения и предприятия, откуда приносили венки в память о Чжоу Эньлае, были направлены специальные рабочие группы. При этом каждой партийной ячейке было предписано представить доклад о том, что происходило в связи с возложением венков. Предписывалось поставить на учет всех, кто носил венки или переписывал стихотворения и листовки. Каждый из них должен был представить подробный письменный отчет. Людей заносили в «черные списки».

При этом речь пошла уже не только о событиях на площади Тяньаньмэнь. В массовом порядке проводилась проверка: людей заставляли «перекрестным способом» писать друг на друга доносы. Например, каждый, кто читал или слышал об известной «самиздатовской» книге «Императрица из Красной столицы» (книга с критикой Цзян Цин) должен был представить «самопризнание».

В число подозреваемых попали все, кто побывал на площади Тяньаньмэнь или даже просто проходил через эту площадь. Каждый из них должен был представить отчет о том, когда он туда приходил, в котором часу уходил, при этом нужны были свидетели, которые могли бы это подтвердить. Органы фиксировали фамилии и адреса всех, кто был сфотографирован на площади Тяньаньмэнь. Многочисленные агенты в штатском в людных местах подслушивали разговоры людей и производили аресты.

В других провинциях и крупных городах страны проверяли всех, кто в дни поминовения усопших ездил в Пекин. Под допрос попадали даже экскурсанты, приехавшие в Музей истории Китая. «Всесторонняя диктатура» лишала людей даже права разговаривать между собой, слушать, что говорят другие, да и просто ходить по улицам.

Широкомасштабные облавы и аресты, расследования и дознание преследовали одну цель — подавление протеста населения. Но еще более важным для организаторов этой кампании было воспользоваться случаем и свергнуть, оттеснить от рычагов власти противников выдвиженцев «культурной революции» как внутри партийного, так и внутри государственного аппарата, в вооруженных силах. Ван Хунвэнь давал указания искать нити, ведущие в ЦК КПК, в Госсовет КНР. Цзян Цин требовала найти «главного закулисного руководителя». При этом она утверждала, что «клеветнические слухи», которые появились в июле–сентябре 1975 г., исходили «из партии». (Вероятно, речь шла о критике деятельности «четверки».)

Поэтому главное внимание было обращено на тех молодых людей, родственники которых занимали руководящие посты. Прямо требовали искать связи с заместителями министров, командирами дивизий и т. п. Так, дочь Дэн Сяопина, работавшую в институте полупроводников Академии наук Китая, допрашивали, обвиняя в распространении «клеветнических слухов». Был даже пущен слух о том, что «в тот день, когда имели место события на площади Тяньаньмэнь, автомашина Дэн Сяопина проезжала через площадь; а сам он был очень рад!».

При допросах звучали имена маршала Е Цзяньина и других руководителей как «источников» «клеветнических утверждений».

Управление общественной безопасности секретно зафиксировало номера 115 легковых автомобилей из 80 учреждений ЦК КПК, правительства, НОАК. Было проведено тщательное расследование. Искали нити, ведущие к маршалам Е Цзяньину и Лю Бочэну. При допросах следователи то утверждали, что прошлые заслуги этих уважаемых людей уже ничего не значат, то призывали подследственных подумать о своем будущем, обещая содействие в том случае, если они дадут нужные показания.

На самой площади Тяньаньмэнь органы общественной безопасности изъяли 583 «вещественных доказательства» — стихотворения и письменные заявления в память о Чжоу Эньлае. Кроме того, население было вынуждено сдать 66 тысяч таких «материалов». Были конфискованы пленки с соответствующими кадрами; в общей сложности таких снимков было более 100 тысяч, с их помощью были состряпаны «доказательства преступлений» в виде документальных кинофильмов и фотографий.

Управление общественной безопасности арестовало 388 человек. Кроме того, многие были брошены в тюрьмы за распространение «клеветнических слухов» и т. п. В самом пекинском городском управлении общественной безопасности были арестованы и изолированы 15 человек; служебное расследование проведено в отношении более 600 человек. В Пекине кампания «расследования» затронула около 30 человек в ранге от заместителя министра и командира дивизии и выше, в том числе и маршала Е Цзяньина, Дэн Сяопина, маршала Сюй Сянцяня, Ляо Чэнчжи, Юй Цюли.

Учитывая опыт событий на площади, власти предпринимали меры, дабы не допустить их повторения, в частности, после приближавшегося ухода из жизни Мао Цзэдуна. На этот случай в Пекине был разработан специальный план: предполагалось задействовать более 3300 сотрудников управления общественной безопасности, были подготовлены более 2400 автоматов, 1050 дубинок, 270 автомашин и т. д.

Во время майских праздников 1976 г. «народные гуляния» в парках столицы проходили под строжайшим контролем полиции; все выделенные для этих «гуляний» граждане прошли «политическую проверку», были созданы группы, в каждой из которых был свой старший; люди были обязаны ходить только небольшими группами и не отрываться от них. 16 ноября 1978 г., спустя почти три года после апрельских событий 1976 г. в «Жэньминь жибао» было опубликовано решение пекинского горкома КПК, в котором говорилось, что события на площади Тяньаньмэнь представляют собой революционные действия, что все пострадавшие и репрессированные в этой связи реабилитируются и им возвращается доброе имя. Вслед за тем и нанкинские события были объявлены революционными. В декабре 1978 г. 3-й пленум ЦК КПК 11-го созыва постановил, что события, произошедшие 5 апреля 1976 г. на площади Тяньаньмэнь, носят революционный характер, что это было проявление скорби миллиардного народа в связи с кончиной Чжоу Эньлая и голос гневного осуждения «четверки»; это было революционное великое массовое движение. Пленум ЦК КПК отменил как ошибочные документы ЦК КПК о «контрударе по правоуклонистскому поветрию пересмотра дел» и о событиях на площади Тяньаньмэнь.[2]

Все это случилось уже после того, как умер Мао Цзэдун, «четверка» была отстранена от власти и заключена в тюрьму, а внутри партии старая номенклатура заняла преобладающие позиции. Вернувшиеся к власти старые руководители, или «возвращенцы», естественно, с одной стороны, были вынуждены осудить подавление протеста на площади Тяньаньмэнь в 1976 г., а с другой, использовали эту возможность для того, чтобы привлечь на свою сторону симпатии простых людей, которые выражали массовый протест против политики Мао Цзэдуна и его приверженцев.

Вместе с тем хотелось сразу же сказать, что и по форме и по содержанию события 1976 г. и события 1989 г. на площади Тяньаньмэнь имели много общего. Это было массовое движение. Это было выражение протеста против политики властей. Характерно, однако, что тогда, когда Дэн Сяопин счел выгодным для себя трактовать события на площади Тяньаньмэнь в 1976 г. как революционные действия, он сделал это, а когда он счел, что массовые демонстрации невооруженных людей на площади Тяньаньмэнь в Пекине в 1989 г. угрожали его положению, угрожали, по его словам, КПК и КНР, он применил вооруженные силы для подавления массового протеста. Но это — иная история. Мы же теперь обратимся к тому, что происходило далее в КНР в 1976 г.

Глава третья 6 июля 1976 г. — день кончины Чжу Дэ

Имя Чжу Дэ неотделимо от истории Китая двадцатого столетия.

Чжу Дэ по праву считался первым маршалом КНР. Все в КПК и в КНР называли его «Чжу Лао цзун», «старый главнокомандующий Чжу Дэ». Он был руководителем вооруженных сил компартии и во время антияпонской войны, и в ходе боев с армией Чан Кайши в 1946–1949 гг. Тогда в народе обычно говорили об «армии Чжу — Мао». Мао Цзэдун в народном сознании был лишь политкомиссаром при командующем Чжу Дэ.

В руководстве КПК и КНР Чжу Дэ был старшим по возрасту; он старше Мао Цзэдуна на семь лет.

Чжу Дэ родился 1 декабря 1886 г. в провинции Сычуань в крестьянской семье, где из тринадцати детей выжили восемь.

Чжу Дэ стал профессиональным военным и служил под началом известного военачальника, сторонника синьхайской революции и республиканского строя Цай Э. Чжу Дэ обладал большим обаянием; сослуживцы тянулись к нему и уважали его и как талантливого военачальника, и как хорошего человека. Уже в 1911 г., когда Чжу Дэ было 25 лет, его имя стало известно в провинциях Сычуань и Юньнань.

В 1922 г. местные милитаристы предлагали ему командовать дивизией. Чжу Дэ отказался, решив отправиться на учебу за границу, несмотря на то что ему было тогда уже 36 лет.

В том же 1922 г. Чжу Дэ встретился с вождем Гоминьдана Сунь Ятсеном, который предложил ему командовать частью своих войск на юге Китая. Чжу Дэ отказался и от этого предложения.

Тогда же Чжу Дэ встретился в Шанхае с одним из руководителей КПК Чэнь Дусю и выразил желание вступить в партию. Чэнь Дусю отказал Чжу Дэ в его просьбе, считая, что имеет дело с генералом старой армии, который еще не заслужил «классового доверия».

В сентябре того же года Чжу Дэ отправился во Францию, а затем в Германию. Там в декабре 1922 года он вступил в КПК по рекомендации Чжоу Эньлая. В Германии Чжу Дэ провел несколько лет.

Возвратившись в Китай, Чжу Дэ стал участником Наньчанского восстания 1 августа 1927 г., которое в КНР и в КПК считается днем рождения китайской Красной Армии, вооруженных сил КПК.

В 1928 г. под командованием Чжу Дэ и будущего маршала КНР Чэнь И была тысяча вооруженных бойцов. 28 апреля этого года в горном районе Цзинганшань Чжу Дэ впервые встретился с Мао Цзэдуном. 4 мая 1928 г. на массовом митинге Чэнь И объявил о соединении их вооруженных отрядов и о создании четвертого корпуса Рабоче-крестьянской Красной Армии Китая. Командиром корпуса стал Чжу Дэ, а представителем партии — Мао Цзэдун.

Итак, в 1928 г. началось многолетнее знакомство Мао Цзэдуна с сорокадвухлетним Чжу Дэ, известным военачальником, генералом с многолетним стажем и командиром значительной части войск КПК.

Очевидно, что они подошли друг другу. Чжу Дэ уверовал в Мао Цзэдуна как в политического лидера, который вел непримиримую борьбу против иностранных империалистов и их пособников в Китае, в частности против местных милитаристов. Мао Цзэдун понял, что имеет дело с талантливым военачальником, обладавшим притягательной силой для командиров и солдат, и в то же время с профессиональным военным, который не только не вмешивается в решение политических и стратегических проблем, но который доверяет ему, Мао Цзэдуну, и у которого нет амбиций и желания заменить Мао Цзэдуна на посту руководителя партии.

В 1935 г. вооруженные силы КПК были вытеснены из своих баз на востоке и совершали переход на север Китая, двигаясь несколькими колоннами. Одна из них находилась под руководством одного из лидеров партии Чжан Готао, который тогда предпринял попытку создать в партии свой ЦК в противовес ЦК во главе с Мао Цзэдуном. В то время Чжу Дэ командовал войсками колонны Чжан Готао. Чжу Дэ расценил действия Чжао Готао как попытку расколоть партию, расколоть Красную Армию Китая. В то же время, подчиняясь дисциплине, Чжу Дэ, с одной стороны, не выступал прямо против Чжан Готао, стремясь сохранить единство партии и ее вооруженных сил, но, с другой стороны, твердо выступал за Мао Цзэдуна и заявлял, что людям давно известно о том, что «Чжу — Мао» это практически один человек. В конечном счете попытка Чжан Готао закончилась неудачей. Во главе партии остался Мао Цзэдун. Чжу Дэ стал главнокомандующим вооруженными силами КПК и оставался им и во время антияпонской войны, и в годы гражданской войны, вплоть до образования КНР в 1949 г.

В 1955 г. в НОАК были введены маршальские звания. Десять военачальников стали маршалами КНР. Первым среди них был Чжу Дэ. Хотя, конечно же, в известном смысле Мао Цзэдун как бы уравнял Чжу Дэ с другими военачальниками. Кстати, Мао Цзэдуну тогда предложили стать генералиссимусом, но после некоторого раздумья и колебаний он отказался. Мао Цзэдун и так к тому времени стал практически главнокомандующим вооруженными силами КНР, являясь председателем военного совета ЦК КПК.

Что касается Чжу Дэ, то после образования КНР Мао Цзэдун оттеснил его от руководства армией. Вообще пропаганда в КПК и в КНР строилась таким образом, чтобы, как бы незаметно, отодвинуть Чжу Дэ с его законного места победителя в войне, итогом которой стало образование КНР. Началась широкая кампания прославления военных идей Мао Цзэдуна. Чжу Дэ приходилось довольствоваться в значительной степени номинальной властью в качестве руководителя парламента, то есть председателя постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей. В средствах массовой информации, в партийной литературе намеренно подчеркивали возраст Чжу Дэ, внушая мысль о том, что он уже стар и не может участвовать в практической работе по руководству вооруженными силами, партией, государством.

В 1966 г. Мао Цзэдун, по его собственному выражению, «зажег огонь» того, что именовалось в КПК и КНР «великой пролетарской культурной революцией». При этом он ни в малейшей степени не советовался с Чжу Дэ.

Со своей стороны, Чжу Дэ никогда не выступал против Мао Цзэдуна. В то же время он не был и активным помощником Мао Цзэдуна, то есть не вел себя так, как, например, Чжоу Эньлай. Возможно, Чжу Дэ полагал, что в общем и целом ситуация оставалась приемлемой. В то же время он был в достаточной степени независимым человеком и имел свое мнение о том, что происходило в партии, в армии и в стране.

Чжу Дэ относился к тому, что на практике творили активисты и выдвиженцы «культурной революции», с подозрением и недоверием. Его любимым присловьем в начале «культурной революции» было следующее: «Тут кто-то строит тайные козни, держит камень за пазухой!»

Иными словами, ему не нравилась «культурная революция», но он предпочитал не выступать прямо ни против «культурной революции», ни против ее инициатора Мао Цзэдуна, а ставил под подозрение кого-то, кто мог пытаться воспользоваться создавшейся ситуацией и захватить как можно больше власти в партии и в государстве. Чжу Дэ тем самым показывал, что он с подозрением относится к выдвиженцам «культурной революции» и в то же время симпатизирует старым руководителям, которых «свергали» в ходе этой политической кампании.

Выдвиженцы «культурной революции» это хорошо понимали. В январе 1967 г. в Пекине появились лозунги против Чжу Дэ. Его именовали «старым милитаристом», «черным командующим», «главным корнем черной банды», «бомбой замедленного действия, находящейся рядом с председателем Мао Цзэдуном». В столице были созданы так называемые «пункты связи для тех, кто действует ради одной цели — вытащить Чжу Дэ». Имелось в виду и в буквальном смысле этого слова вытащить Чжу Дэ из его резиденции в «китайском Кремле» — Чжуннаньхае и выставить его как объект критики в ходе «культурной революции»; и все это с тем, чтобы полностью опорочить его имя, дискредитировать, лишить его всякого авторитета и власти.

Появление такого рода обвинений имело целью распространение отрицания прежней политики и заслуг старых руководителей не только в течение семнадцати мирных лет КНР, но и во все годы существования КПК, в том числе и в период вооруженной борьбы Красной Армии Китая против войск Чан Кайши.

В листовках — а они распространялись по указаниям «штаба» Мао Цзэдуна по руководству «культурной революцией», то есть Группы по делам культурной революции при ЦК КПК, — Чжу Дэ обвиняли и в том, что он пытался тайно создать некую свою партию и с этой целью проводил где-то какие-то совещания, являясь «председателем» этой партии.

Активисты «культурной революции», сочиняя и распространяя такого рода утверждения, конечно, стремились потакать настроениям Мао Цзэдуна, который хотел заставить старых соратников обороняться и не выступать против него и его «культурной революции», хотел бы лишить старых руководителей авторитета среди населения. В то же время подтекст этих листовок составляла мысль о том, что Мао Цзэдун и его последователи всегда будут с подозрением относиться ко всем старым соратникам Мао Цзэдуна, видя в них его тайных соперников и претендентов на руководство партией, армией и государством.

Впоследствии, говоря об этой ситуации, в КНР писали, что Чжу Дэ нацепил свои старые очки, прочитал внимательно эти листовки и холодно усмехнулся.

Его верная старая боевая подруга и супруга Кан Кэцин спросила: «Лао цзун (Старый главком), ты чего улыбаешься?»

«Да ничего такого и в помине не было. Все это просто клевета и измышления! — Чжу Дэ махнул рукой. — Да пусть их творят, что хотят. Со временем все непременно будет ясно».

Вскоре пришло известие о том, что в Пекине создан «полк, задачей которого является вытащить Чжу Дэ» и что уже посланы люди в провинцию Сычуань, на родину Чжу Дэ, чтобы «поднимать его земляков на бунт против него».

Кан Кэцин, будучи несколько обеспокоена, спросила: «Ну вот, сегодня ты уже стал «черным командующим», а я — «идущей по капиталистическому пути». Что же будет дальше?»

Чжу Дэ ответил: «Да все будет ничего, пока есть председатель Мао (Цзэдун), премьер (Чжоу) Эньлай. Уж они-то понимают меня лучше всех, — и добавил: — Ничего. Чем больше будут повторять «идущие по капиталистическому пути», тем более будет ясно, что никто не идет по этому, пути. Ситуация не будет вечно развиваться в этом направлении».

Мао Цзэдун в ходе «культурной революции» не мешал критиковать Чжу Дэ, нападать и на него, и на его супругу Кан Кэцин.

Необходимо сказать, что Кан Кэцин была одной из тех женщин, которых с полным правом можно считать членами «старой гвардии». Она принадлежала к первому поколению членов КПК, отличалась твердым характером и в известном смысле верховодила среди женщин, которые были замужем за руководителями ЦК КПК. При этом она недолюбливала Цзян Цин, которая так никогда и не была принята в круг старых членов партии, супруг руководителей партии. Кан Кэцин никогда не лезла за словом в карман. Чжу Дэ и Кан Кэцин не участвовали активно в определении политики партии после образования КНР, но в то же время исходили из того, что никто, в том числе и Мао Цзэдун, не посмеет посягнуть на их жизнь, здоровье, авторитет и положение в партии.

Среди высших военачальников наиболее близкие отношения у Чжу Дэ сложились с маршалом Чэнь И, который понимал, что в ходе «культурной революции» над старыми руководителями, в том числе и над некоторыми военачальниками, нависла серьезная угроза.

Чэнь И, выражая мнение многих в армии, говорил: «Если утверждать, что наша Освободительная армия сражалась под командованием «большого милитариста», то как тогда можно объяснить то, что Народная освободительная армия одержала великую победу?»

Таким образом Чэнь И доводил до сведения Мао Цзэдуна, что ему, рано или поздно, придется считаться с высшими военачальниками, особенно в том случае, если активисты «культурной революции» будут посягать на их власть и положение. Чэнь И, ссылаясь на авторитет Чжу Дэ, предупреждал, что военачальники могут объединиться перед грозящей им опасностью и что их необходимо оставить в покое, они не должны служить мишенью «культурной революции». Таким образом, и Чжу Дэ, и Чэнь И практически предупреждали, что армию, военачальников надо оставить в покое, не вовлекать в «культурную революцию», ибо такие попытки могут иметь самые серьезные последствия. Одновременно Чжу Дэ, да и Чэнь И намекали на возможность договоренности: Мао Цзэдун не затронет армию, а военачальники не будут мешать Мао Цзэдуну устранять «штатских» старых руководителей. По сути, ситуация в КНР тогда развивалась в соответствии с этим компромиссом.

Кан Кэцин в то время много раз вытаскивали на митинги, где «вели против нее борьбу», критиковали и осуждали ее, требуя: «Ты должна честно и откровенно рассказать о своих преступлениях в качестве идущей по капиталистическому пути! Ты также должна честно и откровенно рассказать о преступлениях Чжу Дэ против партии, против председателя Мао Цзэдуна!»

Кан Кэцин с высоко поднятой головой холодно отвечала: «Никакая я не «идущая по капиталистическому пути»; я не выступала ни против партии, ни против председателя Мао Цзэдуна. Старый главком Чжу Дэ вместе с председателем Мао Цзэдуном сражался десятки лет, это его старый боевой соратник. Он-то тем более никак не может выступать против председателя Мао Цзэдуна».

«Тогда ты скажи: с кем встретился председатель Мао Цзэдун в горах Цзинганшань, ведь с заместителем председателя Линь Бяо, верно?»

Кан Кэцин отрицательно качала головой: «Это не так, это не факт. С председателем Мао Цзэдуном в горах Цзинганшань встретились войска, которые товарищи Чжу Дэ и Чэнь И привели туда после восстания в южной части провинции Хунань. Так распорядилась история. Никому не удастся ее переиначить».

В ответ неслись крики: «Она не искренна! Она не искренна!»

Это весьма показательная картина. Мао Цзэдун позволил организовать массовую кампанию критики Чжу Дэ и его супруги. В данном случае предпринималась попытка испытать Кан Кэцин на прочность. Попытка эта должна была заведомо провалиться.

При этом Мао Цзэдун не разрешил даже пальцем тронуть Кан Кэцин, не говоря уже о Чжу Дэ. Все ограничивалось «громкими криками». Чжу Дэ и Кан Кэцин это прекрасно чувствовали. Они не подвергались репрессиям во время «культурной революции», продолжали жить в своем доме в «китайском Кремле», в Чжуннаньхае.

В апреле 1969 г. состоялся IX съезд КПК. В результате съезда Мао Цзэдун продолжал занимать пост председателя ЦК партии. Линь Бяо стал его единственным заместителем и преемником, Чэнь Бода и Кан Шэн — членами постоянного комитета политбюро ЦК партии; Цзян Цин, Е Цюнь — членами политбюро ЦК КПК. Одним словом, выдвиженцы «культурной революции» заняли более половины мест в политбюро ЦК партии.

Во время съезда у Чжу Дэ обострился трахеит, но выдвиженцы «культурной революции» вынуждали его выступить с самокритикой.

Однажды во время съезда Чжу Дэ, возвратившись домой, спросил Кан Кэцин, известны ли ей имена У Фасяня (в то время командующий ВВС НОАК), Цю Хойцзо (начальник главного управления тыла НОАК), Ли Цзопэна (командующий ВМС НОАК). Кан Кэцин смогла вспомнить лишь Ли Цзопэна, который когда-то служил в отделении охраны при Чжу Дэ. Чжу Дэ сказал, что все они теперь такие «левые», что с ними «просто сладу нет».

Действительно, все они, теперь подчиненные Линь Бяо, активно действовали, пытаясь захватить власть в вооруженных силах.

Во время съезда Чжу Дэ чувствовал себя неважно, ему было много лет, и он был простужен, однако он, очевидно, предпочитал ссылаться на недомогания, дабы не вовлекаться в политическую борьбу на съезде. В его поведении во время «культурной революции» ясно просматривалось желание «пересидеть», «переждать» опасное время. Чжу Дэ понимал, что всякая политическая кампания когда-то заканчивается, он надеялся, что ситуация рано или поздно изменится.

На следующий день после завершения съезда секретарь сторонника Линь Бяо Хуан Юншэна, занявшего пост начальника генерального штаба НОАК, передал «строгий приказ»: Чжу Дэ, Дун Биу, Ли Фучунь, Не Жунчжэнь, Чэнь И, Е Цзяньин, Ли Сяньнянь, Сюй Сянцянь должны были «со всей искренностью поведать о своих преступлениях перед партией».

«Не стоит обращать внимания!» — отреагировал на это Чжу Дэ.

Это свидетельствует о том, что Мао Цзэдун попустительствовал активистам «культурной революции», позволял им делать «громкие и пугающие» заявления, но на практике не допускал никаких действий, в частности, в отношении Чжу Дэ.

18 октября 1969 г. Мао Цзэдун отдал «приказ номер один» о высылке из Пекина в различные районы страны ряда старых руководителей. Линь Бяо в этой связи говорил о «рассредоточении» «старых оппортунистов». Эта мера обосновывалась мнением Мао Цзэдуна о том, что наша страна якобы способна нанести внезапный ядерный удар по Китаю, а потому следовало готовиться к войне. Говорилось также и о необходимости обеспечить безопасность этих лиц. На самом деле их рассредоточили, чтобы содержать каждого из них отдельно и установить контроль над их деятельностью.

Кан Кэцин спросила Чжу Дэ: «Что, действительно собираются воевать?»

Чжу Дэ улыбнулся: «Война — это не детская забава, когда можно бросаться в драку без подготовки. Перед началом войны обязательно бывают предзнаменования, бывает очень много признаков, которые свидетельствуют о ней. Однако в настоящее время совсем не видно никаких признаков войны. Как говорится: “Мысли хозяина пира не вином заняты”!»

Чжу Дэ, безусловно, был военным стратегом, он не принял мысль Мао Цзэдуна о военной угрозе Китаю с нашей стороны. Мао Цзэдун в ходе «культурной революции» активно навязывал партии, армии установку на то, что война континентального Китая против нашей страны не только допустима, но и неизбежна, ибо наша страна — военный враг Китая, и посему население КНР должно так относиться к нам и к нашей стране, что с нашей стороны Китаю якобы грозит молниеносная ядерная война и поэтому следует готовиться к войне против нашей страны. Чжу Дэ не был согласен с этими идеями Мао Цзэдуна, он никогда не был врагом нашей страны. В этом он в корне расходился с Мао Цзэдуном и Чжоу Эньлаем.

Итак, в соответствии с «приказом номер один» Чэнь И отправляли в Шицзячжуан, Сюй Сянцяня в Кайфэн, Е Цзяньина в Хунань, Тань Чжэньлиня в Гуйлинь а Чжу Дэ, Дун Биу, Ли Фучуня в Гуанчжоу. Приказ должны были выполнить до 20 октября 1969 г.

Кстати, именно 20 октября 1969 г. в Пекине должны были начаться переговоры с нашей делегацией по пограничным вопросам. Мао Цзэдун был убежден в том, что наша страна намеренно направила высокую делегацию в Пекин, чтобы усыпить бдительность руководителей КПК и КНР и нанести ядерный удар по Пекину, уничтожив всех руководителей Китая, а заодно и свою делегацию. Этим Мао Цзэдун обосновывал необходимость удаления старых руководителей из Пекина. На самом деле он опасался концентрации в одном городе подвергавшихся критике старых руководителей.

В это время Кан Кэцин «прорабатывали» на ее службе. Чжу Дэ позвонил ей и сказал, что она должна выехать вместе с ним. Кан Кэцин ответила, что не может покинуть свое учреждение без согласия «военпреда». Чжу Дэ не мог дозвониться этому «военпреду», поэтому он обратился к Чжоу Эньлаю, и Кан Кэцин смогла вернуться домой.

20 октября 1969 г. восьмидесятитрехлетний Чжу Дэ с супругой и Дун Биу прилетели на пассажирском самолете в Гуанчжоу.

Чжу Дэ было решено отправить дальше — в Цунхуа — известный курорт с теплыми минеральными водами.

Более девяти месяцев он находился там в изоляции и одиночестве. В отличие от Дэн Сяопина, ему не разрешали, например, посетить даже соседний завод. Прогулки были ограничены дорожкой возле дома. Персоналу было запрещено даже выдавать ему газету. Одним словом, это было нечто «хуже, чем домашний арест».

В эти дни сторонники Линь Бяо в Гуанчжоу утверждали на собраниях, что Чжу Дэ «всегда шел вразрез с мнением председателя Мао Цзэдуна».

Этот «домашний арест» продолжался до августа 1970 г., когда Чжу Дэ смог вернуться в Пекин, что было связано с тем, что Мао Цзэдун начал активную борьбу против Линь Бяо и его сторонников и старался налаживать отношения со старыми и авторитетными военачальниками.

После гибели Линь Бяо в авиационной катастрофе на территории Монголии 13 сентября 1971 г. Чжу Дэ направил Мао Цзэдуну письмо, в котором писал, что из соответствующих документов узнал о «попытках» Линь Бяо и иже с ним «погубить» Мао Цзэдуна и «возмущен» этим: «Линь Бяо — это самая опасная «бомба замедленного действия», находившаяся рядом с председателем Мао Цзэдуном; и то, что она взорвалась сама, это хорошо, потому что благодаря этому наша партия стала еще более чистой, еще более великой».

С этого времени положение Чжу Дэ начало изменяться, прекратились нападки на него в средствах массовой информации.

В октябре 1972 г. Чжу Дэ посетил Шицзиншаньский металлургический комбинат в окрестностях Пекина. Его первыми словами были: «Я приехал учиться у вас».

Чжу Дэ дотошно интересовался, сколько на заводе старых рабочих. Ему ответили, что их более 300 человек. А в процентном отношении? Около 30%.

Чжу Дэ кивнул: «Ну, что же. Это не так уж мало. У старых рабочих очень высокая политическая сознательность. Богатый практический опыт. Вам надо непременно активно использовать старых рабочих».

Затем он спросил, сколько на заводе инженеров и техников, каково их настроение, какие трудности у них в быту и на работе.

Чжу Дэ сказал руководителям комбината: «Без интеллигенции осуществить модернизацию невозможно. Если мы хотим в достаточно крупных масштабах повысить эффективность производства, если хотим добывать нефть, покорять космос, если мы действительно хотим обеспечить безопасность государства… разве все это можно сделать в опоре только на серп и молот, на большие мечи и длинные пики? Так дело не пойдет! Необходимо опираться на науку и технику. Поэтому интеллигенция — это драгоценное достояние нашего государства! Вы непременно должны с уважением относиться к интеллигентам, оберегать их, ни в коем случае не допускать, чтобы их презирали или изгоняли».

Несмотря на то что Чжу Дэ было тогда 86 лет, он ознакомился со всем циклом производства, заметив при этом, что «мы должны обладать волей и желанием догнать и перегнать империализм».

Отметим, что при первой же возможности сделать публичные заявления Чжу Дэ подчеркнул две мысли: во-первых, он проявил уважение к знаниям, к их носителям, к интеллигенции; во-вторых, он выступал за выход на современный уровень в опоре на науку и технику, выступал за развитие производства. И то и другое заявление шли вразрез с общим направлением политики, которую проводил Мао Цзэдун во время «культурной революции».

Мао Цзэдун, заинтересованный в поддержке армии, видных военачальников, был вынужден публично реабилитировать Чжу Дэ, формально отмежевавшись от нападок, с которыми его сторонники обрушивались на Чжу Дэ во время «культурной революции».

21 декабря 1973 г. во время беседы с участниками заседания военного совета ЦК КПК Мао Цзэдун подошел к Чжу Дэ, с которым они на протяжении «культурной революции» не виделись, пожал ему руку и сказал: «Старый главком, как ты там? Ты у нас красный командующий! Они называли тебя «черным командующим», а я всегда критиковал их. Я говорил, что ты — красный командующий; да разве ты не красный, а?»

Впервые за много лет на глазах Чжу Дэ выступили слезы.

И дело было не только в том, что Мао Цзэдун сделал такое заявление, более важным было то, что ситуация в стране заставила Мао спустя почти четверть века после образования КНР признать роль Чжу Дэ в создании страны, признать, что Чжу Дэ — командующий.

В январе 1975 г. Кан Кэцин, вернувшись домой после митинга, на котором «критиковали Линь Бяо, критиковали Конфуция», сказала Чжу Дэ: «Я только что прослушала речь Цзян Цин. У меня явное впечатление, что это именно она хотела бы протянуть свои лапы в армию».

Чжу Дэ ответил: «Ну, ты не кручинься. Подавляющее большинство людей в армии — это хорошие люди. Подавляющее большинство кадровых работников на местах и массы людей там же — это хорошие люди. Ты только подумай и задайся вопросом: разве массы людей могут согласиться хлебнуть горя во второй раз? Вот поезжай-ка ты в деревню и спроси там крестьян: хотят ли они, чтобы вернулись помещики? Согласятся ли они с этим? Пойди на завод и спроси у рабочих: согласны ли они с тем, чтобы вернулись капиталисты? А потом пойди и спроси интеллигентов: согласны ли они быть рабами оккупантов, колониальными рабами, рабами или прислужниками тех, кто погубил страну, государство? И они обязательно ответят тебе, все скажут, что всего этого они не хотят. И ты не смотри на то, что все эти людишки на какое-то время развоевались, распоясались и выглядят свирепо: все равно, в конце концов, придет такой день, когда народ их просто отбросит и выбросит».

Чжу Дэ в данном случае продемонстрировал, что он твердо защищает свои политические убеждения, считает верным то, что делалось до победы в 1949 г. и до образования КНР.

Далее Чжу Дэ заявил, что сторонники «культурной революции» — это «халифы на час», что политика «культурной революции» идет вразрез с интересами народа, китайской нации.

В январе 1976 г. умер Чжоу Эньлай. Его смерть потрясла Чжу Дэ. Жена и дети его успокаивали. Говорили, что он едва оправился от своей болезни и ему нужно бы быть поспокойнее. Но все было напрасно. Чжу Дэ молчал. Очевидно, вспоминал, как 54 года тому назад в Берлине познакомился с Чжоу Эньлаем.

11 января Чжу Дэ, превозмогая свои болезни, поехал в Пекинский госпиталь проститься с Чжоу Эньлаем. В машине он плакал и еще там снял головной убор. У тела Чжоу Эньлая он отдал ему поклон и долго не мог уйти.

В день официальной церемонии прощания с Чжоу Эньлаем секретарь спросил, поедет ли он. Он ответил, что непременно поедет.

Машина ждала у порога, но он не мог подняться. Он сидел на диване и говорил: «Не могу двинуться! Как же мне оправдаться перед Чжоу Эньлаем? Включите поскорее телевизор. Пусть я сижу дома, но хотя бы таким образом приму участие в траурном митинге».

Впоследствии Чжу Дэ сказал близким Чжоу Эньлая: «Премьер ушел от нас. Здоровье председателя Мао Цзэдуна тоже не очень хорошее. Я должен взять на себя больше работы. — И добавил: — Для чего живет человек? Да именно для того, чтобы вершить революцию, чтобы работать, чтобы бороться!»

Чжу Дэ понимал, что вслед за Чжоу Эньлаем мог умереть и Мао Цзэдун, в этом случае Чжу Дэ ощущал себя первым руководителем армии, партии и государства и готовился принять ответственность на себя.

В 1976 г. во время праздника весны он говорил членам постоянного комитета ВСНП: «Премьера больше нет. Мы должны работать с удвоенной энергией. В противном случае нам никак не оправдаться ни перед партией, ни перед народом, да и перед премьером. — Он добавил: — Вот тут кое-кто только и думает о том, как бы стать большим чиновником, а получаются из них предатели, агенты».

Как-то Чжу Дэ получил письмо простого человека, в котором раскрывались преступления тех, кого именовали «четверкой». Чжу Дэ направил письмо Мао Цзэдуну с припиской: «Получил письмо от человека из народа. В нем говорится о важных проблемах. Прошу председателя уделить внимание и принять решение». Он явно поддерживал автора письма.

В этот период он, как и всегда, был занят с утра до вечера. Совещания, просмотр документов, беседы с людьми, прием иностранных гостей. Его время было заполнено до предела.

Дети видели, как он устает, и уговаривали его: «Папа, Вам уже много лет, у Вас неважно со здоровьем, отдыхайте побольше».

Он не любил выслушивать все это. В свою очередь, он говорил детям: «А вот мне бы хотелось, чтобы вы побольше обращали внимание на коммунистическое движение».

Один из его племянников, приехав из другой провинции, сказал: «Вы уже в таком возрасте, что Вам надо отдыхать тогда, когда это необходимо». Чжу Дэ ответил: «Отдыхать? Вот сделаю, причем хорошо, ту работу, которая мне поручена партией и народом, это и будет для меня самым лучшим отдыхом. Член коммунистической партии, пока он жив, не должен расслабляться. Вот тебе хотелось бы, чтобы я отдыхал, а я, всему наперекор, все-таки хочу возглавить выступление в поход!»

В связи с «культурной революцией» Чжу Дэ старался глубже разобраться в теоретических основах революции. 20 мая 1976 г. он получил новый перевод «Манифеста Коммунистической партии», выполненный Чэн Фанъу, сравнил с прежним и обрадовался, ибо новый перевод был написан более понятным языком.

Утром 21 мая секретарь Чжу Дэ позвонил Чэн Фанъу и сообщил, что Чжу Дэ желает навестить его.

Чэн Фанъу переполошился: «Нет! Нет! Это невозможно! Главкому уже 90 лет; такой почтенный возраст. Разве можно чтобы этот почтенный старец приехал ко мне. Это я должен навестить его!»

«Нет. Главком уже сказал. Он непременно к тебе приедет».

Утром ровно в 9 часов, точно в назначенное время, Чжу Дэ приехал к Чэн Фанъу.

В беседе речь пошла о переводе «Манифеста Коммунистической партии». Чжу Дэ с удовлетворением отметил:

«Ты выполнил работу, которая имеет всемирное значение! Сделанный тобой новый перевод написан общедоступным, популярным языком и очень хорош. В нем нет сложных конструкций. Читается легко. Я прочитал его за один присест. Перевести эту книгу — означает сделать работу, которая имеет коренное значение, потому что в этом классическом сочинении речь идет о коренных проблемах. Например, о проблеме классовой борьбы, о проблеме нации и государства, о проблеме семьи и женщин и т. д. И обо всем этом сказано со всей ясностью. В настоящее время, когда речь идет о многих вопросах, всегда все-таки необходимо обращаться к Марксу, Энгельсу, всегда нужно читать «Манифест Коммунистической партии», посмотреть, как там обо всем этом сказано. А для этого нужно иметь хороший перевод!»

Чжу Дэ поинтересовался, сколько у переводчика помощников, сколько времени он потратил на перевод, сказал, что надо воспитывать молодое поколение переводчиков, пообещал, что будет время от времени заходить к Чэн Фанъу.

К сожалению, 21 июня состояние Чжу Дэ ухудшилось. Однако, в соответствии с планом, он должен был встретиться с иностранной делегацией. Ему предложили попросить ЦК выделить для встречи другого человека. Он сказал: «Это решено партией. Как я могу из-за нездоровья просто так не пойти на эту встречу?» Чжу Дэ принял лекарство и отправился на встречу.

25 июня врачи рекомендовали ему лечь в больницу. Однако на следующее утро у него была запланирована еще одна встреча с иностранцами. «Ничего. Вот приму завтра иностранных гостей, и после этого тоже не поздно будет отправляться в больницу».

Но на следующее утро состояние его ухудшилось, и он лег в больницу.

1 июля состояние его было тяжелым. К воспалению легких добавились болезни кишечника, желудка и почек, врачам не удавалось сбить высокую температуру. Все нервничали. Чжу Дэ позвал секретаря и сказал: «Сегодня день рождения партии; в газетах должна быть редакционная статья, верно? Почитай мне ее».

На ночь ему сделали укол снотворного.

Кан Кэцин не отходила от мужа. Она вспоминала то, что говорил Чжу Дэ в эти его последние дни:

«…Хотя во время великой культурной революции в армии и появились несколько подонков, но если говорить об армии в целом, то ни Линь Бяо, ни «четверка» не смогут повести ее за собой. Из числа кадровых работников они тоже кое-кого переманили; однако большинство кадровых работников не пойдут за ними. Что же до широких масс, то они тем более против движения вспять, на которое их толкают; люди не допустят того, чтобы их заговор удался. Член коммунистической партии непременно должен отстаивать истину, вне зависимости от того, в каких трудных и сложных условиях ему приходится находиться; нужно всегда твердо верить в революцию.

…Я напряженно работал десятки лет, боролся. Я спрашивал у своей совести и считаю, что моя совесть чиста перед партией и перед народом. Единственно, за что я не спокоен, это за наше младшее поколение. Если они заразятся вредными идеями и если даже после того, как жизнь даст им несколько уроков, они по-прежнему не сумеют раскаяться и исправиться, то в этом случае ты разорви с ними родственные связи, чтобы избежать того, чтобы они использовали наше имя и под его прикрытием творили свои дурные дела. Деньги, которые я скопил, все целиком отдай партии, ни копейки не оставляй ни детям, ни внукам…»

Несмотря на усилия врачей, поворота к лучшему не наступало; ему, наоборот, становилось хуже и хуже.

В начале июля Чжу Дэ навестил один из руководителей ЦК партии (в печати его имя не называлось; можно предположить, что это был Хуа Гофэн). Чжу Дэ было трудно говорить. Держа посетителя за руку, он сказал: «Тебе следует взяться за экономику!.. Авторитет нашего государства на международной арене следует повышать и только повышать; нельзя допускать его снижения!.. И производство в стране должно только увеличиваться, нельзя допускать его падения!.. Как бы там ни было, а все равно надо производство… увеличивать! Я еще смогу сделать кое-что… хочу работать… быть революционером до конца!»

6 июля 1976 г. в 3 часа 01 минуту Чжу Дэ умер.[3]

Представляется, что последние месяцы жизни Чжу Дэ, первая половина 1976 г, это очень важное время его жизни и деятельности.

Чжу Дэ понимал, что ушли из жизни Лю Шаоци, Чжоу Эньлай, что уже недееспособен Мао Цзэдун. Он считал, что настало его время.

В эти месяцы можно было видеть совершенно преобразившегося Чжу Дэ. Он помолодел, излучал энергию. Раньше долгие годы он казался беспомощным старцем, который не мог даже ходить. Весной и летом 1976 г. он всем своим поведением показывал, что сил у него достаточно. Он действительно рьяно взялся за работу и демонстрировал, что намерен вести себя как самый старший среди руководителей и по возрасту, и по положению.

Далеко не случайно он не упоминал тогда о Мао Цзэдуне, хотя тот был еще жив. Не случайно и то, что Чжу Дэ давал указания практически и формально первому руководителю того времени — Хуа Гофэну. В то же время Чжу Дэ демонстрировал свое желание общаться с простыми людьми. Совершенно очевидно, что Чжу Дэ отрицал «культурную революцию».

Если бы не болезнь, Чжу Дэ, несомненно, сыграл бы еще более важную роль в истории Китая.

За годы работы в Китае мне доводилось неоднократно видеть его.

Это был удивительно привлекательный человек. Общаясь с ним, вы сразу же чувствовали, что перед вами искренний и душевный человек, обладавший большим обаянием.

Помнится, в 1965 г., накануне «культурной революции», состоялась встреча Чжу Дэ с послом нашей страны в КНР С.Г. Лапиным. Мне довелось быть переводчиком нашего посла.

Это было время, когда многие официальные лица в КНР намеренно подчеркивали свою верность курсу Мао Цзэдуна на осуждение нашей страны, на критику всего, что делалось у нас, и, главное, нас обвиняли в том, что якобы мы виноваты в ухудшении двусторонних отношений.

Чжу Дэ вел беседу так, будто бы никакого ухудшения не было. Может быть, он полагал, что и это, как и «культурная революция», только временное отклонение от добрых взаимоотношений между нами.

Помнится, что мое первое впечатление о Чжу Дэ связано с его выступлением, которое мне довелось услышать в 1954 г. Чжу Дэ с поразительной откровенностью говорил о том, что он считает главной проблемой в КНР: о трудностях при налаживании отношений между городом и деревней, между крестьянами и рабочими, интеллигенцией, городским населением. Чжу Дэ считал необходимым создавать снабженческо-сбытовые кооперативы для продажи сельскохозяйственной продукции в городах. Он был увлечен этой идеей. Ощущалось, что он настроен на решение реальных проблем внутри Китая, и при этом, я уже говорил об этом, Чжу Дэ полностью исключал мысль о враждебном отношении к нашей стране.

В Китае, в КПК всегда были привлекательные политические деятели, которые думали и думают прежде всего об интересах людей, народа и в то же время считают, что между нашими странами должны существовать отношения сотрудничества, исключающие вражду, тем более военную, что это отвечает коренным интересам обеих наций. Чжу Дэ — выдающийся китайский политический деятель, всю жизнь посвятивший воплощению в жизнь именно этих идей и убеждений.

Глава четвертая 28 июля 1976 г. — день землетрясения

28 июля 1976 г. в КНР в районе города Таншаня (провинция Хэбэй) произошло землетрясение, которое по своим последствиям стало самым страшным в мире за последние четыре столетия. В результате этой трагедии погибли 242 769 человек, получили тяжелые травмы 164 851 человек.

Землетрясение произошло в точке с координатами 118,2 градуса восточной долготы и 39,6 градуса северной широты.

Это случилось в 3 часа 42 минуты 53,8 секунды 28 июля 1976 г. в Таншане — промышленном городе с миллионным населением. Город спокойно спал, когда в один миг произошло землетрясение, сила которого была такова, как будто на глубине 16 км взорвались одновременно 400 тех атомных бомб, что обрушились в свое время на Хиросиму; сила землетрясения составила 7,8 балла.

Проснулся близлежащий Тяньцзинь; в Пекине дрожали здания. Толчки ощущались на север от Таншаня вплоть до Харбина; на юг вплоть до Банбу, что в провинции Аньхой, и до провинции Цзянсу; на запад до Внутренней Монголии, до Нинся-Хойского автономного района; на восток до Бохайского залива и границ КНР на северо-востоке.

Катастрофу никто не ожидал. Позднее вспоминали, что за несколько дней до землетрясения странно вели себя рыбы и в водохранилище, и в аквариумах: они словно стремились выпрыгивать из воды, насекомые и птицы собирались в стаи и как будто не могли или не хотели сдвигаться с места. Повсюду бегали мыши.

Природа предостерегала людей.

Прибыло морской воды, которая стала мутной. Ныряльщики видели под водой полосы света. Вода в колодцах где-то уходила, а где-то ее уровень поднимался. Выключенные лампы дневного света загорались сами по себе. Было много странных явлений.

Той ночью кричали кошки; собаки не давали людям спать.

Перед самым землетрясением наступила полная тишина.

Сразу после первых ударов стихии четверо жителей Таншаня, понявших, что нужно немедленно и без прикрас рассказать о масштабах несчастья в Пекине, на автомашине помчались в столицу. В 8 часов утра они уже были в Госсовете КНР. Они рассказали о том, что Таншань, стерт с лица земли трем заместителям премьера Госсовета КНР: Ли Сяньняню, Цзи Дэнкую, Чэнь Силяню. Присутствовал и первый секретарь пекинского горкома КПК У Дэ.

На помощь пострадавшим были направлены 100 000 солдат, более 10 000 врачей и медсестер. Они быстро прибыли на развалины Таншаня.

Раненых вывозили во многие провинции и крупные города КНР. До 25 августа были отправлены 1569 железнодорожных составов с ранеными, 470 авиарейсов; 100 263 раненых были переведены в Пекин, Цзилинь, Ляонин, Шэньси, Хэнань, Хубэй, Цзянсу, Аньхой, Шаньдун, Чжэцзян, Шанхай.

Из-под завалов удавалось извлекать людей даже на тринадцатый и на пятнадцатый день после землетрясения.

Во время землетрясения в Таншане погиб 51 иностранец: датчане, французы, японцы.

Тысячи китайцев откликнулись на беду, стремясь оказать бескорыстную помощь пострадавшим, в то же время были задержаны более 1800 мародеров.

У всего того, что происходило после землетрясения, была и политическая сторона.

Это несчастье случилось в тот момент, когда в высшем руководстве партии и государства обстановка была крайне неблагоприятной для населения.

Прежде всего, это было время, когда официально продолжалась «великая пролетарская культурная революция», чьи идейно-теоретические и политические установки главенствовали. Эти установки не содействовали решению практических вопросов; они лишь осложняли жизнь людей.

Руководители были озабочены борьбой за власть накануне близкого ухода из жизни Мао Цзэдуна.

Мао Цзэдун был жив или еще жив. Однако он физически существовал, но не был дееспособен. Поэтому большинство руководителей предпочитали сохранять статус-кво и ничего не предпринимать до того, как Мао Цзэдун испустит последний вздох.

Ситуация характеризовалась тем, что после событий на площади Тяньаньмэнь в апреле 1976 г. из руководства был вытеснен Дэн Сяопин, но не репрессирован. У Дэн Сяопина стало меньше рычагов власти, однако и он, и другие старые руководители ждали своего часа, насколько это можно было в их положении, готовились к нему.

Собственно, речь шла не только о Дэн Сяопине, но о многочисленных кадровых работниках партии, часть из которых была отстранена от власти, часть репрессирована, а часть понижена в должностях. Вместе с тем были и такие старые руководители, которые сохраняли власть, особенно среди военачальников. Все они были настроены против «культурной революции» и ее выдвиженцев. Их взрыв назревал. Его сдерживало лишь то обстоятельство, что Мао Цзэдун был еще жив.

В грядущих событиях Дэн Сяопин мог играть важную роль. Мог оказаться на гребне новой волны. Но не как «лидер номер один», а вместе с другими старыми руководителями. Иными словами, имя Дэн Сяопина могло стать знаменем протеста. Он сам мог стать символом протеста, но реально он должен был считаться и делить власть с другими старыми руководителями.

Более того, у старых руководителей, особенно у тех, кто действительно подвергся репрессиям, были и свои взгляды, которые далеко не всегда совпадали со взглядами Дэн Сяопина.

В борьбе против выдвиженцев «культурной революции» Дэн Сяопин и другие противники «культурной революции» могли быть вместе. При выработке политики после «культурной революции» могли возникать разные предложения о пути движения Китая в будущее.

Практически высшим руководителем партии и государства был в то время Хуа Гофэн. Он полностью разделял теоретические взгляды Мао Цзэдуна, прежде всего и особенно — его теорию «культурной революции». Хуа Гофэн поднялся к вершинам власти на волне этой «революции», относясь к числу ее выдвиженцев. Вместе с тем он должен был считаться со старыми руководителями, особенно с военачальниками, когда речь шла о практических вопросах руководства партией и государством.

Активную роль играли в этот момент те, кого именовали «четверкой», входя в состав высшего руководства КПК и держа в руках многие рычаги власти. Чжан Чуньцяо претендовал на руководство правительством. Ван Хунвэнь — на руководство партийным аппаратом. Яо Вэньюань — на руководство фронтом пропаганды и агитации, руководство идеологическим фронтом. Цзян Цин «примеривала платье будущей императрицы» Китая. Во всяком случае в сфере идеологии, пропаганды господство идей «культурной революции» и власть их проводников были подавляющими.

Более того, в номенклатуре КПК, спустя десять лет после начала «культурной революции», значительную часть составляли выдвиженцы «культурной революции», так что «четверка» не была одинока. Все они хотели сохранять свое положение и готовы были любыми методами бороться за свои посты и власть.

Напомним, что в момент землетрясения из жизни уже ушли и Чжоу Эньлай, и Чжу Дэ, иными словами, не было ни главы правительства, ни главы парламента страны, хотя формально эти посты были заняты, но эрзац-руководители исполнительной и законодательной власти не имели авторитета умерших и не были столь умелыми руководителями практической работы, работы по руководству государственными учреждениями.

Поэтому и меры, которые принимались, и особенно политические установки, выдвинутые в те страшные дни, были либо далеки от интересов людей, либо минимальны, либо были в лучшем случае полумерами. На деле руководство думало больше о себе, о своей политической карьере, о грядущей борьбе за власть после близившейся смерти Мао Цзэдуна. Все это лишь усугубляло положение пострадавших.

Одной из ошибок тогдашнего руководства был принцип «опоры на собственные силы», на то, что Пекин «вооружен марксизмом-ленинизмом, идеями Мао Цзэдуна», а потому нет необходимости принимать помощь из-за рубежа, которую предлагали, в частности, ООН, США, Великобритания и т. д.

Только спустя годы кое-кто в КНР начал осознавать пагубность этого решения. Так, например, Чи Хаотянь (во время землетрясения заместитель политкомиссара Пекинского военного округа) признал, что была допущена «политическая ошибка». При этом он вспомнил о том, что пострадавший район посетила делегация ЦК КПК. Руководитель делегации (скорее всего, Хуа Гофэн) говорил: «Вот тут иностранцы проявляют желание приехать в Китай. Предлагают нам помощь. Но мы, наша великая Китайская Народная Республика, не нуждаемся в том, чтобы чужие влезали в наши дела. Мы не нуждаемся в том, чтобы чужие оказывали нам помощь!» Чи Хаотянь продолжал: «Услышав эти слова, военнослужащие НОАК были растроганы; они аплодировали, плакали и выкрикивали лозунги. И сколько же лет должно было пройти, пока осознали, что это была огромная глупость! Ведь стихийные бедствия — это бедствия для человечества в целом; и разве мы не оказываем большую помощь странам, пострадавшим от стихийных бедствий!»

Так воплотился в жизнь един из основных принципов, составляющих фундамент мировоззрения Мао Цзэдуна и его последователей. Это мысль о том, что Китай и китайцы — не такая страна и не такие люди, как все остальные. С этой точки зрения, суть Китая и китайцев — это их особенность, отдельность, специфичность, своеобразие и в то же время превосходство над остальным миром. Мир должен подчиниться Китаю, должен быть ассимилирован Китаем. Вся планета пока делится на две части. Одна из них — Китай, другая — все остальное. Все остальное способно на некие технические и технологические достижения, которые, однако, являются лишь орудиями, рычагами, помогающими осуществлять китайские идеи. Мышление людей должно стать таким, каким является мышление людей в Китае, причем не просто в Китае, а в Китае, который руководствуется идеями Мао Цзэдуна и его последователей. Этот Китай, в частности, не только не нуждается в помощи извне, но сам способен решать не только свои проблемы, но и проблемы всего мира, если не сейчас, то со временем. Китайский образ мыслей, пришедший из глубины тысячелетий и вылившийся в форму современных теорий, идей Мао Цзэдуна и его последователей, рассматривается в этом аспекте как главная особенность всего китайского, как суть Китая и китайцев. Эта суть может приобретать разную форму в зависимости от обстоятельств. Во времена «культурной революции» это был тот образ мыслей, который предлагал Мао Цзэдун, а вслед за ним его последователи и приверженцы. Это оформлялось в разные лозунги. Иногда речь шла об «опоре на собственные силы», иногда о «величии» Китая, КПК, Мао Цзэдуна, его армии. Иногда на первый план выходили такие политические установки, как лозунг «Возродим нацию Чжунхуа», то есть «возродим китайскую нацию», но суть всегда оставалась все той же: Китай — превыше всего, китайцы — выше всех, миру предстоит быть ассимилированным китайцами.

Пытаясь объяснить то, что происходило после землетрясения в Таншане, некоторые интеллигентные китайцы полагали, что многие присущие только китайцам мысли и поступки порождаются длительным состоянием войны: ведь КПК и руководимая ею армия долго находилась в позиции слабой стороны, поэтому-то эти люди и привыкли придавать такое важное значение политическому энтузиазму и силе духа.

Действительно, после землетрясения происходило то, во что с трудом теперь верится даже самим участникам событий. Например, в районе землетрясения повсеместно можно было увидеть лозунги, пестрящие словами «политический энтузиазм» и «сила духа».

Вот некоторые из них: «Пусть земля содрогается, а мы будем продолжать делать наше дело!», «Нам землетрясение, а мы в ответ революцию!». В армии главными стали лозунги: «Каждое землетрясение — это еще один урок коммунизма!», «Мы откроем себе путь кампанией широкой критики, мы будем яростно критиковать «теорию затухания классовой борьбы», «теорию упования исключительно на производительные силы», «теорию материальной базы» и таким образом будем способствовать работе по ликвидации последствий землетрясения», «Спасибо председателю Мао Цзэдуну, спасибо Освободительной армии, и пусть мы, жители Таншаня, будем вкушать «рис дружбы», пить «воду сочувствия», носить «одежду нашего (то есть не иностранного) фасона».

Звучали, например, призывы спасать прежде всего не людей, а скот, принадлежавший производственной бригаде.

Землетрясение в Таншане и смерть Мао Цзэдуна разделяют всего сорок дней. В августе в Таншане не было слез. Люди переносили горе молча, просто сообщая друг другу, сколько у кого человек погибло в семье.

Спустя месяц с небольшим, в сентябре 1976 г., весь Таншань рыдал. Люди в слезах падали на землю. Таншань, потерявший 240 тысяч родных людей, больше месяца не выражал скорби. А тут как плотину прорвало. Во время траурных митингов кое-где даже земля становилась влажной от слез.

Возможно, это была не скорбь по одному человеку, а прорыв накопившегося горя по своим родным и близким. Во всяком случае, это характерное проявление бесчеловечности системы, созданной Мао Цзэдуном.

После землетрясения в Таншане остались сиротами 3000 детей. Их собирали, отправляли в другие города страны. Нашлось много семей, которые приняли этих несчастных как родных и вырастили их. Это было проявлением человеческих чувств, которые сохраняются в том или ином виде при любых политических режимах.

В то же время после землетрясения проявилась и малая образованность основной массы населения, усугубленная воспитанием в духе идей Мао Цзэдуна, в частности, отрицавших и само знание, и его носителей — интеллигентов.

Так, жители Таншаня с ненавистью относились к сотрудникам государственного учреждения, которое занималось изучением землетрясений. Люди не желали разговаривать с ними, отвечать на их профессиональные вопросы. Никто не хотел им помогать, часто приходилось слышать такие слова: «Да чтоб вы от голода подохли!», «Да чтоб вас лихоманка поразила!», «Да вас расстрелять и то мало!»

К слову сказать, в годы правления Мао Цзэдуна в КНР привычным стало такое понятие, как «расстрел». Он представлялся естественным и единственным решением многих проблем. В этом также выразилась сущность учения, которым руководствовались Мао Цзэдун и его последователи.

Можно привести один случай как пример отношения к образованным людям после землетрясения.

Ху Кэши был членом постоянного комитета ВСНП в 1980-х гг. До «культурной революции» он работал в ЦК КСМК. Тогда руководители КСМК были известны под общим именем «Трое Ху и один Ван», то есть Ху Яобан, Ху Цили, Ху Кэши и Ван Чжаохуа. Во время «культурной революции» все они стали «объектами критики». К работе Ху Кэши вернули только в 1974 г. Его назначили руководителем партийной группы в государственном управлении по вопросам землетрясений.

28 июля спустя два часа после удара стихии он приехал в район Таншаня, но оказалось, что он никому не нужен, и никто не привлек его к работе. Конечно, он очень переживал это.

Объяснялось же все просто. В январе 1976 г. на митинге в Академии наук Китая, посвященном критике того, что тогда именовалось «правоуклонистским поветрием пересмотра дел», один из выступавших обрушился на Ху Яобана, Ли Чана и Ху Кэши. После этого на целых полгода Ху Кэши, Ху Яобан и Ли Чан были отстранены от работы. Все это время шли нескончаемые митинги, на которых всех их терзали и критиковали. Ху Кэши был сильно разгневан и решил ничего не говорить. Он полагал, что, когда Китай лишился Чжоу Эньлая, Чжу Дэ, этих двух, по его мнению, великих людей, летом 1976 г. страна приблизилась к краю бездны. И тут стихийное бедствие наложилось на политическое бедствие!

После землетрясения он занимался обычной административной работой: «сидел на телефоне», отправлял информацию и т. п. Все это свидетельствовало о том, что политическая машина, управлявшая тогда Китаем, не нуждалась в специалистах и умелых администраторах, которые занимались проблемой, которая была актуальной и требовала объединения усилий всех знающих людей.

Наконец, можно отметить, что политический механизм, созданный Мао Цзэдуном, ставил свои политические лозунги и установки выше жизни человека, выше обеспечения безопасности собственно китайцев.

Заведующая центром анализа в управлении по землетрясениям Мэй Шижун в свое время училась в СССР, была аспиранткой в Институте физики земли АН СССР. В 1970 г. в одном из своих докладов она называла районы, на которые следовало обратить внимание в связи с вероятностью там землетрясений в ближайшие 10 лет. В том числе писала и о районе Таншаня.[4]

На ее предупреждения, конечно же, не обратили внимания ни Мао Цзэдун, ни его помощники и последователи. Особенно в связи с тем, что речь шла о знании, принесенном в Китай из нашей страны. Мао Цзэдун и его приверженцы отрицали не только знание, не только его носителей, но и любую вероятность того, что в другой стране могло быть что-либо полезное для Китая.

Глава пятая 9 сентября 1976 г. — день смерти Мао Цзэдуна

Глава шестая 6 октября 1976 г. — день ареста Цзян Цин, Чжан Чуньцяо, Ван Хунвэня, Яо Вэньюаня

В официальном документе, в «Решении по некоторым вопросам истории партии со времени образования КНР», в частности, сказано следующее:

«9 сентября 1976 г. умер Мао Цзэдун; контрреволюционный блок Цзян Цин усилил свою заговорщическую деятельность, направленную на захват высшей власти в партии и в государстве. Однако в первой декаде октября 1976 г. политбюро ЦК партии, осуществляя волю партии и народа, смело разгромило контрреволюционный блок Цзян Цин, положило конец беде — «великой культурной революции». Это великая победа всей партии, всей армии и народов всех национальностей всей страны, достигнутая в результате длительной борьбы. В борьбе за разгром контрреволюционного блока Цзян Цин товарищи Хуа Гофэн, Е Цзяньин, Ли Сяньнянь сыграли важную роль».

По сути, главную роль в этих событиях сыграл Е Цзяньин. В «Приветственном письме товарищу Е Цзяньину от 4-го пленума ЦК КПК 11-го созыва» было сказано:

«В октябре 1976 г., в тот напряженный момент, когда контрреволюционный блок Цзян Цин осуществлял свой заговор, направленный на захват высшей власти в партии, Вы вместе с другими товарищами на основании мнения большинства членов политбюро, выражая волю партии и народа, смело поднялись на борьбу и разгромили контрреволюционную группировку Цзян Цин, спасли партию от опасности, которая ей угрожала».

В истории КПК это уникальный случай. Пленум ЦК партии в письменном виде выразил благодарность члену партии за то, что он совершил в интересах всей партии и всего народа. Такого признания не удостоился в истории КПК никто из ее членов, кроме маршала Е Цзяньина.

Здесь необходимо сразу же подчеркнуть несколько обстоятельств.

Прежде всего, устранение «четверки» практически сразу же после ухода из жизни Мао Цзэдуна слилось с его смертью и явилось важнейшим событием в истории КПК и КНР. Благодаря этим решительным действиям был расчищен путь к началу преобразований и к высвобождению мышления из оков — политических установок Мао Цзэдуна — особенно периода «культурной революции», и выходу из самой той ситуации, при которой важнейшие посты в руководстве партией занимали выдвиженцы «культурной революции», которые были намерены продолжать борьбу против значительной части партийной номенклатуры, представлявшей старых членов КПК, были намерены отрицать почти все то, что делалось до «культурной революции», когда Лю Шаоци и другие руководители выправляли ситуацию, созданную Мао Цзэдуном.

Парадоксально, но пока Мао Цзэдун был жив, он в известном смысле сохранял часть старых руководителей, понимая необходимость использовать их опыт и знания для решения экономических проблем. Старые руководители при живом Мао Цзэдуне не могли выступить против него.

Ситуация кардинально изменилась после его смерти. Больше никто и не сдерживал старых руководителей и не защищал их. Старые руководители и выдвиженцы «культурной революции» оказались в состоянии смертельного противостояния. И те, и другие были готовы на крайние действия. Речь шла о физическом устранении противников. Вопрос был в том, у кого окажется больше решимости и кто сумеет предпринять активные действия раньше противника.

Выдвиженцы «культурной революции» не только не были заинтересованы в старых руководителях, но видели в них своих главных смертельных врагов и вполне могли решиться на ликвидацию большинства старых кадровых работников.

Таким образом, для старых руководителей смерть Мао Цзэдуна явилась рубежом. Они понимали, что необходимо действовать быстро, решительно и не в рамках выступлений на совещаниях руководства партии. В противном случае перед ними замаячила угроза физического уничтожения.

В этой ситуации и сыграло свою роль то обстоятельство, что во главе вооруженных сил после смерти Мао Цзэдуна оказался маршал Е Цзяньин.

Из десяти маршалов КНР к тому времени в живых осталось четверо. Лю Бочэн был слеп и стар. Сюй Сянцянь практически не принимал участия в делах. Не Жунчжэнь, как и обычно, предпочитал заниматься ВПК, наращиванием военно-технического, особенно ядерного и ракетного, потенциала НОАК.

Повседневное руководство вооруженными силами осуществлял маршал Е Цзяньин. Это был идеальный штабной работник. Он всю жизнь занимался разработкой разного рода военных операций, а также улаживанием отношений между высшими военачальниками, действуя неизменно в пользу Мао Цзэдуна.

Е Цзяньин был своего рода «Чжоу Эньлаем в армии». Это тоже был «гуттаперчевый» и «непотопляемый» политик. Он оказывался одновременно нужен и Мао Цзэдуну, которому необходим был в определенных случаях посредник для связей с высшими военачальниками на местах, и этим военным, которые, в свою очередь, нуждались не только в посреднике-штатском, каким был Чжоу Эньлай, но и в посреднике-военном для согласования проблем с Мао Цзэдуном.

Е Цзяньин был удобен для региональных военных лидеров. Он находился в центре и был способен, наряду с Чжоу Эньлаем, представлять и согласовывать интересы сильных фракций военачальников из различных регионов КНР, из больших военных округов.

Мао Цзэдун доверял ему. Он, в свою очередь, стремился быть лояльным к Мао Цзэдуну.

Правда, в конце 1950-х гг. мне довелось сопровождать в Москве делегацию во главе с маршалом Е Цзяньином. Делегация побывала в Большом театре на балете «Красный мак». В музыке балета тогда звучала мелодия китайской песни, в которой были следующие слова: «Восток заалел, взошло солнце, это в Китае появился Мао Цзэдун». Меня поразило то, что Е Цзяньин, услышав эту мелодию, тут же сказал: «Это сюда не вписывается».

Е Цзяньин был прав, ибо речь шла о событиях 1920-х гг., когда этой песни еще не было и Мао Цзэдун не играл той роли, какую ему довелось сыграть впоследствии. Это было странно. Мне до той поры никогда не приходилось слышать, чтобы хоть что-нибудь связанное с именем Мао Цзэдуна хоть кто-нибудь из китайцев ставил под сомнение.

Формально маршал Е Цзяньин оказался среди выдвиженцев «культурной революции». В самом ее начале он громче всех маршалов славил и Мао Цзэдуна, и его тогдашнего единственного заместителя и преемника маршала Линь Бяо. При этом исторически Е Цзяньин никак не входил в клан Линь Бяо. Е Цзяньин стал членом политбюро ЦК КПК на том самом пленуме ЦК партии, который состоялся в августе 1966 г. и на котором Линь Бяо был назначен на пост единственного заместителя председателя ЦК КПК, а Лю Шаоци был «был понижен по значению со второго места на восьмое».[7]

Е Цзяньин угадал тогда главную мысль Мао Цзэдуна, которая касалась военачальников. Мао Цзэдун хотел, чтобы они поддержали его идею о необходимости выдвинуть на первый план в работе партии и государства подготовку к войне, имея в виду войну против нашей страны как главного военного врага КНР.

Именно эту мысль Мао Цзэдуна пропагандировал и поддерживал Е Цзяньин. К слову, Е Цзяньина и Дэн Сяопина сближало с Мао Цзэдуном и Чжоу Эньлаем отношение к нашей стране как к врагу: врагу их личному, врагу их армии, врагу их партии и, как они считали, врагу Китая. До конца жизни ни один из них так и не изменил своего отношения к нашей стране.

Кстати, Е Цзяньин уже после смерти Мао Цзэдуна, в 1979 г., выступая в качестве главы парламента КНР, в качестве председателя постоянного комитета ВСНП, в беседе с австрийцем Отто фон Габсбургом, который был весьма прогрессивным человеком демократических убеждений, говорил: «Вы, немцы, никогда не должны забывать того, что вы лишились Кенигсберга в том же 1944 году, когда мы, китайцы, потеряли Туву».

А во время «культурной революции», 25 сентября 1966 г., Е Цзяньин в одном из своих публичных выступлений утверждал: «Наш основной расчет должен быть в том, что нам, вероятно, придется воевать. Мы говорим, что нужно никогда не забывать о классовой борьбе, а высшая форма классовой борьбы — это война. Поэтому никогда не забывать о классовой борьбе — это, можно сказать, означает никогда не забывать о подготовке к войне… Центром борьбы против империализма, против ревизионизма является именно наш Китай. Ключ к решению вопроса об освобождении земного шара — в Китае. Мы должны быть готовы к выполнению этой задачи».[8]

В другом выступлении он подчеркивал: «Базой мировой революции сегодня является Китай. Ныне мировая революция имеет руководство со стороны председателя Мао Цзэдуна, и в ходе этой революции, несомненно, окажется возможным создать обновленный земной шар».[9]

Е Цзяньин тогда делал акцент на воспитании подрастающего поколения в духе подготовки «неизбежной» войны Китая против нашей страны, поэтому такая его позиция, вкупе с другими обстоятельствами, делала Е Цзяньина необходимым членом руководства ходом «культурной революции», с точки зрения Мао Цзэдуна.

В 1967 г. газета «Жэньминь жибао» писала: «Мы уверены, что наступит день, когда лучезарное красное знамя марксизма-ленинизма, идей Мао Цзэдуна высоко взовьется над Красной площадью, над родиной Октябрьской революции».[10]

14 февраля 1967 г. Е Цзяньин заявил, что наша страна якобы «переносит центр своей военной стратегии на Восток, перебрасывает войска, усиливает военные приготовления, направленные против Китая».[11] Член группы ЦК КПК по делам «культурной революции» Ли Маньцунь 28 января 1967 г. на массовом митинге в Пекине назвал нашу страну «врагом» Китая. Министр иностранных дел КНР маршал КНР Чэнь И в начале февраля 1967 г. заявлял: «Проблема СССР, возможно, будет иметь развитие; возможно, придется разорвать с СССР дипломатические отношения; возможно, придется воевать».[12]

В это время в Пекине на стенах домов стали появляться лозунги: «СССР — наш враг!»; «Долг крови придется платить кровью!»; «Выступающие против Китая добром не кончат!»; «С китайским народом шутки плохи!» Все эти лозунги были обращены к нашей стране, к нашим людям. Е Цзяньин вместе с Чжоу Эньлаем и Чэнь И активно поддерживал эту сторону политики Мао Цзэдуна, одновременно он стремился ограничить удар, который в ходе «культурной революции» был нанесен по старым партийным руководителям.

В этой связи можно отметить, что в самом ее начале Е Цзяньину было поручено изолировать самых видных представителей интеллигенции, дабы не дать им влиять на массы, если бы они захотели критиковать «культурную революцию».

Е Цзяньин создал тогда то, что получило наименование «курсов концентрации и воспитания». В эти лагеря военнослужащие и сотрудники органов безопасности свозили известных китайских интеллигентов, отрывая их от семей и от дома. Это было большое испытание для пожилых и больных людей, какими тогда были все они.

В инструкции заместителя председателя военного совета ЦК КПК Е Цзяньина, датированной 23 июня 1966 г., говорилось: «Необходимо успокоить их (а речь шла о «золотом фонде» китайской творческой интеллигенции. — Ю.Г.), добиться того, чтобы у них рассеялось чувство отвращения к курсам концентрации и воспитания. Нужно добиваться того, чтобы они не чувствовали себя как в большой тюрьме, куда заточили всю культуру». И далее: «Особенно необходимо добиваться того, чтобы в период пребывания на курсах… среди них (интеллигентов. — Ю.Г.) не было случаев самоубийств». В этой же инструкции Е Цзяньин разъяснял, как поступать с крупными партийными работниками, раскритикованными в ходе «культурной революции». «Что же касается Чжоу Яна (заместитель заведующего отделом пропаганды ЦК КПК. — Ю.Г.) и людей его ранга, то их можно и не отправлять на курсы концентрации и воспитания. Пусть они остаются дома, изучают там труды председателя Мао Цзэдуна, пишут самоанализы, а на курсы концентрации и воспитания ездят для того, чтобы принимать участие в собраниях и выступать на них с самокритичными речами». Некоторое время спустя, когда «курсы концентрации и воспитания» были упразднены, а «поднадзорные» переданы в руки «революционных масс», малоформатная печать, давая оценку приведенному выше высказыванию Е Цзяньина, писала: «Он (Е Цзяньин. — Ю.Г.) боялся, что не останется в живых наследников курса реставрации капитализма».[13]

Таким образом, в малоформатной печати периода «культурной революции» Е Цзяньина критиковали за то, что он, «действуя под красным знаменем» «культурной революции» Мао Цзэдуна, якобы фактически выступал против этого «красного знамени», так как пытался таким образом спасти жизни этих людей. Выдвиженцы «культурной революции» были полны решимости физически уничтожить интеллигентов старого закала, всех тех, кто стал образованными людьми до «культурной революции» и не бросился очертя голову за Мао Цзэдуном в это политическое движение. Они полагали, что Е Цзяньин на своих «курсах концентрации и воспитания» скрывает этих интеллигентов, эту «погань», от справедливого гнева народа, «вооруженного идеями Мао Цзэдуна».

На протяжении всей «культурной революции» Е Цзяньину удалось держаться среди тех действующих старых руководителей, которых Мао Цзэдун использовал в своих интересах. Он оказался нужен Мао Цзэдуну.

Особенно позиции Е Цзяньина усилились после гибели Линь Бяо и его критики.

В момент смерти Мао Цзэдуна власть над вооруженными силами в весьма значительной степени была сосредоточена в руках маршала Е Цзяньина. Ему и предстояло сыграть главную роль в устранении «четверки».

Весной 1977 г. заместитель председателя ЦК КПК маршал Е Цзяньин отметил свое восьмидесятилетие. К нему в гости приехали маршалы Не Жунчжэнь и Сюй Сянцянь, а также генералы Су Юй, Ван Чжэнь, Юй Цюли, Ян Чэнъу. Когда все собрались, Е Цзяньин вышел к ним вместе с Дэн Сяопином. Дэн Сяопин приветствовал собравшихся словами: «Ну, вот, тут собрались все старые маршалы!» Е Цзяньин в ответ сказал: «Ты у нас тоже старый маршал. Более того, ты — руководитель старых маршалов!»

Е Цзяньин всегда исходил из необходимости считаться с реальной расстановкой сил в армии, в партии, в государстве. Он понимал, что, несмотря на сыгранную им роль при устранении «четверки», он ни в коем случае не сможет занять положение вождя, диктатора или военного правителя.

Важно отметить то обстоятельство, что в результате «культурной революции» были подорваны позиции почти всех кланов военачальников. Более того, ко времени ухода Мао Цзэдуна с политической сцены и из жизни ушли маршалы Чжу Дэ, Пэн Дэхуай, Хэ Лун, Линь Бяо, Чэнь И. Еще до «культурной революции» умер маршал Ло Жунхуань.

Таким образом, в живых оставались маршалы Лю Бочэн, Сюй Сянцянь, Не Жунчжэнь и Е Цзяньин.

Самым сильным, практически единственным, из этой политической кампании вышел блок маршалов Лю Бочэна и Сюй Сянцяня. Они выжили сами и сумели сохранить свое влияние в армии и в стране.

Политическим представителем тандема Лю Бочэна — Сюй Сянцяня традиционно был Дэн Сяопин.

Е Цзяньин не имел своей мощной фракции в армии или мощной региональной группировки военачальников. Поэтому он счел целесообразным примкнуть к сильнейшей группе военных и признать их силу. Это выразилось в форме выдвижения Е Цзяньином Дэн Сяопина на роль фактического гражданского руководителя всех группировок военачальников в КНР.

Так вскоре после смерти Мао начал восстанавливаться механизм управления страной. Ось этого механизма оставалась все той же — вооруженные силы. Вместо Мао Цзэдуна высшим руководителем вооруженных сил по договоренности между высшими военачальниками стал Дэн Сяопин. Е Цзяньин сохранил за собой роль распорядителя повседневной деятельностью военного совета ЦК КПК. Одновременно он был председателем постоянного комитета ВСНП.

Итак, структура руководства Китаем, руководства и армией, и партией, и государством после смерти Мао Цзэдуна, в сущности, не изменилась.

Костяк этой структуры составляли военные, фракции военачальников, которые договорились между собой о статус-кво и о признании высшим арбитром в их возможных разногласиях Дэн Сяопина — представителя самой сильной военной группировки, группировки Лю Бочэна — Сюй Сянцяня, а также о том, что его заместителем по практическим делам должен стать по праву и по заслугам маршал Е Цзяньин.

Главное, с чем тогда, в 1977 г., в день его восьмидесятилетия, поздравляли Е Цзяньина, это с его заслугой, с тем, что тогда именовалось разгромом «четверки».

А это событие произошло за полгода до дня восьмидесятилетия маршала.

Если говорить о предыстории этого события, то нужно обратиться к последним дням жизни Мао Цзэдуна. Поздно вечером 8 сентября 1976 г. он вызвал к себе членов руководства партии, ее политбюро. Они явились. В их поведении ощущалась страшная напряженность.

Во время «культурной революции» всем им было крайне трудно увидеться с Мао Цзэдуном. Более года уже Мао Цзэдун не присутствовал даже на заседаниях политбюро ЦК КПК (очевидно, исключая собрание членов политбюро у постели Мао летом 1976 г.). Поэтому члены руководства недоумевали, не зная, насколько он болен, что он скажет.

К постели Мао Цзэдуна подошел заместитель председателя ЦК КПК, заместитель председателя военного совета ЦК КПК маршал Е Цзяньин. Мао открыл глаза и сделал жест рукой. Е Цзяньин, будучи старым человеком, не увидел этого: глаза его застилали слезы. Он взволнованно вышел из спальни Мао Цзэдуна.

В соседней комнате он снял очки и стал протирать глаза, к нему подбежала медсестра и сказала, что Мао Цзэдун зовет его.

Е Цзяньин возвратился в спальню, наклонился к лежавшему на постели Мао Цзэдуну. Позвал его: «Председатель! Председатель!»

Мао Цзэдун открыл глаза, посмотрел на Е Цзяньина, и губы его дрогнули. Е Цзяньин попытался разобрать, что тот хотел сказать. Но так ничего и не расслышал.

Прошло несколько минут. Мао Цзэдун устал. Закрыл глаза. Е Цзяньин вышел из спальни.

Спустя пять лет после этого, в 1981 г., Е Цзяньин вспоминал: «Все товарищи члены политбюро пришли в комнату председателя. По очереди, один за другим, все подходили повидаться с ним. В то время сердце его еще не перестало биться. Повидавшись с ним, возвращались в комнату отдыха. Спустя некоторое время медсестра снова позвала меня к председателю. Тогда председатель посмотрел на меня, не произнес ни слова. И я снова вышел из спальни… В то время я подумал: почему председатель захотел во второй раз увидеть меня? Хотел ли дать еще какое-то поручение?»

Во всяком случае, Е Цзяньин оказался единственным из всех членов высшего руководства, которого Мао Цзэдун пожелал увидеть еще раз перед своей смертью.

Мао Цзэдун не оставил политического завещания и даже не смог произнести ни слова во время прощания с членами руководства, в том числе со своей женой Цзян Цин и с маршалом Е Цзяньином.

В 0 часов 10 минут 9 сентября 1976 г. Мао Цзэдун умер.

Седовласый, весь в белом врач вышел из спальни и сообщил членам политбюро ЦК КПК о смерти Мао Цзэдуна. Хотя морально все были готовы к этой вести, все замерли. Все демонстрировали скорбь, из глаз полились слезы.

Затем члены политбюро вошли в комнату, где лежало тело Мао Цзэдуна. Они остановились перед ним, склонив в молчании головы.

Конечно, эти опытные политики были давно готовы к уходу Мао Цзэдуна. Заранее были подготовлены и документы, определявшие церемонию прощания с усопшим вождем. Все члены руководства были давно уже нацелены на борьбу со своими политическими противниками за власть. Именно это занимало их мысли.

И все же смерть есть смерть, и это был тягостный момент для тех, кто десятки лет следовал за Мао Цзэдуном. Естественно, возникла некая психологическая пауза. Однако она была быстро нарушена.

В 3 часа ночи состоялось экстренное заседание политбюро. На повестке дня — вопрос о похоронах Мао Цзэдуна. Обсудили создание комиссии, обращение к народу, порядок прощания, порядок проведения траурного митинга. Заседание подходило к концу.

За все это время Цзян Цин не проронила ни звука. Внезапно она попросила дать ей слово. Всем своим видом она подчеркивала свое особое положение. Тоном приказа она заявила: «Я считаю, что следует также обсудить вопрос о проводящемся в настоящее время массовом политическом движении; не следует сосредоточиваться только на организации похорон и пренебрегать критикой Дэн Сяопина. Судя по тому, как дело обстояло в предшествующий период, я считаю, что ЦК совершенно несерьезно относится к вопросу о руководстве этим движением, совершенно не прилагает тут усилий!» Говоря это, она подняла голову и обвела всех присутствовавших, одного за другим, тяжелым взглядом из-за толстых стекол очков.

Описывая эту ситуацию, противники «четверки», утверждали, что до членов политбюро давно уже было доведено указание Мао Цзэдуна: «Вот когда я умру, Цзян Цин начнет скандалить». Но никто не мог и подумать, что эта женщина не проявит никакого уважения к чувствам скорби и нетерпеливо попытается злоупотреблять властью, выступать в роли этакой «барыни» или «старой хозяйки».

В душе большинство членов политбюро испытывали неприязнь к Цзян Цин. И в то же время положение ее было особым, и к тому же она выступала в качестве «старой хозяйки» в той «четверке», которая обладала громадной властью. В какой форме можно было ставить перед ней вопросы, выражать свое мнение? Все безмолвствовали.

Цзян Цин вновь заговорила: «Критиковать Дэн Сяопина, выступать против правых — это вопрос громадного значения, ибо речь идет о том, изменят или не изменят свой цвет и наша партия, и наше государство. Уже более полугода прошло, а кампания критики Дэн Сяопина так и не привела еще к его свержению. Разве это не крайне опасная ситуация? У меня на сей счет собрано очень много материалов». Она хлопнула рукой по своей коричневой папке.

И тогда заговорил Е Цзяньин: «А разве не ты лично и руководишь и управляешь ходом этого самого движения? А если есть какие-то материалы, то пусть с ними ознакомятся все!»

Цзян Цин подняла голос: «Хм! По-моему нельзя проявлять слишком большую мягкость в отношении Дэн Сяопина. Следует исключить его из партии, исключить его из партии!»

«Товарищ Цзян Цин, давайте поспокойнее, похладнокровнее. Ведь надо принимать во внимание, что наша партия в настоящее время переживает самый трудный момент. И сейчас самое важное состоит в том, чтобы как можно более тесно сплотиться вокруг ЦК партии, преодолеть трудности, пройти эту трудную заставу!» — возразил Е Цзяньин.

«Я согласен с мнением заместителя председателя Е Цзяньина». — «Я тоже согласен». Люди наперебой стали высказываться. Даже Чжан Чуньцяо, Яо Вэньюань тоже присоединились к общему хору голосов.

Обмен репликами между Цзян Цин и Е Цзяньином показал, что на первый план среди членов высшего руководства КПК вышли две фигуры: вдова Мао Цзэдуна Цзян Цин, которая возглавляла выдвиженцев «культурной революции», и маршал Е Цзяньин, на практике оставшийся старшим среди прежних руководителей, еще входивших в состав политбюро ЦК КПК.

Цзян Цин попыталась сделать так, чтобы главным стало решение вопроса об исключении из партии Дэн Сяопина. Если бы такое решение было принято, был бы открыт путь к исключению из партии большинства старых членов руководства КПК и вообще многих старых членов партии. Цзян Цин предприняла попытку осуществить молниеносную расправу со своими политическими противниками.

Собственно говоря, Цзян Цин повела себя в данном случае, во-первых, как лидер выдвиженцев «культурной революции» и претендент на пост высшего руководителя партии и государства; во-вторых, как политик, лишенный эмоций или не допускавший того, чтобы эмоции мешали главному — ведению политической борьбы, немедленному принятию важных политических решений, отвечавших, с ее точки зрения, сложившейся ситуации.

Цзян Цин полагала, что теперь, когда Мао Цзэдун умер, не следовало сосредоточиваться на самом факте смерти председателя.

Цзян Цин исходила из того, что жизнь продолжалась и ситуация требовала сосредоточиться на реальных и самых важных, с ее точки зрения, вопросах.

По мнению Цзян Цин, требовалось немедленно исключить Дэн Сяопина из партии. Нужно отметить, что политическая интуиция в данном случае ее не подвела. Вероятно, это был единственный момент, когда можно было поставить вопрос об исключении Дэн Сяопина из КПК. В то же время Цзян Цин проявила смелость, оказавшись единственной из выдвиженцев «культурной революции», кто решился на прямое столкновение с теми силами внутри руководства партии, которые никак не были согласны уступать свои позиции, особенно после смерти Мао Цзэдуна.

Е Цзяньин, учитывая и то, что у него в руках были мощные рычаги по руководству вооруженными силами, а также ощущая поддержку старых руководителей партии, которые хотя и не входили в состав руководства, но имели за собой те или иные силы, взял на себя роль главного представителя прежних авторитетных руководителей.

Он выдвинул известную идею поиска компромисса, перенесения поставленного вопроса в плоскость его закулисных и длительных обсуждений, как это многократно случалось в истории КПК.

Формально Е Цзяньин призвал к тому, чтобы повременить и сосредоточиться на траурных мероприятиях. Фактически же он намекал на то, что в случае постановки вопроса о членстве Дэн Сяопина в партии возможно прямое столкновение с участием масс населения, теперь уже над гробом Мао Цзэдуна и в защиту имени усопшего лидера и в защиту Дэн Сяопина, которого сам Мао Цзэдун так никогда не исключал из партии. Вероятно, учитывая все это, такой опытный политик, как Чжан Чуньцяо, предпочел согласиться с Е Цзяньином и отложить обсуждение поставленного Цзян Цин вопроса.

Одним словом, сразу же, через три часа после кончины Мао Цзэдуна, когда его тело еще не остыло, тут же у этого тела в политбюро ЦК КПК произошло открытое столкновение двух фракций. В результате было решено до окончания похоронных мероприятий отложить решение поставленных вопросов. При этом каждая из сторон, очевидно, исходила из того, что теперь необходимо сосредоточиться на подготовке к реальному столкновению и к смертельной борьбе. Компромисс, очевидно, исключался.

После заседания политбюро для его членов стало вполне очевидным, что предстояла острейшая борьба не на жизнь, а на смерть за верховную власть над партией и государством. Цзян Цин определенно показала, что она намерена взять в свои руки главную власть в партии.

Каким мог быть ход мыслей Е Цзяньина в этот момент?

Как уже упоминалось, на протяжении всего периода «культурной революции» маршал Е Цзяньин демонстрировал свою преданность Мао Цзэдуну, поддерживал все его решения. Именно Е Цзяньин первым из маршалов превознес Линь Бяо, когда Мао Цзэдун решил сделать того своим единственным заместителем и сместить Лю Шаоци, который находился в положении «второго лица» в партии и в государстве.

Со временем Е Цзяньин сумел занять положение первого заместителя Мао Цзэдуна по делам вооруженных сил. После гибели Линь Бяо он стал главным помощником Мао Цзэдуна в тех случаях, когда нужно было решать конкретные вопросы, касавшиеся армии.

Мао Цзэдуну, очевидно, представлялось выгодным известное разделение властей, сложившееся к концу «культурной революции». Тогда сам Мао Цзэдун находился над всем и вся, будучи высшей и непререкаемой властью. Далее, главным доверенным лицом Мао Цзэдуна в партии им был назначен Ван Хунвэнь. В правительстве после смерти Чжоу Эньлая и отстранения Дэн Сяопина в апреле 1976 г. власть формально была в руках Хуа Гофэна, хотя, по сути, всеми делами ведал Чжан Чуньцяо. В армии главным доверенным лицом Мао Цзэдуна был Е Цзяньин.

Когда Мао Цзэдун умер, военная власть, самая главная власть, оказалась сосредоточена в руках Е Цзяньина.

В то же время власть над партией была в руках Ван Хунвэня. А власть над правительством — в руках Чжан Чуньцяо.

Хуа Гофэн, который формально оказался на месте преемника Мао Цзэдуна и занимал посты и председателя ЦК КПК, и председателя военного совета ЦК КПК, и председателя КНР, и премьера Госсовета КНР, по сути, был в значительной степени декоративной фигурой. Его никак нельзя было воспринимать как реального преемника Мао Цзэдуна на посту высшего и единственного руководителя партии и государства.

Главные реальные противоборствовавшие силы, представителями которых выступали Е Цзяньин и Цзян Цин, находились в относительном равновесии. Важным было то, что ни у одной из сторон не было в руках власти одновременно и над партийным аппаратом, и над вооруженными силами. Разделение властей, которое устраивало Мао Цзэдуна, после его смерти с неизбежностью вело к смертельной схватке за объединение в одних руках власти и над армией, и над партией.

У каждой были свои «козыри»; и в то же время у каждой были и свои слабости. Ни одна из них не имела возможности немедленно взять верховную власть в свои руки. Именно по этой причине на какое-то время и понадобилась устраивавшая всех временная и проходная фигура Хуа Гофэна.

Е Цзяньин разделял главные идеи Мао Цзэдуна. Пока Мао Цзэдун был жив, он, очевидно, считал необходимым всегда оставаться в такой позиции, чтобы Мао Цзэдун нуждался в нем и в известной степени доверял ему. Е Цзяньин усвоил «урок Хрущева»: откладывал любые свои самостоятельные действия до тех времен, которые наступили после смерти Мао Цзэдуна. Пережить Мао Цзэдуна, чтобы затем устроить все так, как он считал нужным, — вот в чем, вероятно, был замысел Е Цзяньина.

Ему также удалось при жизни Мао Цзэдуна остаться тем единственным из маршалов КНР, которого Мао Цзэдун считал относительно надежным помощником по устройству дел внутри армии. Более того, именно благодаря этому, Е Цзяньин в последние годы жизни Мао Цзэдуна выдвинулся в партии и армии в число тех, кто оставался ближайшими помощниками Мао Цзэдуна, составляли его ближний круг, главную руководящую группу в партии и в государстве.

Реально Е Цзяньину благодаря его поведению во время «культурной революции» удалось войти в высшее руководство КПК и КНР, стать фигурой, сопоставимой в историческом плане по масштабам и значению с Лю Шаоци, Чжоу Эньлаем и Чжу Дэ, не говоря уже о Линь Бяо, Чэнь Юне и Дэн Сяопине.

В то же время Е Цзяньин принадлежал к тем силам в партии, которые видели в выдвиженцах «культурной революции» угрозу своему положению, а может быть, и самой жизни.

Они полагали, что при Мао Цзэдуне нужно было считаться с его волей, идти на то, чтобы отвечать за политику Мао Цзэдуна, в том числе и в годы «культурной революции», необходимо было приспосабливаться к нему, терпеть выдвиженцев, ограничивая, насколько это удавалось, их власть.

Вместе с тем эти старые руководители принимали во внимание и стремились использовать в своих политических целях недовольство населения, в том числе и членов партии, целым рядом последствий политики времен «культурной революции». Широкие слои населения были недовольны массовыми репрессиями, тем, что именовалось «внутренней» или гражданской войной в стране, разрушением хозяйства, падением жизненного уровня. К этому можно добавить и стремление выдвиженцев «культурной революции» не только захватывать власть в партийных и административных органах, но и осуществить передел сфер влияния группировок военачальников.

Е Цзяньин и другие ясно видели, что Цзян Цин и ее сторонники создают по всей стране сеть своих опорных пунктов, замышляют взять власть и в партии и в государстве, окончательно устранив прежних или старых руководителей.

С точки зрения Е Цзяньина и других старых руководителей, события 5 апреля 1976 г. свидетельствовали о том, что массы населения не довольны результатами политики, проводившейся Мао Цзэдуном и его «штабом» во время «культурной революции».

Таким образом, выступление против Цзян Цин и ее сторонников было, с точки зрения Е Цзяньина, неизбежным и необходимым. Оно позволяло старым руководителям сохранить власть в своих руках, сохранить имя Мао Цзэдуна в качестве своего прикрытия и обоснования легитимности своей власти и в то же время свалить все недостатки политики Мао Цзэдуна или политики, проводившейся при его жизни, на Цзян Цин и ее сторонников.

Е Цзяньин, очевидно, также понимал, что сам ход событий поставил его на такое место в руководстве партией и государством, где он должен был принять решения, взять на себя роль лидера. Теперь, когда не было ни Мао Цзэдуна, ни Чжоу Эньлая, ни Чжу Дэ, ни Лю Шаоци, а Чэнь Юнь, как обычно, оказывался где-то в тени, и при этом Дэн Сяопин формально был отстранен от всех постов в партии и вне ее решением политбюро ЦК КПК, принятым 7 апреля 1976 г. и одобренным тогда же Мао Цзэдуном, Е Цзяньин имел возможность и должен был сыграть роль главного действующего лица, руководить действиями, направленными на отстранение Цзян Цин и ее сторонников от власти. Это была трудная миссия, но Е Цзяньин оказался готов к ее выполнению. На этом этапе позиции Е Цзяньина и Дэн Сяопина совпали, и они нуждались друг в друге. Уже упоминалось, что в данном случае многое определялось тем, что Дэн Сяопин выступал как представитель маршалов Лю Бочэна — Сюй Сянцяня.

Не менее важно, что Е Цзяньин мог пользоваться поддержкой армии, во всяком случае, большей ее части, ибо все существовавшие к тому времени группировки военачальников были настроены в пользу возвращения старых руководителей и устранения выдвиженцев «культурной революции», потому что только в этом случае старые военачальники, «старые маршалы», и сохраняли свое положение и власть.

Итак, с одной стороны, после смерти Мао Цзэдуна произошло острое столкновение Цзян Цин и Е Цзяньина на заседании политбюро ЦК КПК, в результате чего Е Цзяньину стало очевидно, что он должен действовать немедленно, должен опередить выдвиженцев в борьбе за высшую власть в партии.

В то же время, с другой стороны, сами выдвиженцы «культурной революции» очень хорошо понимали, что и для них промедление смерти подобно.

После окончания заседания, как и обычно, состоялся обмен мнениями между Цзян Цин, Чжан Чуньцяо, Ван Хунвэнем и Яо Вэньюанем. Он был кратким, занял полчаса.

Затем Цзян Цин вернулась к себе, в резиденцию на территории Чжуннаньхая.

Она позвонила Мао Юаньсиню и вызвала его к себе.

Мао Юаньсинь — племянник Мао Цзэдуна. В последние несколько лет своей жизни Мао Цзэдун, вызвав Мао Юаньсиня из Северо-Восточного Китая к себе в Пекин и сделав его «своим голосом», стал через него общаться с членами руководства партии.

Мао Юаньсинь понимал, что дни Мао Цзэдуна сочтены, и стал ориентироваться на Цзян Цин. Он даже называл ее «мамой».

Цзян Цин, вызвав Мао Юаньсиня, дала ему задание: пойти к секретарю Мао Цзэдуна, с которым договорилась о том, что он передаст ей через Мао Юаньсиня стенограммы бесед Мао Цзэдуна и черновые записи его высказываний в последнее время.

Тем временем Яо Вэньюань, отвечавший за пропаганду и агитацию, которым Цзян Цин и другие придавали громадное значение, а потому все рычаги в этой области держали под своим контролем, готовил текст официального сообщения о смерти Мао Цзэдуна, которое должно было быть опубликовано в 3 часа дня 9 сентября 1976 г. Перед Яо Вэньюанем стояла сложная задача — Цзян Цин считала необходимым не допустить того, чтобы пропагандистская работа ограничивалась только темой скорби. Это означало указание внимательно следить за обстановкой, исходя из соответствующего понимания состояния «классовой борьбы» в стране.

Чжан Чуньцяо являлся, по сути, тем лицом, на основании мнения которого все четверо и принимали решения. После смерти Чжоу Эньлая, по логике вещей, Чжан Чуньцяо, будучи фактически первым заместителем главы правительства, должен был стать премьером Госсовета КНР. Однако Мао Цзэдун поставил на этот пост Хуа Гофэна. Теперь, после смерти Мао Цзэдуна, Чжан Чуньцяо стремился использовать вновь представившуюся ему возможность и занять пост главы правительства КНР.

Ван Хунвэнь много сделал для того, чтобы ориентировать своих сторонников в партийном аппарате по всей стране на подготовку к серьезным событиям, которые произойдут после смерти Мао Цзэдуна.

Ван Хунвэнь, маскируясь, от имени управления делами или канцелярии ЦК КПК, передал в провинции, на места указания немедленно докладывать о проблемах, а в том случае, если решить проблемы не удается, запрашивать указания из центра.

Сторонникам Цзян Цин эти указания сигналили о неких действиях, а у старых руководителей вызвали подозрения в адрес Цзян Цин и ее приверженцев, которые таким образом пытались выступать от имени ЦК КПК.

Е Цзяньин всегда работал до глубокой ночи, а утром вставал не ранее 10 часов. На другой же день после смерти Мао Цзэдуна он проснулся в 8 часов утра и больше не мог заснуть. Он встал, прошел в кабинет и сел за письменный стол. Обычно перед принятием важных решений он должен был молча и спокойно посидеть и поразмышлять. Затем его мысли выливались в кратко записанные решения. В эти часы никто: ни секретарь, ни медсестры — не должен были его беспокоить.

Е Цзяньин понимал, что ему предстоит решить задачу, которая по сложности превосходила иные сражения на войне.

Он знал, что его противник — целое «царство» или «княжество».

Говоря военным языком, Е Цзяньину предстояло решить, как использовать имевшиеся в его распоряжении силы, какие отдать приказы, как преодолеть сопротивление противника и одержать победу.

Важная задача — привлечь на свою сторону Хуа Гофэна, которого Мао Цзэдун сам назначил первым заместителем председателя ЦК КПК и премьером Госсовета КНР. И хотя многие сомневались в правильности этого решения Мао, но выполняли его. Мао Цзэдун для людей был тогда знаменем; люди привыкли идти вперед под этим знаменем, а следовательно, выполняя и решения председателя о расстановке руководителей на их постах в партии и в государстве.

Однако Е Цзяньин исходил из того, что Мао Цзэдун — всего лишь человек, тоже совершал ошибки, не во всем был прав. Даже еще при жизни Мао Цзэдуна Е Цзяньин думал так и говорил об этом в присутствии своего обслуживающего персонала, чем повергал этих людей в полное изумление. Они даже считали, что их начальник, «возможно, совершает ошибку».

Еще в 1954 г. Е Цзяньин в своих стихах намекал на то, что Мао Цзэдун не прав. Речь шла о том, что вскоре после образования КНР по непонятным причинам были подвергнуты критике Чжан Юньи и некоторые другие известные старые военачальники.

Чжан Юньи был одним из военачальников, которым Мао Цзэдун обязан был жизнью. (Таким военачальником был, кстати, Пэн Дэхуай.) В свое время Чжан Юньи даже подарил Мао Цзэдуну пистолет с памятной надписью. Позволить себе сделать подарок Мао Цзэдуну мог только человек, уверенный в себе и связанный особыми отношениями с Мао Цзэдуном. И вот именно Чжан Юньи Мао Цзэдун подверг критике уже после образования КНР.

Е Цзяньин позволил себе высказать критику в адрес Мао Цзэдуна. Это требовало и зоркости взгляда, и большой смелости.

Некоторые исследователи в КНР также подчеркивали в этой же связи то обстоятельство, что перед смертью Чжоу Эньлай завещал Е Цзяньину не допустить полного перехода власти в руки «четверки».

Как бы там ни было, Е Цзяньин решил поговорить с Хуа Гофэном.

Впервые они встретились в 1970 г. в провинции Хунань. В то время Линь Бяо и Цзян Цин считали Е Цзяньина одним из «черных генералов февральского противотечения», одним из тех старых руководителей, которые в феврале 1967 г. вступили на одном из заседаний руководства в открытую дискуссию о методах «культурной революции» с ее выдвиженцами. Тогда Е Цзяньина на некоторое время удалили из Пекина и отправили в провинцию Хунань. Это было нечто вроде домашнего ареста. Хуа Гофэн был в то время одним из руководителей провинции Хунань; они один-два раза виделись во время собраний, но не беседовали.

После того как Мао Цзэдун перевел Хуа Гофэна в Пекин, Е Цзяньину также не приходилось пересекаться по работе с Хуа Гофэном.

В феврале 1976 г, после смерти Чжоу Эньлая, в соответствии с решением ЦК КПК Хуа Гофэн был назначен исполняющим обязанности премьера Госсовета КНР. Одновременно, также в соответствии с решением ЦК КПК, Е Цзяньин был объявлен «больным», а потому было решено, что он больше не будет руководить повседневной работой военного совета ЦК КПК. На самом же деле здоровье Е Цзяньина в то время было превосходным, и он продолжал выполнять свои обязанности.

После событий 5 апреля 1976 г. Дэн Сяопина сняли со всех его постов в партии и вне ее, а Хуа Гофэн был официально закреплен в качестве преемника Мао Цзэдуна.

Е Цзяньин хладнокровно осмысливал ситуацию, исходя из того, что иной раз тактические шаги приносят победу или поражение даже в вопросах стратегического значения.

Очевидно, что тут следовало принимать во внимание целый ряд обстоятельств. Хотя Хуа Гофэн поднялся к своему положению на описанном фоне, но он и после смерти Мао Цзэдуна должен был выполнять свои обязанности. Возникал вопрос: способен ли он на это?

В июле 1976 г, когда Мао Цзэдун находился в тяжелом состоянии, Е Цзяньин как-то после посещения Мао Цзэдуна, как бы по пути, зашел к Хуа Гофэну, резиденция которого также находилась в Чжуннаньхае. Е Цзяньин хотел прощупать настроение Хуа Гофэна. Это был первый визит Е Цзяньина к Хуа Гофэну. При встрече ощущалось, что Хуа Гофэн был взволнован.

В ходе беседы Е Цзяньин сказал: «В настоящее время кое-кто хотел бы создать всекитайский штаб по руководству народным ополчением, то есть превратить народное ополчение во вторые вооруженные силы. На мой взгляд, такие методы не соответствуют идеям председателя Мао Цзэдуна».

Хуа Гофэн, конечно же, знал, кто эти «кое-кто». Помолчав, он сказал: «Я придерживаюсь такого же мнения».

Благодаря этой встрече у Е Цзяньина сложилось некоторое представление о Хуа Гофэне.

Проще говоря, Хуа Гофэн либо был слабым человеком, либо исходил из того, что Е Цзяньин пользуется реальной поддержкой со стороны главных фракций военачальников. Поэтому Хуа Гофэн счел необходимым на всякий случай поддерживать и «четверку» и Е Цзяньина.

На следующий же день после смерти Мао Цзэдуна, 10 сентября, Е Цзяньин посетил Хуа Гофэна. В ходе беседы он поставил вопрос следующим образом: «Теперь, когда председатель ушел от нас, что ты думаешь о сложившейся ситуации?»

Хуа Гофэн сначала предложил Е Цзяньину попить чайку, сам отпил глоток и только потом ответил: «Это я еще не обдумал».

Е Цзяньин со всей серьезностью продолжил: «Ты вот не обдумал, а некоторые торопятся». Е Цзяньин сделал ударение на слове «некоторые».

После паузы Е Цзяньин сказал: «Раньше ты был заместителем председателя; пока председатель был жив, кое-какие вопросы решать было несподручно. Теперь председатель умер, и ты должен подняться; там, где надо принимать решение, надо принимать решение; там, где необходима решимость, надо проявлять решимость!»

Хуа Гофэн помолчал и сказал: «Это трудно!»

Затем он заговорил о сохранении тела Мао Цзэдуна, проявляя беспокойство в связи с тем, что люди, занимавшиеся бальзамированием, не могли пока решить все вопросы.

Е Цзяньин решил, что на сей раз хватит, и откланялся.

В то же время он считал, что нужно продолжать работу с Хуа Гофэном.

В последующие несколько дней Е Цзяньин посетил Хуа Гофэна еще два раза. Во время этих встреч Е Цзяньин подробно анализировал обстановку в стране.

Во время четвертой встречи он говорил о крутых поворотах в истории партии. Хуа Гофэн на сей раз весьма заинтересованно слушал его.

Е Цзяньин спросил: «Ну что, ты теперь все обдумал?»

Хуа Гофэн наклонился к Е Цзяньину: «Маршал Е Цзяньин, я согласен со всем, что ты говоришь. Но ведь в партии есть еще много других старых товарищей, и мне не известно, что они думают».

Е Цзяньин сказал: «Тебе надо бы съездить к старым товарищам, побеседовать с ними, чтобы понять друг друга, прийти к единому мнению».

Хуа Гофэн был в затруднении. Он сказал: «Маршал Е Цзяньин! Разве тебе не известно, что уровень мой невысок, понимание классовой борьбы, борьбы линий тоже очень низкое. Партийный стаж по сравнению со старыми товарищам детский; по возрасту я тоже принадлежу к младшему поколению. Если я обращусь к старым товарищам, а они откажутся говорить со мной, то как это будет выглядеть?»

На это Е Цзяньин возразил: «Я тебя поддержу. Если ты обратишься к ним, то я заранее замолвлю за тебя словечко. Если ты сможешь подняться на борьбу, старые товарищи поддержат тебя».

Услышав эти слова, Хуа Гофэн встал с кресла: «Если старые товарищи поддержат меня, я буду действовать!»

Возвратившись в свою резиденцию в горы Сишань, что к западу от Пекина, Е Цзяньин вызвал к себе генералов Су Юя и Сун Шилуня и сказал им: «Сегодня я уговорил Хуа Гофэна. Он наконец согласился действовать. Я решил прежде всего дать вам знать об этом, предупредить». Затем он обратился к Су Юю: «Вероятно, Хуа Гофэн будет говорить с тобой. Будь к этому готов и поговори с ним должным образом».

В те же дни Е Цзяньин побеседовал с начальником канцелярии ЦК КПК, начальником охраны ЦК КПК Ван Дунсином. Его позиция была важна.

Ван Дунсин долгое время ведал охраной Мао Цзэдуна. Во время «культурной революции» Ван Дунсин получил новые полномочия: если кто-либо, в том числе и члены высшего руководства партии, включая «старых маршалов», хотели поговорить с Мао Цзэдуном, то только при согласии Ван Дунсина такие встречи оказывались возможны.

Е Цзяньин хорошо и давно знал Ван Дунсина. Е Цзяньин позвонил ему по телефону: «Товарищ Ван Дунсин, когда председатель Мао Цзэдун был жив, ты отвечал за его безопасность. Теперь председатель Мао Цзэдун умер, и ты обязан должным образом хранить его документы, его архив. Все это, каждая бумага, должно быть тщательным образом зарегистрировано. И если что-то временно не успевают привести в порядок, то все равно все это непременно следует сохранить в целости». Он также предостерег Ван Дунсина, сказав, что следует повышать бдительность, усилить работу по обеспечению сохранности архива Мао Цзэдуна. Ван Дунсин ответил: «Маршал Е Цзяньин, будьте спокойны. Я непременно буду хорошо смотреть за вещами председателя Мао Цзэдуна».

19 сентября 1976 г. после церемонии похорон Мао Цзэдуна Цзян Цин, посоветовавшись с Чжан Чуньцяо, Ван Хунвэнем, Яо Вэньюанем и другими своими сторонниками, позвонила Хуа Гофэну: «Я предлагаю немедленно созвать экстренное заседание постоянного комитета политбюро ЦК партии для обсуждения важнейших вопросов».

Хуа Гофэн поинтересовался: «Каких важнейших вопросов?»

«Вопросы, требующие обсуждения, чрезвычайно сложны! Ты в ЦК партии недавно, во многих вопросах не разбираешься, да и не можешь разобраться!» В голосе Цзян Цин прозвучало неуважение.

Хуа Гофэн помедлил; от такого обращения он чуть было не вспылил.

Затем он спросил: «А кто будет участвовать?»

Цзян Цин сказала: «Не нужно звать Е Цзяньина! — и добавила: — Решим так: я, Ван Хунвэнь, Чжан Чуньцяо, Яо Вэньюань, плюс ты, да еще в заседании будет участвовать Мао Юаньсинь».

Цзян Цин говорила тоном вдовствующей императрицы, отдающей приказы. Предлагая такой состав участников заседания, она фактически включала в число членов постоянного комитета политбюро ЦК КПК себя, Яо Вэньюаня и Мао Юаньсиня.

Это заседание состоялось во второй половине дня 19 сентября в малом зале заседаний Дома ВСНП.

На заседании Цзян Цин потребовала, чтобы привели в порядок документы Мао Цзэдуна, а также заявила: «Мы сами должны привести в порядок эти документы!»

Однако большинство членов политбюро не согласились с ее требованиями, и ей пришлось уступить. Решение поставленных ею вопросов было отложено.

В эти же дни с Е Цзяньином беседовала вдова Чжоу Эньлая Дэн Инчао.

Еще раньше Е Цзяньин обсуждал эти вопросы с маршалом Не Жунчжэнем.

12 сентября Не Жунчжэнь направил к Е Цзяньину генерала Ян Чэнъу, велев ему передать следующее:

«“Четверка” и иже с ней — это контрреволюция; они способны на все, на любые дурные дела; необходимо проявлять бдительность, предотвратить их опережающие шаги. Если им удастся тайно погубить Дэн Сяопина, а также заключить маршала Е Цзяньина под домашний арест, тогда ситуация значительно осложнится. «Четверка» опирается на исключительное положение и статус Цзян Цин, во время заседаний постоянно просто хулиганит, ведет себя нагло, самым беспардонным образом; и если пытаться решить вопрос о них через обычные каналы борьбы внутри партии, то это не даст результата, делу не поможет, пользы не принесет; это как мертвому припарки. И только в том случае, если мы возьмем в свои руки инициативу, начнем действовать сами, предпримем радикальные меры, только в этом случае мы сможем предотвратить экстраординарное развитие событий, непредвиденные неприятности».

Выслушав это послание, Е Цзяньин спросил Ян Чэнъу, который в то время фактически распоряжался вооруженными силами: «А каково положение в армии?»

«Тут вопросов нет».

«Хорошо. На тебе лежит ответственность за то, чтобы держать под своим контролем все три главных управления, а также сухопутные силы и военновоздушные силы. Если только в армии не будет никаких проблем, тогда можно будет успешно осуществить операцию», — с нажимом сказал Е Цзяньин.

«Старый маршал, ты можешь быть спокоен, армия всегда будет слушать слово партии».

Таким образом, Е Цзяньин заручился поддержкой маршала Не Жунчжэня и его людей, один из которых, генерал Ян Чэнъу, в то время играл важную роль в руководстве вооруженными силами в качестве, по сути, начальника генерального штаба НОАК.

Свою роль в этой ситуации сыграл и близкий к Дэн Сяопину генерал Ван Чжэнь. Он был частым гостем в доме Е Цзяньина.

Еще в августе 1976 г. Ван Чжэнь в беседе с Е Цзяньином в его резиденции, когда речь зашла о действиях «четверки», сказал: «По-моему, надо без всякой канители просто схватить и арестовать их; ведь в этом случае вопрос будет решен, верно?!»

Старейший член партии Чэнь Юнь к этому времени занимал всего-навсего пост заместителя председателя постоянного комитета ВСНП. После смерти Мао Цзэдуна он постоянно пребывал в раздумьях, лишился сна и аппетита.

Чэнь Юня посетил Ван Чжэнь и сказал ему: «У меня есть к тебе предложение».

«Какое предложение?»

«Ты — старейший по положению. Ты должен походить по гостям. Побывать у маршала Е Цзяньина, у товарища Дэн Сяопина».

Чэнь Юнь кивнул: «Я тоже так думаю. И поскольку сначала ты подал мне этот знак, то я поеду и поговорю с ними».

Через несколько дней Чэнь Юнь приехал в резиденцию Е Цзяньина. Первое, что он сказал, было следующим: «Что будем делать в этой ситуации? Необходимо быстро решить, что делать; только в этом случае все получится».

Гость и хозяин прошли в гостиную, дабы обсудить вопрос о том, как изменить ситуацию к лучшему.

Генералы Су Юй и Сун Шилунь, которые держали в своих руках вооруженные силы в районе Пекина, пришли к Е Цзяньину и спросили: «Старый маршал, как идет подготовка? Когда будем действовать?»

Е Цзяньин ответил: «Тут нужно будет еще уловить удобный случай; нужно воспользоваться самым благоприятным стечением обстоятельств, самым благоприятным моментом для атаки».

Су Юй и Сун Шилунь жили неподалеку от Е Цзяньина, и почти каждый день прогуливаясь по вечерам, они заходили к нему. Оба с давних времен служили под его началом. В 1958 г. Е Цзяньин основал Академию военных наук, стал ее начальником и политкомиссаром. Су Юй и Сун Шилунь были у него заместителями. Оба были боевыми генералами. Части, которыми они в свое время командовали, были расквартированы в Северном Китае, в районе Пекина; командиры этих частей были их подчиненными или учениками.

Сун Шилунь в разговоре с Е Цзяньином сказал: «Старый маршал, докладываю тебе, что мы приготовили даже соломенные сандалии на тот случай, если, паче чаяния, дело обернется не так, как мы предполагаем. И тогда нам останется только уйти в горы и партизанить. Хорошо еще, что в этих местах мне хорошо знаком рельеф местности».

Су Юй, понизив голос, добавил: «А если придется, то тогда тебя мы понесем на носилках».

Е Цзяньин с уверенностью произнес: «Вы далеко глядите. Действительно, надо иметь в виду и самое худшее. Однако мы должны приложить максимальные усилия и хорошо сделать наше дело. Я верю, что мы сумеем победить их!»

Ван Хунвэнь вызвал из Шанхая в Пекин одного из своих доверенных лиц — Сюй Цзинсяня — для доклада ему и Чжан Чуньцяо о том, как идет подготовка народного ополчения, и для обсуждения плана действий.

«Четверка» считала народное ополчение своего рода «вторыми вооруженными силами» или параллельными вооруженными силами.

Еще в 1967 г. Чжан Чуньцяо, который являлся тогда главной опорой «штаба» Мао Цзэдуна по руководству «культурной революцией» и захвату власти у прежнего парткома города в Шанхае, приказал при только что образованном новом органе власти — шанхайском революционном комитете — создать штаб по руководству силами, действующими под лозунгом, выброшенным Цзян Цин: «Нападать словом, защищаться с оружием в руках». Тогда Чжан Чуньцяо дал установку: «Защищать революцию, осуществляемую людьми с перьями в руках, в опоре на винтовки». В этих целях Чжан Чуньцяо и создал свои собственные вооруженные силы.

В следующем, 1968-м году, Ван Хунвэнь прямо заявлял: «Сумеем ли мы наладить строительство этих наших сил, это как раз и есть вопрос о власти».

На протяжении нескольких следующих лет они расширяли эту вооруженную организацию, выделяли средства, наладили производство вооружения, создавали материальную базу.

В сентябре 1975 г. Ван Хунвэнь побывал в Шанхае и сказал своим единомышленникам: «Меня беспокоит то, что армия не находится в наших руках. Поэтому необходимо создавать штаб по руководству народными ополченцами, слить его с отделом вооружения шанхайского горкома партии. И это не формальный вопрос, а проблема стратегического значения. Шанхайское ополчение создали мы с Чжан Чуньцяо, а вы должны у меня это дело наладить. В настоящее время вы должны быть морально готовы. Когда они вознамерятся нанести удар, тогда это и будет испытанием и покажет, способны ли мы выдержать их удар».

В августе 1976 г., когда Мао Цзэдун был при смерти, выдвиженцы «культурной революции» полагали, что приближается время борьбы за власть. При этом свою роль должны были сыграть и «вторые вооруженные силы».

Тогда в Шанхай приехал один из военачальников, который сначала поддерживал Линь Бяо, а затем стал ориентироваться на Цзян Цин. Этот генерал Дин провел в Шанхае совещание с руководителями города Ма Тяньшуем, Сюй Цзинсянем, Ван Сючжэнь. Генерал сказал им: «Если, паче чаяния, в Шанхае что-нибудь случится, то я окажу содействие. Меня более всего беспокоит 60-я армия, которая расквартирована в окрестностях Шанхая. Эта армия моим приказам не подчиняется. Вы должны быть готовы на этот случай».

Руководители Шанхая спросили: «Нельзя ли передислоцировать эту армию, отвести ее от Шанхая?»

Генерал Дин ответил: «Это невозможно. Даже для того, чтобы изменить место расквартирования одной роты, и то требуется санкция военного совета ЦК КПК, что уж тут говорить о целой армии! Кроме того, если в такой момент, как сейчас, затеять переброску войск, это произведет обратный эффект и вызовет у них подозрения».

«Что же делать?» — Сюй Цзинсянь и Ван Сючжэнь посмотрели на Ма Тяньшуя.

Ма Тяньшуй сказал: «Надо поторопиться и усилить вооружение всего городского народного ополчения, немедленно открыть арсеналы, выдать ополченцам дополнительно оружие и боеприпасы. Нужно быть готовыми действовать в любой момент!»

Штаб ополчения начал стремительно действовать: начиная с 15 августа они выдали ополченцам более 74 тысяч единиц различного стрелкового оружия, более 300 орудий, более 100 миллионов патронов.

Ван Хунвэнь и Чжан Чуньцяо ежедневно поддерживали связь с Шанхаем. Но этого им казалось недостаточно. Поэтому 21 сентября они и вызвали в Пекин Сюй Цзинсяня.

Сюй Цзинсянь доложил о подготовке ополчения.

Чжан Чуньцяо подчеркнул, что следует готовиться не к схватке, а к войне по-настоящему, создавая необходимые запасы продовольствия и прочего; развитие обстановки в этом смысле не зависит от воли людей; на шанхайском ополчении лежит большая ответственность, если иметь в виду возможные направления развития классовой борьбы.

23 сентября Ван Хунвэнь позвонил в Шанхай Ван Сючжэнь и сказал: «Необходимо повышать бдительность; борьба никоим образом не закончилась; буржуазия внутри партии ни в коем случае не смирится».

28 сентября Чжан Чуньцяо направил в Шанхай своего секретаря Сяо Му со следующими указаниями постоянному комитету шанхайского горкома КПК:

«Необходимо постоянно изучать ситуацию в области классовой борьбы; с одной стороны, следует повышать бдительность, с другой стороны, следует повышать уверенность в своих силах.

Конечно же, необходимо видеть сложные изломы и повороты; видеть то, что у буржуазии все еще имеются силы; весь вопрос ныне в том, кому удастся взять верх.

Шанхаю еще не приходилось по-настоящему проходить через серьезные испытания; вот Линь Бяо пытался подчинить себе Шанхай, но никто не оказывался для Шанхая авторитетом».

Сторонники Чжан Чуньцяо понимали, что хотя Чжан Чуньцяо и выражался иносказательно и туманно, но суть его указаний сводилась к тому, что кое-кто пытается поставить Шанхай под свой контроль, а потому в Шанхае следует быть готовыми воевать. Чжан Чуньцяо ориентировал своих сторонников в Шанхае на мобилизацию их сил и на подготовку к выступлению.

Цзян Цин стремилась к тому, чтобы стать «императрицей», занять высший пост в КПК. При этом она видела самого опасного врага в Е Цзяньине. Формально Е Цзяньин был в это время лишен права распоряжаться повседневной деятельностью военного совета ЦК КПК, однако фактически армия по-прежнему подчинялась ему. В этом была сила Е Цзяньина и слабость Цзян Цин и ее сторонников.

Цзян Цин во время «культурной революции» неоднократно пыталась «свергнуть» Е Цзяньина. Однако Мао Цзэдун помнил о том, что в 1930-х гг., во время северо-западного похода, именно Е Цзяньин в решающий момент борьбы между Мао Цзэдуном и Чжан Готао спас и Мао Цзэдуна, и его ЦК.

После гибели Линь Бяо в 1971 г. Цзян Цин изменила тактику и попыталась привлечь Е Цзяньина на свою сторону.

Цзян Цин никогда ранее не бывала у Е Цзяньина. Однако в то время она навестила его. Во время беседы Цзян Цин попыталась наладить личные отношения, но Е Цзяньин был сдержан. Беседа ни к чему не привела. Е Цзяньин даже не откликнулся на просьбу Цзян Цин познакомить ее с его детьми.

Цзян Цин попыталась пригласить Е Цзяньина на обед. Но он отказался, сославшись на нездоровье.

Как-то раз Е Цзяньин и Цзян Цин вместе принимали иностранную делегацию. После приема Цзян Цин предложила сфотографироваться. Е Цзяньин не стал отказываться. Фотография была сделана. Цзян Цин велела ее увеличить и отправила Е Цзяньину. Он положил ее на самое дно своего письменного стола и сказал своим детям, что Цзян Цин, очевидно, рассчитывала, что он вставит свою фотографию со «знаменосцем» «культурной революции», с Цзян Цин, в рамочку и поставит на видном месте, но он не станет этого делать и отправит фотографию на дно самого глубокого ящика своего стола: «Пусть ее мыши сгрызут!»

Не дождавшись благодарности Е Цзяньина, Цзян Цин рассердилась. Во время кампании «критики Линь Бяо и критики Конфуция», Цзян Цин направляла острие нападок и против Чжоу Эньлая, и против Е Цзяньина. В ходе кампании «нанесения контрудара по правоуклонистскому пересмотру дел» Цзян Цин и ее единомышленники добились лишения Е Цзяньина права руководить повседневной деятельностью военного совета ЦК КПК. После смерти Мао Цзэдуна Цзян Цин рассчитывала расправиться с Е Цзяньином.

19 сентября 1976 г. Цзян Цин много раз звонила и настаивала на созыве заседания «постоянного комитета политбюро ЦК КПК». При этом, как уже упоминалось, она включала и себя, и Мао Юаньсиня в число членов этого «постоянного комитета», а Е Цзяньина «оставляла за бортом». На заседании, которое состоялось тогда, Цзян Цин, Ван Хунвэнь и Чжан Чуньцяо вынуждали присутствовавших согласиться на то, чтобы документы и материалы Мао Цзэдуна были переданы Цзян Цин и Мао Юаньсиню. Вероятно, Цзян Цин стремилась уничтожить документы, которые могли бы стать препятствием на пути принятия решения о занятии ею высшего поста в партии. Она могла бы также использовать эти материалы для расправы с неугодными ей людьми.

29 сентября Цзян Цин и иже с ней подняли скандал на заседании политбюро ЦК партии, в частности, в связи с вопросом о том, возвращаться ли Мао Юаньсиню в провинцию Ляонин, и вынуждали ЦК партии передать власть в руки Цзян Цин.

При этом Цзян Цин громко заявила: «Нельзя допустить того, чтобы Мао Юаньсин вернулся в Ляонин; он должен быть оставлен здесь для того, чтобы подготовить доклад к третьему пленуму ЦК КПК!»

Чжан Чуньцяо сказал: «Сегодня нужно решить вопрос о работе товарищ Цзян Цин!»

И только решительное сопротивление других членов политбюро не дало им возможности осуществить свой замысел.

Одновременно Е Цзяньин получил сообщение о том, что ополчение в Шанхае уже полностью вооружено и ждет приказа о выступлении. В Пекине ополченцы в Пекинском университете и в Университете Цинхуа тоже были приведены в состояние мобилизационной готовности.

Ван Хунвэнь имел резиденцию в 300 метрах от дома Е Цзяньина в горах Сишань. В эти дни Ван Хунвэнь стал часто наведываться в эту резиденцию.

Е Цзяньин опасался того, что Ван Хунвэнь через подслушивающие устройства сможет узнать содержание бесед, которые в те дни часто проходили у него с военачальниками. Специалисты из генштаба НОАК проверили здание и не нашли прослушивающих устройств. Однако Е Цзяньин стал разговаривать с военачальниками в галерее у туалетной комнаты; при этом он включал воду и радиоприемник. Е Цзяньин в это время почти перестал спать. Он также обращал большое внимание на вопросы своей безопасности.

Е Цзяньин жил тогда в резиденции, которая называлась Юйцюаньшань, то есть «Гора, где бьет яшмовый источник».

3 октября 1976 г. во второй половине дня Е Цзяньина навестил Ли Сяньнянь. Визиту Ли Сяньняня предшествовали важные события.

Дело было в том, что только 29 сентября после заседания политбюро ЦК КПК Хуа Гофэн по-настоящему осознал всю серьезность ситуации.

За несколько дней до этого состоялась беседа Е Цзяньина с Хуа Гофэном. Когда заговорили о способе решения вопроса о «четверке», Хуа Гофэн предложил созвать расширенный 3-й пленум ЦК КПК 10-го созыва.

Е Цзяньин полагал, что в руках у «четверки» уже сосредоточена очень большая часть власти; эти лица не прислушивались к голосу разума, они постоянно скандалили во время партийных заседаний, вели себя нагло и беспардонно. И если созвать 3-й пленум ЦК партии, то они вполне способны на то, чтобы объединить все свои силы и, не разбираясь в средствах и методах, захватить в свои руки руководство пленумом, и даже могли пойти на применение вооруженной силы. Поэтому необходимо предпринять решительные меры для того, чтобы решать вопрос о «четверке».

Исходя из этого, Е Цзяньин со всей серьезностью указал на следующее обстоятельство: «“Четверка” представляет собой самую настоящую контрреволюцию. Наша борьба против них — это борьба не на жизнь, а на смерть! По своему характеру эта борьба давно уже вышла за рамки борьбы внутри партии».

Услышав эти слова, потрясенный Хуа Гофэн сказал, что он должен дополнительно обдумать ситуацию и, в соответствии с развитием ситуации, заново принять окончательное решение.

А ситуация к этому времени уже достигла в своем развитии опасного рубежа. «Четверка» уже несколько раз предприняла попытки заставить передать ей власть и не добилась успеха, поэтому они пошли на еще более решительные меры и готовились осуществить свой план политического переворота.

В идеале они стремились к тому, чтобы создать такую угрозу на местах по всей стране, в силу которой ЦК партии, старые руководители в ЦК партии должны были бы им подчиниться.

Они начали создавать трудности в различных районах страны. Начали с Шанхая и Чанша, где стали распространять давно уже сфабрикованные ими документы с обвинениями в «преступлениях» в адрес Е Цзяньина, Хуа Гофэна и других руководителей партии; и при этом требовали свергнуть их.

Одновременно они требовали, чтобы Цзян Цин «взошла на трон», стала председателем ЦК КПК, а Ван Хунвэнь, Чжан Чуньцяо, Яо Вэньюань стали бы заместителями председателя ЦК КПК.

Таким образом, «четверка» начала с ЦК партии и задумала разделаться с Е Цзяньином, Хуа Гофэном и другими, тайно погубить Дэн Сяопина, а затем в спешном порядке созвать так называемый «3-й пленум ЦК КПК 10-го созыва» и одобрить все содеянное, освятив все это именем пленума, его решениями.

Что же касается упомянутого 3-го пленума, то еще при жизни Мао Цзэдуна, тогда, когда он был на смертном одре, «четверка» тайно создала особую группу, в которую входили ее сторонники из Шанхая и за работу которой отвечал Мао Юаньсинь, и вела, таким образом, подготовку к этому пленуму. «Четверка» уже подготовила и отпечатала проекты и политического доклада 3-му пленуму ЦК партии, и другие документы. Они ждали только успеха своего политического переворота, чтобы распространить для сведения всей партии эти «важнейшие документы». У «четверки» был план в случае возникновения для нее трудностей двинуть в ход танки, пустить их по главной улице Пекина Чанъаньцзе и таким образом силой взять власть в свои руки.

После устранения «четверки» в официальной печати КНР ситуация того времени оценивалась следующим образом: соревнование между этими двумя силами было весьма специфичным; это была борьба справедливости против зла, борьба света против тьмы; это был заговор против заговора; это была революция против контрреволюции; и результатом этого состязания было, конечно же, не решение вопроса о том, кто персонально станет победителем, а то, у кого полетят головы, а кто останется в живых; это было дело громадного значения.

Настал решающий момент. Оба лагеря были готовы к схватке.

Однако случилось так, что Хуа Гофэн по-прежнему никак не мог принять решение. Наконец Хуа Гофэн приехал к одному из старых руководителей, заместителю премьера Государственного совета КНР, отвечавшему за работу экономики страны, Ли Сяньняню и обменялся с ним мнениями. Хуа Гофэн написал записку и попросил Ли Сяньняня передать его записку Е Цзяньину.

Ли Сяньнянь был недоволен деятельностью «четверки». И пока условия не созрели, он, сказавшись больным, находился в больнице и на отдыхе несколько месяцев. Внешне он был невозмутим и молчалив. Но в душе он был до крайности озабочен ситуацией, судьбой партии и государства. Теперь, в самый опасный момент, пренебрегая опасностью, он взял на себя важную миссию. Под предлогом посещения ботанического сада в горах Сяншань он отправился в горы, а оттуда в резиденцию Е Цзяньина, в Юйцюаньшань.

Встретившись с Е Цзяньином, Ли Сяньнянь передал ему записку Хуа Гофэна. В ней было написано:

«Маршал Е Цзяньин! Ситуация в настоящее время является критической. Необходимо срочно решить, что делать. Принимай решение, и это будет правильно».

Е Цзяньин прочитал записку и сказал Ли Сяньняню: «Речь идет о борьбе не на жизнь, а на смерть. Обстановка требует от нас немедленного решения!»

Ли Сяньнянь кивнул: «Совершенно верно, ты прав. Если мы плохо сработаем, нам не сносить головы!»

Е Цзяньин в начале их разговора включил радиоприемник. Однако он не слишком полагался на то, что приемник заглушает их беседу. Поэтому Е Цзяньин и Ли Сяньнянь далее стали обмениваться мнениями в письменном виде. Они сидели за столом и писали друг другу то, что хотели сказать. Их мнения совпали.

Затем к Е Цзяньину приехали еще несколько членов политбюро ЦК КПК. Они обсуждали план разгрома «четверки».

Решение было принято. 5 октября 1976 г. Е Цзяньин вызвал к себе Ян Чэнъу и сказал: «Поезжай к маршалу Не Жунчжэню и скажи, что мы обсудили и договорились; и еще раз скажи ему, что он может быть спокоен». Ян Чэнъу немедленно передал это послание Не Жунчжэню.

После этого началась практическая подготовка операции. Обычно Е Цзяньин занимался только крупными проблемами, не вникая в мелочи и подробности. В этом он полагался на инициативу исполнителей. Однако в данном случае он внимательнейшим образом сам определял и каждое имя в списке участвовавших в операции, и характер его задания.

Другая сторона в начале октября также действовала самым активным образом.

1 октября Цзян Цин в Университете Цинхуа настраивала своих сторонников: «Кое-кто хотел бы погубить меня. Кое-кто замышляет убить меня. Я готова к тому, что меня во второй раз в моей жизни захотят похитить. Я всегда ношу с собой кинжал в целях самообороны». Она вынимала из сумки большой кинжал и демонстрировала его собравшимся.

Цзян Цин также говорила: «Я готова поклясться перед вами, перед молодежью, что я буду бороться, что я еще способна вести борьбу. Я должна закаляться, укреплять свое здоровье, чтобы бороться с ними!» (Попутно можно отметить, что Цзян Цин берегла свое здоровье. Во время «культурной революции» она ежедневно плавала в бассейне и совершала прогулки на лошади, подаренной ей выдвиженцами.)

Когда кто-то хотел ее сфотографировать, она сказала: «Оставьте специально фотопленку до той поры, когда произойдут важные политические события, вот тогда и будете снимать». Кто-то угостил ее яблоком. Она сказала: «Я это яблоко сохраню, а когда произойдут важные политические события, тогда и можно будет съесть его». Точно так же она реагировала на предложение университета сделать о ней документальный кинофильм.

Разъясняя простым людям все эти высказывания Цзян Цин, студенты пекинского Университета Цинхуа говорили: «Через несколько дней вы услышите великую радостную весть!»

2 октября Ван Хунвэнь вызвал к себе фотокорреспондента агентства Синьхуа, чтобы подготовить свой официальный фотопортрет и фотографию, на которой он был бы изображен за своим письменным столом в рабочем кабинете. Корреспондент спросил, с какой целью будет делаться официальный фотопортрет. Ван Хунвэнь, лукавя, ответил: «Пригодится для траурного митинга!» Затем он из десятка своих фотографий отобрал две и приказал корреспонденту сделать его портрет похожим на портрет Чжоу Эньлая, соответствующим образом подретушировав его, а затем увеличить и прислать ему, а также подготовиться к выпуску и распространению его портретов в массовом порядке.

В тот же день Чжан Чуньцяо, узнав о том, что Хуа Гофэн рассмотрел и утвердил доклад министерства иностранных дел, вычеркнул из текста содержавшееся там ранее высказывание Мао Цзэдуна, заметив, что «это не следует доводить до нижестоящих» (очевидно, речь шла о словах Мао Цзэдуна в адрес Хуа Гофэна: «Если дело в твоих руках, я спокоен» — Ю.Г.). Вместе с Яо Вэньюанем они дали задание своим сторонникам, пользовавшимся псевдонимом «Лян Сяо» (то есть «Два Университета» — Пекинский университет и Университет Цинхуа), быстро изготовить и опубликовать статью в этой связи, чтобы соответствующим образом настраивать общественное мнение.

И тогда же Чжан Чуньцяо набросал для себя нечто вроде программы действий (в каком-то смысле его поступок напоминал действия Линь Бяо, у которого тоже был свой план, известный под названием «Проект номер 571», то есть — «Проект вооруженного восстания»), В этом документе говорилось:

«История и реальность. Теперь.

Эпоха.

Революция и диктатура. Как осуществлять революцию.

Как укреплять политическую власть.

Убивать (людей)».

Вероятно, в этом «убивать (людей)» и была цель и суть «четверки», — считали ее противники.

В тот же день «четверка» обсуждала план осуществления своего «контрреволюционного заговора». Все четверо по этому случаю сфотографировались «на память, для истории».

3 октября Цзян Цин была особенно оживленна. Она совершила прогулку по парку Цзиншань. Обычно она боялась ветра и, кутаясь, закрывала лицо. В этот день все было наоборот. При этом она улыбалась и позировала фотографу. Были сделаны 17 ее фотографий.

Ван Хунвэнь посетил уезд Пингу под Пекином, где сделал заявление провокационного характера (это было буквальное воспроизведение высказываний Мао Цзэдуна перед началом «культурной революции» в 1966 г.): «Если в ЦК партии появится ревизионизм, что вы будете делать? Надо будет свернуть его! Если кто-то будет проводить в жизнь ревизионизм, я также свергну его, а если я буду осуществлять ревизионизм, то вы тоже поднимайтесь на бунт; необходимо смотреть на вещи широко раскрытыми глазами, разглядеть ревизионизм!»

В тот же день доверенное лицо «четверки» в Университете Цинхуа Чи Цюнь поторопила «Лян Сяо» с написанием компрометирующих материалов, направленных против ряда руководителей партии, правительства, армии, ибо предполагалось направить эти материалы «четверке» для использования в срочном порядке. При этом секретарь Чи Цюнь говорил: «Председатель (имелась в виду Цзян Цин, которую ее сторонники уже считали председателем ЦК КПК), председатель постоянного комитета (имелся в виду Ван Хунвэнь, которого полагали будущим главой ВСНП), премьер (Чжан Чуньцяо считали премьером Госсовета КНР) утвердят эти материалы, и они будут использованы, когда кого-то повысят; а кого-то снимут с постов».

4 октября «четверка», используя группу «Лян Сяо», под этим псевдонимом опубликовала в газете «Гуанмин жибао» статью под заголовком «Вечно следовать курсом, определенным председателем Мао Цзэдуном».

В тексте этой статьи, в частности, говорилось:

«Фальсификация курса, определенного председателем Мао Цзэдуном, как раз и представляет собой предательство по отношению к марксизму, предательство по отношению к социализму, предательство по отношению к великому учению о продолжении революции при диктатуре пролетариата».

«Никто из главарей ревизионизма, которые осмелятся на фальсификацию курса, определенного председателем Мао Цзэдуном, ни в коем случае добром не кончит».

Прочитав эту статью в «Гуанмин жибао», Е Цзяньин сделал вывод о том, что она является сигналом к действиям.

Об этом свидетельствовали и другие новости.

В Пекине был заменен начальник штаба одного из родов войск в составе пекинского гарнизона.

В магазинах Шанхая скупили все запасы бумаги красного цвета, очевидно готовясь к «празднованию победы».

В том же Шанхае сторонники «четверки» говорили своим противникам: «С вами мы счеты сведем после 9 октября!»

В некоторых провинциях велась подготовка к съемке на цветной пленке документальных фильмов о «великом празднике».

Е Цзяньин в создавшейся обстановке пришел к выводу о том, что медлить нельзя. Решающий момент наступил. Более того, вопрос стоял так, что либо одна, либо другая сторона должна была кардинально решить вопрос о своем противнике. Многие кадровые работники могли последовать за «четверкой». «Четверка» же могла начать свои действия 7 октября. Следовало ее опередить.

Е Цзяньин вызвал Ван Дунсина и спросил его: «В каком состоянии подготовка?»

«В основном все готово», — ответил Ван Дунсин.

«Хорошо. Тогда действуем так, как было решено! По-моему, в соответствии с ранее принятым планом, 6 октября вечером в 8 часов начинаем действовать! Доложи товарищу Хуа Гофэну; посмотрим, какие еще у него соображения». Е Цзяньин отдал боевой приказ.

6 октября 1976 г. была среда.

В первой половине дня Ван Хунвэнь, Чжан Чуньцяо получили уведомления (от имени Хуа Гофэна — Ю.Г.) о том, что в 8 часов вечера в зале заседаний в павильоне Хуайжэньтан (находящемся на территории Чжуннаньхая) состоится заседание постоянного комитета политбюро ЦК КПК и что их просят прибыть точно в назначенное время.

Во второй половине дня Яо Вэньюаня уведомили по телефону, что на 8 часов вечера назначено обсуждение вопросов пропаганды в павильоне Хуайжэньтан.

Хуайжэньтан — дворцовая постройка, оставшаяся еще от династии Цин. В свое время императрица Цыси затратила на постройку этого дворцового павильона 5 миллионов серебряных юаней. Во времена КНР там проводились торжественные партийно-государственные мероприятия.

В 7 часов вечера участвовавшие в операции прибыли в Хуайжэньтан и заняли заранее определенные позиции.

Е Цзяньин, которому исполнилось уже 79 лет, сам приехал в Хуайжэньтан, чтобы лично руководить операцией на месте. Таким образом, и штаб по руководству операцией, и само место операции находились в одном помещении. Это — редкий случай в истории и для Китая, и вообще в мире. В КНР подчеркивали, что это было свидетельством смелости и мудрости замысла.

Собственно говоря, помещение было разгорожено ширмой на две части. В передней части было поставлено кресло для Е Цзяньина под углом к входным дверям.

Назначенное время пришло. Участники операции находились в готовности и в напряжении.

Е Цзяньин сидел в кресле. Он был строг. Руки лежали на подлокотниках. Он держался совершенно спокойно и хладнокровно. Сбоку рядом с ним стоял Хуа Гофэн с вытянутым лицом, руки его непроизвольно двигались. Свой взор он не отводил от входной двери. Он волновался. Ван Дунсину было неудобно появляться на заседании «постоянного комитета», поэтому он находился за ширмой.

В зале было тихо. Не слышно было даже стука сердец. Только из-за окон доносилось необычно звонкое стрекотание цикад.

Послышались шаги. Военные, стоявшие за створками дверей, напряглись.

Появился Ван Хунвэнь. Он вышагивал нагло, как он обычно ходил еще в качестве главаря «бунтарей», или «цзаофаней». Сделав всего один шаг внутрь помещения, он почувствовал, что что-то тут не так. Он заорал, как раненый зверь: «Вы что тут задумали?» Потом он пустил в ход и кулаки и ноги, сопротивлялся и стоял насмерть. Военным с трудом удалось скрутить ему руки.

После устранения «четверки» в официальной печати КНР утверждалось, что Ван Хунвэнь — убийца. Когда он в Шанхае бьш главарем «бунтарей», он сам принимал участие в вооруженных схватках. На его руках кровь честных людей. Он — вор. Он присвоил себе народное достояние. Много денег, легковые автомашины, киноаппарат с цветной пленкой, дорогие магнитофоны, фотоаппараты, пистолет, часы, дорогие сигареты, напитки, продукты. Жировал и пировал. Он — хулиган от политики. Захватывал власть в партии и государстве. Интриган. Имел честолюбивые замыслы. Он — контрреволюционер. Хотел на костях людей построить свой рай. Бросить людей в тюрьму.

Наконец-то его руки связаны.

Ван Хунвэню приказали идти и подвели его к Е Цзяньину и Хуа Гофэну.

Е Цзяньин только посмотрел на него и ничего не сказал. Хуа Гофэн объявил: «Ван Хунвэнь! Ты совместно с Цзян Цин, Чжан Чуньцяо, Яо Вэньюанем выступил против партии, против социализма, пытался узурпировать власть над партией. Это — серьезный вопрос. ЦК принял решение изолировать тебя и провести соответствующее расследование!»

Ван Хунвэнь смотрел в пол. Когда его уводили, он тяжело вздохнул и сказал: «Не ожидал, что вы будете действовать так быстро».

Это признание свидетельствовало о том, что они подготовились действовать, но действовали медленно. Недооценили противника. Признание Ван Хунвэня свидетельствовало и о том, что Е Цзяньин действовал совершенно правильно. Была доказана мудрость воинского искусства: «Скорость побеждает, промедление ведет к поражению».

Ли Гуанъинь и другие увели Ван Хунвэня. Вышли через боковой вход, посадили его в машину «Хунци». Ван Хунвэня отвезли в бункер и изолировали, поместили под наблюдение.

В зале Хуайжэньтан снова воцарилось спокойствие; но напряжение не спадало.

Вскоре появился Чжан Чуньцяо с папкой; он скорым шагом вошел в помещение, не обращая внимания на то, что у дверей стояли четверо во главе с Цзи Хэфу. Они же быстро скрутили его, заломили руки за спину. Папка упала на пол. Он только повторял: «Да что это такое? Что такое?»

Чжан Чуньцяо подвели к Е Цзяньину и Хуа Гофэну. Хуа Гофэн объявил ему решение о его изоляции и о проведении расследования.

Чжан Чуньцяо не держали ноги. Очевидно, он понимал, что для него все кончено.

Иногда утверждали, что он еще в 1930-х гг. был агентом Гоминьдана.

Чжан Чуньцяо увели.

Спустя несколько минут после того, как пробило 8 часов, явился Яо Вэньюань.

Группа Тэн Хэсуна из четырех человек быстро скрутила и его. Он обмяк. Его подвели к Е Цзяньину и Хуа Гофэну и объявили о решении ЦК КПК, затем увезли.

Цзян Цин находилась у себя в резиденции в Чжуннаньхае.

Все последние дни она была очень занята. В этот вечер она отдыхала, сидя на диване и положив вытянутые ноги на подставку.

В комнату вошел ее телохранитель и сказал, что к ней пришел заместитель начальника канцелярии ЦК КПК Ван Дунсин. Цзян Цин спросила, зачем тот пришел. Телохранитель не знал.

Цзян Цин вышла в гостиную и увидела группу людей в форме и при оружии.

Руководитель группы объявил Цзян Цин решение ЦК.

Цзян Цин закричала: «Это заговор! Тело председателя еще не остыло, а вы уже так жестоко поступаете со мной!»

Две женщины в военной форме приблизились к ней. Она бросилась из комнаты.

Люди из обслуживавшего персонала, которых она измучила своим отношением к ним, преградили ей дорогу. Они даже плевали в нее.

Цзян Цин увезли.

Еще одна группа во главе с Ли Ляньцином прибыла в дом Мао Юаньсиня. В это время он смотрел телевизор. Он был хорошо знаком с Ли Ляньцином и видел, что тот всегда ходил в штатском. На сей раз он был в форме. С ним были еще какие-то военные.

Ли Ляньцин сказал Мао Юаньсиню: «Ты больше не будешь жить здесь. Для тебя приготовлено другое помещение. Мы отправляемся немедленно, с собой ничего брать не нужно!»

Мао Юаньсинь встал, указал пальцем на Ли Ляньцина и со значением произнес: «И это ты арестовываешь меня?»

Ли Ляньцин ответил: «Ты выражаешься неточно! Это не я арестовываю тебя, а я выполняю приказ арестовать тебя!»

Мао Юаньсиня увели.

Ровно в 8 часов вечера были арестованы активные сторонники «четверки»: Чи Цюнь в Университете Цинхуа, Се Цзинъи — секретарь пекинского горкома КПК, Цзинь Цзумэй из ВФП.

Обо всем этом докладывали в зал Хуайжэньтан. Е Цзяньин улыбался и говорил: «Хорошо! Вы хорошо выполнили вашу задачу!» Хуа Гофэн, Ван Дунсин тоже улыбались.

Задача была решена. В официальной печати это расценивалось следующим образом: здоровые силы в партии победили; это было в интересах народа.[14]

Глава седьмая Мао Цзэдун и последствия его правления в континентальном Китае

Это произошло, видимо, случайно, хотя во всякой исторической случайности отражается историческая необходимость и закономерность, а иной раз и историческое исключение, зигзаг, но весь XX век можно разделить на четыре четверти, в каждой из которых для китайцев, для Китая, для внешнего мира был один «герой». Один человек, персонифицировавший в себе Китай, возглавлявший Китай, сумевший встать во главе большинства китайцев или подчинивший себе большинство китайцев.

В первой четверти XX века это был первый президент Китайской Республики доктор Сунь Ятсен.

Во второй четверти прошлого столетия это был лидер, осуществивший объединение прежде раздробленной страны и возглавлявший ее в годы Второй мировой войны, и, в частности, в войне с Японией, то есть генералиссимус Чан Кайши.

В третьей четверти того же столетия это был «великий вождь и учитель, великий кормчий» Мао Цзэдун, стоявший во главе руководимого КПК вновь образованного государства — председатель Китайской Народной Республики и руководитель правившей в ней Коммунистической партии Китая.

В последней четверти прошлого века это был «теневой властитель и распорядитель» в КПК и в КНР Дэн Сяопин.

Мао Цзэдун был родом из крестьян одной из древних собственно китайских земель, из красноземной провинции Хунань. Но на земле он не работал с детства. Жажда власти и стремление играть свою роль в политике увлекли его с ранних лет. Он примкнул к наиболее решительно настроенным людям, к тем, кто создавал КПК. При этом теория, которой все они, во всяком случае на словах, руководствовались, марксизм-ленинизм, виделась Мао Цзэдуну как одно из средств достижения своих целей.

Мао Цзэдун изначально и до конца своей жизни, то есть всегда, делал ставку на силу, на силовые методы управления людьми, партией, страной. Не случайно он говорил, что «марксизм-ленинизм» был «принесен» или «донесен» до Китая не чем-нибудь иным, а «орудийными залпами» крейсера «Аврора». Он подчеркивал, что винтовка — вот то, из дула чего «рождается власть».

В первой четверти XX века Китай избавился от монархии, была создана республика. Это произошло в 1911–1912 гг. Мао Цзэдун, хотя в год антимонархической революции ему было уже 18–19 лет, не был в числе ее активных и заметных участников. Это объяснялось тем, что в то время он еще не выбился в те слои общества, которые вершили события. Он был среди массы людей, сочувствовавших революции.

Итак, с 1912 г. в Китае существует республиканский строй. Вернее сказать, не стало императора из династии Цин, попытки реставрации монархии проваливались, существовала политическая партия, готовившая антимонархическую революцию. Это была организация со своей историей, насчитывавшей уже не одно десятилетие и действовавшая как в подполье, так и из эмиграции, из Японии. Основы ее закладывались Сунь Ятсеном и другими деятелями в конце XIX века, примерно в те годы, когда Мао Цзэдун только появился на свет.

Сунь Ятсен был поистине отцом-основателем и этой партии, и республики. Ему принадлежало авторство и самого наименования государства — по-китайски «Чжунхуа Минь Го», а по-русски «Китайская Республика или Республика Китая», а еще точнее «Народное Государство (нации) Чжунхуа». Ему же принадлежат слова гимна этой республики. Он же был основателем партии, которую у нас в стране обычно называют Гоминьданом. Для краткости и учитывая сложившиеся привычки, мы тоже будем по большей части пользоваться этим термином. Однако если попытаться с позиций сегодняшнего дня, отказавшись от всякого отрицательного смысла или оттенка, который десятилетиями придавался термину «гоминьдановский» при власти КПСС — СССР, понять, какое содержание вкладывалось Сунь Ятсеном в название своей партии, то оказывается, что оно составлено из трех значащих слогов: «го», «минь» и «дан». «Дан» — это «партия», «союз одних лиц противу других, у коих иные побуждения»; «го» — это «государство», а «минь» включает в себя по крайней мере два значения: «народ» и «нация».

Итак, Гоминьдан — это Партия государства и нации (народа, живущего в данной стране). Очевидно, что эту партию можно было бы называть и следующим образом: Гоминьдан Китая, тем более что полностью официальное ее название звучит как Чжунго Гоминьдан, где «чжунго» — это Китай или Серединное государство, Государство нации Чжунхуа.

У этой партии были свои сильные и слабые стороны. Но при всех ее недостатках за ней не только заслуга решительной борьбы против монархии в стране, причем, нужно заметить, против «маньчжурско-цинской монархии», иначе говоря, против не китайской, не ханьской, а своеобразной «инонациональной» монархии. За ней также заслуга и способность объединить, по крайней мере номинально, пусть и за полтора десятка лет, Китай в единое государство после фактического распада его с крахом монархии на несколько обособленных вотчин, отдельных, фактически самостоятельных и независимых одна от другой составных частей Китая, каждая из которых находилась под властью того или иного генерала, военачальника, властителя «своей» части Китая.

Кстати, именно та часть Китая, которая в начале 1920-х гг. находилась под властью Гоминьдана, оказалась способна и была в состоянии на некоторое время соединить усилия с Россией того времени. Состоялся своеобразный военно-политический союз Гоминьдана и тогдашней России в целях объединения Китая в одно централизованное государство.

Во всяком случае, в 1920-х гг. военная помощь, в том числе и направление в Китай военных советников, при объединении государства была Гоминьдану с нашей стороны оказана, а им принята, причем, главным образом, благодаря мудрости и политической твердости доктора Сунь Ятсена. В то время у Сунь Ятсена и его партии в мире не было ни одного другого союзника.

Политическая ситуация в Китае 1920-х гг. была весьма запутанной, так как помимо Гоминьдана в начале того же десятилетия при непосредственном воздействии Москвы, а формально Коминтерна и РКП — ВКП(б), была создана партия, которую мы привыкли называть Коммунистической партией Китая. Если же попытаться сегодня точно перевести ее название, то это Партия Общего Имущества или Партия Общности Имущества Китая. Однако, принимая во внимание сложившиеся привычки, мы будем по преимуществу, а также по традиции именовать ее Коммунистической партией Китая, или сокращенно КПК.

Мао Цзэдун стал членом КПК. Он, как и его товарищи по партии, тоже хотел, чтобы из Китая антимонархического и республиканского получился Китай советский, Китай коммунистический, Китай Общего Имущества. А если для этого нужно было пойти по единственному пути — по пути внутренней, как говорят в Китае, или гражданской, как говорим мы, войны, то пусть будет так и только так. Мао Цзэдун был из тех, кто решительно и без колебаний поднял оружие для борьбы против сменившего монархию республиканского государства, против Китайской Республики, и против руководящей политической партии того времени, то есть против Гоминьдана.

Таким образом, в условиях борьбы за единство государства после краха монархии Мао Цзэдун и его товарищи по КПК добавили стране и народу забот — ввергли ее в гражданскую войну. Вместо войны за объединение страны в единое государство с республиканским строем Мао Цзэдун предлагал путь гражданской войны на основе теории о делении общества на классы. Мало того, он навязывал стране такую классовую гражданскую войну сначала в условиях борьбы за единство страны, а затем и в условиях иностранной, то есть японской, вооруженной агрессии, то есть уже не внутренней, а самой настоящей межгосударственной войны.

Дело в том, что ситуацией в Китае воспользовались японцы. Они с конца XIX века и почти до середины XX века в различных формах пытались навязать свое господство либо Китаю в целом, либо частям Китая. При этом дни в немалой степени способствовали сначала антимонархическому движению в Китае, содействовали деятельности Сунь Ятсена и его партии, китайских антимонархических сил. Когда же монархия пала и Китай оказался из-за внутренней раздробленности сильно ослаблен, чего, собственно говоря, Япония и добивалась, помогая антимонархистам, она начала настойчиво осуществлять своего рода ползучую агрессию против Китая, отхватывая один за другим куски его территории, причем маскируя свои действия лозунгом «совместного процветания».

В конечном счете, после целой цепи проволочек и сомнений, Китай был вынужден повести войну сопротивления или войну оказания отпора японской агрессии, которая в разных формах и масштабах продолжалась около 15 лет, с 1931 по 1945 г. В тот момент, когда опасность стала смертельной для китайцев как нации, во всяком случае, для большинства из них, КПК в той или иной степени сотрудничала с Гоминьданом и с правительством Китайской Республики, признавая, по крайней мере на словах, власть центрального правительства страны, власть руководства Гоминьдана. Однако на протяжении большей части войны сопротивления или войны с целью оказания отпора агрессии Японии против Китая политическая борьба и вооруженная борьба между этими двумя политическими силами, между Китайской Республикой и Гоминьданом, с одной стороны, и КПК, с другой стороны, продолжалась. В стране имелись две вооруженные силы, две армии, противостоявшие одна другой.

Что же касается нашей страны и правившей в ней тогда ВКП(б), то они, с одной стороны, в тяжелые для Китайской Республики годы оказывали ей существенную помощь и поддержку вооружением, материалами и военными советниками и просто военными, участвовавшими в военных действиях на стороне Китайской Республики и именовавшимися добровольцами. В свою очередь, СССР и ВКП(б) пользовались вполне определенной политической поддержкой с ее стороны. В этом были заинтересованы оба государства, то есть и СССР и Китайская Республика, подвергавшиеся сначала угрозе интервенции, а затем прямой иностранной агрессии и желавшие иметь за спиной друга, союзника или, по крайней мере, не врага, не военного противника. Это диктовали первостепенные жизненно важные интересы как той, так и другой нации.

С другой стороны, наше государство того времени и правившая в нем политическая партия помогали, тоже весьма существенно, КПК, которая держала под своим военным контролем некоторые, главным образом удаленные от зоны боев с японцами, специальные или особые районы Китайской Республики.

Таким образом, СССР и ВКП(б) в одно и то же время действовали и в общих интересах китайской нации, наших двух соседних наций и стран, и в то же время содействовали борьбе внутри китайской нации, между ее частями. В какой-то степени это диктовали и наши национальные интересы, так как мы были заинтересованы при любом, а тогда далеко не ясном, исходе внутриполитической борьбы в Китае иметь нормальные отношения с любой победившей частью китайской нации.

Какую же роль играл при этом Мао Цзэдун? Речь идет в данном случае о конце 1920-х гг., о 1930-х гг. и о начале 1940-х гг., о том времени, когда Мао Цзэдун вышел как заметная фигура на китайскую политическую сцену.

Мао Цзэдун был среди тех, кто в конце 1920-х гг. повел вооруженную борьбу внутри страны против Китайской Республики и Гоминьдана. При этом внутри своей партии он ратовал за определенную отдельность и самостоятельность в решениях от Москвы, принимая и используя в то же время всю ее материальную, военную и финансовую, а также политическую помощь и поддержку. Во время войны сопротивления или оказания отпора Японии Мао Цзэдун и КПК играли весьма скромную, незначительную роль. Они не нанесли особого урона японским вооруженным силам на территории Китая. Более того, когда в умонастроениях и планах И.В. Сталина возобладали намерения отдалить войну путем укрепления сотрудничества с Германией, с Гитлером, Мао Цзэдун тут же откликнулся на это попытками одобрения действий держав оси (Германии, Италии и Японии) и осуждения западных держав (Англии, Франции). Мао Цзэдун попытался также найти общий язык с японскими оккупантами на территории Китая в интересах борьбы с теми, в ком он видел своих главных противников, — с Гоминьданом. Естественно, что это были глубоко засекреченные операции.

Мао Цзэдуну в результате острейшей внутрипартийной борьбы удалось занять место сначала фактического, а затем и формального руководителя, вождя КПК.

Вслед за тем, также в ходе оказания Китаем отпора Японии, Мао Цзэдун попытался использовать представившуюся ему волей случая возможность лишить Китайскую Республику и Гоминьдан их вождя. Он почти преуспел в этом. Два генерала вооруженных сил Китайской Республики, в определенной степени находясь под воздействием того мнения, что необходимо гораздо решительнее вести войну сопротивления Японии и отказаться от намерений ликвидировать КПК и ее войска, на некоторое время лишили свободы своего главнокомандующего Чан Кайши. Мао Цзэдун рассчитывал, что в конечном счете удастся физически уничтожить Чан Кайши. Однако твердая позиция самого Чан Кайши, колебания арестовавших его генералов, решительное требование Москвы, И.В. Сталина освободить Чан Кайши сорвали планы Мао Цзэдуна. Чан Кайши обрел свободу и вернулся к руководству армией, партией и государством.

Проведя фактически под прикрытием внешних сил, при политической помощи Москвы, всю войну сопротивления Японии в укромном уголке страны, удаленном от театров военных действий, вдали от войны, не внеся никакого существенного вклада в войну сопротивления, да и во Вторую мировую войну в целом, Мао Цзэдун копил силы для того, чтобы после окончания Второй мировой войны и, следовательно, войны сопротивления Японии как ее составной части, снова начать свою собственную гражданскую или внутреннюю войну в Китае против Китайской Республики и Гоминьдана. Он делал при этом ставку на то, чтобы измотать народ войнами, заставить его поверить в то, что единственный выход, освобождение от десятилетий войн, состоит в том, чтобы отвернуться от Китайской Республики и Гоминьдана, от Чан Кайши и отдать власть Мао Цзэдуну и его партии.

Мао Цзэдун повел во второй половине 1940-х гг. войну в стране, которая никак не могла оправиться после изнурительной пятнадцатилетней войны против японских захватчиков. Война против Японии закончилась в 1945 г, а война КПК против правительства Китайской Республики и Гоминьдана за власть над страной началась полномасштабно уже в 1946 г. Надо сказать, что Москва и И.В. Сталин сыграли тут свою роль. Они, с одной стороны, существенно помогли превращению части Китая — Маньчжурии, или Северо-Восточного Китая, — в плацдарм, в базу, где были сформированы и вооружены, в значительной части трофейным японским оружием, мощные регулярные части, военные силы КПК, а, с другой стороны, они все-таки, вероятно, должны были считаться с существованием в то время на территории Китая фактически двух государств. Практически в то время в Китае была перспектива появления двух китайских государств. Хотя надо со всей определенностью сказать, что все решалось, конечно, самими китайцами, в самом Китае, а все внешние силы, в том числе и московские, и американские, могли при этом играть лишь второстепенную роль. Необходимо также иметь в виду и желание Москвы при любом развитии событий в Китае иметь возможность сохранять нормальные отношения со всеми частями китайской нации, с любой из победивших сторон, а в 1946 г. было далеко не ясно, какая из сторон победит.

Мао Цзэдуну политически повезло. В ситуации, когда мир еще не оправился от Второй мировой войны, когда вряд ли внешние силы могли бы определять судьбу Китая, его главный соперник — Гоминьдан, а вернее, ее армия, ее государство, очевидно не выдержав беспрестанных многолетних войн, которые продолжались на протяжении всей первой половины XX века, совершили немало ошибок, оказались неспособны быстро решить ряд крупных проблем, в том числе выполнить завет Сунь Ятсена: «Каждому пахарю свое поле», правда ссылаясь на сложность решения этого вопроса в ситуации гражданской войны, и саморазрушились.

Плод, то есть власть в стране, сам упал к ногам Мао Цзэдуна. Возможно, в какой-то степени и неожиданно для него это произошло так быстро.

Уже в 1949 г. он стал главой своего государства — Китайской Народной Республики, а если попытаться точнее перевести это название (а сам этот термин, то есть Китайская Народная Республика, был принят советской стороной по предложению знатоков русского языка из числа членов КПК и граждан КНР, и потому возникает мысль о том, что и в данном, далеко не единственном, случае нам был навязан перевод, который не всегда точно отражал суть терминологии КПК) на русский язык, чтобы понять то, о чем думал Мао Цзэдун, давая государству это имя, то речь шла о Народной Республике (или Народном Государстве) Нации (Народа) Чжунхуа. Иначе говоря, это было то же название, что и предложенное для Республики в 1912 г. Сунь Ятсеном с одним добавлением.

Мао Цзэдун был согласен с Сунь Ятсеном в одном, а именно в том, что главное слово в этом наименовании — самоназвание китайской нации — нации Чжунхуа, непременно должно присутствовать, то есть речь в обоих случаях шла о том, что создается государство нации Чжунхуа.

Однако при этом Мао Цзэдун хотел подчеркнуть, что его Республика, в отличие от Республики Сунь Ятсена, да и Чан Кайши, это Народная Республика. Что такое «Народная Республика», вскоре стало ясно. За камуфляжем, за рассуждениями о «народной демократии», о «новой народной демократии» проступило совершенно определенное толкование. Речь шла о классовом характере государства, о государстве, в котором должна была существовать диктатура определенного класса.

Это государство утверждало, что оно отражает интересы пролетариата, интересы лишь класса неимущих, а следовательно, все имущие или произвольно причисляемые к имущим, оказывались в положении тех, кого новое государство, государство Мао Цзэдуна, считало классовыми врагами и вело против них смертельную классовую борьбу.

Мао Цзэдун не сумел, ему не хватило сил покончить с Китайской Республикой, провозглашенной, напомним, в 1912 г. Она сохранилась в той части Китая, которая оказалась недоступна для вооруженных сил КПК. Эта Республика и сегодня продолжает существовать и развиваться на части территории Китая как страны, как нации, на острове Тайвань. Максимум того, чего в этой внутренней войне удалось добиться Мао Цзэдуну, это вытеснить Китайскую Республику, Гоминьдан, их лидера Чан Кайши на Тайвань с материкового Китая. В 1949 г. создалась ситуация, которая существует до сих пор. Китай, китайская нация представлены сегодня на мировой арене двумя государствами: Китайской Республикой и Китайской Народной Республикой. Мао Цзэдун оказался, таким образом, руководителем лишь одного из двух ныне существующих китайских государств.

В 1949 г. с созданием КНР большинство китайцев, таким образом, обнаружило себя волей-неволей под властью Мао Цзэдуна в материковом Китае. Они обрели как бы покой, как бы мир и как бы стабильность, но под властью КПК и ее вождя, единоличного диктатора Мао Цзэдуна. Для них произошла смена правящей партии и ее лидера. За сделанный ими выбор, за отсутствие гражданской войны в стране, за надежды на обеспечение пищей и одеждой пришлось платить свою цену. Прежде всего, это было ограничение свободы для человека, для человеческой личности. Правда, Мао Цзэдун обещал демократию и мир. И многие тогда в это поверили. Вообще, политические партии, политические силы, политические лидеры, которые идут к власти и которые пришли к власти, почти всегда отличаются одни от других. Идя к власти, они говорят, а бывает, и думают одно; придя к власти, они чаще всего думают и делают иное. Сами люди, составляющие эти политические силы, по пути к власти могут быть идеалистами, и их вполне можно понять; они стремятся устранить преступления и ошибки прошлого. В то же время на них ложится совсем иная ответственность после того, как в их руки попадает власть. Большинство населения Китая в 1949 г. также стремилось к тому, что ему представлялось порядком и стабильностью в стране. Очень скоро наступило разочарование. Тех, кто прозрел или не верил в обещания Мао Цзэдуна, ждала суровая расправа.

Мао Цзэдун придавал большое значение утверждению своего государства в сообществе стран мира. Тут он стремился перехватить знамя национализма, патриотизма из рук Чан Кайши. Он старался доказывать и подчеркивать, что он и его коллеги по партии являются прежде всего не коммунистами, а китайцами, представляют прежде всего свою нацию, являются ее единственными настоящими или подлинными представителями, что они патриоты Китая и что для них на первом месте стоят интересы китайской нации.

Государство, созданное Мао Цзэдуном и КПК, сначала не было широко признано. Оно оказалось на другом берегу от большинства стран мира. Только СССР и его невольные союзники установили дипломатические связи с Мао Цзэдуном и его государством.

Однако со временем Мао Цзэдуну удалось добиться признания КНР мировым сообществом, во всяком случае, большинством государств мира. Вернее, был признан факт: КНР существовала как политическая реальность десятки лет, и с ней было необходимо сожительствовать.

Важно, однако, отметить, что признание КНР мировым сообществом, приход ее представителей вместо делегатов Китайской Республики в ООН и в Совет Безопасности ООН, установление дипломатических отношений между Пекином и Вашингтоном, Токио и другими столицами — все это оказалось возможным только после того, как Мао Цзэдун идеологически разорвал отношения с Москвой, порвал отношения между двумя партиями — КПСС и КПК, а затем пролитой кровью наших пограничников показал, что он противопоставляет Китай России как нацию нации, что он считает нашу страну врагом китайской нации.

В этих целях Мао Цзэдун сначала теоретически подтвердил территориальные притязания Китая и китайцев как нации к России как нации, а затем и практически начал военные действия против нашей страны на границе, дал приказ своей армии первыми стрелять и первыми пролить кровь наших людей в пограничной войне против нашей страны. Хотя военные действия из-за боязливости Мао Цзэдуна и не приобрели широких масштабов, однако они явились сигналом, заставили всех в мире убедиться в том, что Мао Цзэдун отказывается от союзных, союзнических, дружественных, добрососедских отношений, от отношений взаимопомощи или сотрудничества, даже просто от мирного сосуществования с нашей страной.

Вместо всего этого Мао Цзэдун перевел отношения между нашими странами на рельсы конфронтации, военного противостояния. Он ориентировал и нацелил свое государство, партию, население на подготовку к войне против нашей страны. В его внешней политике стали главенствовать две идеи: одна — о неизбежности мировой, в том числе термоядерной, войны и другая — о необходимости видеть в нашей стране военного врага и территориального должника китайской нации.

Итак, Мао Цзэдун в области политики на мировой арене постарался представить свое государство как нацию, которая совершенно самостоятельна, что находило свое выражение прежде всего в проводившейся Пекином политике конфронтации с нашей страной, с которой он, казалось бы, был неразрывно связан общей идеологией, общей борьбой, историей и главными национальными интересами.

Более того, главные усилия Мао Цзэдуна во времена его более чем четвертьвекового правления в материковом Китае были направлены, во-первых, конечно же, на сохранение власти в своих руках и, во-вторых, на то, чтобы с его государством считались в мире и боялись его. До конца своей жизни Мао Цзэдуну удалось, образно говоря, усидеть на троне вождя и создать в мире прочное представление о КНР как о «стране Мао Цзэдуна», как о государстве, которое способно на немыслимые с точки зрения здравого ума акции, на военные действия и авантюры или, во всяком случае, которое ведет подготовку к войнам, создает максимально возможные для нее в каждый данный момент мощные вооруженные силы, которые оно не поколеблется применить для того, чтобы «наказать» «непокорных» соседей в первую очередь, а также которое идеологически и морально готовит к войне свое население. Последствия такого рода политики и действий Мао Цзэдуна пришлось испытать на себе и нашей стране, и Индии, и Вьетнаму, и Монголии, да и в определенной степени и Корее, и Японии, не говоря уже о Тайване.

По сути, эти два направления политики Мао Цзэдуна требовали создания вполне определенной идеологии, в духе которой и воспитывались целые поколения людей в КНР.

Тут выделялись две главные идеи.

Первая: исходя из китаецентристских представлений, из своеобразного «центропупизма», в КПК и в КНР утверждали, что Мао Цзэдун — это величайший вождь всех времен и народов, конечно же, значительно превосходящий и китайских, и иностранных лидеров, в том числе советских, включая В.И. Ленина и И.В. Сталина, не говоря уже о Н.С. Хрущеве и Л.И. Брежневе.

Вообще говоря, вероятно, надо бы иметь в виду, что все рассуждения советской пропаганды о том, что В.И. Ленин был первым по счету деятелем во всем мире, который оказал самое большое воздействие на ход мировой истории в XX веке, действительно нуждаются в весьма существенной поправке.

Все-таки не В.И. Ленин и не под его воздействием, а в основном отдельно и самостоятельно именно Мао Цзэдун сумел поставить под свою власть государство с самым многочисленным населением на Земле. И если в СССР хвастались размерами территории, говоря об «одной шестой части суши», то Мао Цзэдун мог хвастаться точно так же своим населением, которое составляет одну пятую часть населения нашей планеты. Мао Цзэдун возглавлял созданное им государство на протяжении целой четверти всего двадцатого столетия. «Заслуга» распространения коммунистических идей и внедрения их в умы наибольшего числа людей на Земле также принадлежит Мао Цзэдуну. Если же говорить о том, сколько людей пострадали от эксперимента, произведенного над ними коммунистическими партиями, то опять-таки в мире в целом «пальма первенства» и тут принадлежит Мао Цзэдуну и его партии, а не КПСС и не ее руководителям. Мао Цзэдун считался в КПК и в КНР высшим лидером всей Земли на все времена; по количеству людей, вынужденных подчиняться ему, он, конечно, далеко превзошел «товарища И.В. Сталина», не говоря уже о В.И. Ленине.

Вторая идея: нация Чжунхуа, или китайская нация, нация ханьцев, — это самая многочисленная и самая главная нация на Земле, которая на протяжении всей истории человечества отличалась и отличается в настоящее время способностью ассимилировать и переваривать, превращая их в себя, все другие нации, которым случалось приходить с ней в соприкосновение или с которыми она приходила в соприкосновение. Из такого сожительства нация Чжунхуа всегда выходила победительницей, просто растворяя в себе другие нации. Что же касается территории нации Чжунхуа, то оказывалось, что замах делался на большую часть нашей станы, включая Дальний Восток, Сибирь, Среднюю Азию, вплоть до побережья Черного моря; а также на значительную часть государств Азии. Выдвигалась также теория о принадлежности к нации Чжунхуа и аборигенов Америки, во всяком случае Северной Америки, хотя речь шла, в частности, об американских индейцах.

Одним словом, Мао Цзэдун претендовал на то, чтобы при его жизни, во всяком случае, а желательно и после его смерти его считали первым и единственным такого рода вождем на всей планете, а его нация считала бы себя первой нацией на Земле, нацией, которая обладала высшей цивилизацией изначально и лишь на время утратила это положение, но должна возродиться и занять ведущее место в мире. Именно поэтому Мао Цзэдун внедрял и оставил после себя главный лозунг и завет для современного, а возможно, и будущего Китая: «Возродить нацию Чжунхуа!» В определенном смысле Мао Цзэдун спекулировал на идее «реванша» китайцев как нации на мировой арене.

Здесь теории коммунистического и социалистического толка применялись и использовались только для того, чтобы подкреплять в необходимых случаях правомерность подчинения всех людей на Земле, как интернационального единства, единому центру, то есть Мао Цзэдуну, его нации, его партии, его столице, его государству.

Внутри страны, внутри континентального Китая, Мао Цзэдун показал себя жесточайшим тираном, в сравнение с которым по масштабам его деятельности не идут даже такие диктаторы XX века, как Гитлер и Сталин. Мао Цзэдун внимательно изучал как теории, оправдывавшие тотальный террор против своего и чужих народов, так и политическую практику, постановку дела политического сыска, того, что именовалось государственной и общественной безопасностью при Гитлере и при Сталине, взял их опыт и усовершенствовал его.

Например, в СССР одним из проявлений беззакония было создание так называемых «особых совещаний», «троек», которые заочно судили людей и приговаривали их к смерти. В «стране Мао Цзэдуна» была учтена гипотетическая вероятность того, что после смерти диктатора возможна постановка вопроса о незаконности, противоправности действий таких «особых совещаний», так как, так или иначе, они все-таки входили в систему органов суда и прокуратуры, судебной власти. В КНР людей преследовали, гноили в тюрьмах, осуждали и убивали, но формально уже как бы в чисто партийном порядке. Внутри КПК создавалась группа по особому делу того или иного человека, которая и решала его судьбу. Придраться с точки зрения закона к таким решениям и приговорам формально было невозможно, так как это выходило как бы за рамки законов и за пределы государственной деятельности. КПК оказывалась при этом и действительно была при правлении Мао Цзэдуна выше и вне законов государства, вне поля деятельности любых, в том числе прокурорских и судебных, органов государственной власти. Мао Цзэдун и его приверженцы сами решали судьбы людей, наказывали и казнили их, так сказать, «в партийном порядке».

За годы правления Мао Цзэдуна погибли многие миллионы людей. Сегодня, когда КПК находится у власти в КНР, нет и речи об открытии архивов, о предании гласности подлинной картины того, что происходило в КНР при правлении Мао Цзэдуна. Тем не менее властям пришлось, очевидно сквозь зубы, признать, что только во время так называемой «культурной революции», в 1966–1976 гг., репрессиями было затронуто, по официальным данным, более ста миллионов человек, то есть каждый десятый человек в стране. Десятки миллионов крестьян пострадали и погибли во время «трехлетия великого голода» (1959–1961 гг.), явившегося следствием осуществления политики «трех красных знамен», то есть важных направлений политики Мао Цзэдуна: «генеральной линии партии» на ускорение темпов работы, вернее, на бессмысленную и убийственную, в буквальном смысле этого слова, эксплуатацию людей в интересах Мао Цзэдуна и номенклатуры КПК, а также «народных коммун» и «великого скачка». Все эти «красные знамена» были попыткой осуществления безумных мечтаний Мао Цзэдуна об «общности имущества». При этом он считал естественным лично и единолично распоряжаться всем «имуществом» в стране, включая жизни людей в КНР.

К этому можно присовокупить упоминание о том, что в годы «культурной революции», в КНР осуществлялась политическая установка Мао Цзэдуна, в соответствии с которой грамотная городская молодежь, юноши и девушки, окончившие среднюю школу, были обязаны оставлять свои семьи, родителей, братьев, сестер, родных и отправляться на неопределенное время «вниз, в деревню; вверх, в горы», то есть из городов в сельские районы страны, где они попадали в первобытные условия, оказывались без поддержки родных, где каждый из них оказывался в полной власти местных партийных функционеров, которые могли издеваться над ними, могли насиловать девушек, избивать юношей, заставлять заниматься рабским трудом.

Миллионы и миллионы детей города были отправлены на годы и годы в деревню по прихоти Мао Цзэдуна. Сколько из них погибло, скольким сломали судьбы — об этом при власти КПК узнать негде.

Городское население Китая теряло самое дорогое, что у него было, — своих детей. Партийные функционеры получали самое главное, к чему стремились: власть над людьми, возможность удовлетворять свои самые низменные инстинкты. Мао Цзэдун наслаждался тем, что ему подчинялись все и тем самым осуществлялась его идея о том, что знания ни к чему обычным китайцам, что тех, кто получил какое-то образование в городах, необходимо «опустить» до уровня рабов номенклатуры в деревне.

Мао Цзэдун и его номенклатура, номенклатура КПК, в ходе этой кампании, по сути, буквально пожирала детей города, образованную молодежь. Все это свидетельствовало о бесчеловечности Мао Цзэдуна и его идей, его политической партии, о его политике, направленной на «расчеловечивание» человека и превращение его в «политическое животное».

Две категории людей в китайском обществе Мао Цзэдун ненавидел более всего, хотя он вообще был человеконенавистником в самом широком смысле этого слова. Интеллигенцию и крестьянство. Интеллигентов за то, что они раньше и зорче других видели все безумие его политики, ее пагубность для людей в КНР и за ее рубежами. Крестьян за то, что те инстинктивно старались сохранить свою собственность, имущество своей семьи, а следовательно, не принимали, отвергали главную идею теории, которую он исповедовал, — идею «общности имущества».

При этом на практике оказывалось, что население должно было, по Мао Цзэдуну, оставаться «пролетариатом» или «неимущими людьми», а аппарат его власти, номенклатура его партии становилась в его государстве чиновниками без ответственности перед народом, но с властью над людьми, осуществлялась формула «власть без ответственности». Существовала «власть власти». Таким образом, номенклатура фактически оказывалась собственником всего имущества и жизней всего населения страны. Мао Цзэдун сам говорил, что для него не существует «ни Неба, ни закона».

Номенклатура Мао Цзэдуна была в его государстве имущим классом. Имущество или собственность складывалась при этом и из людских жизней и людских судеб, и из материальных привилегий, материальной собственности. Мао Цзэдун был в этом «царстве» самым крупным собственником, ему принадлежала абсолютная власть над жизнями миллионов, и он мог по своей прихоти распоряжаться всеми материальными богатствами в стране.

Можно сказать и по-иному: коммунистическая идея при ее воплощении Мао Цзэдуном оказывалась властью над людьми, лишенными и власти, и имущества, чиновников, номенклатуры, которые соединяли в себе три главных качества: эгоизм, собственнический инстинкт и человеконенавистничество или бесчеловечность. Именно по этой причине в конечном счете этот режим, эта система должны были рухнуть.

Мао Цзэдун был гением разрушения и насилия. Народ КНР можно считать несчастным. Он попался на удочку демагогии и легковерно клюнул на обещания Мао Цзэдуна, был обманут его демагогией, его речами о наступлении мира и покоя после многолетних войн, о наступлении демократии и сотрудничества ряда партий в стране.

На самом же деле за весь двадцатый век китайцы пользовались миром и возможностью более или менее нормального развития, конечно с известными ограничениями, всего десять лет. Это десятилетие наступило вскоре после смерти Мао Цзэдуна и продолжалось с 1979 г. по начало 1989 г. Все остальное время, в том числе и особенно при правлении Мао Цзэдуна, а также тогда, когда он рвался к власти, было временем войн, потрясений, смут, катаклизмов, когда жизнь людей подвергалась опасностям, создававшимся политикой тех или иных лидеров и, может быть, прежде всего Мао Цзэдуна.

Итак, к чему же привело более чем четвертьвековое, с 1949 по 1976 г., правление Мао Цзэдуна в континентальном Китае?

Прежде всего, к ставшему очевидным после его смерти для всех или почти всех в Китае громадному по своим масштабам и глубокому кризису, многостороннему в своих проявлениях. Сюда включается политический кризис, экономический, социальный, кризис в области культуры, идеологии и даже кризис расы.

Когда речь идет о кризисе расы, то имеется в виду не вопрос о том, хороша или плоха раса людей, а то, что нынешний строй в материковом Китае, такой, каким он сложился при Мао Цзэдуне, привел к тому, что на протяжении нескольких десятилетий в связи с запретом на это со стороны государства и существованием системы коллективных паспортов не происходило движение населения, поэтому близкие родственники вступали в брак, что несло с собой невиданное снижение качества населения.

Кризис, который проявился в континентальном Китае, является и синдромом, которым страдают развивающиеся страны.

Так, в развивающихся странах обычно проявляются инфляция, нехватка валюты, несправедливое распределение, разложение чиновников, утечка кадров за границу и т. д.

В то же время это и тот синдром, который поразил все государства «сталинской модели», синдром социализма.

Это зачастую проявляется в следующем: не разграничиваются функции партии и государственной власти, государственных учреждений и хозяйственных предприятий, у населения нет стимула к активности, общественная экономика неэффективна. Все, как говорили в КНР, «едят из одного большого общего котла», и при этом каждый получает хотя и небольшую по размерам, но, так сказать, «железную», «гарантированную» «чашку риса»; и все это в совокупности приводит к порокам и злоупотреблениям.

Сложилась парадоксальная ситуация: Мао Цзэдун, казалось бы, положил все силы на то, чтобы добиться подъема национального духа в КНР, китайцев, однако в результате его правления имел место кризис духа нации. Возник синдром национального духа.

Можно сказать, что такого рода кризис в Китае возник начиная с Опиумной войны 1840 г. Тогда впервые за столетия китайцы в массе своей осознали, что некие варвары, иностранцы с малыми военным силами, но с мощным вооружением, способны, приплыв в Китай издалека, нанести Китаю военное поражение.

Это чувство было непереносимо для тогдашних китайцев. В некоторой степени оно сохранялось и до сей поры.

Мало того, китайцы пришли в этой связи в уныние и потому, что никто так и не смог объяснить, в том числе и в Китае, почему китайская нация на протяжении какого-то времени, как считалось, процветала, а потом перестала процветать. В чем ущербность процесса развития китайцев как нации? Или в чем ущербна сама эта нация? Не находя ответа на этот вопрос, китайцы метались в поисках разного рода выходов из этого состояния. Они хватались и за термин «модернизация», однако оказывалось, что и пути, и методы модернизации не известны. Их приходилось искать на практике. При этом попытки модернизации приносили лишь частичные успехи. На современный уровень вырывались или отдельные районы Китая, или те или иные слои населения, но не вся громадная масса китайцев. Поиски ответа на этот вопрос продолжаются. Здесь важно подчеркнуть, что действия Мао Цзэдуна не продвинули китайцев по этому пути; напротив, его правление оказалось бедой, возможно, самым большим горем в истории китайской нации.

Во время движения 4 мая 1919 г. в Китае ратовали за демократию и науку, за то, чтобы отвергнуть конфуцианство; и это сыграло огромную роль в деле освобождения людей от устаревших идей.

Однако, с другой стороны, возникло и слепое преклонение перед Западом, отрицание культуры Востока, а в результате целое поколение, а затем два или даже три поколения стали преклоняться перед всем пришедшим из-за океанов и морей. Возникли и национальный нигилизм, и национальное самоуничижение. Такие люди слепо преклонялись либо перед Европой и Америкой, либо перед Советским Союзом. Последние поклонялись единственному для них «божеству» — марксизму, а это еще более усугубило и обострило кризис национального духа в Китае. В каком-то смысле такого рода преклонение было временной заменой религии или национальной идеологии в Китае.

На деле этот кризис был порожден тем строем, который был создан за последние десятилетия, особенно за почти три десятилетия правления Мао Цзэдуна.

Какой же строй сформировался в континентальном Китае спустя 40 лет после прихода к власти Мао Цзэдуна?

Надо сказать, что он сформировался под воздействием трех факторов:

первый — продолжение военного коммунизма. Коммунистическая партия Китая завоевала власть в стране в вооруженной борьбе. Большая группа функционеров из армии была повсеместно переведена в руководящие учреждения. Система военного коммунизма, которая была создана в годы войны КПК против Гоминьдана, продолжала использоваться для строительства государства;

второй фактор — «сталинская модель», перенесенная на китайскую почву. Эта модель возникла на особом международном и внутреннем фоне. Эта система, при которой сочетались строгая плановая экономика и сконцентрированная в центре государственная политическая власть, на короткое время оказывалась эффективной при распределении ресурсов, переброске рабочей силы, материальных сил, финансов. В КНР был создан такой строй, основой которого стала общественная собственность, а особенностью политическая диктатура;

третий фактор — продолжение и наследование феодальных традиций Китая; это часто называли восточной диктатурой или восточным деспотизмом, абсолютизмом; это был сложившийся в Китае традиционный политический строй или самовластие.

Три вышеозначенных фактора в совокупности и привели к тому, что в КНР сложилась система государственного социализма, которая являлась еще более строгой, плотной или глухой, чем в СССР и в странах Восточной Европы. Этот государственный социализм несет в себе махровые особенности феодально-военной диктатуры. При этом Коммунистическая партия страны строжайшим образом контролирует все политические, законодательные, административные, то есть исполнительные, судебные, военные, экономические организации, а также организации, действующие в сфере создания общественного мнения, в области культуры, образования, общественные и религиозные организации; этот контроль распространяется и доходит до каждого отдельного человека; партия все строжайшим образом подчиняет себе и все контролирует. Свобода и демократические права, которые человек получает со своим рождением, у индивида отняты. И нет никакой организации, которая могла бы самостоятельно представлять интересы людей.

Данная система является системой общественной собственности государства, которая в свою очередь является монопольной собственностью небольшого числа руководителей. Отдельный человек лишен права на собственность. Его минимальное существование зависит от экономической организации, то есть от учреждения, предприятия, в котором он работает. Это учреждение или предприятие в свою очередь контролируют партия и правительство. Поэтому данная система государственной собственности страшнее политической власти любой политической диктатуры древности и современности.

Свобода слова, политические права человека также находятся в зависимости от партии и государства. В случае инакомыслия людей могут репрессировать, могут исключать и отлучать, могут преследовать их самих, а также их родных, друзей, детей.

Приведем только два примера.

Первый пример. Если во время «культурной революции» в КНР (1966–1976 гг.) кого-либо относили к категории «классово чуждых элементов, выступающих против партии, социализма и председателя Мао Цзэдуна», то таких людей отправляли заниматься тяжелым физическим трудом на весь остаток их жизни, снижая их социальный статус до уровня рядового рабочего или крестьянина. Причем это решение распространялось также на всех членов семьи такого работника, городского интеллигента. Более того, даже регистрационная запись или коллективный паспорт всей семьи должены были отсылаться, скажем, из Пекина, где семья жила до этого, в деревню, следствием чего было то, что никто из членов семьи уже никогда не мог, не имел права вернуться в город.

Второй пример. Для каждого крестьянина при власти Мао Цзэдуна устанавливался классовый статус или классовая принадлежность. Такой ярлык носил каждый человек из числа сельского населения континентального Китая. И это самым кардинальным образом отражалось на его политическом, социальном, экономическом положении и на судьбе его самого и его родственников.

Впервые для крестьян тех районов, которые уже находились под властью Мао Цзэдуна и его партии, классовый статус определялся в 1946–1948 гг.

Партия устанавливала классовую принадлежность, разделяя крестьян на шесть категорий: (1) землевладельцы, или помещики, чтобы самим термином вызывать классовую ненависть к ним; (2) богатые крестьяне, или кулаки; (3) крестьяне-середняки с высоким уровнем достатка; (4) крестьяне-середняки; (5) крестьяне-середняки с низким уровнем достатка; (6) бедные крестьяне, или, дабы вызывать к ним самим этим термином только сочувствие и подтверждать классовую ненависть к богатым крестьянам и землевладельцам, крестьяне-бедняки.

Первые две категории рассматривались как классовые враги. Разница между богатым крестьянином и крестьянином-середняком с высоким уровнем достатка состояла всего-навсего в том, что середняк нанимал работать на себя только одного работника в год, а богатый крестьянин нанимал двух таких работников. В том случае, если нанимались работники, чтобы трудиться более чем один год в расчете на одного человека, но менее чем на два года, вопрос о классовой принадлежности решался в зависимости от объема эксплуатации. В том случае, если второй работник эксплуатировался на протяжении одного квартала за целый год, его хозяина относили к числу богатых крестьян, или кулаков, в противном случае он оставался в числе середняков, пусть и с высоким уровнем достатка. Иначе говоря, он в категорию классовых врагов не входил.

Эти критерии были весьма условными. Они давали возможность власть имущим, то есть партийным чиновникам, определявшим классовую принадлежность крестьянина, творить беззаконие и издеваться над людьми. В течение всего правления Мао Цзэдуна такие классовые градации существовали, хотя люди давным-давно не имели ни земли, ни наемных рабочих. Они десятками лет служили объектами издевательств во время бесконечных политических кампаний.

Существовало еще одно отличие континентального Китая от СССР и стран Восточной Европы, когда они были социалистическими государствами. В КНР к плановой экономике и политике концентрации власти присовокуплялись еще и экономические идеи крестьянской уравнительности, и политические представления, структуры и формы, архитектоника феодального характера, в которых находится место и для, так сказать, удельных князей или властителей феодального типа.

Например, когда в 1958 г. создавали «народные коммуны», то в КНР было осуществлено то, что не удалось провести в жизнь даже во времена Тайпинского восстания во второй половине девятнадцатого века. А ведь речь тогда шла о «системе, при которой все поля принадлежали бы Небесному государству». При создании «народных коммун» мужчины жили все вместе; женщин тоже собрали вместе; создали из тех и других отделения, взводы, роты, батальоны, полки и с помощью армейской системы ввели организацию по армейскому образцу. Даже муж и жена не могли жить вместе как супруги, а распределение доходов было целиком и полностью уравнительным. Каждый руководитель определенного ранга был своего рода главой семьи соответствующего уровня, то есть был этаким маленьким императором, имея на своем уровне высшую власть, которая позволяла ему породить или убить, дать или отнять.

Можно также подчеркнуть, что коммунистическая структура в КНР имела две особенности.

Первая — это зависимость и иждивенчество.

Вторая — это всесилие и универсальность.

Под зависимостью и иждивенчеством мы имеем в виду то, что самые разные экономические и социальные организации, все как одна, входят в структуру рангов или уровней в той золотой пагоде, где низшие подчиняются высшим. Такого рода отношения, при которых каждый слой, уровень или этаж зависит от другого слоя, уровня или этажа власти, приводят к тому, что каждой организации не хватает минимума жизненной силы, жизнеспособности.

Под всесилием и универсальностью мы имеем в виду следующее: любая экономическая и социальная организация, выполняя свои функции, одновременно вынуждена заниматься почти всем, то есть осуществлять всесторонние функции жизни общества; иначе говоря, быть универсальной.

От центра, то есть от ЦК КПК, и до организаций на местах, до низовых организаций, каждая единица или организация должна выполнять свою собственную работу и должна также заниматься всеми вопросами в своей организации — рождение человека, его старость, болезни, смерть, пища, одежда, жилье, транспорт; в результате теряется эффективность.

Мао Цзэдун относился к поколению руководителей, которые пришли к власти в стране в 1949 г. Оно в основном состояло из крестьянских революционеров-патриотов. В силу того, что и знания и кругозор их были ограничены, а также в силу того, что они держали власть в руках на протяжении длительного времени и при этом за ними не было эффективного контроля, они оторвались от действительности, оторвались от народа. Поэтому им было очень трудно руководить страной при осуществлении осовременивания, модернизации.

На протяжении 20 лет, с 1958 по 1978 г., доля национального дохода, приходившаяся в среднем на одного человека, почти не увеличивалась. В начале 1950-х гг. по уровню экономического развития континентальный Китай почти не отличался от Южной Кореи, Сянгана (Гонконга), Тайваня. В конце 1950-х гг. по уровню развития они уже начали обгонять КНР. Спустя 20 лет континентальный Китай уже намного отставал от них. Разница была в 10–15 раз.[15]

В конце «культурной революции», к финалу жизни и правления Мао Цзэдуна, промышленное и сельскохозяйственное производство переживало трудности.

В промышленном производстве наблюдались серьезные аномальные явления: тяжелая промышленность находилась в состоянии самоциркуляции. Имеется в виду ситуация, при которой в ходе развития промышленности слепо расширяли масштабы, устроили погоню за количеством стали, нефти, автомобилей и некоторых других видов продукции тяжелой промышленности, что привело к тому, что система промышленности служила не потребностям рынка, а была поставлена на службу росту производства нескольких видов этой продукции. Таким образом, развитие тяжелой промышленности было оторвано от требований планомерного и пропорционального сбалансированного развития экономики и так формировалось то, что некоторые ученые в КНР называют флюсом «самоциркуляции».[16]

Имела также место серьезная нехватка продукции легкой промышленности.

Ситуация в области сельского хозяйства была ужасающей. На этом мы еще остановимся особо. Пока же лишь подчеркнем, что люди жили впроголодь, им нечем было прикрыться, царила нищета.

В сфере политической жизни континентальный Китай находился в ситуации, когда из года в год поднимались волны политических кампаний. Эти кампании продолжались на протяжении многих лет. В их ходе, особенно во время десятилетия «культурной революции», совпавшего с последним периодом жизни и правления Мао Цзэдуна, интеллигенция становилась первым объектом безжалостных ударов. Работники партийного и государственного аппарата также в различной степени испытали на себе эти удары. Думающие люди, люди, проявлявшие недовольство существовавшим положением, подвергались несправедливому обращению.

В целом по стране число людей, подвергшихся критике, достигло двухсот миллионов человек.[17]

Ультралевая линия на классовую борьбу разделила интеллигенцию, то есть в условиях КНР, прежде всего, образованных людей, работников партийного и государственного аппарата, на множество фракций и группировок, привела к сформированию очень сложных разнообразных систем из группировок и фракций.

Очень часто ситуация складывалась таким образом, что во время одной политической кампании одни репрессировали других, а во время следующей кампании вторые репрессировали первых, во всех провинциях и городах, во всех районах и уездах и даже в каждой волости и деревне накопилось множество обид друг на друга.

В этой ситуации в политических, экономических и общественных организациях с неизбежностью возникали явления политической фракционности и сектантства.

В то время в идейной жизни и в культуре разруха была такой же, если не еще более серьезной, как разруха в экономике и в политике.

Разгул субъективизма и волюнтаризма, теории классовой борьбы привел к тому, что научные исследования не могли вестись в соответствии с принципами науки; все они превращались в орудия репрессий.

Такая действительность, характеризовавшаяся акцентом на классовую борьбу, приводила к тому, что все самое низменное в человеке поднималось на поверхность. Как говорили в КНР, тогда разбивали и выбрасывали звонкоголосые колокола, считая их никому не нужными, а вовсю били в глиняные котлы. Иначе говоря, люди прямые и честные подвергались ударам, а льстецы возносились до самых небес. В целом сложилась чрезвычайно неблагоприятная обстановка.[18]

Континентальный Китай — государство, подавляющее большинство населения которого составляют крестьяне. Поэтому необходимо специально остановиться на вопросе о том, что принес Мао Цзэдун китайскому крестьянству; в этом главные последствия его правления в КНР.

Политика Мао Цзэдуна в отношении крестьянства практически всегда ущемляла интересы последнего. В начале 1950-х гг. Мао насильственно осуществил коллективизацию. При этом сначала дворы крестьян были организованы в группы из нескольких десятков дворов, то есть кооперативы низшего типа. Вскоре, во второй половине 1956 г., в деревне КНР была насильственным путем проведена кампания по созданию кооперативов высшего типа. В кооперативах низшего типа крестьяне еще получали вознаграждение за внесенную в кооператив в виде пая землю. В кооперативах высшего типа эту землю отобрали и сделали общественной собственностью. В 1958 г., в период «великого скачка», провели новое объединение кооперативов высшего типа, создав из них теперь уже «народные коммуны». Китайская деревня непрерывно подвергалась разрушительным ударам.

Через десять лет правления Мао Цзэдуна оказалось, что «коммуны» производили меньше зерна, продукции сельского хозяйства, чем кооперативы высшего типа, а кооперативы высшего типа производили ее меньше, чем кооперативы низшего типа или даже бригады взаимопомощи; те же, в свою очередь, производили продуктов сельского хозяйства меньше, чем давали ее частные хозяйства единоличных крестьян. Крестьяне не верили в систему коллективных хозяйств и возлагали надежды на выживание на небольшие приусадебные участки, за счет которых они только и могли прокормиться.

Было немало деревень, где дети зимой ходили голыми. У них не было никакой одежды. Их кожа от холода была фиолетовой. Дети пытались согреться на солнце. Треть работоспособных мужчин во многих деревнях не были женаты: они не могли содержать жену. Крестьяне работали круглый год, а зарабатывали только на пропитание в лучшем случае на полгода. Зимой им приходилось питаться лишь жиденькой рисовой кашей.

Обычным стал крестьянский дом, в котором были только четыре голые стены и больше ничего. В провинции Гуандун крестьяне традиционно держали птицу — кур, уток, гусей. Однако во время «культурной революции» были введены ограничения: одному двору дозволялось держать определенное небольшое число птиц. Крестьяне с юмором называли таких домашних птиц «курами революции». Подсобное хозяйство было сокращено до минимума.[19]

Через три года после смерти Мао Цзэдуна, в 1979 г, перед началом реформ в деревне, крестьяне, отвечая на вопрос о том, на что они больше всего жалуются, говорили: «Вот уже 30 лет, как компартия нам и есть досыта не дает, и раскрыть рот не позволяет».[20] Когда они говорили, что им «не дают есть досыта», они имели в виду то, что производили они достаточно продуктов, но государство в обязательном порядке закупало и вывозило эти продукты, которыми крестьяне мости наесться досыта. Когда они говорили, что им «не давали рта раскрыть», то это означало, что того, кто высказывал критические соображения, тут же подвергали «критике и борьбе».

В некоторых районах крестьяне говорили, что лучше всего им жилось в 1920-х или в 1930-х гг. Во Внутренней Монголии крестьяне считали, что им лучше жилось или хорошо жилось тогда, когда они работали на помещика, на землевладельца, потому что во время страды они каждый день могли съесть по килограмму-полтора зерна. Причем в виде пампушек из белой пшеничной муки или в виде лапши. Проработав сезон, крестьянин мог обеспечить семью едой на полгода, а проработав два сезона, он в основном обеспечивал семью на целый год. Отвечая на вопрос о том, чем в 1979 г. лучше, чем до 1949 г., один из крестьян после длительного раздумья сказал: «Сейчас, если пойти просить подаяние, можно выправить бумажку (то есть получить некий документ. — Ю.Г.)».[21]

На северо-западе Китая, на стыке провинций Шэньси — Ганьсу — Нинся, сравнительно с ситуацией, которая существовала там в 1940–1942 гг., доходы крестьян сократились на 60%, а количество зерна для пропитания — на 40%.[22]

В провинции Аньхой один из старых партийных работников говорил: «Наши места всегда считались самыми зажиточными. Когда во время войны сюда пришли японские черти, тогда гоминьдановские солдаты и бойцы Новой 4-й армии (армии КПК. — Ю.Г.) прятались в здешних лесах, и японские самолеты не могли их обнаружить. Потом, когда через наши места проходили, следуя на юг (в 1949 г. — Ю.Г.), войска Лю Бочэна — Дэн Сяопина, то они тоже укрывались в лесах, и гоминьдановские самолеты тоже не могли их обнаружить. В 1958 г. во время «великого скачка» все поголовно занимались выплавкой стали, и вот тогда-то все деревья извели под корень. Все вырубили подчистую. В 1930-х гг. доходы каждого крестьянина в наших краях составляли в нынешних ценах 340 юаней в год, а сейчас всего 80 юаней в год».[23]

Одного из низовых руководящих работников, который хорошо помнил годы войны сопротивления Японии, спросили: «Если бы японцы снова вторглись сегодня и партия приказала бы тебе опять остаться в этом районе партизанить, поддержали бы люди, массы тебя сейчас так же, как это они делали тогда, в годы антияпонской войны?» Воцарилась мертвая тишина. Затем спрошенный откровенно ответил: «Нет».[24]

В 1978 г. в деревнях жизненный уровень в двух третях районов страны был ниже, чем в начале 1950-х гг., а для одной трети районов он был ниже, чем в 1930-х гг. В 1978 г. каждый из крестьян от коллективного хозяйства получал в год в среднем 76 юаней. Из 800 миллионов крестьян 200 миллионов человек имели доход менее 50 юаней, а зерна для пропитания на семью приходилось менее 150 кг в год. При этом речь шла о так называемом грубом зерне, то есть о необмолоченных пшенице, рисе и т. д. Из 100 кг такой пшеницы можно намолоть от 80 до 95 кг пшеничной муки, а из 100 кг грубого рисового зерна — только 70 кг. Поэтому 150 кг грубого зерна в пересчете на зерно, пригодное для пропитания, составляет всего лишь чуть больше 100 кг. А это означает, что по крайней мере 200 миллионов крестьян не были обеспечены ни питанием, ни одеждой.[25]

В 1979 г. самые низкие доходы были в коллективном хозяйстве в уезде Пинлу провинции Шаньдун: 21 юань 97 фэней в год на одного человека, то есть в месяц меньше 2 юаней. За целый день зарабатывали всего несколько фэней. Это были столь низкие доходы, что крестьяне жили, как говорится, действительно хуже скотины, такую жизнь никак нельзя было назвать человеческой.[26]

В результате политики Мао Цзэдуна в 1959 г. страну постиг великий голод. В некоторых уездах умерли тогда 60% людей. Вымирали семьями. Было немало случаев людоедства.[27]

Из уезда Пинчжай провинции Аньхой во время войны сопротивления Японии вышли более 60 человек, которые впоследствии дослужились до чина генерала в вооруженных силах КНР. В 1979 г. в этих местах можно было видеть, как рушатся крестьянские дома, как 17–18-летним девушкам было нечего надеть на себя, у них не было даже штанов. Видя все это, первый секретарь парткома провинции Аньхой Вань Ли заплакал, сказав: «Только тогда, когда крестьяне набьют животы, когда у них будут штаны, чтобы прикрыть наготу, когда у них будут дома, в которых они смогут жить, только тогда можно будет считать, что компартия оправдается перед крестьянами».[28] Старый секретарь партийной ячейки из провинции Хэнань, герой войны сопротивления, роняя слезы, говорил: «Мы-то все думали об этом самом «социале» (то есть о социализме. — Ю.Г.), все мечтали об этом самом «социале». И кто же мог знать, что, когда этот самый «социал» настал, пришел на нашу улицу, мы же и оказались самыми настоящими преступниками». Крестьяне, бывало, рассуждали в беседах между собой таким образом: «В свое время мы помогали коммунистам бить Гоминьдан, считали, что коммунисты смогут принести нам хорошую жизнь, а в результате с этими коммунистами мы только горе мыкаем. Вот если гоминьдановцы вернутся, а мы поможем им теперь уже побить коммунистов, тогда мы, почитай, расквитаемся с коммунистами».[29]

В той же провинции Хэнань секретари уездных и окружных парткомов тайком говорили: «За 30 лет компартия довела до полного разорения, как говорится, порушила и горы, и реки».[30]

После Второй мировой войны в большинстве стран мира сложилось положение, при котором сельское население развивающихся государств ежегодно сокращалось по крайней мере на 1%, а то и больше, а в КНР сельское население с 81,4% в 1949 г. увеличилось до 84% в 1978 г. Одновременно с увеличением численности рабочих рук в 2 раза проявилась тенденция к снижению производительности труда. Например, в 1956 г. на каждого человека приходилось 306 кг зерна в год, а к 1978 г. этот показатель снизился до 295 кг. В то же, время значительно возросла себестоимость продукции сельского хозяйства. Например, в 1978 г. по сравнению с 1949 г. количество химических удобрений, которые применялись в сельском хозяйстве, увеличилось более чем в 150 раз, а мощность сельхозмеханизмов выросла более чем в 12 тысяч раз.[31] Во всех странах мира вслед за ростом себестоимости материалов снижается себестоимость человеческого труда. Выражаясь словами К. Маркса, за ростом материализованного труда уменьшается количество живого труда. В КНР же имел место одновременный рост и овеществленного труда, и живого труда, а производительность труда при этом снижалась. За рубежами КНР трудно было понять природу этого феномена. Источником всех бед и несчастий были «народные коммуны», в которых на рабский труд накладывалась еще и уравниловка.

Здесь необходимо разобраться в том, какую систему создал Мао Цзэдун в китайской деревне и почему эта система принесла сокращение сельскохозяйственного производства.

Вслед за созданием кооперативов высшего типа, а особенно после создания «народных коммун», крестьянам ничего другого не оставалось, как жить и трудиться в производственных бригадах, которые были организованы на базе естественных или натуральных деревень. В таких бригадах крестьяне трудились коллективно под руководством бригадира и звеньевых, и каждый день им начислялись трудовые единицы в качестве оплаты их труда. В конце года после подведения итогов осуществлялось распределение. Такой способ производства имел в КНР и свое краткое название: «коллективный труд плюс трудоединицы». Трудовые единицы, трудоединицы или «палочки» — это способ распределения.

Применявшийся при этом метод начисления трудоединиц был таков, что в основном различий между трудоспособными людьми почти не было. Например, полноценный трудоспособный человек получал обычно 10 «палочек» за трудовой день или «на трудодень». Тот, кто был чуть послабее, получал 8 «палочек». Самые лучшие получали 20 трудоединиц. Такой способ и представлял собой рабский труд, к которому приплюсовывалась еще и уравниловка.

Почему можно сказать, что крестьяне работали как рабы? Да потому, что при этой системе они потеряли все свои свободы и права. Каждый день они работали коллективно: бил колокол, раздавался свисток, либо бригадир зычно кричал, и крестьяне немедленно шли на поля; не позволялось ни опоздать, ни уйти пораньше. Для того чтобы пойти на ярмарку или навестить родственников, надо было испрашивать разрешение. Мужчины и женщины вместе выходили на работу, вместе отправлялись на поля, весь день трудились дотемна, работали так круглый год; за детьми некому было присматривать; дома некому было заниматься домашними и семейными делами. Для стариков, не везде, существовали сельские приюты, которые, по иронии судьбы, именовались «домами счастья».

Кроме того, правительство контролировало производство через «народные коммуны» и производственные бригады; распределяло между производственными бригадами производственные задания по производству зерна, хлопка, масла. Китайская деревня занимает обширную территорию с неодинаковыми почвами, различным климатом, разнообразными конкретными условиями, и поэтому нет совершенно никакой возможности на основе одинаковых показателей давать твердые установки. А установки, в том числе и цифры будущего урожая, спускались сверху вниз. В прошлом, когда крестьянин индивидуально вел хозяйство, у него были и опыт, и основания; он знал, как сеять в песчаную почву, как возделывать глинистые почвы, как работать на склонах гор, как на вершинах холмов, как обрабатывать поле перед дождем, а как после дождя, как возделывать тот или иной сорт; все эти вопросы он решал самостоятельно. Когда же бригада вела производство коллективно, то бригадир оказывался не в состоянии подробно анализировать эти чрезвычайно сложные условия сельскохозяйственного производства.

О методе начисления трудовых единиц, с помощью которого осуществлялось распределение, крестьяне говорили, что в обычное время всем начисляют поровну, а «в сезон», во время страды, начисление производится «галопом». Почему считалось, что в обычное время начисляют, уравнивая людей? Потому что ежедневно, вне зависимости от того, много ты работал или мало, был ты трудолюбив или работал спустя рукава, почти во всех случаях начислялось обычное число трудоединиц. Честные люди работали намного больше других, а за день им начисляли по 10 «палочек». Ленивый не только не прикладывал усилий, но и, напротив, стремился выгадать; и ему за день начисляли тоже 10 или 8 «палочек». В итоге все получали гроши. Чем больше времени проходило, тем более никто не желал работать хорошо. А когда наступала страда, было просто не успеть переделать всю крестьянскую работу. И тогда тот, у кого выполненных заданий оказывалось больше, во много раз больше получал и трудовых единиц. В итоге те, кто в обычное время не работали добросовестно, когда наступала страда, бросались на штурм и «вырабатывали» «палочек», возможно, больше других. Поэтому крестьяне говорили: «На общественных работах мы трудимся полегоньку, не спеша; вот как сосед работает, так и я за ним; все равно ведь на день приходится примерно 10 «палочек»; а работать больше никакого расчета нет». Так складывалось положение, при котором каждый учился тому, как быть лентяем.[32]

Еще более серьезная проблема заключалась в том, что не было соответствия между трудом и его оплатой. С одной стороны, если даже производить еще больше, все равно продукты, полученные благодаря этому усиленному труду, забирали власти по низким ценам. С другой стороны, пусть даже человек будет работать еще лучше, распределение производилось по принципу уравнительности, по едокам, и, следовательно, у того, у кого в семье едоков, пусть даже не работающих, было больше, тот и получал больше. Поэтому те семьи, где было много детей, мало рабочих рук, при распределении получали зерна столько, что могли как-то поддержать свое существование, а семьи, в которых людей было немного, причем это были одни лишь рабочие руки, наоборот, испытывали недостаток. Ежегодно те семьи, где было больше полноценных людей, получали меньше и становились дворами, которые, как говорится, требовали дополнительной поддержки; мало того, их причисляли еще и к разряду должников.

Мао Цзэдун создал привилегированность низовых руководящих работников в деревне, своего рода слой новых феодальных чиновников. Дело было поставлено так, что эти люди, так или иначе, имели возможность грабить крестьян, творя произвол. Когда же, скажем, из вышестоящих организаций прибывали инспектирующие, то их обычно поили и кормили до отвала. На протяжении многих лет даже относительно совестливые и чистые на руку низовые работники или чиновники в деревне были заняты, главным образом, лишь тем, что, во-первых, проводили собрания и распространяли информацию из руководящих организаций, пропагандировали политику партии, во-вторых, занимались проверками и оценкой итогов работы, в-третьих, торопили людей с посевной и с уборкой, в-четвертых, командовали закупками сельхозпродукции в пользу государства и ее сбытом, в-пятых, улаживали споры и раздоры в семьях и между семьями. Ничего иного не делали; десятилетиями в КНР существовал созданный Мао Цзэдуном и его партией слой дармоедов в каждой деревне.

Своей политикой Мао создавал в деревнях слой привилегированных людей, которые были обязаны всем своим благосостоянием и привилегиями созданной им системе. Этот слой фактически заменил прежних землевладельцев, помещиков и оказался более оторван от земли, чем прежние землевладельцы.

Этот слой составляли сами низовые руководящие работники, а также их родственники; при этом выделялись четыре категории: (1) родственники руководителей производственной бригады; (2) родственники государственных служащих, работавших в деревне; (3) родственники учителей; (4) родственники военнослужащих.

Для этих людей имелось специальное наименование: «крестьянские дворы родственников людей упомянутых четырех категорий».

Крестьяне далеко не случайно называли их «старыми джентри (или старыми шэньши) производственных бригад». Дело в том, что в старом Китае, до начала всех турбулентных процессов двадцатого столетия, в китайском языке, отражавшем реалии того времени, было слово «шэньши». Буквально оно означает: «мужи, которые носят чиновный пояс или пояс чиновника как знак, свидетельствующий о принадлежности к чиновничьему сословию». Иначе говоря, речь шла о своеобразном сословии, сложившемся в старом Китае. Обладая чиновничьими должностями, будучи чиновничьей прослойкой, эти люди составляли эксплуататорскую верхушку старой китайской деревни. Конечно, они были и наиболее образованным слоем людей в деревне, и не все занимались эксплуатацией, а несли бремя определенного просвещения деревни. Китайский термин «шэньши» было принято в свое время переводить на русский язык английским словом «джентри».

При Мао Цзэдуне это сословие стало настоящим паразитом на теле крестьян. Эти «бригадные старые джентри» зачастую никогда не желали работать и не работали или работали меньше других, но в конце года при распределении получали доходы, которые были выше, чем доходы рядового рабочего сельского человека и обычной рядовой семьи, занимавшейся сельским хозяйством.

Тяжелым грузом на крестьянстве висли и те, кто подпадал под категорию требующих социальной защиты. Считалось, что не государство, а «народные коммуны» и большие производственные бригады, а также производственные бригады должны обеспечивать престарелых, слабых, сирот, бобылей и инвалидов, заботиться об их питании, одежде, топливе, проявлять заботу о воспитании и образовании их детей и оплачивать их похороны. Формально средства на все это должны были выделяться из общественного фонда «народных коммун». В прошлом на практике именно производственные бригады обеспечивали их зерном для пропитания и деньгами на мелкие карманные расходы, оплачивали их лечение, давали деньги на похороны. Однако в реальной жизни в производственной бригаде денег на все это никогда не хватало. Никто не мог им помочь, и они жили в нищете.

Вынужденное для руководства КПК отступление от политики Мао Цзэдуна после его смерти, поддержка стихийного разбора, взятия крестьянами семейных наделов для работы на семейном подряде, принесло свои плоды. Например, если в 1979 г. доходы крестьян от коллективного хозяйства плюс доходы от домашнего подсобного хозяйства в среднем на одного человека составляли всего 120 юаней в год, то после отказа от системы, созданной Мао Цзэдуном, спустя пять лет, в 1984 г., они достигли более 480 юаней, а впоследствии 600 юаней. За вычетом фактора инфляции чистый доход крестьян менее чем за десять лет увеличился в 2,6 раза.[33]

Лучшая часть реформ в КНР, то есть реформы в деревне, во-первых, не была инициирована сверху; не КПК и не руководство, в том числе и Дэн Сяопин, явились их зачинателями. Эти реформы явились проявлением стихийного недовольства крестьян политикой Мао Цзэдуна. Правящая партия, наследники Мао Цзэдуна, была вынуждена согласиться с требованиями и практическими действиями крестьян. Мао Цзэдун, захватив власть над Китаем, осуществил свою «революцию» в китайской деревне. После его смерти крестьяне сами произвели свои контрдействия, похоронив «революцию» Мао Цзэдуна, ликвидировав главное содержание его политики в отношении крестьян, составляющих подавляющее большинство населения Китая.

Во-вторых, эти реформы оказались лишь первым шагом, решением только наиболее простого вопроса о выживании, о поддержании жизни крестьян на минимальном уровне, об обеспечении их минимальных потребностей в крове и пище.

Нахождение у власти Компартии Китая, партии Мао Цзэдуна, преобладание в ее руководстве последователей и приверженцев Мао Цзэдуна, сковывало движение по пути обновления или реформ. Крестьяне хорошо чувствовали это. Как люди практического склада, они взяли то, что можно было в создавшихся условиях после смерти Мао Цзэдуна реально взять, возвратили свое.

Спустя несколько лет после начала преобразований выяснилось, что сельскохозяйственное производство, сделав некоторый шаг вперед, снова замерло.

Крестьяне ничего не планировали на длительный срок. Хотя то, что должно было находиться в собственности крестьян, остаточная продукция, и было возвращено в их собственность, однако оставалось не ясным (и, очевидно, наследники Мао Цзэдуна намеренно оставляли этот вопрос неясным, ибо они не исключали возможности и перспективы новой коллективизации сельского хозяйства в иных формах), в чьей собственности находятся средства производства, особенно земля, леса, заливные луга, отмели, то есть самые основные средства производства. Поэтому крестьяне и не строили расчетов по вложению капитала на длительные сроки. Например, во время сева крестьяне зачастую варварски вели хозяйство; они вовсе не заботились о том, чтобы земля становилась более плодородной, чтобы производительность ее повышалась.

Из-за того что леса находились в коллективной собственности, в лесных районах очень серьезные масштабы приобрели порубка и вырубка леса. Заливные луга и отмели не принадлежали крестьянам, и поэтому они вылавливали рыбу сверх меры, что наносило огромный ущерб. В результате возникли противоречия между ближайшими и долгосрочными интересами крестьян. Так как крестьяне имели лишь право хозяйствования на небольшом семейном участке земли, было очень трудно сформировать эффективное сочетание сырья, труда и капитала. Это не благоприятствовало повышению производительности труда. Что делали крестьяне после того, как у них появились деньги? Строили дома, и страна, китайская деревня, за несколько лет буквально стала из одноэтажной двухэтажной, а то и трехэтажной, причем люди смогли жить уже на втором этаже, отведя скотине, главным образом наиболее популярным в Китае свиньям, первый этаж. Люди создавали семьи, ели, пили, жили в свое удовольствие. Кстати, эта ситуация способствовала новому росту народонаселения страны.

Наша задача состоит в данном случае в том, чтобы показать, в какие тупики завел Мао Цзэдун, в частности, китайскую деревню. Поэтому мы позволим себе отложить рассказ о том, что было предпринято далее в КНР и чего не удалось сделать в деревне (в частности, мы можем предложить читателю обратиться к нашим работам «Призрак Мао» и «Китайское чудо или китайский тупик?»).

Отметим только одно обстоятельство. К моменту смерти Мао Цзэдуна политика предшествующих десятилетий лишила крестьян ясных представлений о праве собственности. В прошлом, при коллективном хозяйстве, крестьяне говорили: «В общественном строении крыша обязательно прохудится; в общественном хозяйстве лошадь непременно будет тощей; в общественном доме даже мыши и те не будут жиреть».[34] С одной стороны, при системе, созданной при Мао Цзэдуне, отдельный человек всегда мог взять что-то из тех вещей, которые «были ничьими» и которые считались принадлежащими обществу, то есть то, что «плохо лежало». С другой стороны, это общество тоже всегда могло ограбить отдельного человека. В этой ситуации, когда обсуждался вопрос о праве собственности на землю, крестьянина спрашивали: «Не хочешь ли ты купить этот кусок земли?» Крестьянин задавал встречный вопрос: «Вы, значит, теперь хотите, чтобы я купил землю? А если потом компартия снова экспроприирует ее, что я буду делать тогда?»[35] Поэтому этот вопрос оставался чрезвычайно сложным, и до сих пор не ясно, как же, в конце концов, решить его. Фактически крестьяне в КНР разобрали землю по дворам, но юридического оформления этого пока не произошло. Крестьяне сами не нажимают на власти. КПК и ВСНП, со своей стороны, тоже не идут на юридическое оформление фактически существующей ситуации.

Мао Цзэдун создал такую тупиковую ситуацию в деревне, что крестьяне, почувствовав после его смерти, что правящая партия и ее руководство утратили способность и возможность применить силу, армию для подавления столь массового недовольства, стихийно нашли выход из этого тупика. Первой и важнейшей реакцией почти миллиардного китайского крестьянства на смерть Мао Цзэдуна был поворот на сто восемьдесят градусов от его политики в отношении китайской деревни, поворот, осуществленный самими крестьянами, вопреки Мао Цзэдуну, его заветам, его партии.

Реформу в китайской деревне, подчеркнем это еще раз, инициировали не высшие руководители КПК. Выход нашли сами китайские крестьяне. В КПК нашлись, правда, и мудрые руководители, которые поддержали такие действия крестьян. Это были в первую очередь Чжао Цзыян и Вань Ли. Они в то время руководили парткомами двух важных провинций в КНР. (Впоследствии, в 1989 г., когда произошли события в Пекине и в ряде других городов КНР, когда массы подняли вопрос о необходимости реформ не только в сфере экономики, но и в сфере внутренней политической жизни, у Чжао Цзыян занимал пост генерального секретаря ЦК КПК, а Вань Ли — председателя постоянного комитета ВСНП; иначе говоря, были формально высшими руководителями партийной и законодательной власти в стране; оба они не согласились с применением вооруженных сил Дэн Сяопином и его приверженцами в целях подавления выступления народных масс в форме безоружных демонстраций; они выступали за диалог и решение вопросов путем обмена мнениями и нахождения компромиссов; Дэн Сяопин и его приверженцы осуществили тогда «двойной шок» «с китайской спецификой»: с одной стороны, применили насилие, вооруженным путем подавив выступления; и, во-вторых, практически насильственно убрали с высших постов в партии, в парламенте страны Чжао Цзыяна и Вань Ли, продемонстрировали, что в КНР продолжала существовать единоличная диктатура Дэн Сяопина, который формально не занимал руководящих постов ни в партии, ни в государстве, но, будучи всего лишь рядовым членом КПК, не являясь даже членом Центрального комитета КПК, занимал должность председателя военного совета ЦК КПК.)

В то же время руководство КПК было вынуждено сделать нечто положительное в этой ситуации. Хотя большинство выступало против закрепления производственных заданий за крестьянскими дворами, будучи правоверными наследниками Мао Цзэдуна, однако отдельные руководители ощущали, что есть смысл провести эксперимент, не ставили преград на пути осуществления этого метода решения проблемы подъема продуктивности сельского хозяйства, что в свое время сыграло определенную позитивную роль.

В то же время следующий этап реформ потому-то и оказывается трудно осуществить, что эти руководители страдают ограниченностью, они не в состоянии воспринять требования следующего этапа обновления. Дело в том, что приходится думать о правомерности сохранения наследия Мао Цзэдуна как в области теории, так и в практической политике.

Каким же было положение городского населения континентального Китая, каковы были для него последствия политики и правления Мао Цзэдуна?

Начиная с 1949 г. в КНР при направляющей и руководящей роли специалистов из СССР, однако по просьбе и в соответствии с желанием Мао Цзэдуна и его коллег по руководству КПК и КНР была создана экономическая структура с плановой экономикой. На протяжении длительного времени по низким ценам насильно закупали продукцию сельскохозяйственного производства, эксплуатировали крестьян и с помощью ряда методов накапливали капитал, создавали систему промышленности. Все это вплоть до реформ, которые были начаты уже после смерти Мао Цзэдуна, являлось аргументом, с чьей помощью правительство пропагандировало преимущества плановой структуры и системы общественной собственности; власти в КНР всегда стремились доказывать успехи плановой структуры.

Выше уже шла речь о горькой жизни крестьян. Ну, уж если крестьян ограбили, и промышленность таким путем создали, то городским-то жителям, казалось, должно было бы жить лучше, причем намного? Конечно, благодаря тому, что городское население КНР — это та часть населения страны, которая находилась под покровительством правительства КНР, руководства КПК, его жизнь была намного лучше, чем жизнь несчастных крестьян. В свое время, в ходе «культурной революции», супруга Мао Цзэдуна Цзян Цин, выслушав жалобы рабочих на их материальное положение, не постеснялась цинично напомнить им, что они-то живут намного лучше, чем люди в деревнях континентального Китая.

Однако, даже учитывая это, улучшение жизни горожан тоже было весьма ограниченным. Реальный жизненный уровень много лет топтался на месте. В конце 1940-х и в начале 1950-х гг., то есть к моменту прихода Мао Цзэдуна к власти, Шанхай, Гуанчжоу и другие крупные города были гораздо более цветущими, чем Токио, Сянган (Гонконг), Сеул, а уровень жизни людей был примерно одинаковым. Иначе говоря, стартовая позиция Мао Цзэдуна в начале его правления была примерно такой же, как и стартовые позиции руководителей того времени в Японии, на Тайване, в Южной Корее. Но в конце 1970-х гг. уровень жизни населения городов КНР был намного ниже уровня жизни в Японии, в Сянгане, на Тайване, в Южной Корее.[36]

На протяжении этих 30 лет жилая площадь, приходящаяся в среднем на городского жителя КНР, непрестанно уменьшалась; повсеместным явлением стало проживание людей трех поколений в одной комнате; семейная утварь осталась примерно той же, что и 30 лет тому назад; структура питания не улучшилась. Девушки, выходя замуж, могли мечтать только о том, чтобы жених купил механические часы, швейную машинку, велосипед, а если жених мог надеть шерстяной костюм, то это считалось просто шикарным. Часы, велосипед все еще оставались самыми ценными вещами в городах.

В течение трех десятилетий, когда строили плановую экономику, заработная плата служащих и рабочих оставалась неизменной; к тому же в жизнь семьи вошла еще одна необходимая тогда вещь — карточки. Мало того что люди в среднем зарабатывали 30–40 юаней в месяц и на них уже ничего особенного купить было невозможно, правительство вводило разнообразные талоны и карточки, ограничивая потребление жителей. Помимо того, что существовали ежемесячные нормы продажи по карточкам рыбы, мяса, яиц, зерна, масла, такие предметы первой необходимости, как мыло, нитки, хлопчатобумажные и шерстяные ткани, тоже продавались в ограниченном количестве по талонам. Что же касается наручных часов, велосипедов, швейных машин и большой тогда редкости — черно-белых телевизоров, то по организациям выдавались талоны, и только по ним и можно было приобрести эти вещи. Человек лишь один раз в несколько лет мог дождаться своей очереди на их покупку.

Моя знакомая пекинка, семья которой состояла из ее мужа-шофера и двух малолетних детей, в годы великого голода обрывала листья с деревьев на территории нашего посольства, где она тогда работала, и несла их, как пищу, к себе домой. Она же рассказывала о том, что ее мужа тогда отправили в Синьцзян за тысячи километров от Пекина в командировку на десять лет одного без семьи, очевидно, создавать ракетно-ядерный щит Мао Цзэдуна, чему моя знакомая радовалась, так как он был обузой, лишним ртом, но и горевала: муж забрал, уезжая в командировку, ее велосипед, единственный велосипед в семье.

При Мао Цзэдуне правительство обычно заявляло, что строительство социализма в КНР гарантировало каждому человеку пищу и одежду. При этом не упоминалось о том, что 200 из 800 миллионов крестьян не были обеспечены ни пищей, ни одеждой, а также о том, что фактически не добились и того, чтобы каждый среди 200 миллионов остальных, то есть городских, жителей страны был сыт и одет.[37] Начиная с 1960-х гг. городская экономика уже не могла обеспечить работой все новые рабочие руки, которые прибавлялись ежегодно. Скрытая безработица фактически стала важной социальной проблемой. Десять лет проводили движение под лозунгом: «Молодежь — иди в горы, отправляйся в деревню», причем, прикрывая это вывеской «революции»; в деревню отправляли десятки миллионов молодых людей из городов, и таким образом серьезный кризис — безработицу в городах — перекладывали на плечи все тех же бедных крестьян.

Коренная причина того, что в городах КНР существовала нехватка потребительских товаров, что доходы служащих и рабочих оставались в замороженном состоянии, что численность не находящих себе дела рабочих рук все увеличивалась и все это представляло собой серьезную проблему, заключается в сумасбродной структуре плановой экономики. При такой структуре накопленные народом капиталовложения растрачиваются впустую, структура производства является крайне нерациональной, а эффективность промышленных предприятий чрезвычайно низкой.

При распределении внутри предприятия применялся метод, о котором уже упоминалось, когда речь шла о положении крестьян, и который можно охарактеризовать словами: «Все вместе хлебают из одного большого котла». И, как бы ни трудились рабочие и служащие, хорошо ли, плохо ли, получали они все равно одинаково. Рабочие могли работать не так, могли работать плохо, не трудиться или мало трудиться, зарплату им выдавали, как заведено или «как положено». Хорошо работаешь — все равно получаешь те же деньги. Вполне естественно, что у рабочих и служащих отсутствовала активность. Люди говорили так: «Рабочие и служащие хлебают из большого котла, принадлежащего предприятию». Если хозяйственная деятельность на предприятии была поставлена хорошо, то предприятие все равно не получало больших, по сравнению с другими предприятиями, преимуществ, а если дела велись слабо, то предприятие особенно не страдало; его не наказывали штрафами. И та и другая ситуация — и положение на каждом отдельном предприятии, с точки зрения каждого отдельного его работника, и положение в общей системе всех предприятий, с точки зрения каждого отдельного предприятия, — в КНР называлась «двумя большими и общими котлами». В результате всем было «все равно»; и в городе, как и в деревне, труд не поощрялся, не стимулировался, напротив, воспитывалась масса лодырей, люмпенов.[38]

Вообще складывалась как результат целенаправленной политики Мао Цзэдуна ситуация или некая структура, при которой наверху был слой подкармливавшихся им чиновников-захребетников, сидевших на шее людей труда, а внизу был слой «неимущих» или «пролетариев» — лодырей в городе и в деревне, которых также подкармливала та же система, созданная Мао Цзэдуном. Это были две опоры его политической системы.

Поэтому, с одной стороны, промышленность КНР в целом показывала очень высокие цифры роста, но, с другой стороны, большая часть продукции по своему качеству не отвечала стандартам, либо ее ассортимент не находил сбыта, и так впустую тратились большие средства. Не только большая часть сырья залеживалась на предприятиях, но и большая часть продукции задерживалась на складах предприятий. Кроме того, из-за проблем, которые таила в себе плановая структура сама по себе, много оборудования также залеживалось; по всей стране доля такого не пущенного в ход оборудования составляла примерно до одной трети всего оборудования в государстве.

За 20 лет, с 1958 по 1978 г., вложения в капитальное строительство достигли 600 миллиардов юаней. Из них треть пошла прахом из-за ошибок в решениях по вопросам вложения капиталов. Другая треть не формировала производительные силы. И всего лишь одна треть пошла на формирование производительных сил. В 1979 г. уже упоминавшийся первый секретарь парткома провинции Аньхой Вань Ли говорил: «Узнай об этом рабочие, крестьяне, интеллигенция, удивляться пришлось бы лишь тому, что Коммунистическая партия не оказалась свергнутой!»[39]

Вот, пожалуй, и главный вывод из правления Мао Цзэдуна в континентальном Китае, в КНР.