Смерть Мао Цзэдуна

Вводные замечания

Внутриполитическая борьба в Китае, связанная, в частности, с вопросом об отношении к «культурной революции», никогда не прекращалась. Мрачная тень «культурной революции» лежала на всем последнем десятилетии правления Мао Цзэдуна. После его смерти в сентябре 1976 г. эта тень начала медленно рассеиваться. Однако и на пороге 1980-х гг. отношение к «культурной революции» продолжало оставаться одним из центральных вопросов внутриполитической борьбы в КНР. Эта проблема была по-прежнему неразрывно связана и с сущностью политики Пекина в отношении нашей страны.

После ухода с политической арены Мао Цзэдуна в высшем эшелоне китайского руководства обострилась борьба между «выдвиженцами» «культурной революции» и реабилитированными, возвратившимися к активной работе, партийно-государственными руководителями, которых для краткости представляется возможным именовать «возвращенцами».

С устранением в октябре 1976 г. из руководства ряда активных организаторов «культурной революции» открылась возможность выслушать «вторую сторону» в тех спорах, которые кипели в КНР во время «культурной революции, услышать голос тех, против кого выступал «штаб Мао Цзэдуна».

В целом «культурная революция» терзала Китай с 1965 по 1977 г.

В 1965 г. прогремели ее первые раскаты. Начало «культурной революции» не было одномоментным и растянулось, захватив последние месяцы 1965 г. и первые месяцы 1966 г. В этой связи представляется возможным выделять пролог «культурной революции», то есть конец 1965 г. — начало 1966 г.; этот ее период можно назвать периодом скрытой подготовки, или подготовительным периодом.

Затем следовал основной период «культурной революции»; он начался в мае 1966 г. и закончился в апреле 1969 г. с окончанием IX съезда КПК; именно в это время были осуществлены основные перемены; этот период можно назвать активно-массовым, или периодом насильственных действий с участием масс.

С мая 1969 г. по сентябрь 1976 г. «культурная революция» свирепствовала, главным образом, в силу того, что был жив Мао Цзэдун; этот период можно назвать периодом внутриаппаратной или внутриноменклатурной борьбы.

После смерти Мао Цзэдуна в сентябре 1976 г. и по август 1977 г., когда состоялся XI съезд КПК, «культурная революция» продолжалась лишь номинально, по инерции, по существу будучи прекращена; этот период можно называть номинально-инерционным периодом.

После смерти Мао Цзэдуна те, кто подвергался критике и репрессиям в особенности во время основного периода «культурной революции», получили возможность в той или иной степени высказывать свое мнение.

Вполне естественно, что высказывания деятелей, пострадавших во время «культурной революции», не были беспристрастными свидетельствами очевидцев, участников и жертв тех событий.

В то же время на них лежал отпечаток и того обстоятельства, что даже в 1979 г. ни «культурная революция», ни Мао Цзэдун не подвергались открытой критике.

Тем не менее сведения, появлявшиеся после смерти Мао Цзэдуна в открытой китайской печати, в дацзыбао, на страницах зарубежной прессы, помогали воссоздавать более полную картину событий основного периода «культурной революции», анализировать связанные с ней проблемы, а также то, что происходило в дальнейшем.

Прежде чем приступить к рассмотрению событий, происходивших после смерти Мао Цзэдуна, представляется необходимым вспомнить об основных изменениях в руководстве КПК после 1969 г. В 1966–1969 гг. Мао Цзэдун отстранил многих прежних руководителей, начиная с Лю Шаоци, и выдвинул к руководству своих активных помощников по осуществлению «культурной революции»: Линь Бяо, Чэнь Бода, Цзян Цин, Чжан Чуньцяо, Кан Шэна и других; неизменным помощником Мао Цзэдуна оставался Чжоу Эньлай.

Вслед за этим началось постепенное отстранение от руководства, группа за группой, части активистов «культурной революции». Другая их часть продвигалась на более высокие посты.

В августе 1970 г. состоятся 2-й пленум ЦК КПК 9-го созыва. На пленуме из руководящей группы был выведен член постоянного комитета политбюро ЦК КПК, руководитель группы ЦК КПК по делам культурной революции Чэнь Бода.

В сентябре 1971 г. со сцены сошел вместе с группой своих ближайших сторонников заместитель председателя ЦК КПК Линь Бяо.

Линь Бяо, Чэнь Бода и их окружение были названы «антипартийной группировкой», обвинены в попытке совершения государственного переворота и в подготовке покушения на жизнь Мао Цзэдуна.

В 1973 г. в результате X съезда КПК Ван Хунвэнь стал заместителем председателя ЦК партии, а Чжан Чуньцяо вошел в состав постоянного комитета политбюро ЦК КПК.

Позднее в том же 1973 г. Дэн Сяопин был введен в руководящую группу и вскоре занял посты заместителя председателя ЦК КПК, заместителя председателя военного совета ЦК КПК, заместителя премьера Государственного совета КНР, начальника генерального штаба НОАК.

В 1974–1975 гг., «по предложению» Мао Цзэдуна, Дэн Сяопин стал руководить работой политбюро ЦК КПК и фактически заменил заболевшего Чжоу Эньлая на посту руководителя повседневной работой Государственного совета КНР.

В конце 1975 г. умер заместитель председателя ЦК КПК Кан Шэн, а в начале 1976 г. — заместитель председателя ЦК КПК, премьер ГС КНР Чжоу Эньлай.

Вскоре после его смерти от власти снова был отстранен Дэн Сяопин, причем и это было сделано «по предложению» Мао Цзэдуна.

На посты первого заместителя председателя ЦК КПК и премьера Государственного совета КНР, также со ссылкой на волю Мао Цзэдуна, был назначен Хуа Гофэн.

Летом 1976 г. скончался член политбюро ЦК КПК, председатель постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей Чжу Дэ.

9 сентября 1976 г. умер председатель ЦК КПК Мао Цзэдун.

7 октября 1976 г. из руководства были выведены члены политбюро ЦК КПК Цзян Цин, Яо Вэньюань, член постоянного комитета политбюро ЦК КПК Чжан Чуньцяо и заместитель председателя ЦК КПК Ван Хунвэнь. Их назвали «четверкой» и осудили как тех, кто выступал «против партии», намереваясь совершить государственный переворот, захватить руководство партией и страной.

7 октября 1976 г. на посты председателя ЦК КПК, председателя военного совета ЦК КПК «вступил» премьер ГС КНР Хуа Гофэн.

В июле 1977 г. решениями 3-го пленума ЦК КПК 10-го созыва Хуа Гофэн был утвержден в должности председателя ЦК КПК, председателя военного совета ЦК КПК.

Одновременно Дэн Сяопин был восстановлен на всех своих вышеупомянутых постах.

«Четверка» была снята со всех постов в партии и вне ее и навсегда исключена из партии.

В августе 1977 г. состоятся XI съезд КПК, на котором было официально объявлено о «завершении» «первой культурной великой пролетарской революции», «продолжавшейся одиннадцать лет».

В результате этого съезда членами политбюро вновь стали Сюй Сянцянь, Не Жунчжэнь, Уланьфу.

В феврале 1978 г. состоятся 2-й пленум ЦК КПК 11-го созыва, а вслед за ним 1-я. сессия ВСНП 5-го созыва (в марте 1978 г.). На этой сессии заместителями председателя постоянного комитета ВСНП были избраны Чэнь Юнь, Тань Чжэньлинь, Ли Цзинцюань. Все они (равно как и Сюй Сянцянь, Не Жунчжэнь, Уланьфу) до «культурной революции» входили в политбюро ЦК КПК. Были восстановлены на работе многие первые руководители провинциального уровня.

В конце 1978 г. (18–22 декабря) состоялся 3-й пленум ЦК КПК 11-го созыва.

Согласно решению этого пленума Чэнь Юнь стал заместителем председателя ЦК КПК, в политбюро ЦК КПК были введены Дэн Инчао, Ху Яобан и Ван Чжэнь; членами ЦК КПК были дополнительно избраны Хуан Кэчэн, Суй Жэньцюн, Ху Цяому, Си Чжунсюнь, Ван Жэньчжун, Хуан Хоцин, Чэнь Цзайдао, Хань Гуан, Чжоу Хой.

На пленуме были пересмотрены и исправлены «ошибочные выводы», сделанные в свое время в отношении Пэн Дэхуая, Тао Чжу, Бо Ибо, Ян Шанкуня и ряда других лиц.

По существу, к началу 1979 г. были реабилитированы фактически все руководящие деятели, пострадавшие в ходе «культурной революции», включая Пэн Чжэня, Лу Динъи и Ван Гуанмэй, за исключением Лю Шаоци.

25–28 сентября 1979 г. состоялся 4-й пленум ЦК КПК 11-го созыва. В коммюнике пленума говорилось: «Для того чтобы дать возможность ряду испытанных старых членов партии играть более важную роль в политической жизни партии и государства, укрепить руководство ЦК партии и осуществить задачи, которые выдвигает новая обстановка, настоящий пленум в результате консультаций и тайного голосования кооптировал в состав ЦК 12 товарищей — Ван Хэшоу, Лю Ланьбо, Лю Ланьтао, Ань Цзывэня, Ли Чана, Ян Шанкуня, Чжоу Яна, Лу Динъи, Хун Сюечжи, Пэн Чжэня, Цзян Наньсяна и Бо Ибо. Их избрание будет передано на утверждение XII съезда КПК. Товарищ Чжао Цзыян, кандидат в члены политбюро ЦК, и товарищ Пэн Чжэнь, член ЦК, избраны членами политбюро».[40].

Представляется целесообразным рассмотреть процессы, происходившие в ходе пересмотра отношения к «культурной революции» и в жизни партии и страны, в период от смерти Мао Цзэдуна до XI съезда КПК, затем от XI съезда КПК до 3-го пленума ЦК КПК 11 — го созыва и, наконец, происходившие в результате и после 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва.

Дело в том, что в первый из указанных периодов наряду с критикой «четверки» в целом существовало официально положительное отношение к «культурной революции».

Во втором периоде на первый план выступила критика деятельности «четверки» и активизировался процесс пересмотра дел лиц, пострадавших во время собственно «культурной революции».

Во время третьего периода важное место занимала борьба между последней группой выдвиженцев «культурной революции», еще формально находившихся в руководстве партии и государства, и возвращенцами, стремившимися, в частности, полностью пересмотреть отношение к «культурной революции».

Изменения в руководстве

После смерти Мао Цзэдуна и устранения «четверки» в печати появились имена бывших в свое время членами политбюро ЦК КПК, заместителями председателя военного совета ЦК КПК маршалов Хэ Луна и Чэнь И, репутация которых была восстановлена посмертно.

Получили высокие посты ряд их сторонников (Су Юй, Лян Бие).

Были реабилитированы все военачальники, раскритикованные и снятые с постов в марте 1968 г. Ян Чэнъу, в частности, снова занял пост одного из основных руководителей генерального штаба НОАК. В состав постоянного комитета военного совета ЦК КПК был введен Ло Жуйцин.

Однако не были реабилитированы бывшие члены группы по делам культурной революции при ЦК КПК (ГКР при ЦК КПК или просто ГКР) Ци Бэньюй, Гуань Фэн и другие. Не всплыли и имена известных лидеров молодежных «массовых революционных организаций» (МРО) периода «культурной революции».[41]

Таким образом, начала преобладать тенденция к восстановлению репутации и руководящего положения тех деятелей, которые подверглись критике в ходе «культурной революции».

Группировки, делавшие ставку на «культурную революцию», поднявшиеся было к власти в ходе «культурной революции» и в опоре лично на Мао Цзэдуна, вытеснялись из руководства.

Группы Линь Бяо и Чэнь Бода, а также Цзян Цин, Чжан Чуньцяо, Ван Хунвэня и Яо Вэньюаня потерпели неудачу и были разгромлены в ходе внутриполитической борьбы после завершения «культурной революции» и смерти Мао Цзэдуна.

В то же время следует отметить, что хотя в 1977 г. и появились первые признаки требований пересмотра «дел» Лю Шаоци и Пэн Дэхуая, однако ни Лю Шаоци, ни Пэн Чжэнь, ни Бо Ибо, ни Ян Шанкунь[42] не были реабилитированы, а оставшиеся из них в живых не были восстановлены на своих постах и возвращены к активной политической деятельности на XI съезде КПК.

В этой связи возникал вопрос о том, что же осталось от платформы «культурной революции», если все ее инициаторы и «физические носители» потерпели поражение, за исключением Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая, которые умерли, занимая формально свои высокие посты, однако будучи не дееспособны или не полностью дееспособны в последние годы жизни.

Отношение к Мао Цзэдуну

После смерти Мао Цзэдуна и устранения «четверки» руководство партии и государства поддерживало тезис о «непогрешимости» самого Мао Цзэдуна, клялось в верности его имени, знамени, идеям. Тело Мао Цзэдуна было помещено в специально сооруженном Доме его памяти на главной площади Пекина. Имя Мао Цзэдуна даже после его смерти на определенное время оказалось необходимым всем политическим силам в Китае, в частности, как одна из основ достижения компромисса и относительного единства.

Главным вкладом Мао Цзэдуна в теорию руководители КПК и КНР после его смерти назвали «великую теорию о продолжении революции при диктатуре пролетариата», «великим осуществлением» которой «на практике», по их мнению, явилась «культурная революция».[43]

Таким образом, в теории «культурная революция» была одобрена руководством КПК и непосредственно после смерти Мао Цзэдуна, и в конце 1976 г., и на XI съезде КПК в августе 1977 г.

При этом все «успехи» «культурной революции» приписывались Мао Цзэдуну, а все «ошибки» списывались на счет Линь Бяо, Чэнь Бода, Цзян Цин и ее коллег.[44]

В ходе «культурной революции», согласно ее толкованию того времени в Пекине, Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай вели борьбу против Лю Шаоци, Линь Бяо и «четверки».[45]

Иначе говоря, картина событий была пересмотрена: действия кадровых работников-ветеранов одобрялись, а все акции «штаба культурной революции», то есть Линь Бяо, Чэнь Бода, Цзян Цин, ГКР при ЦК КПК, осуждались как «подрыв» этой политической кампании.

В ходе внутриполитической борьбы обнажились разногласия между «четверкой» и руководством, пришедшим ей на смену. Их можно увидеть, сравнив отношение к «культурной революции» после смерти Мао Цзэдуна в периоды до и после устранения «четверки».

Отношение «четверки» к «культурной революции»

До устранения «четверки» «культурная революция» безусловно и во всех своих аспектах одобрялась в официальных выступлениях руководителей КПК. При этом «четверка», находясь у власти, призывая «правильно относиться» к «культурной революции»,[46] утверждала, что в ходе «культурной революции» Мао Цзэдун выступал против Лю Шаоци, Линь Бяо и Дэн Сяопина,[47] что борьбу следует продолжать вести и после смерти Мао Цзэдуна против «буржуазии внутри партии»,[48] что в КНР существует «буржуазное государство (хотя и) без капиталистов»,[49] что Дэн Сяопин «отрицал» «культурную революцию», хотел «взять ее под свой контроль», «свести счеты» за «культурную революцию», выступить против «культурной революции» и что именно в этих целях Дэн Сяопин поднял борьбу за «пересмотр правильных выводов»[50] «культурной революции», под которыми имелись в виду прежде всего ее организационные выводы.

«Четверка» главным образом сосредоточилась на вопросах, касавшихся персональной и фракционной борьбы внутри партии, в ее аппарате, в руководстве, использовала различные методы, в том числе опробованные в ходе «культурной революции». В частности, «четверка», как отмечала официальная пекинская печать, «осуществляла ударными темпами прием в партию, хотела низвести партию до положения массовой организации».[51]

«Четверка» сконцентрировала свои требования в лозунге-призыве «развивать и углублять великую борьбу-критику Дэн Сяопина».[52]

«Четверка» также утверждала, что «необходимо многократно осуществлять культурную революцию».[53]

За короткое время со дня смерти Мао Цзэдуна и до своего ареста «четверка» показала, что она теоретически и практически одобряла «культурную революцию», хотела бы даже начать отсчет времени «подлинной революции» именно с «культурной революции», желала бы историю КПК и КНР делить на два периода: до и после начала «культурной революции». Она также ясно дала понять, что считает задачи «культурной революции» «еще не выполненными». По существу, «четверка» выступала за полное устранение от воздействия на политику внутри страны и на мировой арене руководителей старшего поколения, главным образом тех, кто входил в руководящую группу до «культурной революции».

«Четверка» боролась за то, чтобы утвердиться на высших руководящих постах в партии и в правительстве страны. В целом «четверка» «следовала курсу, установленному» Мао Цзэдуном, как она именовала свои действия.

Начало изменения отношения к «культурной революции» после устранения «четверки»

После смерти Мао Цзэдуна и изменений в руководстве партии и страны, после устранения «четверки», вопрос об отношении к «культурной революции», к ее отдельным аспектам, а также вопрос о толковании сущности этого явления постоянно присутствовал во внутриполитической борьбе.

Большинство руководителей политбюро ЦК КПК выступали за формулировку «закреплять и умножать завоевания культурной революции».[54]

В то же время сохранять неизменным отношение к «культурной революции» после смерти Мао Цзэдуна и устранения «четверки» оказалось невозможным. Нельзя было дольше безоговорочно и полностью одобрять все аспекты этой политической кампании, умалчивать об ее отрицательных сторонах и последствиях.

Поэтому появились уточнения. Руководителям КПК пришлось говорить о необходимости «обобщения» «положительного и отрицательного опыта» «культурной революции»[55], признать, что у нее, наряду с «положительной», была и «отрицательная сторона». Иногда эта идея выражалась в форме пожелания «обобщить опыт борьбы между двумя линиями в годы великой пролетарской культурной революции».[56]

Спустя несколько месяцев после ухода Мао Цзэдуна и вывода из руководства последних наиболее активных членов ГКР при ЦК КПК было публично признано, что в ходе «культурной революции» были допущены «ошибки». Были обнародованы следующие высказывания Мао Цзэдуна:

«Соотношение между успехами и ошибками в Великой культурной революции — 7:3, успехи составляют 70%, а ошибки — 30%».[57] В 1974 г. Мао Цзэдун сказал: «Великой культурной революции уже восемь лет», — и выдвинул установки, направленные на «установление стабильности и единства, сплоченности всей партии и всей армии».[58] Мао Цзэдун говорил в этой связи: «Уже восемь лет ведется великая пролетарская культурная революция, и сейчас хорошо бы установить стабильность; вся партия и вся армия должны сплотиться… Стабилизация и сплочение не означают отказа от классовой борьбы; классовая борьба есть решающее звено, все) остальное зависит от него… Полный беспорядок в Поднебесной ведет к всеобщему порядку».[59]

Именно эти установки служили исходным пунктом в оценке «культурной революции», в ее интерпретации после смерти Мао Цзэдуна и устранения «четверки», а также на XI съезде КПК.

В то же время просочились неофициальные, но достоверные сообщения о том, что члены политбюро ЦК КПК Вэй Гоцин и Сюй Шию поставили вопрос о критике «культурной революции», во всяком случае, об осуждении ее «практики».

В печати появились сообщения о том, что 1 февраля 1977 г. руководители Гуанчжоуского большого военного округа и парткома провинции Гуандун писали в ЦК КПК: «…нельзя отрицать, что были допущены и ряд крупных ошибок, приведших к снижению доверия со стороны народа. Эти ошибки нельзя сваливать на одного Мао Цзэдуна, необходимо признать, что за них несет ответственность вся партия. Например, мы до сих пор совершенно неоправданно прославляли курс «трех красных знамен», «великой культурной революции», не осмеливаясь признать ошибки».[60]

Ситуацию определяло, пожалуй, то обстоятельство, что в высшем эшелоне китайского руководства большинство составляли деятели, которые являлись выдвиженцами «культурной революции». Они были вынуждены учитывать огромное давление кадровых работников, которые пострадали во время «культурной революции», требовали ее пересмотра, особенно и в первую очередь пересмотра своих дел, а также дел тех, кто погиб во время репрессий. Идя навстречу до определенной степени этим требованиям, многие руководители политбюро ЦК КПК пытались сохранить в неприкосновенности общее принципиальное положительное отношение к Мао Цзэдуну и к «культурной революции», тем самым защищая и свое собственное руководящее положение.

При этом использовались различные приемы. Например, появился тезис о том, что «никогда не бывать той второй великой культурной революции», о которой «мечтала» «четверка».[61]

В этой связи, с одной стороны, казалось, что речь идет о решительном осуждении «культурной революции» как явления. Однако, с другой стороны, для более полного понимания ситуации необходимо учитывать заявления, которые делались некоторыми руководителями ЦК КПК. Например, член политбюро ЦК КПК Чэнь Юнгуй, выступая на втором всекитайском совещании по распространению опыта Дачжая 20 декабря 1976 г, говорил: «“Четверка” осуществляла нечто вроде второй культурной революции — свержение парткомов, но без красногвардейцев, без шума для внешнего мира и при ином положении в ЦК партии, который был расколот».[62]

Конечно, Чэнь Юнгуй желал отмежеваться от «четверки». Конечно, он осуждал методы «культурной революции». Но в то же время из его слов следовало, что он осуждал деятельность «четверки» в последнее время перед смертью Мао Цзэдуна. Очевидно, что выдвиженцы «культурной революции» были бы не прочь оставить в целом в неприкосновенности образ и престиж «культурной революции», отделить ее от кратковременного периода активной деятельности «четверки» в 1974–1976 гг., а еще лучше в апреле–октябре 1976 г, осудить не первую, а «вторую» «культурную революцию».

Любопытно, что в это же время раздавались призывы критиковать «четверку» за то, что она «создавала свою систему внутри партии».[63]

Такая критика имела целью сужение рамок борьбы против «четверки»: бороться против нее как фракционной группы, кучки карьеристов, не допуская распространения этой борьбы на оценку «культурной революции» как явления, роли всех руководящих деятелей во время этой «культурной революции», в том числе Мао Цзэдуна, не допуская критики «культурной революции» с точки зрения оценки идейной платформы ее активных организаторов.

Вопрос об отношении к старым кадровым работникам

Вполне естественно, что после смерти Мао Цзэдуна в партии возникла борьба, прежде всего, по вопросу об отношении к старым партийным работникам.

Реабилитировать их было сложно, так как приходилось делать это в условиях, когда авторитет Мао Цзэдуна было невозможно открыто подвергать сомнению, когда приходилось осуждать Лю Шаоци, когда приходилось говорить об осуждении заговора «четверки» с карьеристскими целями.

В этой обстановке появились заявления о том, что «в глазах» «четверки» «представителем ЦК партии до культурной великой революции был Лю Шаоци. Умышленно преувеличивая роль изменника, провокатора и штрейкбрехера Лю Шаоци в партии, “четверка” преследовала преступную цель всесторонне отрицать революционную линию председателя Мао Цзэдуна, отрицать роль большого числа революционных руководящих работников пролетарского штаба и подготовить контрреволюционное общественное мнение к узурпации руководства в партии и в государстве».[64]

Требования и позиции старых партийных работников, пострадавших во время «культурной революции», начали находить отражение в китайской печати.

8 ноября 1976 г. агентство Синьхуа сообщало о том, что в начале 1960-х гг. в КПК шла борьба между «четверкой» и «руководящими кадровыми работниками». 27 февраля 1977 г. агентство заявило о том, что «четверка» «умышленно вносила путаницу в вопрос о том, кто свои и кто враг на историческом этапе социализма, состряпала совершенно нелепую реакционную формулировку: старые кадровые работники являются демократами, демократы — каппутистами (то есть находящимися внутри партии, занимающими там руководящее положение и идущими по капиталистическому пути. — Ю.Г), каппутисты — контрреволюционерами. По этой логике должна быть свергнута большая группа партийных, государственных и армейских руководителей».

«Четверка» выдвинула тезис: «Кадровые работники, которые прошли испытание великой культурной революцией, равняются кадровым работникам, которые прошли испытание Великим походом».[65]

В защиту деятельности старых кадровых работников активно выступали провинциальные парткомы. В газете «Жэньминь жибао», например, появилось сообщение о том, что в провинции Хунань «свыше 80% старых кадровых работников в руководящих группах различных ступеней еще в первый период «культурной революции» выступили в поддержку революционных пролетарских бунтарей и потому завоевали поддержку председателя Мао Цзэдуна».[66]

Партком провинции Хэбэй писал: «Выступая с лозунгом «Свергать всех!», «четверка» извращала решение ЦК КПК о великой пролетарской культурной революции, в котором говорилось о необходимости сплачивать 95% кадровых работников, ошибки которых можно исправить». Подстрекательством «четверки» объясняются кровопролитные столкновения во время «культурной революции». Партком провинции Гуандун заявлял, что «четверка», «прикрываясь лозунгом “Бунтовать!”, оказывала поддержку буржуазии и новым буржуазным элементам, подстрекала к разрешению противоречий вооруженным путем».[67]

Наконец, «Жэньминь жибао» писала, что «кадры были преградой для деятельности «четверки». Если бы были свергнуты все кадры, имеющие опыт революционной длительной борьбы, то «четверке» было бы легко свести на нет более чем пятидесятилетнюю историю борьбы нашей партии, погубить революцию и партию; она могла бы своевольно извращать историю».[68]

Таким образом, прежде всего после смерти Мао Цзэдуна и ареста «четверки» на первый план выступило недовольство широких слоев населения и членов партии рядом сторон практической деятельности Мао Цзэдуна и его приспешников; особую роль при этом играли те кадровые работники, которые пережили Мао Цзэдуна и требовали восстановить их репутацию и вернуть их к руководящей деятельности.

Неодобрение «культурной революции» проявлялось в различных формах и проистекало прежде всего из недовольства многих руководящих партийных работников своими злоключениями во время «культурной революции». Однако при этом находило свое отражение и недовольство населения и членов партии многими сторонами «культурной революции», в том числе методами ее осуществления. Проскальзывали и некоторые возражения против «теоретических основ» «культурной революции». Деятели, находившиеся у руководства, старались использовать эту ситуацию для того, чтобы укрепить свое личное руководящее положение, укрепить существовавший в то время режим. Они спекулировали на настроениях масс.

Толкование «культурной революции» после устранения «четверки»

Руководство Китая и после смерти Мао Цзэдуна стремилось утвердить тезис о «своевременности» и «необходимости» «культурной революции», так как многие из китайских руководителей, вышедшие теперь на первые роли, были обязаны своим возвышением периоду «культурной революции». Не случайно подчеркивался тезис о том, что «как старые кадры, так и молодые кадры, выдвинутые в ходе великой культурной революции… бесценны для партии и народа».[69] Они не были тесно связаны ни с группой Лю Шаоци, ни с группой Линь Бяо, ни с «четверкой». В то же время они старались защитить в принципе самое «теоретическую базу» «культурной революции» и найти в ее осуществлении моменты, которые можно было бы одобрить.

В частности, они заявляли, что положительно относятся к деятельности молодежных массовых революционных организаций (МРО) во время первых «пятидесяти дней» «культурной революции», к их борьбе против линии Лю Шаоци. Они заявили о поддержке того, что делали молодежные МРО в 1966 г.; одобрили «январскую революцию» в Шанхае[70]; одобрили решения IX и X съездов партии, заявив, что «четверка» «искажала» эти решения, «изменила линии» этих съездов.[71] При этом подчеркивалось, что по предложению Мао Цзэдуна в документах этих съездов было указано, что «главной опасностью в нашу эпоху по-прежнему является ревизионизм».[72]

Целью «культурной революции» они называли борьбу против «буржуазного», «барского» стиля «некоторых руководящих кадров», против их «отрыва от народных масс».[73]

Китайское руководство после смерти Мао Цзэдуна и ареста «четверки» не отказалось от «основной линии» председателя, разделяло его националистические, гегемонистские установки. Отсюда вытекало, в частности, и выдвижение тезиса о том, что Мао Цзэдун считал своим «самым крупным достижением во внутриполитическом плане» «победоносное осуществление» «культурной революции».[74] При этом подчеркивалось «внешнеполитическое значение» этого «громадного дела»: «сокрушение» «бредовой мечты империализма и социал-империализма реставрировать» в Китае «капитализм»; особое внимание уделялось вопросу о роли «культурной революции» при «подготовке к войне».[75] В КНР не забывали также подчеркивать, что очередные испытания водородной бомбы — это «обильный плод» «культурной революции».[76]

Были определены главные объекты, против которых была направлена, согласно тогдашней ее интерпретации, «культурная революция». До конца 1976 г. это были «два штаба» — Лю Шаоци и Линь Бяо.[77] При этом пытались не связывать деятельность «четверки» с периодом активного осуществления «культурной революции», с основным периодом «культурной революции».

Однако в первой половине 1977 г. был выдвинут тезис о том, что «культурная революция» — победа над «тремя штабами» — «штабами» Лю Шаоци, Линь Бяо и «четверки»: «Благодаря великой пролетарской культурной революции наша партия разгромила три антипартийные группировки, возглавлявшиеся соответственно Лю Шаоци, Линь Бяо и Ван Хунвэнем, Чжан Чуньцяо, Яо Вэньюанем».[78] Утверждалось, что именно «четверка» «бешено мешала» руководимой «лично» Мао Цзэдуном «культурной революции» и «срывала» ее осуществление[79], была «зачинщиком» ее «подрыва».[80] «Четверку» обвинили в том, что она «самовольно» окрестила себя и свою компанию «пролетарским штабом» и «революционной силой».[81]

Таким образом, новое толкование «культурной революции» состояло в том, что теоретически эта «революция» была «необходимой». Однако правильную линию во время «культурной революции» в соответствии с установками Мао Цзэдуна, оказывается, осуществлял Чжоу Эньлай. Сопротивление действиям Лю Шаоци, Линь Бяо и «четверки» в ходе «культурной революции» со стороны руководящих партийных работников в центре и в столицах провинций было признано правильным, заслуживающим одобрения. Сам разгром «четверки» был охарактеризован как «великая победа великой пролетарской культурной революции».[82] По иронии судьбы последней «великой победой» «культурной революции» оказалась победа над ее самыми активными организаторами, за исключением Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая.

Китайское руководство, сформированное на XI съезде КПК, стояло на той точке зрения, что в КНР и во всех социалистических странах продолжается и будет продолжаться бесконечно, даже после победы социализма в мировом масштабе, классовая борьба внутри социалистического общества между пролетариатом, или классом неимущих, и буржуазией, или классом, обладающим капиталом.

При этом подчеркивалось, что корни «неверного» теоретического подхода к этому вопросу были заложены в СССР И.В. Сталиным, что СССР является главным врагом Пекина и в плане теории.[83] Так основные теоретические разногласия между КПСС и КПК связывались с повседневной борьбой китайских лидеров, руководствовавшихся установками Мао Цзэдуна, против СССР и КПСС.

В этой же связи Лю Шаоци, Чэнь Бода были объявлены последователями советской точки зрения на вопросы классовой борьбы при социализме. «Четверка» была также названа группой политических деятелей, которые не соглашались с «анализом классов китайского общества», сделанным Мао Цзэдуном.

Выпячивание роли Чжоу Эньлая

При пересмотре отношения к «культурной революции» после устранения «четверки» была выпячена роль Чжоу Эньлая. Его называли «начальником штаба» Мао Цзэдуна[84], человеком, который «постоянно руководил повседневной деятельностью ЦК партии во время культурной революции».[85] При этом говорилось, что Чжоу Эньлай, «борясь против «линий» и «штабов» Лю Шаоци, Линь Бяо и «четверки», защищал рабочих — передовиков труда от Цзян Цин и других деятелей ее типа.[86] Утверждалось также, что Чжоу Эньлай выступал в защиту Дачжая и его кадровых работников от нападок «четверки».[87]

Отмечалось, что Чжоу Эньлай выступал за единство МРО, против Цзян Цин, которая «расколола» «массовые революционные организации».[88] Чжоу Эньлай, как стали утверждать в Пекине, выступал против стремления «четверки» вести борьбу силой, вооруженным путем.

Особенно подчеркивалась роль Чжоу Эньлая в защите старых опытных руководящих работников партии. Тем самым имя Чжоу Эньлая старались связать с именами ветеранов, в том числе подвергавшихся гонениям. В частности, было упомянуто о том, что 26 августа 1967 г, «по указке Линь Бяо, Чэнь Бода и Цзян Цин», «группа людей осаждала премьера Чжоу Эньлая, не давая ему ни есть, ни отдыхать в течение 18 часов, требуя выдать им на расправу Чэнь И».[89] Появление такого рода тезисов в газетах было практически важно для кадровых работников, принадлежавших к группировке Чэнь И. Именно в то время, когда эти материалы были опубликованы в «Жэньминь жибао», происходили реабилитация ряда людей из группы Чэнь И и посмертное восстановление его собственной репутации.

В ходе кампании по повышению роли Чжоу Эньлая подчеркивалось, что именно он во время «культурной революции» первым публично назвал СССР «социал-империализмом»; тот же Чжоу Эньлай выступал против политики «трех смягчений и одного уменьшения»[90], то есть был против смягчения напряженности в советско-китайских отношениях, против разрядки напряженности, за которую ратовал Лю Шаоци.

Таким образом, речь шла вовсе не о том, чтобы объективно оценить роль Чжоу Эньлая. В его деятельности в период «культурной революции» подчеркивались именно те стороны, которые после смерти Мао Цзэдуна в практических целях считало необходимым выпячивать руководство, пришедшее к власти: опора на аппарат, на властные структуры, на партийные и государственные учреждения, опора на кадровых работников, на номенклатуру, антисоветизм, выступление против «трех штабов», одобрение в принципе «культурной революции» и действий молодежных МРО в ее первый период, апробация «январской бури», кампании захвата власти в провинциальных центрах по всей стране, отрицательное отношение к применению насилия в ходе «культурной революции».

Отношение китайских руководителей к Чжоу Эньлаю было сложным. Его имя стремились использовать в своих целях как выдвиженцы «культурной революции», так и возвращенцы. Для возвращенцев выпячивание фигуры Чжоу Эньлая являлось средством развенчания культа личности Мао Цзэдуна, а также подчеркивания собственной роли в руководстве партией и страной. Выдвиженцам важно было подчеркивать, что Чжоу Эньлай одобрял целый ряд сторон политики Мао Цзэдуна во время «культурной революции». Таким образом, авторитетом Чжоу Эньлая они хотели подтвердить свои претензии на роль людей, которые защищали «правильную» линию Мао Цзэдуна — Чжоу Эньлая. Ссылаться на Чжоу Эньлая было удобно особенно потому, что к этому времени он был уже мертв.

Следует, очевидно, учитывать, что Чжоу Эньлай после смерти не был опасен ни для кого в китайском руководстве. У него не было собственной группы в партии. Он не имел теоретических трудов, поэтому легко было трактовать его позиции по теоретическим вопросам.

Политическая борьба заставляла приподнимать образ Чжоу Эньлая, облагораживать его, однако партийные функционеры хорошо знали, что Чжоу Эньлай при жизни часто выступал в роли примирителя противоречий между различными группами в партии, действующего по поручению Мао Цзэдуна, что он сам именовал себя «главноуговаривающим», «размазней», что его в партии называли «ванькой-встанькой» или «непотопляемым» за изворотливость и умение приспособиться к изменениям в политике. Известно и то, что Чжоу Эньлай всегда выступал вместе с Мао Цзэдуном, а точнее, следуя за Мао Цзэдуном, особенно по вопросам внешней политики, где Мао Цзэдун вел дело к разрыву с СССР и к сближению с США.

В целом представляется, что у китайских руководителей имеются серьезные претензии к Чжоу Эньлаю, что «по гамбургскому счету» он должен отвечать, в частности, за практику «культурной революции», в ходе которой он действительно не допускал экстремальных действий в отношении ряда руководителей, но не из симпатий или политической близости к ним, а учитывая степень поддержки среди функционеров партии того или иного функционера. Известно также, что Чжоу Эньлай во время «культурной революции» был причастен к смещению многих партийных лидеров.

Борьба по вопросу об отношении к Дэн Сяопину

Отражением состояния внутриполитической борьбы было и отношение к Дэн Сяопину. Эволюция в подходе к этому вопросу отражала борьбу противоборствовавших сил внутри китайского руководства. В официальной печати нападки на Дэн Сяопина прекратились вскоре после ареста «четверки». Только член политбюро ЦК КПК У Дэ позволил себе усиленно и публично демонстрировать свое негативное отношение к предложению о восстановлении Дэн Сяопина на всех постах в партийном и государственном аппарате. Хуа Гофэн был более осторожен в своих выступлениях.

В первой половине 1977 г. имя Дэн Сяопина было упомянуто в центральной печати в статье, формально посвященной истории КПК; оно было поставлено рядом с именем члена политбюро ЦК КПК маршала Лю Бочэна. Тем самым был дан намек на то, что Лю Бочэн и военачальники из Второй полевой армии поддерживают Д эн Сяопина.

Затем Дэн Сяопин был упомянут в одной из работ, включенных в официально изданный в апреле 1977 г. пятый том «Избранных произведений» Мао Цзэдуна. Таким образом, к апрелю 1977 г. была подчеркнута положительная роль Дэн Сяопина в истории КПК и КНР и было восстановлено его доброе имя. На XI съезде КПК говорилось, что решение о восстановлении Дэн Сяопина на руководящих постах было принято во время рабочего совещания ЦК КПК в марте 1977 г.

С другой стороны, явственно ощущалось сопротивление предложениям о допущении Дэн Сяопина к практической руководящей деятельности. Было очевидно, что вопрос о персональных судьбах решался не по принципиальным соображениям, а в зависимости от расстановки сил группировок внутри партии. Вероятно, некоторые члены политбюро ЦК КПК считали в то время, что Дэн Сяопина восстанавливать на руководящих постах нельзя, так как это слишком усилило бы позиции его сторонников в политбюро. Возражая против восстановления Дэн Сяопина, формально ссылались на то, что он занимал «неправильную позицию» по персональным решениям, принятым в ходе «культурной революции», «хотел пересмотреть правильные решения периода культурной революции», вел борьбу против «четверки», но не вел ее «в соответствии с указаниями» Мао Цзэдуна.[91]

Дэн Сяопин, будучи у власти в 1974–1975 гг., выступал за реабилитацию «слишком многих» старых кадровых работников, а это не соответствовало интересам многих членов политбюро ЦК КПК состава конца 1976 г.

Восстановление Дэн Сяопина на всех его постах в июле 1977 г. на 3-м пленуме ЦК КПК 10-го созыва и последовавшее за этим увеличение числа членов политбюро ЦК КПК на XI съезде партии отражало усиление тенденции, которая проявилась уже в годы «культурной революции» и после нее, к укреплению в составе руководящей группы позиций представителей Второй полевой армии, Юго-Западного Китая; затем эта группировка стала сотрудничать с группировкой Третьей полевой армии и Южного Китая.

Подчеркивание роли Хуа Гофэна во время «культурной революции»

Некоторые стороны «культурной революции» и ее трактовка, выгодная в то время руководству Китая, становились более ясными и при рассмотрении вопроса о том, как была представлена роль Хуа Гофэна во время «культурной революции». После назначения Хуа Гофэна на посты председателя ЦК КПК, председателя военного совета ЦК КПК, при сохранении за ним должности премьера Государственного совета КНР немедленно началось создание культа его личности. Было объявлено, что он «прошел испытания»[92], «накопил богатый опыт»[93] во время «культурной революции», что Чжоу Эньлай лично выдвинул кандидатуру Хуа Гофэна для участия в работе ревкома провинции Хунань[94]; вспомнили и о том, что Хуа Гофэн возглавил первый по счету партком, созданный на провинциальном уровне во время «культурной революции» в 1970 г.[95]

Отмечалось, что Хуа Гофэн в ходе «культурной революции» выступал против Лю Шаоци[96], Линь Бяо[97] и «четверки»[98], против лозунга «Долой все и вся!», чем заслужил одобрение Мао Цзэдуна, что Хуа Гофэн принимал красногвардейцев, поощрял их «неотступно следовать» за Мао Цзэдуном[99], правильно относился к кадровым работникам.

В этой связи утверждалось, что после активно-массового периода «культурной революции», к концу 1971 г., в провинции Хунань более 90% руководящих кадровых работников от уездного уровня и выше возвратились на свои посты благодаря правильному руководству Хуа Гофэна как первого секретаря парткома Хунани.[100]

Отмечалось, что Хуа Гофэн во время «культурной революции», в противовес «четверке», защищал «знамя Дацина» в промышленности и «знамя Дачжая» в сельском хозяйстве, организовывал учебу кадровых работников у этих именно «образцов».[101] В мае 1977 г. Хуа Гофэн охарактеризовал выступление «против Дацина» как «выступление против собственно китайского пути развития промышленности».[102]

Хуа Гофэн защищал такие явления, получившие распространение в результате «культурной революции», как система так называемого кооперативного медицинского обслуживания в деревне, то есть оплату содержания крестьянами «собственного» «босоногого» врача.[103] Он также ратовал за создание большого числа школ для крестьян-бедняков и низших середняков. Имелись в виду школы, полностью взятые на содержание той или иной производственной бригадой.

Хуа Гофэн выступал за отправку выпускников городских средних школ в деревню на постоянное место жительства и работу. Во время «культурной революции» он «послал своего сына в деревню», а после «культурной революции» отправил туда и свою младшую дочь.[104]

В Китае каждый правитель имеет свой титул. В частности, если Мао Цзэдуна именовали «великим вождем», то Хуа Гофэна стали называть «мудрым вождем».

Многие проблемы «культурной революции» получили дополнительное освещение в ходе критики «четверки».

Начало критики «четверки»

Прежде всего, была подчеркнута глубина конфликта между руководителями страны, а также ненависти людей к «культурной революции». Устранение активных организаторов «культурной революции», «четверки», в КНР сравнивали с событиями 1949 г., с образованием КНР, называли «вторым освобождением».[105]

Китайские руководители, в частности заместитель премьера Государственного совета КНР Ли Сяньнянь, подчеркивали, что «проблема, по существу, уходит корнями не в 1976 г., а в более ранний период».[106] Заместитель председателя постоянного комитета ВСНП Тань Чжэньлинь заявил, что борьба против «четверки» велась по меньшей мере на протяжении последних десяти лет.[107] При этом она была «самой интенсивной борьбой в партии».[108]

В закрытых партийных документах появились намеки на то, что «четверка» была связана с Мао Цзэдуном настолько крепко, что при его жизни было невозможно устранить ее. В марте 1977 г. на рабочем совещании ЦК КПК заместитель председателя ЦК КПК Е Цзяньин говорил: «Эта банда походила на крысу, укрывшуюся за вазой из агата. Если вы должны были убить крысу, то была вероятность того, что вы разобьете самое вазу»[109]

В течение нескольких месяцев предпринимались попытки заставить хотя бы одного из «четверки» признать свои ошибки, отколоться от своих v «коллег». Эти попытки оказались безрезультатными. Во время «культурной революции» Лю Шаоци не признал свою «вину». После «культурной революции» так же повела себя и «четверка». Решительные дисциплинарные меры против Цзян Цин, Чжан Чуньцяо, Ван Хунвэня и Яо Вэньюаня — исключение их из партии — были приняты, в частности, после того, как они «отказались раскаяться».

Были также предприняты энергичные попытки дискредитировать деятельность «четверки» во время «культурной революции». Пекинская печать отмечала, что «сектантская четверка», «замаскировавшись под заслуженных деятелей культурной великой революции, всячески обрабатывала общественное мнение и афишировала себя, стараясь обманом нажить политический капитал».[110]

«Что же, в конце концов, — продолжала «Жэньминь жибао», — эти «четверо» сделали в великой культурной революции? Они в сговоре с линьбяоской антипартийной группировкой и одним из ее главных членов Чэнь Бода умышленно выворачивали наизнанку понятия, кто свой и кто враг, вносили путаницу в классовый фронт, смешивали два типа неодинаковых по своему характеру противоречий, подстрекали к свержению «всех и вся», разжигали всеобщую гражданскую (или внутреннюю) войну, чтобы удобнее было ловить рыбку в мутной воде и в полном хаосе захватить власть».[111]

В пылу полемики и осуждения «четверки» в Пекине признали, что теоретические установки Мао Цзэдуна о «классах» и «классовой борьбе», не определяя термины «класс» и «классовая борьба» с позиций марксизма-ленинизма, то есть являясь несостоятельными теоретически для приверженцев марксистской теории, на практике выявляли свое главное предназначение — позволяли любому деятелю в партии обвинять любого другого деятеля в принадлежности к «буржуазии» и развернуть против него борьбу за власть под флагом «классовой борьбы». Именно такой была борьба за власть в ходе «культурной революции».

«Четверку» обвиняли в том, что «революционные лозунги были для них всего лишь тактическими уловками, маскировкой для ведения контрреволюционной деятельности».[112] Это положение сама «четверка» имела равные основания применить к своим противникам. Все политические группировки и деятели в КНР в период «культурной революции» действовали именно таким образом.

Открыто, на страницах печати, было признано, что во время «культурной революции», в ходе междоусобной борьбы за власть «производились аресты по совершенно необоснованным обвинениям», людей «подолгу держали в тюрьмах, жестоко мучили, а то и убивали, чтобы убрать свидетелей».[113]

Чувство мести находило выход в том, что при осуждении «четверки» использовались политические ярлыки, которые сама «четверка» приклеивала своим противникам (ныне «победителям») в ходе «культурной революции»: «палачи социалистической нови», «зачинщики подкопа под великую культурную революцию» и т. п.[114] Собственно, даже сам термин «четверка» в свое время употреблялся Линь Бяо, когда тот критиковал Ло Жуйцина, Ян Шанкуня, Лу Динъи и Пэн Чжэня в самом начале «культурной революции».

Утверждалось также, что «четверка» «разваливала и подрывала работу Пекинского горкома» КПК.[115]

Деятели, составлявшие «четверку», были названы «смертельными врагами пролетариата»,[116] «крупными кровопийцами»;[117] их акции сравнивали с действиями и установками Гитлера;[118] при этом, в частности, речь шла об утверждении, что массы легче воспринимают большую ложь, чем малую ложь.[119] Их обвиняли в том, что они вели «буржуазный образ жизни»,[120] «плели заговоры, занимались групповщиной, были раскольниками, интриганами, намеревались (так же, как и Линь Бяо) узурпировать верховную власть в партии и в государстве, были карьеристами».[121]

«Четверка» и другие руководители партии

«Четверку» старались отлучить от Мао Цзэдуна и его идей. В этой связи в китайской печати писали, что «четверка» «на протяжении длительного времени произвольно толковала марксизм-ленинизм, идеи Мао Цзэдуна и тем самым внесла полную путаницу по ряду вопросов»[122] Утверждалось также, что «четверка» «препятствовала проведению революционной линии и стратегических установок» Мао Цзэдуна.[123] Так в ходе критики «четверки» тогдашнее руководство КПК стремилось приоткрыть двери для того, чтобы по-своему толковать установки Мао Цзэдуна.

Было сказано также, что они «травили» и «мучили» Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая;[124] в 1967 г. «четверка» собирала сведения, компрометирующие Чжоу Эньлая.[125] Появились даже утверждения о том, что «в период культурной революции «четверка» вместе с Лю Шаоци клеветала на «старое правительство», выступала против Чжоу Эньлая как «самого крупного монархиста»[126] Наконец, «четверку» «обвиняли в том, что она «ставила себя выше» Мао Цзэдуна, Чжоу Эньлая, военного совета ЦК КПК.[127]

«Четверку» старались связывать с рядом деятелей, которые были осуждены ранее как противники «линии Мао Цзэдуна». В этом смысле предшественниками «четверки» были названы Ван Мин, Лю Шаоци, Линь Бяо, Чэнь Бода.

Центральная китайская печать писала: «Ван Мин называл себя «стопроцентным большевиком», а на деле был способен заниматься только сектантством и интриганством. Лю Шаоци приравнивал себя к Марксу, а фактически отличался лишь способностями собирать всякую нечисть, сколачивать фракции, пытаясь подорвать диктатуру пролетариата. Линь Бяо рьяно трубил о своей «твердой вере в марксизм-ленинизм», но на практике попытался совершить покушение на жизнь великого вождя председателя Мао Цзэдуна и создать феодальную фашистскую династию семейства Линь. «Четверка» унаследовала все это от своих предшественников».[128] «Цзян Цин и Чэнь Бода под держивали друг друга, раздували гражданскую войну. Цзян Цин первой назвала Линь Бяо «заместителем главнокомандующего» и пожелала ему «вечного здоровья»… После того как Чэнь Бода сошел со сцены, Цзян Цин сказала: «У меня давно уже борьба с Чэнь Бода. Чэнь Бода и Ван Ли, Гуань Фэн, Ци Бэньюй — это одна фракция, а я, Чжан Чуньцяо, Яо Вэньюань — другая фракция»; Цзян Цин утверждала также, что она боролась не только против Чэнь Бода, но и против Линь Бяо.[129] «Четверку» особенно близко привязывали к Линь Бяо и Чэнь Бода. Утверждали, что планы «четверки» были «тесно связаны» с планом «571» Линь Бяо (речь шла о том, что в КПК называли якобы созревшим у Линь Бяо планом «вооруженного восстания». — Ю.Г.).[130] «Четверку» называли «одного поля ягодами» с Линь Бяо и Лю Шаоци[131] и обвиняли в симпатиях к Лю Шаоци, Пэн Дэхуаю, Дэн То.

Далее, «четверку» осуждали за действия по принципу «долой все»[132], за политические репрессии, за «старания свергнуть руководящих кадровых работников»[133], за «травлю» старых руководящих деятелей, таких, как Чэнь И, Хэ Лун и другие. Утверждалось, что Линь Бяо и «четверка» «изменили большинству», «раскалывали партию».[134]

Восстанавливая репутацию старых партийных деятелей, пекинская печать писала, что «товарищ Хэ Лун был верен партии, был одним из старых и пролетарских революционеров, пользовавшихся уважением народа. «Четверка», так же как и Линь Бяо, осуществляла репрессии против Хэ Луна, травила его».[135] «Вскоре после начала «культурной революции»… Цзян Цин в сговоре с Линь Бяо применила жестокие политические репрессии в отношении… Хэ Луна».[136]

«Когда Чэнь И был жив, «четверка» преследовала его, после смерти клеветала на него… Чэнь И — пролетарский революционер, отважный и боевой полководец» — так стала характеризовать Чэнь И пекинская печать после ареста «четверки».[137]

Осуждение методов «культурной революции»

После устранения «четверки» началось осуждение методов, которыми осуществлялась «культурная революция». При этом «четверке» вменили в вину «подстрекательство к применению силы»[138] в ходе «культурной революции», выдвижение лозунгов «Долой всех и вся!»,[139] «Нападать словом, защищаться силой»,[140] разжигание групповщины, инспирирование конфликтов,[141] организацию и поощрение избиений, грабежей, погромов, обысков, издевательств над людьми.[142] Было отмечено, что в начале 1967 г. Цзян Цин и Чэнь Бода «подняли черное поветрие раскола» МРО.[143]

«Четверку осуждали за следование лозунгу «Деревня окружает город», за «развязывание гражданской войны» в Китае, за «внесение раскола в ряды рабочего класса».[144] Утверждалось, что «в районах, где было осуществлено широкое революционное объединение и обстановка была относительно хорошей, они («четверка») снова хотели начать волнения».[145]

Таким образом, при критике «четверки» главным образом осуждались нападки на кадровых, руководящих партийных работников, на аппарат партии и государственных учреждений, и было осуждено применение Линь Бяо и «четверкой» насилия, силы, оружия в ходе «культурной революции».

«Четверка» и экономические проблемы

Одним из основных обвинений в адрес «четверки» было утверждение о том, что она неправильно относилась к вопросам экономики и строительства. На «четверку» возложили вину за «потери экономического характера». Было сказано, что политика «четверки» была «однобокой», что «четверка» «извращала установку Мао Цзэдуна о необходимости «ухватившись за революцию, стимулировать развитие производства»: «четверка» умышленно противопоставляла производству — революцию, экономике — политику, производственной борьбе — классовую борьбу, социалистическому строительству — диктатуру пролетариата, стояла против производства и строительства. По ее «логике», «совершая революцию», 800-миллионный народ должен был питаться воздухом…

Она срывала выполнение… плана и стратегического курса «Готовиться к войне»… Они («четверка») вносили хаос в управление предприятиями, нарушали финансово-экономическую политику государства и поднимали черное поветрие экономизма… Они не будут рады и довольны, пока полностью не развеют по ветру социалистическое добро… Они — стопроцентные буржуазные элементы, сосущие кровь из рабочих».[146] «Четверка» «не заботилась о том, чтобы накормить, одеть, дать жилье 800 миллионам человек».[147]

Весьма характерно, что все группировки китайских руководителей в то время, когда они рвались к высшей власти или только-только получали в руки эту власть (Линь Бяо, Чэнь Бода, «четверка», Хуа Гофэн), начинали осуждать своих предшественников по руководству партией и страной за пренебрежение материальными интересами китайского народа. Все они обещали в этих случаях взяться за улучшение жизни китайского населения, и в первую очередь крестьянства.

«Четверку» обвинили в стремлении «срубить» такие «красные знамена», то есть дискредитировать такие «образцы» политики в области промышленности и сельского хозяйства, как Дацин и Дачжай[148]: «В самом начале дацинской битвы за нефть Лю Шаоци и Бо Ибо, перекликаясь с ревизионизмом, подняли антикитайское регрессивное течение, клеветнически назвали эту битву (разработку Дацинских нефтяных месторождений. — Ю.Г.) «бестолковой сутолокой» и велели дацинцам бить отбой… Линь Бяо, Чэнь Бода и «четверка»… объявили, что знамя Дацина — «черное», правофланговые (передовики производства. — Ю.Г.) — «фикция», кадровые работники — «плохие», а их опыт — “дутый”».[149]

«Четверка» заставляла «героя Дацина», «железного человека» Ван Цзиньси, согласиться с этими установками и признать, что сам «железный человек» является фальшивым.[150]

Во время «культурной революции» «обследовательская группа», направленная Ван Хунвэнем, Чжан Чуньцяо, Цзян Цин и Яо Вэньюанем, заявила в Дацине, что она-де «окончательно раскритикует путь Дацина».[151]

В 1968 г. было издано распоряжение о том, что любой человек, желающий посетить Дачжай, должен получить на это согласие Чжан Чуньцяо, что фактически означало наложение запрета на поездки в Дачжай.[152]

«Четверка», как утверждала пекинская печать, уменьшила объем вложений в «капитальное строительство» в сельском хозяйстве.

«Четверку» упрекали в неправильной политике в области распределения зерна в. деревне, в частности, в том, что она предлагала не вывозить зерно из деревень «подчистую», а дать возможность большим производственным бригадам самим распределять среди крестьян зерно и другие продукты сельского хозяйства: «Ссылаясь на существующий в Китае лозунг «создавать запасы зерна у населения», «четверка» демагогически высказывалась против того, чтобы производственные бригады сдавали зерно и его излишки, «пытаясь избавиться от уже заготовленного зерна», и даже вели дело к тому, чтобы излишек зерна оставался в деревне… Нельзя допустить, чтобы производственные бригады не сдавали зерно».[153]

«Четверка», очевидно, активно действовала, стараясь заручиться поддержкой среди крестьян на местах. Она выступала не только за то, чтобы дать возможность большим производственным бригадам самим распоряжаться зерном (за исключением обязательных поставок зерна государству), но и за «свободный рынок», «свободный обмен», «свободное планирование» в провинциях.

При анализе обвинений, выдвигавшихся против политики «четверки» в области экономики, необходимо учитывать, что хозяйство Китая в период «культурной революции» и после него испытывало серьезные трудности. В этой обстановке руководители КПК пытались снять с самих себя и с Мао Цзэдуна ответственность за возникновение этих трудностей. Они стремились возложить вину на Линь Бяо и «четверку».

Помимо чисто практического эта проблема имеет и «теоретический» аспект. Он состоит в том, что тогдашние руководители стремились представить себя радетелями о повышении уровня производства, о развитии экономики, обвиняли Линь Бяо и «четверку» в отбрасывании экономических задач, в увлечении только «политикой», только «революцией».

Однако даже из материалов, которые были опубликованы в печати самими руководителями КПК, этого никак не следовало. Вполне очевидно, что Линь Бяо и «четверка» подчиняли все свои действия борьбе за захват власти. Однако при этом они делили свои планы на три этапа: этап захвата власти, этап подавления оппозиции, этап развития производства или экономики.

С другой стороны, Линь Бяо и «четверка», эти так называемые «левые» или даже «ультралевые», предстают при рассмотрении этого вопроса поборниками весьма решительного, так сказать, «правого» или «прагматического» курса, когда речь идет о развитии экономики страны. Линь Бяо, например, противопоставлял установке Мао Цзэдуна: «Сначала создавать сильное государство, а в результате этого получить богатый народ» свою, противоположную установку: «Сначала добиться того, чтобы народ стал богатым, а это приведет к появлению сильного государства». Эту установку Линь Бяо в КНР называли (после исчезновения Линь Бяо с политической сцены) «буржуазной». Дело в том, что Линь Бяо выражал намерения, во всяком случае в своих планах, захватив в свои руки полноту власти в стране, осуществить ряд мероприятий, которые помогли бы крестьянству стать более зажиточным.

Не менее активную, чем Линь Бяо, борьбу за завоевание поддержки со стороны крестьянства вела и «четверка». Она выступала, как уже упоминалось, за изменение существовавшей системы закупок и изымания у крестьян сельскохозяйственных продуктов, предлагая оставлять в распоряжении крестьян и низовых производственных единиц, больших производственных бригад, больше зерна, чем это тогда предусматривалось официально. При этом «четверка» высказывалась за существование «свободного рынка» со «свободным ценообразованием».

«Четверка» и провинциальные центры власти

Вопрос об отношении к экономике связан и с борьбой руководителей в центре за поддержку со стороны провинций. «Четверка» не имела старых связей в провинциях. Она была новым элементом власти в Пекине. Поэтому она была вынуждена действовать смело и более решительно, чем старые руководители с устойчивыми традиционными связями с группировками на местах.

В этой обстановке «четверка» стремилась приобретать сторонников в провинциях обещаниями предоставить провинциям большую самостоятельность, не восстанавливать над провинциями власть региональных бюро ЦК КПК, упраздненных во время «культурной революции». «Четверка» обещала провинциям «свободу планирования» при строительстве новых промышленных предприятий и объектов, а также свободу распоряжения (продажи в другие провинции) товарами, которые производились в той или иной провинции, тем, что обычно называлось товарами местного производства. Не случайно именно в противовес линии «четверки» после ее устранения в мае 1977 г. председатель Госплана КНР Юй Цюли в выступлении на Дацинском совещании заявил о намерении центра через некоторое время восстановить прежнюю региональную систему, восстановить деление КНР на регионы, в которые провинции будут входить в качестве их составных единиц, подчиненных региональным властям.

Далее в ходе критики «четверки» была осуждена политика, которую эта группировка проводила в здравоохранении, просвещении, физкультуре и спорте, литературе и искусстве, науке и технике.

«Четверка» и политика в сфере культуры

При этом, в частности, Цзян Цин была развенчана как «знаменосец» и «полководец» «культурной революции». Вместо нее таким «полководцем» был назван Лу Синь.[154] Было сказано, что Цзян Цин «установила фашистскую диктатуру в области музыкального искусства»,[155] что карикатура в КНР «в течение десяти лет находилась под запретом»,[156] что «четверка» «вбивала клин» между «революционными преподавателями и учащимися»,[157] что «восемь образцовых спектаклей… появились в результате заботы и личного содействия со стороны» Мао Цзэдуна, Чжоу Эньлая, а также Чэнь И, Уланьфу, а не благодаря Цзян Цин, «которая присвоила себе заслугу их создания»,[158] что Цзян Цин «арестовывала работников искусств по вымышленным обвинениям».[159]

«Четверка» и армия

У «четверки» были серьезные разногласия с рядом военачальников. В этой связи «четверка» обвинялась в неправильном отношении к НОАК, к военному совету ЦК КПК, к руководителям армии, а также в проведении «неправильной линии» относительно народного ополчения.

Армейская печать подтвердила, что «четверка» «крайне ненавидит» НОАК, что «четверка» заявляла, что «армия опаснее всех», что «труднее всего иметь дело с армией», что «надо навести порядок в армии», силясь тем самым «внести хаос в армию». «Она («четверка») несла чепуху о том, что на местах специалисты управляют заводами и фабриками и учебными заведениями», а в армии «старики руководят войсками».[160]

В 1967 г. Линь Бяо и Цзян Цин выдвинули лозунг: «Нужно вытащить горстку из армии».[161] Эта же мысль звучала несколько по-иному в других случаях: «Цзян Цин вместе с Линь Бяо выступала за устранение горстки из армии»[162]; «четверка», будучи в сговоре с Линь Бяо и Чэнь Бода… осуществляла призыв “Вытащить горстку из армии”».[163] Словом, ответственность за выдвижение лозунга «Вытащить горстку из армии» и за практические действия против старых руководящих армейских кадров, предпринимавшиеся летом 1967 г., была прямо возложена на Линь Бяо, Чэнь Бода, Цзян Цин и Чжан Чуньцяо, которых назвали поименно.[164]

Далее утверждалось, что именно Цзян Цин «выдвинула реакционный лозунг «Наступать словом, защищаться оружием»; подстрекала к вооруженной борьбе, поддерживала избиения, налеты, грабежи, создавала обстановку всеобщей гражданской войны».[165]

Заместитель начальника Главного политического управления НОАК, репрессировавшийся в ходе «культурной революции» как сторонник Хэ Луна, Лян Бие говорил, что «четверка» подстрекала массы к «штурму военных учреждений», к захвату оружия и военного снаряжения, к «вооруженной борьбе», «нацеливая острие нападок» против Мао Цзэдуна, Чжоу Эньлая, против «руководящих товарищей из военного совета ЦК КПК (до «культурной революции» повседневной работой военного совета ЦК КПК руководил Хэ Лун. — Ю.Г.)[166], против высших органов управления армией и против ответственных товарищей на местах и военных округов НОАК, пытаясь парализовать работу руководящих военных органов, посеять беспорядок в армии».[167]

Неоднократно повторялась мысль о том, что в 1967 г. Линь Бяо, Цзян Цин и Чжан Чуньцяо «стремились причинить вред старым армейским кадрам».[168]

Было признано, что в 1967 г. войска, расквартированные в провинции Шаньдун, поддержали партийных руководителей провинции, против которых выступала ГКР при ЦК КПК. В частности, на страницах печати был вскрыт тот факт, что 30 апреля 1967 г. в Шаньдун приезжали Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюань, которые осуждали действия Шаньдунского провинциального военного округа.[169]

Отдельные факты подтверждали имевшиеся ранее сведения из малоформатной печати периода «культурной революции». В частности, стало известно, что в 1967 г. сторонники «четверки» подстрекали известную «шестую роту твердой кости» (которая расквартирована в Ханчжоу и была подчинена тогда командующему Нанкинским большим военным округом Сюй Шию) выступить против руководства. Рота подвергалась нападкам со стороны Линь Бяо за неисполнение этих приказаний.[170]

После ареста «четверки» в печати было открыто сообщено и о том, что в июле 1967 г. у «четверки» возникла идея «перестройки военного ополчения»: Цзян Цин, как уже упоминалось, «игнорируя призыв» Мао Цзэдуна к «широкому революционному объединению», выдвинула лозунг «Нападать словом, защищаться оружием»; Чжан Чуньцяо, Яо Вэньюань, Ван Хунвэнь, воспользовавшись условиями, которые сложились в ревкоме Шанхая, на различных уровнях создали отряды «словесного нападения и вооруженной защиты» и стали подменять ими организацию народного ополчения. 31 июля 1967 г. Чжан Чуньцяо «вытащил на свет (то есть написал и разослал. — Ю.Г.) письмо, проповедовавшее тезис о реорганизации ополчения, и попытался распространить вопрос о реорганизации ополчения на всю страну».[171]

Мао Цзэдун «не утвердил это письмо Чжан Чуньцяо; ЦК КПК не издал его в виде своего документа».[172] Однако «четверка» продолжала действовать и была намерена создать под своим руководством в противовес НОАК «вторые вооруженные силы» в КНР. В это время Цзян Цин «открыто подстрекала МРО к созданию отрядов, которые бы вели борьбу оружием». Она говорила: «Я поднялась на бунт против военного совета ЦК КПК»,[173] и прямо призывала своих сторонников выступать против военного совета ЦК КПК.

«Четверка» и внешняя политика

У «четверки», как утверждалось, была также «неправильная» позиция в вопросах внешней политики, которая выражалась в «усиленном осуществлении классового и национального капитулянтства».[174] Цзян Цин и ее коллег называли «национальными предателями чистой воды», «точно такими же, как и Линь Бяо».[175]

«Четверку» осуждали за «неправильное» отношение к империализму и «социал-империализму». В частности, говорили, что «четверка» подчеркивала только одну сторону этих «измов», а именно только то, что они являются «бумажными тиграми», и не говорила о том, что они являются также и «настоящими тиграми», «тиграми-людоедами», обладают реальной силой.[176] Из этого делался вывод о том, что «четверка» «разоружала» КНР. Газеты образно писали, что она «пыталась заменить отработку приемов штыкового боя танцами с саблями».[177] В этой связи китайская печать заявляла: «С одной стороны, мы должны выступать против пустоголовых политиков; а с другой стороны — против теряющих курс практиков. Следует выступать как против узковоенного мировоззрения, так и против такого явления, когда из-за отсутствия боевой подготовки войска превращаются в армию, не способную воевать».[178]

По сути, это было косвенное признание того, что ни Линь Бяо, ни у «четверка» не разделяли, в частности, мысли Мао Цзэдуна, Чжоу Эньлая и других политиков о необходимости готовить страну к войне против нашей страны. Мао Цзэдун и его последователи (в том числе Дэн Сяопин) считали, что на нашу страну следует смотреть как на военного врага, в то время как Линь Бяо и «четверка» полагали, что разногласия между Пекином и Москвой должны рассматриваться лишь как разногласия идеологического характера.

На Цзян Цин и ее сторонников была возложена вина за поджог британской дипломатической миссии в Пекине в 1967 г.[179] Однако ничего не было сказано о неправомерных действиях в отношении дипломатов и граждан нашей страны, стран — наших тогдашних союзников в Пекине.

Это означало, что политики, находившиеся у власти после устранения «четверки», разделяли политику Мао Цзэдуна и его враждебное отношение к нашей стране.

Общая оценка деятельности «четверки» накануне рабочего совещания ЦК КПК в марте 1977 г

Обобщая эти наблюдения, можно констатировать, что после IX и X съездов КПК и вплоть до смерти Мао Цзэдуна внутриполитическая борьба была ожесточенной и сосредоточилась в двух главных областях: борьба за партийный аппарат и борьба за аппарат, управляющий армией. В партии «четверка» пыталась расколоть существовавшие парткомы, вербовала сторонников среди старых кадровых работников. Одновременно она стремилась захватить парторганизации ряда крупных промышленных предприятий. При этом без всяких правил в массовом групповом порядке привлекала в партию новых членов и с помощью беспорядков на этих промышленных предприятиях оказывала давление на руководство, особенно на первых секретарей провинциальных комитетов КПК. Очевидно, что «четверка» серьезно преуспела в этом предприятии, ибо в 1976 г. на сепаратном совещании первых секретарей провинциальных комитетов КПК, которое проводила Цзян Цин, присутствовали 12 первых секретарей.

«Четверка» искала пути к тому, чтобы взять в руки армию. Ее целью были ликвидация существовавшей системы управления армией, упразднение военного совета ЦК КПК, лишение власти старых маршалов. «Четверке» удалось перетянуть на свою сторону некоторых высокопоставленных военачальников. Она старалась придавать приоритетное значение развитию ракетно-ядерного оружия в ущерб ВВС и ВМФ, чтобы иметь рычаги воздействия на руководителей авиации и флота. Именно в этой связи Чжан Чуньцяо заявлял, что в настоящее время главный упор нужно делать на производство ракетного оружия.[180]

Это, в частности, означало, что «четверка» не разделяла мысль Мао Цзэдуна о превращении Китая в «военно-технический центр мира», о «подготовке войны», о такой цели, как «создание совершенно нового земного шара», о том, чтобы водрузить «красный флаг над Кремлем». Чжан Чуньцяо твердо выступал за оборонительный характер политики и в военной и в дипломатической области. Он полагал достаточным иметь лишь ракетно-ядерный потенциал оборонного предназначения, рассчитанный на то, чтобы сдерживать потенциального противника.

Одновременно «четверка» готовилась, очевидно, и к вооруженным действиям с целью захвата всей полноты власти. При этом она использовала идею создания «вторых вооруженных сил», народного ополчения, существующих под автономным командованием заместителя председателя ЦК КПК Ван Хунвэня и не подчиненных руководству НОАК. В создании «вторых вооруженных сил» «четверка» также продвинулась довольно далеко. Сама идея о «вторых вооруженных силах» появилась, как уже говорилось, в июле 1967 г. у Чжан Чуньцяо. Таким образом, в 1967 г., как было известно ранее лишь по материалам малоформатной печати, действительно возникла поддерживавшаяся Мао Цзэдуном мысль о вооружении сотен тысяч народных ополченцев. Идея не была тогда проведена в жизнь потому, что ополченцы в большинстве своем выступили бы тогда по указанию местных партийных руководящих органов, а не по указанию ГКР при ЦК КПК. Мало того, Мао Цзэдун был вынужден считаться с мнением большинства военачальников, а они хотели сохранить в своих руках реальную власть над вооруженными силами.

Собственно говоря, идея усиления роли народного ополчения также свидетельствовала о том, что Чжан Чуньцяо, конечно не впрямую, выступал против наступательной военной доктрины Мао Цзэдуна, которая маскировалась официальным названием активной оборонительной доктрины или доктрины активной обороны; с точки зрения Чжан Чуньцяо, армия должна быть предназначена исключительно для обороны и для внутрикитайских нужд, в связи с чем и должна была в определенной части состоять из резервистов — народных ополченцев, которые появлялись бы на службе только в случае действительной военной опасности или при необходимости сохранять политическую стабильность в стране.

Наконец, «четверка» старалась контролировать вооруженные силы с помощью усиленного повторения тезиса Мао Цзэдуна о том, что СССР и США являются «бумажными тиграми». На этом основании не только выделялось меньше средств на обычные вооружения, на армию в целом, но и насаждался культ личности Цзян Цин и других членов «четверки», которые контролировали идеологическую и политическую работу в НОАК. Это еще раз свидетельствовало о том, что «четверка» не считала нашу страну реальной военной угрозой и реальным военным врагом, то есть не поддерживала тезис о необходимости готовиться к войне против нашей страны.

Очевидно, в результате мартовского (1977 г.) рабочего совещания ЦК КПК в апреле 1977 г. «четверке» была дана политическая характеристика и как группировке в целом, и персонально. Армейская газета «Цзефанцзюнь бао» писала, что «четверка» «ничего не знает ни о труде рабочего, ни о землепашестве, ни о военном деле, не обладает опытом революционной практики, зато имеет опыт плетения интриг».[181]

Цзян Цин назвали «предательницей» или «изменницей»; Чжан Чуньцяо — «гоминьдановским агентом»; Яо Вэньюаня — «классово чуждым элементом»; Ван Хунвэня — «буржуазным элементом новой формации» или «новорожденным буржуазным элементом». Группа в целом была названа «антипартийной» «сектантской» «четверкой» — «черной бандой, сколоченной из новых и старых контрреволюционеров, контрреволюционной группировкой, притаившейся в лагере революции, целым независимым подпольным царством». При этом говорилось, что «четверка» не только «превозносила свои заслуги в культурной великой пролетарской революции», но и рекламировала свое высосанное из пальца «славное прошлое» — так называемые «чистоту социального происхождения» и «последовательную революционность».[182]

Персональные обвинения в адрес каждого члена «четверки» также проливали дополнительный свет на историю «культурной революции».

Критика Ван Хунвэня

Заместителя председателя ЦК КПК и заместителя председателя военного совета ЦК КПК Ван Хунвэня критиковали за создание культа своей личности. При этом ему в вину ставилось инспирирование книги о «так называемых великих деяниях великой пролетарской культурной революции».[183]

В этой связи были обнародованы некоторые примечательные факты биографии Ван Хунвэня. В 1956 г. он появился после демобилизации из армии на Шанхайской хлопкоткацкой фабрике № семнадцать и различными средствами стал добиваться для себя «чиновничьей должности». Особенно активизировался он во время «культурной революции».

Однако сначала Ван Хунвэнь действовал не на стороне руководства ГКР при ЦК КПК, а против него. Во время работы на фабрике рабочей группы шанхайского горкома партии, во время «пятидесяти дней» летом 1966 г., Ван Хунвэнь старался выслужиться перед этой группой. По ее заданию во главе отряда работников фабрики он окружил приехавших из Пекина членов молодежных МРО — красногвардейцев, «напал на них» и «подавил их».

Рабочая группа не оценила его рвения. Ему не дали занять пост председателя «комитета культурной революции» на фабрике, на который он претендовал. Тогда Ван Хунвэнь заявил, что он «поднимается на бунт» против рабочей группы.

В начале ноября 1966.г. Ван Хунвэнь, козыряя своими «заслугами» и анкетными данными («демобилизованный военнослужащий», «член партии», «работник отдела охраны фабрики»), добился того, что его назначили заместителем руководителя «главного штаба рабочих Шанхая».

Ван Хунвэнь раздавал лживые обещания, не смущаясь, обманывал своих коллег по штабу. Он также отличался хулиганским поведением в том районе, где жил.

В политических целях Ван Хунвэнь хотел изменить дату «захвата власти» «бунтарями» во главе с ним самим у прежнего руководства на фабрике № семнадцать. Этот «захват власти» произошел 19 января 1967 г. Ван Хунвэнь задним числом пытался утверждать, что это случилось 4 ноября 1966 г. Он стремился создать вокруг своего имени ореол зачинателя «культурной революции». Приспешники Ван Хунвэня любили повторять, что «вся страна смотрит на Шанхай, равняется на Шанхай; Шанхай же — на семнадцатую фабрику, а семнадцатая фабрика — на Ван Хунвэня».[184]

Факты, которые были приведены в официальной китайской печати, свидетельствовали о том, что Ван Хунвэнь во время «культурной революции» не брезговал никакими средствами, чтобы пробиться к власти.

Возвращенцы утверждали, что он не был принципиальным человеком: он искал тех, кто одерживал победу во внутрипартийной борьбе.

На самом деле, Ван Хунвэнь довольно быстро занял свое место среди активистов и выдвиженцев «культурной революции». Он понял, что следовало твердо поддерживать Мао Цзэдуна в его борьбе против целого ряда прежних руководителей партии и государства.

В этой связи выяснилось также, что Ван Хунвэнь играл значительную роль уже во время IX съезда КПК. Во время этого съезда Линь Бяо и «четверка», как писала пекинская печать, «фальсифицировали сведения о том, что четырнадцать руководителей центральных органов в свое время выступали против председателя Мао Цзэдуна». Перед тайным голосованием по выборам в члены ЦК КПК Ван Хунвэнь «открыто внушал делегатам из Шанхая», что «не следует голосовать за вышеупомянутых руководящих товарищей».[185]

Можно отметить, что по признанию Ван Хунвэня в результате «культурной революции» и последующих действий «четверки» в качестве руководителей, входивших в политбюро ЦК КПК, «почти 30%» руководящих работников в Китае стали составлять «бунтари»,[186] выдвиженцы «культурной революции».

Иными словами, председатель отметил Ван Хунвэня, оценил его способности и деятельность именно благодаря тому, что Ван Хунвэнь существенно помог Мао Цзэдуну в реальном отстранении целого ряда высоких руководителей партии, сумел настроить против них шанхайцев, а также добивался того, чтобы «выдвиженцы» составили почти треть номенклатуры КПК, обновил состав этой номенклатуры.

Критика Яо Вэньюаня

Стараясь скомпрометировать члена политбюро ЦК КПК Яо Вэньюаня, руководство, закрепившееся у власти после смерти Мао Цзэдуна и устранения «четверки», утверждало, что Яо Вэньюань написал известную статью с критикой исторической драмы У Ханя «Разжалование Хай Жуя», появившуюся еще в конце 1965 г. и ставшую первым призывом к «культурной революции» и критикой в адрес Пэн Дэхуая, которого осуждали за намерения «свергнуть» Мао Цзэдуна, исходя исключительно из карьеристских соображений. При этом указывалось, что в годы, предшествовавшие «культурной революции», Яо Вэньюань в своих статьях и выступлениях «хвалил» Лю Шаоци и Пэн Дэхуая.[187] Мало того, оказывается, в ноябре 1956 г. Яо Вэньюань писал, что «следует вымести всякий культ личности».[188]

Особое внимание было уделено «разоблачению» тезиса о том, что статья Яо Вэньюаня с критикой драмы «Разжалование Хай Жуя» «послужила сигналом к началу культурной революции». В этой связи китайская печать утверждала, что «великая пролетарская культурная революция была развернута лично председателем Мао Цзэдуном и проходила под его руководством». «Программой ее проведения явилось утвержденное под руководством председателя Мао Цзэдуна «Сообщение ЦК КПК» от 16 мая 1966 г. и «Постановление» из 16 пунктов 11-го пленума ЦК КПК (август 1966 г). «Критика драмы «Разжалование Хай Жуя» была предусмотрена лично председателем Мао Цзэдуном. Яо Вэньюань всего-навсего сумел лишь раньше других узнать о намерении председателя Мао Цзэдуна и написал статью, которая, однако, не отражала всего политического значения проводившейся критики». В этой связи, утверждала пекинская печать, Мао Цзэдун и заявил, что в статье Яо Вэньюаня «не нанесен удар по сути драмы», и разъяснил, что «суть драмы — в попытке провести аналогию между Хай Жуем и Пэн Дэхуаем».

Далее говорилось, что Яо Вэньюань «не случайно не занял ясной позиции в вопросе о Пэн Дэхуае». Оказалось, что в своей предыдущей литературной деятельности Яо Вэньюань «неоднократно восхвалял Пэн Дэхуая», его «высокую партийность», «выдающееся полководческое искусство», «революционную железную решимость».[189]

Вопрос о Пэн Дэхуае трактовался с намеком на то, что Пэн Дэхуай, по мнению Мао Цзэдуна, был виновен не только в выступлении против «великого скачка» и «народных коммун», но и в том, что не соглашался считать нашу страну военным противником или врагом Китая.

Критика Цзян Цин

Дополнительную окраску получили некоторые стороны «культурной революции» и в связи с критикой вдовы Мао Цзэдуна, члена политбюро ЦК КПК Цзян Цин.

Стало известно, что она была не удовлетворена результатами «культурной революции». Цзян Цин называла политическую систему, существовавшую в КНР при жизни Мао Цзэдуна, а точнее в последние годы его жизни, «военно-бюрократической диктатурой» и тем самым, как утверждалось в пекинской печати, «пела в унисон» с СССР.[190]

Так, фактически всех членов «четверки» обвиняли в стремлении найти общий язык с Москвой.

С одной стороны, это было отражением позиции Мао Цзэдуна и его последователей, с другой — в этом проявлялось понимание китайскими руководителями «культурной революции» как политической кампании, одна из главных задач которой состояла в подготовке к войне против нашей страны. Наконец, это свидетельствовало и о том, что среди китайских руководителей могли находиться деятели, которые предпочитали жить в мире с нами, налаживать отношения с нашей страной, идя наперекор мнению Мао Цзэдуна.

Нельзя исключать того, что такого рода настроения могли быть и у Линь Бяо, и у Чэнь Бода, и у Чжан Чуньцяо, а может быть, и у других активных организаторов «культурной революции». При жизни Мао Цзэдуна выступать в пользу такого развития событий было невозможно. За это можно было поплатиться жизнью, что и произошло с Линь Бяо. Но после смерти Мао Цзэдуна затаенные помыслы могли находить свое выражение, причем в действиях людей, от которых этого, казалось бы, никак нельзя было ожидать.

Далее китайская пресса стала отрицать роль Цзян Цин в создании «новой культуры» Китая в период «культурной революции».

Утверждалось, что Цзян Цин говорила: «Мало что было оставлено Марксом после себя, а после меня останутся двадцать театральных спектаклей».[191]

Печать также подчеркивала взаимную поддержку Линь Бяо и Цзян Цин. Линь Бяо отмечал «революционность идей» Цзян Цин, называл ее «выдающимся товарищем». В свою очередь, Цзян Цин именовала Линь Бяо «первым заместителем» Мао Цзэдуна и утверждала, что армия «находится под непосредственным командованием» Линь Бяо.[192]

Американский журнал «Тайм» в мартовском номере за 1977 г. опубликовал высказывания американки Р. Уитке, которая, ссылаясь на свои беседы с Цзян Цин, напоминала, что Цзян Цин в 1972 г. утверждала, что Дэн Сяопин был несправедливо наказан во время «культурной революции», и предполагала, что он будет восстановлен на руководящих постах. Цзян Цин также говорила, что в конце «культурной революции» на ее резиденции неоднократно нападали студенты, угрожая «изжарить ее в масле» и «повесить» ее. Таким образом, Цзян Цин старалась отмежеваться от насильственных, «не цивилизованных» действий, предпринимавшихся в разгар «культурной революции». Как видим, она проявила способность круто менять свои позиции, поддерживая восстановление Дэн Сяопина на руководящих постах, когда это был вынужденный или политически выгодный ей шаг. Тем более что тогда она просто приспосабливалась к мнению Мао Цзэдуна, как, впрочем, и в большинстве иных случаев.

Критика Чжан Чуньцяо

Ряд важных обстоятельств, благодаря которым становился ясным ход внутриполитической борьбы во время «культурной революции», выплыл на поверхность при появлении критики арестованного члена постоянного комитета политбюро ЦК КПК Чжан Чуньцяо.

В начале «культурной революции» члены молодежных МРО обнаружили в Шанхайской городской библиотеке архивные материалы, которые бросали тень на репутацию Чжан Чуньцяо. За это тех, кто разыскал материалы, заключили в тюрьму.[193]

В 1977 г. стали оспариваться даже «попытки» Чжан Чуньцяо и его коллег «приписать себе» заслуги в «январском штурме», «январской буре» или «январской революции», то есть захвате власти у горкома КПК Шанхая в январе 1967 г.[194]

Чжан Чуньцяо вменили в вину задержку издания пятого тома «Избранных произведений Мао Цзэдуна», ссылаясь при этом на его высказывание о том, что издание этого тома в ходе «культурной революции» «было бы выгодно правым».[195]

Чжан Чуньцяо обвиняли в том, что он «двурушничал», «открещивался от своих связей с Лю Шаоци, Линь Бяо, Дэн То и обрел опору в лице Цзян Цин, призывал «опрокинуть всех и вся!»… клеветал на Чжоу Эньлая, Чжу Дэ, Чэнь И и других революционеров старшего поколения».[196]

В подтверждение тезиса о «двурушничестве» Чжан Чуньцяо указывали на тот факт, что «в знак старой дружбы с Дэн То он (Чжан Чуньцяо) нарушил распоряжение председателя Мао Цзэдуна хранить в секрете от руководителей тогдашнего пекинского горкома планы готовившегося выступления и сообщил о них членам группы, называвшей себя “Селом Трех семей”.[197] Чжан Чуньцяо изображали как беспринципного интригана, который полагал, что «великая культурная революция — это именно и есть смена династий».[198]

Чжан Чуньцяо ставил вопрос о создании промышленных предприятий «без систем и правил», мотивируя это тем, что Мао Цзэдун говорил только о необходимости изменить положение, при котором существует система нерациональных правил, и ничего не говорил о создании системы таких правил.[199]

Чжан Чуньцяо использовал высказывание Мао Цзэдуна на 1-м пленуме ЦК КПК 9-го созыва о том, что на значительном (буквально: «довольно большом») числе промышленных предприятий власть находится «не в руках марксистов», и ссылался на существование в КНР разных форм собственности, чтобы отрицать изменения, наступившие, как утверждала в то время пекинская печать, в ходе «культурной революции».[200]

Чжан Чуньцяо считал, что «в области собственности вопрос еще не вполне разрешен», так как в сельском хозяйстве еще есть земля, находящаяся в личном пользовании крестьян, есть небольшое домашнее хозяйство, что помимо общенародной собственности в КНР существует коллективная собственность.

Из высказываний пекинской печати следовало, что во время «культурной революции» на ряде промышленных предприятий Шанхая имели место выступления против Чжан Чуньцяо и попытки «раскрыть обличье» Чжан Чуньцяо «перед председателем Мао Цзэдуном и ЦК КПК».[201] Однако эти попытки были безуспешными.

Чжан Чуньцяо «отождествлял» обстановку до «культурной революции» с обстановкой в 1975 г.; «позволил себе открыто свести на нет огромные завоевания великой пролетарской культурной революции». Чжан Чуньцяо претендовал на свое толкование вопроса о классах и подвергал сомнению установки Мао Цзэдуна по этому вопросу. В частности, он заявлял: «Чем больше я перечитывал четыре тома «Избранных произведений Мао Цзэдуна», тем сильнее я ощущал, что сам перестаю правильно понимать, что сегодня собой представляет каждый класс».[202] Чжан Чуньцяо также заявлял, что «идеи Мао Цзэдуна» «устарели», «классовый анализ не очень подходит».[203]

Чжан Чуньцяо подвергал сомнению, как утверждала тогда пекинская печать, «диктатуру пролетариата» в КНР, заявляя, что «в партии и, прежде всего в политбюро, есть буржуазия, есть компрадорская буржуазия», «в Государственном совете (то есть в правительстве) есть горстка бюрократической буржуазии».[204] Сторонники Чжан Чуньцяо заявляли, что в КНР существует «буржуазное государство без капиталистов»,[205] что «Китай оказался в сетях капиталистов, которые, держа в своих руках социалистическую экономику, установили буржуазную систему собственности»; при этом раздавались призывы «ниспровергнуть группировку правых», осуществить «вторую революцию».[206] В этой связи Чжан Чуньцяо выступал против «модернизации», полагая, что линия на модернизацию приводит к «перемене цвета».[207]

Тогдашние руководители КПК в ответ на тезисы Чжан Чуньцяо выдвигали следующие соображения: Китай является «социалистической страной», поэтому все вопросы, которые возникают внутри Китая, суть вопросы, возникающие при «социализме», а не при капитализме, хотя в КНР существуют и «товарная система или структура» (то есть понятие «товара»), и распределение по труду. Далее они говорили, что в КНР уже осуществлено изменение системы собственности — собственность в Китае стала «социалистической». При этом они не отрицали необходимости проведения в будущем новых «культурных революций»: «Ни в коем случае нельзя считать, что после одной великой пролетарской культурной революции все будет блестяще».[208]

Обвинения, выдвинутые против Чжан Чуньцяо, давали возможность углубить представление о позициях различных руководителей КПК и КНР, а также свидетельствовали о серьезных расхождениях между ними, в частности по вопросу о классах.

Становилось ясным, что Мао Цзэдун решил развернуть массовую политическую кампанию под названием «культурная революция», пытаясь найти ответ на вставшие перед страной вопросы. Движение по пути, по которому Мао Цзэдун и КПК вели КНР до 1966 г., не позволило решить громадные проблемы, накопившиеся в стране.

Мао Цзэдун в ходе упомянутой кампании временно отодвинул от руководства тех, кто предлагал свои методы решения этих проблем, при этом он был вынужден опереться на других людей.

Мао Цзэдун умер, но проблемы остались. Те, кто арестовал «четверку» и вернулся к власти, рассчитывали снова пойти путем, по которому они начали идти в первой половине 1960-х гг.

Те же, кто выдвинулся в период «культурной революции», и в первую очередь Чжан Чуньцяо, сомневались в разумности и эффективности этого пути, как, впрочем, и идей Мао Цзэдуна, особенно о классах и классовой борьбе, и предсказывали, что линия тогдашнего руководства КПК приведет к появлению в Китае такого капитализма, который будет наносить ущерб интересам народа. В позиции Чжан Чуньцяо был целый ряд привлекательных соображений: в частности, его мысли о сосредоточении Китая на внутренних проблемах и об отказе от наступательной внешней политики, о сугубо и исключительно оборонительной военной политике государства. Возможно, главное отличие Чжан Чуньцяо от, скажем, Дэн Сяопина было в том, что он обращал изначально большее внимание на необходимость учета интересов широких слоев населения страны.

Одним словом, всем руководителям Китая в то время было совершенно ясно, что менять политику, проводившуюся при Мао Цзэдуне, необходимо. Чжан Чуньцяо предлагал свой путь перемен. Дэн Сяопин — свой. Существовали и иные точки зрения. Никак нельзя полагать, что Чжан Чуньцяо просто хотел идти дальше по известному пути Мао Цзэдуна, может быть, он даже предвидел негативные последствия того, что предлагал Дэн Сяопин.

Весьма примечательно и то, что в свое время Чжан Чуньцяо, как сообщалось в печати, был близок к, пожалуй, одному из самых последовательных критиков Мао Цзэдуна, известному публицисту и человеку, входившему в окружение мэра Пекина Пэн Чжэня, Дэн То, и вообще к «селу Трех семей». А это означало, что он и в конце 1950-х – начале 1960-х гг. был настроен критически, позволял себе сомнения в политике даже Мао Цзэдуна и искал возможности изменения проводившегося политического курса.

Судьба Мао Юаньсиня

Судьбу «четверки» разделил родственник Мао Цзэдуна, его племянник Мао Юаньсинь. Мао Юаньсинь, который к началу «культурной революции» окончил институт военных инженеров и не обладал никакими «козырями» для того, чтобы «выигрывать» в борьбе за власть, кроме одного — был сыном давно умершего младшего брата Мао Цзэдуна и фактически единственным, хотя и не прямым, наследником Мао Цзэдуна мужского пола, психически здоровым человеком, получил активную поддержку Мао Цзэдуна. Среди населения и членов партии в начале «культурной революции» были распространены тексты бесед Мао Цзэдуна с Мао Юаньсинем, в которых Мао Цзэдун, хотя и журил племянника за некоторые недостатки, в частности за отсутствие достаточно сильной воли, но в целом представлял его как способного, думающего, обещающего политического руководителя.

В ходе «культурной революции» Мао Юаньсинь был направлен на северо-восток Китая, где активно работал в пользу «клана Мао Цзэдуна». Он не стеснялся в средствах, на его совести лежит подавление сопротивления попыткам заменить руководство в автономном корейском национальном уезде, находящемся на границе КНР с КНДР. Во время «культурной революции» были предприняты энергичные усилия для того, чтобы снять со своего поста первого секретаря парткома этого уезда — корейца по национальности. Эти действия были в русле политики «штаба Мао Цзэдуна». Корейцы, жители этого уезда, решительно сопротивлялись. Они пользовались сочувствием руководителей КНДР. Однако сопротивление автономного корейского уезда было подавлено военной силой. Руководил этими действиями Мао Юаньсинь. Этот инцидент вызвал тогда некоторую напряженность между КНР и КНДР. На улицах Пекина появились дацзыбао, в которых Ким Ир Сена называли «ревизионистом».

Впоследствии Мао Юаньсинь был назначен политкомиссаром Шэньянского большого военного округа и заместителем председателя ревкома провинции Ляонин. В последние месяцы жизни Мао Цзэдуна Мао Юаньсинь был приближен к дяде, стал начальником его личной канцелярии, оставаясь почти единственным человеком, который общался с умиравшим Мао Цзэдуном, передавал указания от его имени.

После смерти Мао Цзэдуна Мао Юаньсинь пытался с помощью верных ему воинских частей на северо-востоке Китая сохранить свое место в руководстве Китая, действовал заодно с «четверкой». Утверждали даже, что Мао Юаньсинь при аресте оказал вооруженное сопротивление, хотя это и сомнительно. 12 ноября 1977 г. сянганская газета «Минбао» со ссылкой на официальные источники в КНР сообщила, что сын брата Мао Цзэдуна Мао Цзэминя Мао Юаньсинь покончил жизнь самоубийством. Подлинность этого сообщения не подтверждена; не известны и обстоятельства возможной смерти Мао Юаньсиня.

Оценка «культурной революции» на XI съезде КПК

К моменту созыва XI съезда КПК (август 1977 г.) внутри партии возобладали силы, которые не были инициаторами «культурной революции» и подверглись нападкам и критике во время основного, или активного, ее периода (1966–1969 гг.).

Это произошло в обстановке, когда ни одна политическая сила в КПК после смерти Мао Цзэдуна не выступила прямо против концепции «культурной революции», ибо это означало бы выступление против «идей Мао Цзэдуна», которые и после его смерти на несколько лет оказались общеприемлемой политической основой компромисса между группировками внутри КПК.

Решения XI съезда КПК представляли собой компромисс, главным образом, между «возвращенцами-ветеранами» и «выдвиженцами» «культурной революции».

На съезде было решено объявить о завершении «первой культурной великой пролетарской революции», другими словами, положить конец этой кампании, продолжавшейся, согласно официальному толкованию КПК в момент проведения XI съезда партии, одиннадцать лет.[209]

На съезде была дана оценка «культурной революции» и ее характеристика. Было заявлено, что Мао Цзэдун с помощью «культурной революции» «обеспечил великие победы социалистической революции и социалистического строительства».[210] Заключительным аккордом, «великой победой» «культурной революции» при этом был назван «разгром» «четверки».[211]

Было объявлено, что за одиннадцать лет «культурной революции» ее главным содержанием явились три схватки в борьбе за власть внутри руководства партии. В результате этих трех «битв» — «девятой», «десятой» и «одиннадцатой по счету в истории КПК» — были «разгромлены» «три штаба» — «штаб Лю Шаоци», «штаб Линь Бяо» и «четверка».[212]

Таким образом, согласно этой интерпретации, после устранения группы Лю Шаоци, которое было завершено даже формально к осени 1968 г., на протяжении девяти лет ветераны сумели в ходе внутриполитической, внутрипартийной борьбы нанести поражение группе Линь Бяо и «четверке», которые вместе с Мао Цзэдуном начинали «культурную революцию», были ее основной силой в борьбе за верховную власть для Мао Цзэдуна, за утверждение его идей.

Было объявлено, что «четверка» находилась в сговоре с Линь Бяо. Действия Линь Бяо, Цзян Цин, Чэнь Бода были охарактеризованы как стремление «срывать с самого начала» «культурную революцию».[213] Таким образом, отрицалась положительная роль Линь Бяо и «четверки» в «культурной революции». Оценка внутриполитической борьбы в ходе «культурной революции» сравнительно с IX съездом КПК и X съездом КПК была изменена на 180 градусов.

Рассуждая о «культурной революции», давая ее интерпретацию на XI съезде партии, руководители КПК подчеркивали, что Мао Цзэдун «лично развернул» «культурную революцию» и «возглавил» ее.[214] При этом были подтверждены тезисы о «необходимости» и «своевременности» «культурной революции», в ходе которой Мао Цзэдун «широко поднял массы на открытую критику и разоблачение «каппутистов».[215] Весь вопрос был теперь только в том, что «каппутистами», людьми, «находящимися внутри партии, в ее руководстве, и идущими по капиталистическому пути», были названы те функционеры партии, которые во время самой «культурной революции» находились в самом центре ее руководства, составляли ядро «штаба» Мао Цзэдуна, которые организовывали борьбу против «каппутистов». «Каппутистами» же тогда именовались большей частью те партийные руководители, которые сумели пережить Мао Цзэдуна, прийти к власти после его смерти и свести счеты с Линь Бяо и «четверкой».

В Уставе КПК, принятом на XI съезде партии, появилось следующее определение «культурной революции»: «великая пролетарская культурная революция в нашей стране есть великая политическая революция, которую пролетариат ведет в условиях социализма против буржуазии и всех других эксплуататорских классов в целях укрепления диктатуры пролетариата и предотвращения реставрации капитализма. В дальнейшем великая политическая революция такого характера будет проводиться много раз».[216]

Такое определение свидетельствовало о том, что как метод борьбы против своих политических противников «культурная революция» была, по крайней мере теоретически, принята руководством КПК, находившемся у власти в первое время после смерти Мао Цзэдуна. Это может объясняться тем, что при отсутствии четких классовых критериев «пролетариата» и «буржуазии», в маоцзэдуновском смысле этих слова, кто угодно (любой руководящий работник в КПК) мог объявить кого угодно (любого руководящего работника в КПК) «буржуазным элементом» или «буржуазией», а себя провозгласить «пролетариатом», не приводя при этом серьезных доказательств, и, призвав в случае необходимости себе на помощь внепартийные силы, развернуть широкую внутрипартийную борьбу даже против избранного на съезде руководства партии, если он считал такую борьбу «своевременной» и «необходимой»; при этом такой инициатор новой «политической революции» типа «культурной революции» мог обращаться к опыту «культурной революции» и обосновывать «законность» своих действий, ссылаясь на положения устава КПК.

Итак, «культурная революция» была принята руководством партии на ее XI съезде как один из методов практической борьбы против политических противников.

Далее, концепция «культурной революции» была представлена как одна из основополагающих теоретических установок, которыми руководствовалась правящая партия в КНР.

«Культурная революция» была названа практическим воплощением «основной идеи» Мао Цзэдуна: «установки о продолжении революции при диктатуре пролетариата». При этом разъяснялось, что речь идет о неограниченном во времени продолжении борьбы в руководящем ядре партии. Главным объектом «культурной революции» назывались те деятели, которые уже приобрели «положение» и «власть». Для того чтобы начать против них борьбу, достаточно было назвать их «представителями буржуазии».

Все мысли Мао Цзэдуна о «культурной революции» пронизаны ненавистью к нашей стране. «Культурная революция» толковалась как действия, «предотвращающие» переход КНР на путь СССР, как «предотвращение» «формирования класса буржуазии» в Китае, как «недопущение» «повторения» того, что якобы «произошло в СССР».[217] С точки зрения руководителей КПК того времени, ненависть к нашей стране — это неотъемлемая часть теоретического толкования «культурной революции».

На XI съезде КПК было безоговорочно заявлено, что «культурная революция» закончена. Руководителям КПК было очень важно показать, что именно они положили конец периоду, который вызвал большое недовольство в китайском обществе. Руководство партии сочло выгодным выступить в роли «избавителей», «спасителей» Китая от «культурной революции» и предстать в роли тех, кто рассчитался с виновниками сделанного во время активной стадии «культурной революции», особенно в 1966–1969 гг.

Рассматривая характеристику «культурной революции», которая была дана в документах XI съезда КПК, необходимо помнить, что в Китае имелись силы (например, сторонники «четверки»), которые могли спекулировать на своей «верности» «культурной революции», которые могли бы при подходящих условиях вести борьбу против тогдашнего руководства под флагом «реставрации» «культурной революции» и ее «завоеваний».

Кроме того, в политбюро ЦК КПК, избранном на XI съезде партии, была группа политиков, которые играли существенную роль в ходе «культурной революции», будучи причастными к ее практическому проведению в жизнь (в частности, У Дэ и другие). Имелись и те, кто пришли к постам в политбюро в ходе «культурной революции» только начиная с 1969 г. и позже (Хуа Гофэн, Ван Дунсин и другие). Они не входили в группу Линь Бяо и в число первых активистов и организаторов «культурной революции», но они были связаны как с теорией, так и с практикой «культурной революции».

Эти обстоятельства тоже сказались на толковании будущего «культурной революции» в документах XI съезда КПК.

В них нашли отражение противоречия в руководстве КПК того времени. С одной стороны, содержались призывы «закреплять и умножать завоевания культурной революции», бороться за сохранение «линии масс», за «выдвижение лучших элементов, появившихся в ходе культурной революции», на руководящие посты. С другой стороны, в руководящей группе КПК были и иные настроения. Они проявились в заключительном слове на XI съезде КПК заместителя председателя ЦК партии Дэн Сяопина, который, не упомянув о «культурной революции», сделал упор на необходимости «восстанавливать» «славные традиции и стиль» работы партии, призвал вернуться к тому, что было до «культурной революции». При этом подчеркивалось намерение наводить порядок в стране, добиваться стабильности и сплоченности, ликвидировать оппозиционные группы.

Говоря о сохранении «линии масс», руководители партии трактовали эту линию как действия, при которых учитываются интересы большинства населения, преобладает «серьезный» «реалистический» подход к проблемам.

Возвращенцы в составе руководства КПК в то время должны были считаться и с тем, что половина членов партии — это те, кого вовлекли в нее начиная с 1966 г, года начала «культурной революции». Конечно, не все эти люди были сторонниками «культурной революции». Рост партии был и в эти годы естественным. Партия, насчитывавшая в 1977 г. 35 миллионов членов, была все еще недостаточно велика для того, чтобы направлять и держать под контролем развитие Китая. Однако рост ее мог быть и более медленным, а отбор, особенно в годы «культурной революции», более тщательным.

В то же время в руководящем составе партии уже тогда преобладали ветераны, опытные старые руководящие работники. Даже, по мнению Ван Хунвэня, о чем уже упоминалось, «четверке» удалось привлечь на свою сторону ко времени смерти Мао Цзэдуна, причем при всех благоприятных для ее деятельности условиях, не более 30% руководящих кадровых работников.

На съезде было заявлено о том, что с кадровых работников партии снимаются все «несправедливые» обвинения, выдвинутые против них «четверкой» во время «культурной революции». Таким образом, был открыт путь к массовой реабилитации кадровых работников, пострадавших в ходе «культурной революции».

Теоретическое воздействие установок Мао Цзэдуна оставалось в момент проведения XI съезда весьма значительным. Это отразилось в том факте, что в документах съезда подчеркивалось, что «завершение культурной революции» не должно пониматься как завершение «классовой борьбы», а также дела «продолжения революции при диктатуре пролетариата»[218], то есть репрессий, направленных против членов партии, против граждан страны.

Было заявлено, что эта борьба будет длительной, зигзагообразной, ожесточенной. Представляется, что во временном плане рамки этой борьбы по сравнению с представлениями о ней при жизни Мао Цзэдуна были даже расширены. Мао Цзэдун говорил о «продолжении революции при диктатуре пролетариата», а Е Цзяньин заявил, что эта борьба будет продолжаться и после того, как империализм и «социал-империализм» потерпят поражение в мировом масштабе.[219]

Из этого следовало, что, по крайней мере до тех пор, «пока будет существовать» «социал-империализм», руководители КПК были намерены в области теории руководствоваться установкой о «культурной революции», связывать репрессии и острую политическую борьбу внутри страны с борьбой против нашей страны.

Наконец, Хуа Гофэн и Е Цзяньин в своих докладах на XI съезде КПК подчеркнули, что «политические революции», аналогичные по своему характеру «культурной революции», «будут осуществляться много раз».[220] Е Цзяньин прямо заявил о том, что если руководство КПК сочтет, что в партии появятся «каппутисты», то оно может прибегнуть к методу «культурной революции» с целью устранения этих «каппутистов».[221]

Выводы

Период от момента смерти Мао Цзэдуна до XI съезда КПК можно подразделить на два этапа. Первый — от дня смерти Мао Цзэдуна до ареста так называемой «четверки», Цзян Цин, Чжан Чуньцяо, Яо Вэньюаня и Ван Хунвэня. Второй — с момента устранения «четверки» до XI съезда партии.

Во время первого этапа господствовали, по крайней мере внешне, политические установки «четверки». Более того, они были еще более резко выражены, чем при жизни Мао Цзэдуна, ибо «четверка» вела ожесточенную борьбу за то, чтобы закрепиться у власти на базе той платформы, которую она именовала «установленным курсом» Мао Цзэдуна. Положения, которые защищала «четверка», давали представление о том, до какой степени в своем развитии были доведены установки, которые Мао Цзэдун и его «штаб» начали проводить в жизнь в ходе «культурной революции».

В частности, в полной неприкосновенности предлагалось сохранять все теоретическое наследие Мао Цзэдуна, особенно установку об обострении классовой борьбы в КНР:

— целиком и полностью защищалась и одобрялась политика периода «культурной революции»;

— более того, предлагалось начинать отсчет «подлинной» истории КПК и КНР со времени начала «культурной революции» в 1966 г.;

— предлагалось также брать курс на отстранение от власти большинства старых опытных партийных и государственных деятелей, что находило концентрированное выражение в призыве вести решительную борьбу против Дэн Сяопина и предлагавшейся им политики;

— отвергались предложения о реабилитации ряда политических деятелей и о пересмотре дел периода «культурной революции».

Во время второго этапа ситуация стала существенно меняться. Руководство состояло из представителей двух больших групп: сторонников или выдвиженцев «культурной революции и возвращенцев или реабилитированных политических лидеров. Политика, проводившаяся в это время, была компромиссом между этими двумя большими группами.

Характерными особенностями этой политики являлись:

— сохранение верности имени и знамени Мао Цзэдуна, его идеологическим установкам, которые тогда оставались общеприемлемой для обеих группировок основой теоретической и частично практической деятельности китайского руководства;

— одобрение в принципе «своевременности» и «необходимости» «культурной революции»;

— одобрение ее «теоретических основ» и, в значительно меньшей степени, ее практики;

— одобрение так называемой «теории» Мао Цзэдуна «о продолжении революции при диктатуре пролетариата»;

— продолжение критики Лю Шаоци и его «линии»;

— выпячивание роли Чжоу Эньлая в деле «защиты» старых кадровых работников, подвергшихся нападкам во время «культурной революции»;

— критика деятельности «четверки»;

— признание того факта, что в ходе «культурной революции» допускались ошибки, ответственность за которые возлагалась только на «четверку» и Линь Бяо;

— постепенное оправдание Дэн Сяопина и его деятельности;

— постепенное изменение отношения к старым репрессированным партийным руководящим работникам;

— осуждение «трех штабов», то есть групп Лю Шаоци, Линь Бяо и Цзян Цин;

— продолжение враждебной нашей стране линии в области внешней политики;

— восстановление доброго имени Чэнь И и Хэ Луна;

— попытки создания культа личности Хуа Гофэна;

— острая внутриполитическая борьба в руководстве, в ходе которой бытовал тезис о том, что эта борьба ведется с конца 1950-х гг., причем эта борьба именовалась борьбой партии против групп Линь Бяо и «четверки».

Решения XI съезда партии, характерными чертами которых были, с одной стороны, восстановление на руководящих постах Дэн Сяопина и других старых деятелей, в разной степени пострадавших во время «культурной революции», и, с другой стороны, подтверждение в принципе положительного отношения к «культурной революции» и к Мао Цзэдуну, явились отражением расстановки сил в руководстве партии в момент проведения этого съезда, в августе 1977 г.

Продолжение критики «четверки»

Критика «четверки», начавшись после ее устранения с руководящих постов в октябре 1976 г., продолжалась в течение всего рассматриваемого времени. Волны этой критики то усиливались, то ослабевали. Однако, несмотря на неоднократно выражавшиеся намерения завершить ее в те или иные сроки, несмотря на такого рода указания и заявления в официальных документах, эта критика не прекращалась.

Прекратить ее было невозможно по объективным причинам. Пожалуй, только открытое осуждение деятельности Мао Цзэдуна, в частности во время «культурной революции», могло придать этому аспекту политической борьбы в Китае новое направление. Собственно говоря, сам термин «критика “четверки”» — это искусственно придуманное словосочетание, которое было, с одной стороны, вынужденным в условиях значительного противодействия открытому осуждению Мао Цзэдуна и, с другой, компромиссным, так как позволяло сохранять незапятнанным имя Мао Цзэдуна, «сохранять лицо» и его самого, и его сторонников, критиковать его только косвенно, опосредованно, позволяло отводить удар от целого ряда руководителей, которые были связаны с Мао Цзэдуном, с его политикой во время «культурной революции», но пока оставались в руководстве, в чем, кстати, находило свое отражение и определенное соотношение сил как в руководящих, так и в более широких слоях партийных функционеров. Немаловажную роль играло и то обстоятельство, что по крайней мере часть возвращенцев, будучи связана всей своей политической судьбой и карьерой с Мао Цзэдуном, не хотела допустить ни полного развенчания Мао Цзэдуна, ни отказа от его имени, ни даже переноса акцентов и тем более утверждения тезиса о том, что в деятельности Мао Цзэдуна его ошибки составляли большую, а его достижения — меньшую часть.

В то же время возможность критиковать «четверку» позволяла «приоткрыть крышку», «выпустить пар», дать возможность хотя бы косвенно наказывать людей, виновных в преступлениях, совершенных во время «культурной революции», возвращать к руководству тех, кто пострадал во время нее, да и до нее. Эта кампания позволяла косвенно критиковать и ошибки Мао Цзэдуна, не называя его имени.

Критика «четверки» позволяла также, в частности, уточнять действительный ход событий, происходивших в Китае во время «культурной революции», восстанавливать более полную картину развития политической борьбы в китайском руководстве в то время. Эта критика позволяла высказываться открыто в официальной печати тем, кто в ходе «культурной революции» не мог выступать на страницах центральной и провинциальной печати. Таким образом, для исследователя открывалась возможность реконструировать диалог противоборствующих сторон.

Известно, что печать КНР в каждый отдельный период времени преимущественно излагает взгляды только одной из спорящих внутри китайского руководства сторон. Затем, после изменения обстановки иной раз появляется возможность ознакомиться с мнением другой стороны. В данном случае в связи с критикой «четверки» возникла возможность изучить мнение тех людей, которые подвергались гонениям при жизни Мао Цзэдуна.

В ходе критики «четверки» выдвиженцы «культурной революции» активно защищали свои позиции, они не страдали от репрессий и не подвергались гонениям, а находились у руля, «занимались конкретной работой». Будучи вынуждены соглашаться на реабилитацию, восстановление в партии, на руководящих постах многих пострадавших во время «культурной революции», они шли на это при условии, что вина за репрессии будет возложена не на них, а исключительно на группировку Линь Бяо и на «четверку». Соглашаясь на такого рода компромисс, эти люди угрожали, что они пойдут на раскол в партии, если острие борьбы будет поворачиваться с Линь Бяо и «четверки» против них самих.[222]

Выдвиженцы рассчитывали на поддержку значительной части партийных функционеров низшего и среднего звена.[223] Эти функционеры внимательно следили за тем, собираются ли руководители ЦК КПК предпринимать широкую чистку. Обе части центрального руководства партии, и выдвиженцы и возвращенцы, были вынуждены считаться с настроениями этого слоя кадровых работников и спекулировали на них.

Выдвиженцы пытались при этом вставать в позу сторонников «большой самостоятельности» провинциальных парткомов, намекали на возможность «бунта» на местах против центра. Такая позиция подвергалась косвенной критике со стороны возвращенцев. В частности, в центральной печати «четверка» осуждалась за попытки противопоставить местные парткомы ЦК партии, а также использовать лозунг Мао Цзэдуна: «Бунт — дело правое». Кстати, при этом утверждалось, что этот лозунг в действительности выдвигался в интересах борьбы против реакционеров и их представителей.[224]

С другой стороны, возвращенцы успокаивали членов партии и функционеров, в особенности делая упор на том, что наказанию будут подвергаться, главным образом, лишь виновные в гонениях на старых кадровых работников. Газета «Жэньминь жибао» 22 января 1978 г. писала, что во время «культурной революции» в некоторых учреждениях и организациях работу по проверке кадров захватили в свои руки сторонники «четверки»: «Они активно проводили контрреволюционную ревизионистскую линию Линь Бяо и «четверки» и, руководствуясь злонамеренными замыслами, выявляли какие-то «группировки» и какие-то «дела», дабы заслужить благорасположение руководства. Они нарушали законы и дисциплину, по своему произволу арестовывали и избивали людей, методами принуждения получали улики. Тем самым они серьезно подорвали курс председателя Мао Цзэдуна в кадровых вопросах. К таким людям, — подчеркивала газета, — нельзя относиться как к товарищам, которые совершили ошибки, будучи введены в заблуждение; их надо привлекать к ответственности». Тут прямо просматривается полемика с положениями уже упоминавшейся статьи в той же газете за 27 ноября 1977 г.

Этот вопрос, вполне естественно, волновал не только руководителей центральных учреждений в Пекине, но и провинциальных лидеров. Характерной в этом отношении представляется позиция первого секретаря парткома Гуанси-Чжуанского автономного района (ГЧАР) Цяо Сяогуана, который, с одной стороны, отмечал, что «подавляющее большинство» тех кадровых работников, которые занимали руководящие посты до «культурной революции», «продолжают заниматься руководящей работой» и ныне, а с другой стороны, открывал возможность нахождения компромиссов с теми кадровыми работниками, которые помогали «штабу» Мао Цзэдуна во время «культурной революции». О них Цяо Сяогуан говорил: «Во всех случаях, когда характер совершенной ошибки еще не совсем ясен, можно сначала отнестись к этому, как к противоречию внутри народа».[225]

Возвращенцы не ограничивались критикой только «четверки». Они напоминали о деятельности так называемых «ультралевых» — Гуань Фэна, Ци Бэньюя, а также подчеркивали, что «ультралевые» действовали «по указке» и «при поддержке» Чэнь Бода и «четверки». Возможность действовать «ультралевые» получали благодаря тому, что «обожествляли часть исторических деятелей», представляя другие исторические фигуры в качестве не людей, а «дьяволов». В частности, Гуань Фэн и Ци Бэньюй «навешивали ярлыки» на известного историка Цзянь Боцзаня, «по сути дела, для того, чтобы запугать других людей».[226] Хотя при этом и не упоминалось о том, что Мао Цзэдун лично критиковал Цзянь Боцзаня, однако вполне очевидно, что в данном случае Ци Бэньюй, Гуань Фэн, Чэнь Бода и «четверка» опирались на высказывания Мао Цзэдуна, и об этом широко известно в Китае.

Очевидно, что «четверка», а возможно, и вообще сторонники, «выдвиженцы» пытались защищать свои позиции, ссылаясь на то, что они были «левыми». Ведь именно так они называли себя в ходе «культурной революции». Мао Цзэдун именовал их таким же образом. Они также утверждали, что их ошибки, если таковые и были, продиктованы «левыми» загибами, что, конечно, «извинительнее», нежели «правые ошибки», уклон вправо.

В борьбе с такими воззрениями и появился тезис о том, что в начале «культурной революции» Мао Цзэдун говорил, что его слова «могут использовать как правые, так и левые». Отсюда делался вывод: не следует тех, кто использует слова Мао Цзэдуна, ссылается на него, «считать левыми».[227]

Фактически «четверка» и сторонники «культурной революции» в руководстве КПК в то время имели возможность оправдывать свои действия ссылками на слова, на указания Мао Цзэдуна. При этом они считали возможным упрекать себя лишь в том, что занимали радикально маоцзэдуновские или «левые» позиции, были «чересчур правоверными» последователями Мао Цзэдуна. Возвращенцы, со своей стороны, всемерно старались лишить своих противников возможности использовать этот тезис. Поэтому они и утверждали, что слова Мао Цзэдуна мог использовать кто угодно. Таким образом, получалось, что после смерти Мао Цзэдуна, даже при воспоминаниях о политике при жизни Мао Цзэдуна, уже нельзя было прятаться за прямыми ссылками на его слова и указания. Это — отражение наступления на те представления о Мао Цзэдуне, которые сложились при его жизни у многих партийных функционеров.

Осуждение лидеров молодежных МРО

Очевидно, во исполнение решений 2-го пленума ЦК КПК 11-го созыва (февраль 1978 г.) критике подверглись лидеры ведущих пекинских молодежных МРО периода «культурной революции».

Газета «Дейли телеграф» 20 апреля 1978 г. сообщала, что первый автор первой дацзыбао Не Юаньцзы находилась «в последнее время» в Пекинском университете, где ее критиковали на собраниях и митингах. При этом ее тянули за волосы, заставляя склонить голову в знак признания своей вины. Выступавшие на митингах утверждали, что ее все еще недостаточно наказали за тот вред, который она причинила десять лет тому назад, и за страдания, на которые она обрекала своих противников во время «культурной революции». Утверждалось, что 4 апреля 1978 г. Не Юаньцзы попыталась убежать из Пекинского университета. Очевидно, она продолжала придерживаться прежних позиций, не признавая своей вины. Она, в частности, как писала «Дейли телеграф», «недавно» критиковала Дэн Сяопина.

Другие агентства, в частности Франс Пресс, в апреле 1978 г. сообщали, что «недавно» в Пекине были официально подвергнуты аресту самые известные руководители молодежных МРО периода «культурной революции», в том числе Не Юаньцзы, Куай Дафу, Тань Хоулань. Арест последовал за кампанией их критики в пекинских вузах.

3 мая 1978 г. Франс Пресс сообщило, что Куай Дафу был признан виновным в гибели около 70 рабочих во время «стодневной войны» 1968 г. в пекинском политехническом Университете Цинхуа.

22 апреля 1978 г. на университетском стадионе в присутствии тысяч преподавателей, студентов и служащих университета состоялся суд по делу Куай Дафу.

Вместе с Куай Дафу судили четверых его «сообщников», в том числе двух бывших студентов и одного медицинского работника. Все они были приговорены к различным срокам тюремного заключения.

Сам Куай Дафу, как было объявлено, еще до суда проходил «перевоспитание трудом».

В тот же день, 22 апреля 1978 г., в Пекинском университете состоялся митинг, на котором критике подвергалась Не Юаньцзы. Ее обвинили в том, что она «мучила преподавателей» во время «культурной революции». В одной из дацзыбао, появившихся в те дни в университете, содержалось требование приговорить Не Юаньцзы к смертной казни.

Примечательно, что 22 апреля 1978 г. Дэн Сяопин открыл Всекитайское совещание по вопросам образования похвалами в адрес китайской интеллигенции и призывами уважать преподавателей.

Осуждая руководителей молодежных МРО за применение насилия в отношении интеллигенции, осуждая методы «культурной революции», осуждая поступки, уголовно наказуемые, власти подчеркивали, что наказанию со стороны государства и его карательных органов подвергаются именно лидеры молодежных МРО периода «культурной революции». В то же время наказание Не Юаньцзы, Куай Дафу и других преследовало цель отделить их от общей массы молодых людей, участвовавших в деятельности молодежных МРО и в «культурной революции».

В уведомлении ЦК КПК от 4 мая 1978 г. о созыве в октябре 1978 г. X съезда КСМК отмечалось, что «организациям КСМК был нанесен огромный вред, а социалистическая активность широких масс кадровых работников, членов союза и молодежи была в значительной степени подорвана». Одновременно давалась положительная оценка «культурной революции», «развернутой лично председателем Мао Цзэдуном», в ходе которой молодежь «прошла через серьезные испытания и получила закалку», «проявила высокую сознательность в проведении линии». В том же номере газеты говорилось, что «поколение молодежи, взращенное на идеях Мао Цзэдуна, обладает высокой сознательностью и твердо стоит в одном ряду с пролетарскими революционерами старшего поколения».[228]

Очевидно, отношение к активным молодым участникам «культурной революции» было непростым. Имелись указания осторожно подходить к приему их в вузы страны. У здания пекинского городского ревкома и горкома КПК 16 мая 1978 г. появилась дацзыбао — открытое письмо абитуриентов, окончивших среднюю школу в 1966 и 1967 гг, — в которой говорилось, что вузовские приемные комиссии старались отсеивать именно выпускников двух лет, 1966 и 1967 гг., под различными предлогами, включая ссылку на перенесенные болезни, на удаленность места жительства от места учебы, на наличие семьи, что могло якобы затруднять учебу.

В ноябре 1978 г. осуждение Не Юаньцзы и других стало официальным. Ревком Пекина призывал устраивать митинги для осуждения «контрреволюционных преступлений Не Юаньцзы, Куай Дафу, Хань Айцзина, Тань Хоулань и Ван Дабина». При этом говорилось, что все пятеро «уже наказаны по закону».[229]

Сообщалось также, что бюро пекинского горкома КПК «на днях приняло решение о критике арестованных контрреволюционеров: Не Юаньцзы и других». Эти лица будут «наказаны по закону за контрреволюционные преступления. В частности, за нарушение законности, массовые погромы, избиения и т. п.».[230] Все они, как известно, были руководителями крупнейших молодежных МРО. Это решение было принято после того, как вместо У Дэ руководителем горкома КПК Пекина был назначен Линь Хуцзя. Критика лидеров МРО стала публичной после того, как потерял свой пост в Пекине их последний покровитель, член политбюро ЦК КПК У Дэ.

Вопрос о детях руководящих работников

Одновременно с осуждением Не Юаньцзы и других молодежных лидеров был, очевидно, решен вопрос и об известном лидере пекинских молодежных МРО Тань Лифу.

17 мая 1978 г. в «Жэньминь жибао» была опубликована статья Тань Лифу под заголовком «О злоключениях такого старого красногвардейца, как я». В этой статье Тань Лифу признавал ошибочность употребления им в ходе «культурной революции» лозунга: «Если отец революционер, то и сын у него молодец, а если отец реакционер, то и сын у него негодяй».

Тань Лифу, как и многие дети крупных партийных работников, стал одним из руководителей первых отрядов красногвардейцев, куда принимали только детей заслуженных партийных деятелей. Члены отрядов воспринимали «культурную революцию», как борьбу за чистоту «революции»; отсюда и родился лозунг, о котором писал Тань Лифу.

Этот лозунг был быстро подхвачен Цзян Цин и Чэнь Бода. Очевидно, что летом 1966 г. им был нужен именно такой лозунг для того, чтобы расширить ряды членов молодежных МРО, привлечь в них активных членов КСМК, у которых отцы были партийными руководителями, держать в своих руках руководство молодежными МРО.

Однако Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай, как писал в мае 1978 г. Тань Лифу, выступили с осуждением такого уклона среди членов молодежных МРО.

Мао Цзэдун поступил так, очевидно, по той причине, что он хотел, чтобы в молодежные МРО вступали гораздо более широкие слои молодежи; он понимал, что дети не пойдут против своих родителей, многие из которых являлись объектами «культурной революции».

Учитывая мнение Мао Цзэдуна, его супруга Цзян Цин и руководитель группы по делам культурной революции при ЦК КПК (ГКР при ЦК КПК) Чэнь Бода переложили ответственность за возникновение и распространение этого лозунга на самих представителей молодежи. На одном из рабочих совещаний в ЦК КПК Чэнь Бода приписал Тань Лифу слова: «Дракон порождает дракона, а феникс порождает феникса». Сам Тань Лифу утверждал, что об этой старой пословице он до той поры, пока ее не привел Чэнь Бода, и не слыхивал.

Чэнь Бода раздул значение настроений молодых людей, членов МРО, которые считали себя красными «по происхождению». Под этим предлогом Чэнь Бода обрушился на детей кадровых работников, активно участвовавших в «культурной революции». Их заключали в тюрьму и издевались над ними.

С помощью такого приема «штаб» Мао Цзэдуна наносил удар по детям руководящих работников и по самим руководящим работникам. Этот прием оказался эффективным средством внесения дезорганизации в ряды кадровых работников, методом их терроризирования.

При этом удар наносился по родственникам, прямым и косвенным, по представителям всех поколений той или иной семьи.

У Тань Лифу от этих нападок, например, пострадала мать; было опорочено имя отца, прах которого покоится на центральном пекинском кладбище Бабаошань. Пострадали и родители невесты Тань Лифу. По этой же причине его младший брат и младшая сестра не могли вступить в армию и в партию.

По указанию Цзян Цин и Чэнь Бода допросы Тань Лифу вели члены ГКР при ЦК КПК Гуань Фэн и Ци Бэньюй. Они всячески вынуждали Тань Лифу назвать имя его «закулисного руководителя». Когда им стало известно, что Тань Лифу собирается жениться на девушке по фамилии Лю, они стали искать связи Тань Лифу с Лю Шаоци. Они начали утверждать, что именно Лю Шаоци является «закулисным хозяином» Тань Лифу. Они также пытались втянуть в круг лиц, причастных к этому «делу», Дэн Сяопина, Хэ Луна, Чжан Пинхуа, Линь Фэна. Так как отец Тань Лифу был хунаньцем, они старались найти среди руководителей парткома Хунани «закулисных руководителей» Тань Лифу.

Тань Лифу в упомянутой статье утверждал, что по указанию Мао Цзэдуна Чжоу Эньлай спас таких, как он, детей кадровых работников, пострадавших в связи с «делом о лозунге»: «Мы — красные по происхождению». Чжоу Эньлай не позволил выставить Тань Лифу на массовый митинг. Чжоу Эньлай говорил, что хотя этот лозунг и является ошибочным, однако следует «освободить» Тань Лифу от преследований. Вина за действия в связи с этим лозунгом была возложена на Линь Бяо и «четверку».[231]

Таким образом, Тань Лифу оказался одним из немногих лидеров молодежных МРО, которые были, в общем, оправданы. Их оправдали именно для того, чтобы оправдать многих детей старых кадровых работников.

Вопрос, формально названный вопросом о детях кадровых работников, конечно, относился не только к судьбам детей кадровых работников. Он был отражением отношения к кадровым работникам, пострадавшим в ходе «культурной революции». Это был тот вопрос, в борьбе вокруг которого сталкивались мнения сторонников «культурной революции» и возвращенцев, кадровых работников, в свое время отстранявшихся от власти и репрессированных при жизни Мао Цзэдуна, но выживших и возвратившихся к активной деятельности после его смерти.

В центральной печати в этой связи появилась статья, в которой утверждалось, что ныне все выступают в принципе за установку: «Дети не отвечают за своих родителей». При этом говорилось, что «хотя и существует пункт в анкете о социальном происхождении, нельзя придавать ему чрезмерное значение; главное внимание необходимо уделять тому, как человек проявляет себя в политическом отношении».

Эта позиция отражала, главным образом, мнение сторонников «культурной революции». Они были согласны определенным образом изменить судьбу детей кадровых работников, но хотели отделить детей от родителей, хотели, чтобы оправдание детей не означало признания неправильности действий, предпринятых в отношении их родителей.

Именно в этой связи в той же статье говорилось о том, что «до культурной революции данный курс подвергался серьезному вмешательству со стороны ревизионистской линии Лю Шаоци, а в начале культурной революции — еще более сильному вмешательству со стороны Линь Бяо и “четверки”». Последние «преследовали не только своих противников, но и их детей, получавших ярлыки «дети ренегата», «дети спецагента» и т. д.».

В статье раскрывался примечательный факт: «В 1968 г. Мао Цзэдун выступил с указанием, в соответствии с которым дети «контрреволюционных элементов» и «не желающих раскаяться каппутистов» должны были быть отнесены к категории лиц, «большинство которых можно воспитать». Однако, приняв к сведению указание о «детях, которых можно воспитать», «четверка» не изменила свои методы. Отнесенные к данной категории молодые люди все равно лишались права вступления в КСМК, в КПК, поступления на учебу, на военную службу и даже на работу».[232]

Статья свидетельствовала о том, что на практике многие кадровые работники и члены их семей могли быть отнесены к числу врагов Мао Цзэдуна и его «штаба».

Старые кадровые работники требовали ускорить пересмотр дел тех, кто пострадал во время «культурной революции», уничтожить необоснованные обвинительные материалы, чтобы в будущем никто не мог ими воспользоваться в злонамеренных целях. Констатировалось, что пересмотр дел периода «культурной революции» наталкивался на сопротивление бюрократов и людей, находившихся «под воздействием» «четверки». Последние ссылались на то, что пересмотр таких дел ведет к пересмотру отношения к «культурной революции», в ходе которой они возникли. Утверждалось, что в то время в китайском руководстве существовал «ошибочный взгляд», состоявший в том, что «решение вопроса о кадрах — это пересмотр всей культурной великой революции». Еще более серьезным являлся кадровый вопрос, потому что это «не только вопрос о нескольких людях, не только вопрос о политической судьбе этих лиц и вопрос об их родственниках и детях, но и вопрос, касающийся всех кадровых работников, касающийся масс… Если вопрос о старых кадрах будет плохо решен, то кадры среднего и молодого поколений не смогут спокойно работать. Ведь кадры среднего и молодого поколения тоже постареют».[233]

Таким образом, речь шла о требовании пересмотреть в целом вопрос об отношении к партийным кадровым работникам в ходе «культурной революции».

Очевидно, что этот вопрос обсуждался на 2-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва (февраль 1978 г). 26 апреля 1978 г. «Жэньминь жибао» сообщала об указании ЦК КПК, которое, вероятно, было принято на 2-м пленуме или по его итогам, о том, что политическое прошлое родителей не должно влиять на судьбы их детей и их родственников; дети не могут нести ответственность за политическое прошлое или недавние политические проблемы, связанные с родителями.

Такое указание было половинчатым. В нем ничего не было сказано об оценке старых кадровых работников партии, репрессированных в годы «культурной революции». В то же время оно как бы несколько разряжало атмосферу, позволяло несколько свободнее решать вопрос о судьбах детей кадровых работников. Очевидно, сторонники «культурной революции» надеялись, дав эту подачку старым кадровым работникам, отложить в долгий ящик, если не навсегда, решение вопроса об отношении к «культурной революции» в целом. В то же время их действия были в обстановке того времени вынужденными.

Борьба по этому вопросу продолжалась и осенью 1978 г, когда пекинское управление общественной безопасности приняло по указанию центральных органов решение о реабилитации группы представителей молодежи — детей видных руководящих работников, репрессированных в ходе «культурной революции».

При этом сообщалось, что с 1968 по 1972 г. органами общественной безопасности Пекина была репрессирована группа молодых людей, в числе которых был сын маршала Хэ Луна Хэ Пэнфэй, а также дети других видных руководящих работников. Их обвинили в формировании «контрреволюционных организаций», в выступлении против «культурной революции» и в попытках добиваться пересмотра дел их родителей.

Арестованные молодые люди, самому старшему из которых было не более 20 лет, были помещены в концентрационный лагерь под издевательским названием «учебные курсы для детей кадровых работников». Находившиеся там были лишены контактов с внешним миром, подвергались побоям и издевательствам. Администрация «курсов» держала их впроголодь, заставляла выполнять тяжелые работы, в частности перевозить грузы весом до тонны, провоцировала драки между заключенными, отказывала им в элементарном медицинском уходе. На допросах молодых людей заставляли давать сведения о политическом лице и поведении в быту их родителей, добиваясь, чтобы молодежь «отмежевалась» от них и выступила с обвинениями.

Вина за все эти действия, равно как и за репрессии, направленные против родителей этих молодых людей, была возложена на Линь Бяо и «четверку». Молодые люди, некоторые из которых находились в заключении в течение пяти лет, были освобождены в 1972 г. Однако дела многих из них не были закрыты, и они подвергались различного рода гонениям и ограничениям при поступлении на учебу, при приеме в общественные организации, при повышении их по работе.[234]

В октябре 1978 г. в передаче китайского радио, предназначенной для КНР, говорилось о том, что невестка Мао Цзэдуна, жена его сына Мао Аньцина Шао Хуа, и двое детей Дэн Сяопина были реабилитированы после жестоких преследований во время «культурной революции».

Шао Хуа, интриганка по характеру, была замужем за душевнобольным сыном Мао Цзэдуна. В семье между Шао Хуа и Цзян Цин существовала неприязнь, этим объясняются притеснения, которым Шао Хуа подвергалась во время «культурной революции».

Сын Дэн Сяопина Дэн Пуфан в результате событий «культурной революции» стал инвалидом. В сообщении говорилось, что, по указанию Цзян Цин, Дэн Пуфан и дочь Дэн Сяопина Дэн Нань подвергались преследованиям в 1968 г. В июле 1966 г. Цзян Цин на массовом митинге в Пекинском университете «оклеветала», как сообщало пекинское радио, Шао Хуа и дочь Хэ Луна Хэ Сяомин. Говорилось также о том, что «четверка» и ее агенты неоднократно пытали учившихся в Пекинском университете детей высокопоставленных кадровых работников, чтобы заставить их критиковать своих родителей.

23 октября 1978 г. на митинге в Пекинском университете дети Дэн Сяопина, а также Шао Хуа и Хэ Сяомин, наряду с 17 другими людьми, были реабилитированы.[235]

В октябре 1978 г. в печати было опубликовано письмо узников «учебных курсов для детей кадровых работников». В этом письме курсы назывались «фашистским концлагерем». В них в условиях строгой изоляции содержались 60 детей. Самому младшему из них было 13 лет. Узники недоедали, их пропускали через собрания «критики и борьбы», их избивали и калечили, заставляли заниматься непосильным трудом и пытались заставить обличать собственных родителей.

Узники этих «курсов» были освобождены только в 1972 г., а доброе имя им было возвращено гораздо позднее, после ареста «четверки». Упоминались имена детей, но без фамилий. Письмо подписали Яньчэн, Айди, Цзиньшэн, Синьминь. В тексте упоминались Дэдэ, Яньянь, Хуачуань, а также трое детей из одной семьи: Цзиньшэн, Сяоху, Сяоу.[236]

Пересмотр отношения к Кан Шэну

В 1978 г. в мировой печати стали появляться сведения о том, что критике подвергался Кан Шэн. В частности, сообщалось, что весной 1978 г. на заседании политбюро ЦК КПК был заслушан доклад по делу Кан Шэна. В докладе были сделан вывод о том, что Кан Шэн «дважды предал партию»: руководствуясь низменными мотивами, представил Мао Цзэдуну Цзян Цин; способствовал в свое время созданию авторитета Цзян Цин как «супруги председателя». В связи с этим было предложено, в частности, исключить из состава президиума сессии ВСНП вдову Кан Шэна — Цао Иоу.[237]

Критика деятельности Линь Бяо

В период между XI съездом КПК и 3-м пленумом ЦК КПК 11-го созыва, особенно между 2-м и 3-м пленумами ЦК партии, критике постоянно подвергались практическая деятельность и «теоретические установки» Линь Бяо.

В критических выступлениях в его адрес подчеркивалось, прежде всего, то, что Линь Бяо во время «культурной революции» сосредоточил усилия, главным образом, на устранении своих соперников в руководстве НОАК. В этой связи Линь Бяо «выдумал» «заговор» Хэ Луна, добился устранения Хэ Луна и ряда военачальников, связанных с Хэ Луном, например командующего бронетанковыми войсками НОАК Сюй Гуанда.[238]

Дэн Сяопин заявил, что Линь Бяо «физически и морально истязал» бывшего начальника генерального штаба НОАК Ло Жуйцина.[239]

Сюй Шию сам обвинил Линь Бяо в том, что тот наносил удары по нему, Сюй Шию.[240]

В прошлом заместитель командующего ВВС НОАК Юй Лицзинь был объявлен «жертвой» «преследований» и «репрессий» со стороны Линь Бяо.[241]

Имя Линь Бяо тесно связывалось с именами Чэнь Бода и Цзян Цин, а также с МРО «Имени 16 мая»,[242] а следовательно, и с такими «ультралевыми», как Ван Ли, Гуань Фэн и Ци Бэньюй.

Линь Бяо осуждали за нанесение ударов по авторитету погибшего героя революции Пэн Бая и по его родственникам.[243]

Наконец, в вину Линь Бяо вменялся «подрыв сельского хозяйства страны»; утверждалось, что «из-за Линь Бяо» ряду провинций страны в области сельского хозяйства был нанесен «самый серьезный удар».[244] Эти обвинения не расшифровывались.

При критике Линь Бяо отчетливо прослеживалось стремление отделять Линь Бяо от Мао Цзэдуна. В статье вдовы Ло Жуйцина утверждалось, что в 1966 г. Мао Цзэдун заявлял, что Ло Жуйцин выступал «только против» Линь Бяо, но не против Мао Цзэдуна.[245] В 1970 г. на Лушаньском пленуме ЦК КПК, то есть на 2-м пленуме ЦК КПК 9-го созыва, Мао Цзэдун выступил с документом, озаглавленным «Мое мнение», для того чтобы отмежеваться от позиции Линь Бяо.[246] В августе 1971 г., как свидетельствовал командующий Ланьчжоуским большим военным округом Хань Сяньчу, Мао Цзэдун в личной беседе с ним не соглашался с утверждениями Линь Бяо о том, что «такой гений», как Мао Цзэдун, появляется в Китае только один раз на протяжении нескольких тысячелетий.[247]

Эти высказывания свидетельствовали о коварстве Мао Цзэдуна, который, с одной стороны, выдвигал Линь Бяо на роль «второго человека» в партии и в государстве во время «культурной революции», а с другой, за спиной Линь Бяо вел двойную игру, показывая другим силам в армии и в партии, что в зависимости от того, как сложится обстановка, в зависимости от соотношения сил прежде всего в вооруженных силах, Мао Цзэдун будет способен пожертвовать Линь Бяо.

Попытки нарисовать образ Мао Цзэдуна, критически настроенного в отношении Линь Бяо, отражали намерения определенной части китайских руководителей сохранять «в чистоте» имя председателя, продолжать эксплуатировать тезис о том, что за все ошибки и недостатки начиная с 1966 г. несут ответственность только Линь Бяо и «четверка». Таким образом, вместе с Мао Цзэдуном получали возможность сохранить свою репутацию те члены руководства, которые прошли, «не оступившись», всю «культурную революцию» вместе с Мао Цзэдуном, Линь Бяо и «четверкой». В данном случае действиями этой части руководителей двигало не стремление к исторической правде, а забота о себе, о своем служебном положении.

Далее, Линь Бяо осуждали за «неискренность», за то, что он прикрывал лестью в адрес Мао Цзэдуна свои властолюбивые устремления. В этих целях Линь Бяо «выдумывал» высказывания Мао Цзэдуна и распространял их в виде цитат, «высочайших указаний» по всей стране.[248] Линь Бяо утверждал, что у Мао Цзэдуна «каждое его слово — это истина в последней инстанции». Это выражение Линь Бяо стало расцениваться как «расчленение марксизма».[249]

В этой связи появились развернутые характеристики периода, когда «штаб» Мао Цзэдуна активно осуществлял «культурную революцию». Китайская печать писала, например, о том, что Линь Бяо и «четверка» более десяти лет обманывали народ. Люди слепо верили Линь Бяо и «четверке», потому что они часто ссылались на одно-два высказывания Мао Цзэдуна, как бы выступая от его имени. Теперь утверждалось, что эти «ссылки» часто «искажали» то, что на самом деле говорил Мао Цзэдун, или «вводили людей в заблуждение». Линь Бяо, «используя демагогию», под видом прославления Мао Цзэдуна, на самом деле стремился «прославлять себя и отстранять других». Линь Бяо и «четверка» «осуществляли фашистскую диктатуру внутри партии и вне ее рядов, и люди не осмеливались высказываться. Тот, кто осмеливался высказать мнение, отличное от их точки зрения, становился объектом их жестокой травли и безжалостных ударов, подвергался жестоким физическим пыткам и политическим преследованиям, которые распространялись даже на членов семей и на друзей. Это было царство страха, и никто не чувствовал себя в безопасности».[250]

Отношения в ходе «культурной революции» между руководителями партии рисовались следующим образом: Линь Бяо и «четверка» «фальшивым образом поднимали знамя Мао Цзэдуна. В действительности они поднимали знамя культа и суеверия. Они пытались представить Мао Цзэдуна как изолированное божество, в то время как он был лишь самым выдающимся из ряда опытных и авторитетных вождей».[251]

Осуждению подвергалась вся линия Линь Бяо на то, чтобы закрепиться на вершине пирамиды власти в опоре на культ личности Мао Цзэдуна, эксплуатируя имя последнего. Например, было предано гласности намерение Линь Бяо утверждать себя в сознании руководителей партии и членов партии в качестве такого же «помощника» Мао Цзэдуна, какими («помощниками») были в свое время у Маркса — Энгельс, а у Ленина — Сталин.[252] Во внутрипартийной пропаганде в КПК во время «культурной революции», да и в последующем применялись и продолжают применяться такие упрощенные до примитива обоснования выдвижения того или иного политического деятеля.

Критика Линь Бяо использовалась различными силами в руководстве в то время для того, чтобы защищать позиции, которые зачастую бывали полярно противоположными.

Например, известностью пользовалось положение о том, что в ходе «культурной революции» существовал, а затем был разгромлен «штаб» Линь Бяо. Разгром этого «штаба» трактовался в выступлениях официальной печати как часть борьбы за «недопущение ревизионистского перерождения» КНР. Таким образом, с одной стороны, Линь Бяо осуждали за политику, которая номинально являлась его собственным знаменем, когда он рвался к власти в ходе «культурной революции». Весь взлет к вершинам власти в партии Линь Бяо совершил под флагом ближайшего сподвижника Мао Цзэдуна в борьбе против «ревизионизма». Такое обвинение было особенно оскорбительно для тех, кто хранил память о Линь Бяо.

Однако не это было главным. Дело в том, что, выдвигая такие обвинения, критики Линь Бяо старались сохранить тезис о том, что «культурная революция» была направлена против «ревизионизма», что накануне «культурной революции» в КНР существовала угроза «ревизионизма», «буржуазного перерождения», «движения по пути СССР, вслед за СССР», что существовала «линия» Лю Шаоци и других, которые стремились превратить КНР в «ревизионистское государство». Так защищали свои позиции сторонники «культурной революции».

Далее, выдвиженцы настойчиво внушали населению страны и членам партии мысль о том, что Линь Бяо был «врагом народа», «губителем» марксизма-ленинизма и «идей Мао Цзэдуна».[253] Такая постановка вопроса позволяла сохранять в неприкосновенности знамя Мао Цзэдуна, авторитет самих выдвиженцев. Ведь таким образом все, кто пережил «культурную революцию», оказывались в одном лагере, им вместе предлагалось осуждать Линь Бяо. Вполне вероятно, что выдвиженцы пытались таким поворотом создавать некую новую основу для сплочения или компромисса с возвращенцами.

Однако возвращенцы вели решительную борьбу против выдвиженцев, выдвигая тезис о том, что «сторонники Линь Бяо» все еще находятся среди руководителей партии и государства и «проявляют себя».[254]

Возвращенцы настаивали на том, что именно Линь Бяо «отрицал 17 лет (существования КНР) до культурной революции».[255] Это был важный тезис. Сторонники и выдвиженцы «культурной революции» хотели бы протащить мысль о том, что на протяжении 17 лет до «культурной революции» политика во многом была неправильной; отсюда могли следовать выводы, оправдывающие в главном выдвиженцев, занятие ими руководящих постов.

Однако возвращенцы ставили вопрос ребром. Они заставляли своих противников соглашаться с одобрением деятельности в течение 17 лет до «культурной революции» тех, кто боролся против Линь Бяо и кого приходилось реабилитировать после смерти Мао Цзэдуна. Возвращенцы боролись за то, чтобы реабилитация и пересмотр дел приобретали не характер признания и положительного и отрицательного в деятельности реабилитируемых, а характер полного оправдания деятельности тех, кому возвращали доброе имя. Схватка вокруг этого тезиса была очень острой именно потому, что вопрос об отношении к «культурной революции» был главным с точки зрения перспектив борьбы между различными силами в руководстве.

Существенным представляется то, что возвращенцы утверждали, что до 1978 г. критика Линь Бяо ограничивалась лишь осуждением попытки Линь Бяо осуществить военный заговор или переворот; при этом не критиковались ни деятельность Линь Бяо, ни его «установки» в их совокупности.[256] Выдвигая это положение, возвращенцы подчеркивали, что при жизни Мао Цзэдуна и даже после его смерти в руководстве страны были силы, которые старались создать впечатление, будто бы Линь Бяо виноват лишь в увлечении заговорщической деятельностью. В противовес этому возвращенцы ставили вопрос таким образом, что деятельность и программные установки всех руководителей, осуществлявших «культурную революцию», подвергались сомнению, требовали критического разбора. Здесь снова просвечивала борьба вокруг принципиального вопроса об отношении к «культурной революции». Важно, что только после 2-го пленума ЦК КПК 11-го созыва расстановка сил в руководстве позволила ставить вопрос таким образом.

Стремлением угодить и выдвиженцам, и возвращенцам отмечен текст доклада первого секретаря КСМК Хань Ина на X съезде КСМК 17 октября 1978 г. Хань Ин, в частности, заявил, что Линь Бяо должен нести вину за ошибки, которые молодежь допустила в ходе «культурной революции».[257] Все руководители были заинтересованы в том, чтобы обратить гнев молодежи против Линь Бяо, реабилитировать большинство рядовых участников «культурной революции». Очевидно, что этот тезис Хань Ина не совсем отвечал настроениям возвращенцев, так как косвенно сохранял мысль о правильности «культурной революции», в ходе которой Линь Бяо и некоторые другие совершили ошибки. С точки зрения выдвиженцев, они, таким образом, снимали с себя вину за политику, проводившуюся во время «культурной революции».

В ходе критики Линь Бяо возвращенцы стремились постепенно дискредитировать тезисы защитников «культурной революции». В частности, они заявляли, что утверждения Линь Бяо о том, что «борьба — это все», и о том, что в партии постоянно происходит «борьба двух линий», являются неправильными.[258] Возвращенцы хотели снять вопрос о борьбе двух линий применительно ко многим, но пока не ко всем и не к главным аспектам «культурной революции». Во всяком случае, возвращенцы таким образом подводили к признанию правильной их собственной борьбы против Линь Бяо и его сторонников: ведь они фактически подвергали критике важнейшее положение Мао Цзэдуна, доведенное до гипертрофированной формы Линь Бяо: «Борьба — это все». Возвращенцы критиковали этот тезис Мао Цзэдуна — Линь Бяо потому, что в создавшихся условиях они были сторонниками наведения порядка, отвечавшего их интересам.

Возвращенцы резко осуждали деятельность Линь Бяо в так называемой борьбе против «каппутистов».[259] Линь Бяо обвиняли в придании «религиозно-мистического» оттенка внутрипартийной пропаганде, отношению партии и населения к Мао Цзэдуну.[260]

Наиболее решительное наступление на платформу Линь Бяо было предпринято в ходе рабочего совещания накануне 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва и во время самого этого пленума. В это время критике подверглись политические аспекты программы Линь Бяо, его идеи относительно экономического развития Китая подробно не рассматривались. Говорилось лишь, что Линь Бяо выступал за «бедность и отсталость» Китая.[261]

Представляется, что в данном случае имела место, скорее всего, критика Мао Цзэдуна, а не позиций Линь Бяо. Известно, что у последнего были высказывания в пользу «обогащения народа», сельского населения в особенности. Однако до осуществления его экономических взглядов дело не дошло. Всю его жизнь поглотила борьба за власть, коварная, безжалостная и ожесточенная.

Критика Линь отличалась от критики «четверки». С момента гибели Линь Бяо в 1971 г. до ухода из жизни Мао Цзэдуна в 1976 г. прошли пять лет. Линь Бяо был уже мертв, а «четверка», находясь у власти, активно действовала. Отсюда следует, что критика Линь Бяо в большей мере связана с событиями 1966–1971 гг., критика же «четверки» включает в себя по большей части осуждение ее деятельности после 1971 г., хотя и до того «четверка» действовала активно. Можно также принять во внимание то, что Линь Бяо входил в числое главных руководителей КПК и до «культурной революции», а «четверка» лишь завоевывала себе места в центральном руководстве во время «культурной революции». Критика Линь Бяо связана с критикой Лю Шаоци: после его гибели Линь Бяо был поставлен пропагандой на место Лю Шаоци как главного объекта осуждения.

Факты, которые выплыли на поверхность в ходе критики Линь Бяо, свидетельствовали о том, что борьба в руководстве шла между самыми близкими соратниками, причем даже тогда, когда их объединяли политические цели, даже в моменты напряженной совместной борьбы.

Критика Линь Бяо, несмотря на ее остроту, в 1978 г. оставалась все-таки лишь осуждением методов, которыми он действовал, критика его программных установок почти отсутствовала. В этом находили свое отражение и отсутствие программных установок, и возможность обходиться без них, и тот факт, что в ходе борьбы за власть в КПК соперничество между отдельными лицами и группировками не давало сосредоточиться на вопросе о путях развития страны.

Важно отметить, что критика Линь Бяо не затронула вопрос об основной установке, которая в то время определяла направление развития страны, — о «подготовке к войне». Из этого, как представляется, можно сделать вывод о том, что установка о «подготовке к войне» принадлежала Мао Цзэдуну, что ее не отнесли к тезисам, выдвинутым Линь Бяо самостоятельно, ее не раскритиковали как «гипертрофированное» толкование «линии» Мао Цзэдуна. Критическая кампания осуждения Линь Бяо не коснулась проблем внешней политики, отношений КНР с СССР и с США.

Наконец, в ходе критики Линь Бяо не затрагивался вопрос о том, как случилось, что он был выдвинут именно при Мао Цзэдуне и самим Мао Цзэдуном; не ставился, в частности, и вопрос о том, что Мао Цзэдун мог быть «обманут» Линь Бяо и другими.

Позиция Ли Сяньняня

Член политбюро ЦК КПК, заместитель премьера Госсовета КНР, отвечавший за работу в области экономики, Ли Сяньнянь, будучи одним из немногих высокопоставленных кадровых работников, переживших «культурную революцию», оставаясь на своем посту, также старался найти среднюю линию. 19 сентября 1978 г. он заявил в беседе с одной из японских делегаций о том, что «второй культурной революции» «не избежать», потому что «будет классовая борьба». Однако Ли Сяньнянь тут же оговорился, что будущая «культурная революция» обойдется без насилия.[262]

После смерти Мао Цзэдуна, устранения «четверки» и формирования новой сердцевины реального руководства КПК Ли Сяньнянь вполне естественно оказался одним из четырех главных старейших руководителей партии, определявших ее политику: Е Цзяньин, Чэнь Юнь, Дэн Сяопин и он сам.

Все они были у власти и до «культурной революции», все они, практически не подвергаясь репрессиям, пережили и «культурную революцию», и Мао Цзэдуна.

Они и составили то ядро нового руководства партии из числа старых руководителей, которое, с одной стороны, выступало против «культурной революции» и ее «выдвиженцев», но, с другой стороны, стремилось сохранить и имя и авторитет Мао Цзэдуна как теоретическую или легитимную основу своей деятельности.

Поэтому все реформы, которые допускала эта новая «четверка», оказывались недостаточно последовательными и половинчатыми.

Позиция Е Цзяньина

В конце 1978 г. Е Цзяньин защищал сердцевину курса последних лет жизни Мао Цзэдуна, то есть идею о необходимости готовиться к войне, причем прежде всего к войне против нашей, страны. Выступая 1 ноября 1978 г. на третьем всекитайском совещании по вопросам народной противовоздушной обороны, Е Цзяньин утверждал, что «нарастает фактор войны», что СССР «не оставил надежды покорить Китай». Он призывал китайцев «активно готовиться к войне», «не есть, не спать, если эта работа ведется пассивно». Е Цзяньин признавал, что среди китайских руководителей есть люди, которые не разделяют его соображений, сомневаются в целесообразности «рытья туннелей», высказывая мнение о том, что такое «рытье» «вредит народу». Е Цзяньин признавал, что у партийных работников возник вопрос о том, «нужно или не нужно заниматься строительством народной обороны и подготовки к войне в процессе осуществления четырех модернизаций». Е Цзяньин утверждал, что надо заниматься «подготовкой к войне»; «если не делать этого, то совершишь преступление перед историей и перед революцией». Е Цзяньин называл при этом в качестве военного врага только нашу страну. Он называл подготовку к войне «насущной исторической задачей». Е Цзяньин говорил, что есть такие руководители в КНР, которые считают, что «подготовка к войне» «не отвечает интересам государства и народа». Е Цзяньин продолжал говорить о «курсе на активную стратегическую оборону» и о продолжении и развитии идей Мао Цзэдуна о «народной войне в современных исторических условиях». Он говорил: «Рытье туннелей — это хороший метод, прошедший проверку практикой, являющийся обобщением опыта многолетних кровавых войн». Е Цзяньин признавал необходимость правильного решения вопроса о соотношении «подготовки к войне» и «производства», он также говорил, что результаты работы по подготовке к войне будут только тогда, когда «у нас будет больше тех, кто делает, и меньше тех, кто говорит».[263] Вполне вероятно, что Е Цзяньин был готов пожертвовать многими аспектами «культурной революции», был согласен осудить ее практику, раскритиковать ряд ее активных организаторов. Однако он твердо выступал за сохранение вне критики имени Мао Цзэдуна, защищал мысль о «подготовке к войне», выступал за «теоретическое обоснование», которое давалось «культурной революции» при жизни Мао Цзэдуна.

Осуждение ряда аспектов «культурной революции» на местах (в Сычуани и в других провинциях)

Многие стороны «культурной революции» подвергались осуждению в рассматриваемый период. Голос противников «культурной революции» звучал в это время громче голоса ее защитников. «Культурная революция» осуждалась на местах, в провинциях Китая.

Так, в провинции Сычуань один из авторов нашумевшего перед «культурной революцией» романа «Красный утес», рассказывавшего о борьбе коммунистов-подпольщиков против гоминьдановцев, которые действовали совместно с американцами, Ян Иянь утверждал, что в свое время Цзян Цин, стремясь заставить авторов переделать их произведение, говорила, что «в подпольной организации в Сычуани не было ни одного хорошего человека». Ян Иянь возражал, напоминая, что с 1939 по 1946 г. Чжоу Эньлай работал секретарем бюро ЦК КПК по Южному Китаю.[264] Таким образом, утверждалось, что партийное руководство Сычуани, стоявшее у власти до «культурной революции», было «хорошим», стояло на правильных позициях.

В середине 1978 г. в Сычуани прошли массовые митинги, во время которых огонь критики был обращен против некоторых партийных работников провинции, которые во время «культурной революции» действовали заодно с Чэнь Бода, Цзян Цин и другими руководителями ГКР при ЦК КПК. В частности, была раскрыта роль в организации «вооруженной борьбы» или «борьбы силой», «борьбы с применением насилия» и в репрессивных акциях против местных партийных и административных руководителей бывшего секретаря Ибинского окружного комитета КПК Лю Цзэтина и его жены Чжан Ситин, которая занимала пост секретаря Ибинского городского комитета КПК. В годы «культурной революции» Лю Цзэтин за «заслуги» перед «штабом» Мао Цзэдуна был назначен заместителем политкомиссара Чэндусского большого военного округа. В те годы Лю Цзэтин и Чжан Ситин принимали активное участие в репрессиях против партийных работников, многие из которых были покалечены или замучены до смерти. На Лю Цзэтина и Чжан Ситин была возложена вина за то, что было забито до смерти более ста руководящих работников на уровне уезда и выше[265]; а также за то, что на территории провинции имели место крупные вооруженные столкновения. Во время лишь трех из этих столкновений было убито свыше двух тысяч человек, ранено восемь тысяч. За все эти «подвиги» Лю Цзэтин и Чжан Ситин были избраны на IX съезде КПК соответственно членом и кандидатом в члены ЦК партии.

В 1971 г. они были лишены своих постов. Однако в 1976 г. была предпринята попытка добиться пересмотра их дела в Пекине. Одновременно Лю Цзэтин и Чжан Ситин вновь приняли участие в организации выступлений против провинциальных органов власти. В частности, они составили письма на имя Ван Хунвэня с предложениями устранить первого секретаря комитета КПК провинции Сычуань Чжао Цзыяна и выходца из Сычуани министра общественной безопасности КНР Чжао Цанби.

С санкции ЦК КПК 24 июня 1978 г. в провинции Сычуань состоялся массовый митинг, на котором Лю Цзэтин и Чжан Ситин были подвергнуты критике за создание в Сычуани «системы буржуазных группировок», за «преступную деятельность по узурпации власти», за то, что своими действиями они нанесли большой вред населению и экономическому развитию провинции.[266]

Дело Лю Цзэтина и Чжан Ситин прямо связывалось с делом «четверки». В связи с опубликованием решения об их осуждении на основе решения ЦК КПК было также объявлено, что во многих провинциях Китая к лету 1978 г. были арестованы сторонники «четверки», фабриковавшие «вымышленные», «ошибочные» и «ложные» дела. Такие люди, в частности Лю Цзэтин и Чжан Ситин, имели возможность, как утверждалось в печати, «подрывать политику партии», «устраивать беспорядки» и «нападать на массы», потому что у них за спиной стояла «четверка», и они пользовались ее поддержкой. «Четверка» «сплела сеть из тех, кто враждебно относился к партии и народу». «Ненависть к главным виновникам, находящимся среди этих лиц, глубоко запала в сердце народа. Если сегодня не расправиться с ними, не воздать им по заслугам, то нельзя будет отстаивать ни решения партии, ни законы государства».[267]

Руководители провинции Сычуань, а главным среди них был тогда уже Чжао Цзыян, неоднократно выступали первыми в борьбе против последствий «культурной революции», добивались принятия в ЦК КПК решений, осуждавших сторонников «штаба» Мао Цзэдуна. В провинции организовывались массовые митинги с осуждением этих лиц; раскрывались факты массовых убийств во время «культурной революции». Возвращенцы привлекали кадровых работников на свою сторону решительной борьбой против «последышей» «культурной революции», подчеркивали свое уважение к Чжоу Эньлаю и другим деятелям старшего поколения[268], не упоминая о Мао Цзэдуне.

За провинцией Сычуань активно вступали в борьбу против приверженцев «четверки» соседние провинции. Например, появились сообщения о том, что в провинции Цинхай в годы «культурной революции» грубым нападкам подвергались кадровые работники, и прежде всего старые опытные функционеры. Однако до лета 1978 г. «в их сердцах сохраняется страх», «они не решаются приступить к делу». Такое положение было всесторонне рассмотрено на созванном летом 1978 г. провинциальным парткомом «рабочем совещании по претворению в жизнь кадровой политики партии»; по итогам совещания были приняты соответствующие меры.[269]

В провинции Цинхай по приказу «штаба» Мао Цзэдуна за открытое неподчинение его распоряжениям были расстреляны военные и партийные руководители. Это было единственное событие такого рода. Немудрено, что у кадровых работников вплоть до 1978 г. «сохранялся страх» перед действиями «штаба» Мао Цзэдуна. Понадобились месяцы, прежде чем в 1979 г. было объявлено о реабилитации прежних руководителей провинции Цинхай.

Вслед за провинциями Сычуань и Цинхай 8 сентября 1978 г. партком провинции Юньнань провел массовый радиомитинг, на котором были «открыто пересмотрены два фальшивых политических дела», «состряпанные» сторонниками Линь Бяо и «четверки».

При этом были раскрыты некоторые детали событий, происходивших в этой провинции в ходе «культурной революции». В январе 1968 г. здесь произошли вооруженные столкновения между населением округа Дали и частью солдат 8-го полка, направленного в Юньнань «в порядке оказания трудовой помощи пограничному району». Имелись раненые с обеих сторон. Однако после этого происшествия «сторонник Линь Бяо» «состряпал» против полка дело, обвинил его командование в попытке захватить власть, подорвать производство, работу транспорта, захватить стратегические склады с вооружением и боеприпасами; в убийстве гражданских лиц и солдат НОАК и в других преступлениях. За этим последовали репрессии в отношении партийных функционеров, якобы связанных с этим делом.

Второе «фальшивое дело» также относилось к 1968 г. Цзян Цин и иже с ней обвинили одного из секретарей парткома в том, что он «осуществлял планы гоминьдановских агентов в Юньнани», а затем подвергли репрессиям и других кадровых работников, якобы связанных с этим секретарем.

Партком провинции в 1978 г. «тщательно разобрался» в этих «делах» и пришел к выводу, что они были «состряпаны» Цзян Цин. Открытая реабилитация лиц, осужденных по этим двум «фальшивым делам», «вызвала горячую поддержку кадровых работников и масс населения провинции». С речами на митинге выступили заместитель командующего Куньминским большим военным округом, секретарь провинциального парткома и заместитель председателя ревкома Чжан Чжисю и первый секретарь парткома, председатель ревкома провинции Ань Пиншэн.[270]

Руководители провинции Сычуань, прежде всего первый секретарь парткома этой самой многонаселенной, почти стомиллионной провинции Китая Чжао Цзыян, находились в авангарде пересмотра отношения к «культурной революции». Они не только реабилитировали невинно пострадавших и возвращали им доброе имя, но и осуждали виновников, требовали предъявить счет всем сторонникам «четверки».

Осенью 1978 г. в ряде других провинций КНР ширилось осуждение «четверки». Сообщалось, в частности, что в Тяньцзине при поддержке Линь Бяо и «четверки» в прошлом «фабриковались» «черные материалы», направленные против Чжоу Эньлая, Чжу Дэ, Е Цзяньина и других.[271]

В провинции Шаньдун на многотысячном митинге в Цзинани в присутствии первого секретаря парткома Бай Жубина было объявлено о том, что полностью реабилитированы восемь провинциальных руководителей органов общественной безопасности, двое из них посмертно. Эти люди были арестованы и заключены в пекинскую тюрьму по личному указанию Цзян Цин и Чэнь Бода за то, что в 1959 г. «честно выполнили свой долг» и «приняли соответствующие меры» в отношении Ли Ганьцина, старшего брата Цзян Цин, которого тогда называли «гоминьдановским шпионом и контрреволюционером». В 1968 г. к этим работникам общественной безопасности применили «фашистские методы». Осенью 1978 г. они были реабилитированы, и им возвращено доброе имя.[272]

Вполне вероятно, что после ухода Мао Цзэдуна «на вторую линию» оказалось возможным расправиться с братом Цзян Цин. Ответственность за это мог взять на себя тогдашний министр общественной безопасности Ло Жуйцин, который пользовался поддержкой председателя КНР Лю Шаоци и мэра Пекина Пэн Чжэня.

Цзян Цин вместе с Чэнь Бода отомстила исполнителям приговора над ее братом и тем, кто вел его дело.

В провинции Хубэй в кампанию критики «четверки» включился первый секретарь парткома Чэнь Писянь, который пострадал в Шанхае во время «культурной революции». Выступая в Ухане в октябре 1978 г., Чэнь Писянь отметил, что, хотя в Хубэе линия Мао Цзэдуна занимала главенствующее положение все 29 лет существования КНР, Лю Шаоци и особенно Линь Бяо и «четверка» нанесли значительный вред провинции; «четверка» серьезно подорвала «великую пролетарскую культурную революцию», нанесла большой ущерб массам и кадровым работникам. Чэнь Писянь заявил, что 17 лет до «культурной революции» были «правильными».[273]

В декабре 1978 г. газета «Жэньминь жибао», ссылаясь на «Шэньси жибао», сообщила о том, что недавно в Сиани был проведен митинг рабочих и служащих предприятий оборонной промышленности, посвященный разоблачению преступлений приспешника «четверки», получившего с ее помощью «высокий пост» в ВСНП четвертого созыва. Было принято решение о снятии с этого лица звания «передовик труда», о его аресте для проведения следствия. В числе обвинений фигурировало провоцирование «вооруженной борьбы» в годы «культурной революции». В частности, рассказывалось об эпизоде, имевшем место в июне 1968 г., когда через месяц после создания шэньсийского провинциального ревкома «отряд вооруженной борьбы» под его командованием совершил налет на фабрику эмалированных изделий. Во время налета применялись четыре зенитных пулемета, из которых на фабрике было сделано более тысячи выстрелов.[274]

Радио Сиани сообщило, что 19 октября 1978 г. там состоялся митинг, на котором заместитель председателя провинциального ревкома Шэньси Го Юньчжун критиковал бывшего руководителя провинции за то, что тот во время «культурной революции» беспощадно преследовал старые кадры партийного и государственного аппарата, рабочих, инженеров и техников, фабриковал лживые обвинения. В 1966–1969 гг. было сфабриковано 27 серьезных по своим масштабам и по характеру обвинений дел, связанных со шпионажем. Многие кадровые работники были доведены до смерти или подверглись пыткам, в результате чего стали инвалидами. Около 500 человек были объявлены «шпионами» и подверглись пыткам. 21 человек умер во время следствия. Бывший руководитель провинции Шэньси отказался выполнять указания Чжоу Эньлая и пытался создать раскол в различных массовых организациях, породить групповщину, поощрять вооруженную борьбу, поддерживать избиения и погромы, стремясь к тому, чтобы в Шэньси разгорелась настоящая гражданская война. Вышеупомянутый руководитель прочил защитника групповщины в оборонной промышленности провинции Шэньси на пост заместителя председателя провинциального революционного комитета. Этот человек впоследствии «продался» «четверке».[275]

В ноябре 1978 г. появилось сообщение о том, что комитет КПК провинции Ляонин решил реабилитировать 90 человек, проходивших по сфабрикованному в 1968 г. так называемому «делу о дунбэйской банде». К этому делу тогда привлекли лиц, прямо или косвенно участвовавших в составлении в 1946 г. петиции на имя Чан Кайши, в которой содержалось требование об освобождении организаторов известного «Сианьского инцидента» гоминьдановских генералов Чжан Сюеляна и Ян Хучэна. Среди проходивших по этому делу были бывший заместитель председателя народного комитета провинции Ляонин, заместитель председателя провинциального комитета НПКСК Чэнь Сяньчжоу, бывший заместитель командующего Ляонинским военным округом Чжао Чэнцзинь и другие.[276]

В ходе кампании критики «четверки» выступал и первый секретарь парткома КПК Синьцзян-Уйгурского автономного района (СУАР) Ван Фэн. Он заявил, что до «культурной революции» СУАР успешно развивался, однако с 1967 г. из-за воздействия Линь Бяо и «четверки» производство «было нарушено и пошло на убыль». Производство зерна, в частности, по словам Ван Фэна, падало ежегодно на 2,8%.[277]

В целом по Китаю во второй половине 1978 г. прокатилась волна критики отдельных сторон «культурной революции» и, главным образом, ее практики, необоснованных действий в отношении кадровых работников, сопровождавшаяся обвинениями в адрес Линь Бяо, Чэнь Бода, «четверки» в том, что они нанесли вред хозяйству страны. Наиболее последовательно в ходе этой борьбы выступали руководители провинций Юго-Западного Китая, и, как уже отмечалось, прежде всего Сычуани.

«Культурная революция» и положение крестьянства

В ходе критики «культурной революции» общепризнанным стал тезис о том, что именно в годы «культурной революции» тяготы крестьян стали более тяжелыми, упала их активность, была подорвана экономическая политика в деревне; в целом ряде мест народные коммуны не приносили доходов. Утверждалось также, что Линь Бяо и «четверка» нанесли самый серьезный удар по сельскому хозяйству, в частности, речь шла о провинции Хунань. Обо всем этом писал первый секретарь комитета КПК провинции Хунань Мао Чжиюн.[278]

Вину за это возлагали на Линь Бяо и «четверку».

Осуждению подвергались и такие стороны политики в отношении крестьян, как «система босоногих врачей». При этом напоминали о том, что в 1974 г. Дэн Сяопин «правильно» говорил, что «система босоногих врачей» существует в КНР в опытном порядке, так как население страны большое, а квалифицированных врачей мало; в настоящее время знаний у «босоногих врачей» недостаточно; они могут лечить только самые простые заболевания; они повысят уровень своих знаний, но это произойдет только через несколько лет.[279]

Весьма характерно, что речь шла не о том, чтобы создать в стране систему бесплатного обслуживания населения, или об ином решении этой проблемы. Руководители КПК были вынуждены сказать населению страны, прежде всего крестьянам, что, в отличие от «штаба» Мао Цзэдуна, они признают недостатки «системы босоногих врачей». Они лишь намекали на то, что в неопределенном будущем эта система сможет лучше обслуживать крестьян. Таким образом, «четверка» обвинялась в том, что она не принимала во внимание бедственное положение крестьян в сфере медицинской помощи, а руководители КПК признавали трудности положения, по существу, ничего не предлагали взамен, лишь обещая повышать уровень знаний «босоногих врачей».

Самым важным в этой области было открытое осуждение важнейших сторон так называемого «пути Дачжая», то есть осуждение той политики, которая проводилась Мао Цзэдуном и его «штабом», особенно в ходе «культурной революции» в области сельского хозяйства, которая навязывалась всей стране в качестве единственного образца, отвечающего «идеям Мао Цзэдуна».

Критика «дачжайского опыта» началась также из провинции Сычуань. Появилось сообщение о том, что в уезде Дай провинции Сычуань сельское хозяйство понесло урон из-за «механического копирования некоторых конкретных методов Дачжая». В течение десяти лет руководители уезда постоянно посылали в Дачжай делегации кадровых работников, которые «ошибочно перенимали некоторые стороны» дачжайского опыта, воспринимая их в качестве «основного опыта».

(В этой связи можно вспомнить о том, что Чжан Чуньцяо критиковали за то, что он не разрешал посылать делегации в Дачжай, ограничивая масштабы ознакомления с опытом дачжайской большой производственной бригады. Очевидно, что тут дело было в том, что Чжан Чуньцяо видел неприемлемость «пути Дачжая» и, имея власть в руках, не стремился пропагандировать этот опыт.)

Начиная с 1968 г. основной хозрасчетной единицей в ряде волостей уезда сделали большую производственную бригаду. Была введена дачжайская система начисления трудовых единиц, включающая «политические единицы» и «общие единицы». В последующем были ликвидированы приусадебные участки и личный скот крестьян. Во многих местах сконцентрировали силы на строительстве террасированных полей на горных склонах. Делался упор на зерновые культуры, игнорировались животноводство, лесоводство. Все это привело к общему снижению сельскохозяйственного производства, падению коллективных и личных доходов. Крестьяне возмущались: «Делается все бессистемно, без учета реальных условий. Если так учиться у Дачжая, то еды будет все меньше и меньше». При осуждении опыта Дачжая утверждалось, что «нельзя делать упор на политике как на командной силе и игнорировать материальную выгоду; делать упор на производстве зерна и игнорировать многоотраслевое хозяйство; подчеркивать коллективное и пренебрегать личным».[280]

Отношение Дэн Сяопина к «культурной революции»

В рассматриваемый период появились некоторые дополнительные сведения, которые помогали понять отношение Дэн Сяопина к «культурной революции».

Будучи в Японии в октябре 1978 г., он в одной из бесед с японцами говорил, что в 1972 г. находился «на задворках».[281] Действительно, в ходе «культурной революции», с 1967 по 1969 г., Дэн Сяопин жил в резиденции ЦК КПК, в Чжуннаньхае, но оказался как бы «на задворках» процесса формирования политики партии. В 1972 г. Дэн Сяопин находился вне Пекина, на периферии, также «на задворках», но не подвергался репрессиям.

В ходе «культурной революции» пострадали дети Дэн Сяопина. Как уже упоминалось, они были публично реабилитированы 23 октября 1978 г. на митинге в Пекинском университете.[282]

Дэн Сяопин выдвинул тезис о том, что двенадцать лет, время с 1966 по 1977 г., были потерянным временем.[283] Но он обходил прямые вопросы об оценке им «культурной революции» в тех случаях, когда их задавали ему иностранные корреспонденты. 28 ноября 1978 г. в беседе с делегацией японской партии демократического социализма Дэн Сяопин сказал, что, когда Линь Бяо и «четверка» замышляли убить его, Мао Цзэдун прислал солдат для его охраны.[284]

Отвечая на вопросы председателя японской партии демократического социализма Р. Сасаки, Дэн Сяопин заявил: «Пройдя школу великой культурной революции, подавляющее большинство народных масс нашей страны обладает незаурядными способностями, отличая правду от неправды, и необыкновенной сознательностью, выражающейся в заботе о судьбах своей страны».[285]

Отношение возвращенцев к «культурной революции»

В целом отношение возвращенцев к «культурной революции» было отрицательным. Это находило свое проявление в разных формах. В предназначенном для читателей внутри КНР газетном варианте изложения доклада вдовы Чжу Дэ Кан Кэцин на 4-м всекитайском съезде женщин, в отличие от текста, распространенного агентством Синьхуа на русском языке, отсутствовало какое бы то ни было упоминание о «культурной революции».[286] Возникла традиция отмечать дни рождения Чжу Дэ и Чжоу Эньлая. В связи с 92-й годовщиной со дня рождения Чжу Дэ были опубликованы различные материалы, в которых, в частности, говорилось, что Чжоу Эньлай еще в связи с 60-летием Чжу Дэ назвал его «одним из народных вождей».[287]

Отношение некоторых военачальников к «культурной революции» и к Мао Цзэдуну

Командующий Ланьчжоуским большим военным округом Хань Сяньчу заявил, что у «некоторых товарищей» под воздействием Линь Бяо и «четверки» отношение к «вождям революции» и к «революционной теории» приобрело «религиозно-мистическую окраску»,[288] и таким образом продемонстрировал свое критическое отношение не только к Линь Бяо и «четверке», но и к Мао Цзэдуну и его «теоретическим установкам».

Командующий Гуанчжоуским большим военным округом, член ПБ ЦК КПК Сюй Шию называл отношение к нему Мао Цзэдуна во время «культурной революции» «заботой», «помощью», «воспитанием». Сюй Шию рассказывал о том, как летом 1967 г., когда «орудовавший в Нанкине приспешник «четверки» начал атаку против руководящих органов Нанкинского большого военного округа», ЦК КПК, возглавлявшийся Мао Цзэдуном, направил в провинцию Цзянсу «группу обследования», которую лично инструктировал Чжоу Эньлай, заявивший, что «нельзя хватать (то есть фактически арестовывать, лишать свободы действий. — Ю.Г.) товарища Сюй Шию; а если кто-либо все же схватит его, то я (Чжоу Эньлай) в течение часа лично прибуду в Нанкин». При этом Чжоу Эньлай добавил, что «это — не мое личное мнение, а указание председателя Мао Цзэдуна». Сюй Шию отмечал, что почти в то же время Мао Цзэдун лично принял его в Шанхае, заявив: «В армии нужно поддерживать стабильность. Нужно продолжать опираться на НОАК».

Одновременно Сюй Шию отметил, что «чем больше председатель Мао Цзэдун заботился обо мне, защищал меня, тем больше Линь Бяо и «четверка» стремились наносить по мне удары, шельмовать меня». Сюй Шию также заявил, что Мао Цзэдун «морально подготовил» его к «культурной революции».[289]

Высказывания Сюй Шию отражали его стремление подчеркнуть собственную значимость, в частности тот факт, что во время «культурной революции» с ним должны были считаться даже Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай. Сюй Шию также давал понять, что Мао Цзэдун был коварным человеком. Ведь в разгар «культурной революции» «четверка» и Линь Бяо могли продолжать атаковать Сюй Шию только с санкции или при попустительстве Мао Цзэдуна. Сюй Шию подчеркивал двуличие Мао Цзэдуна. Вместе с тем становилось понятно, что Мао Цзэдун, применяя такие методы, стремился «держать на коротком поводке» главных военачальников, заставлял их не выступать против него, не мешать проведению «культурной революции». Вместе с тем было очевидно, что Мао Цзэдун выводил армию из этой политической кампании. Он стремился опираться прежде всего на вооруженные силы страны, держать их под своим контролем. Там самым еще раз была подтверждена та истина, что в КНР главная власть — это власть над вооруженными силами.

Маршал Сюй Сянцянь в своих выступлениях представлял дело таким образом, что во время «культурной революции» группа военных и гражданских партийных руководителей (Чжоу Эньлай[290], Сюй Сянцянь, Е Цзяньин, Чэнь И, Не Жунчжэнь) «подправляла» осуществление на практике идеи Мао Цзэдуна. Саму идею «культурной революции» Сюй Сянцянь не осуждал[291], однако он выступал против Линь Бяо и «четверки». Сюй Сянцянь утверждал, что он был против произвольных арестов в НОАК и внес предложение об издании соответствующего распоряжения военного совета ЦК КПК. Чувствовалось, что Сюй Сянцянь стремился уменьшить свою вину в деле отстранения маршала Хэ Луна от руководства повседневной деятельностью военного совета ЦК КПК. Сюй Сянцянь намекал на то, что и он был в числе «пострадавших» во время «культурной революции».[292]

Таким образом, некоторые военачальники стремились выдвигать тезис о том, что им удавалось сдерживать самые нежелательные проявления «культурной революции», что они, конечно, помогали Мао Цзэдуну, но стремились не допускать крайностей. В то же время становилось ясно, что в руководстве вооруженными силами произошел раскол и часть военачальников (в частности, Сюй Сянцянь, а следовательно, и Лю Бочэн, с которыми был тесно связан и Дэн Сяопин) вместе с Мао Цзэдуном, да и Линь Бяо, выступала против тех, кто был близок к маршалам Пэн Дэхуаю и Хэ Луну.

«Культурная революция» и борьба за руководство армией

В рассматриваемый период появились сведения, которые подтверждали и расширяли представления о борьбе за руководство вооруженными силами. Заместитель начальника генерального штаба НОАК Ян Юн (сторонник маршала Пэн Дэхуая) в докладе на всекитайском совещании по работе народного ополчения в августе 1978 г. подтвердил, что «четверка» «стремилась подорвать триединую систему вооруженных сил», превратив народное ополчение во «вторые вооруженные силы», которые была намерена использовать в качестве «орудия фашистской диктатуры». Только сопротивление в ЦК КПК, что, собственно говоря, и заставило Мао Цзэдуна не одобрить планы создания «вторых вооруженных сил», не дало возможности их осуществить.[293]

Подтвердились также данные о захвате сторонниками Линь Бяо власти в главном политическом управлении НОАК. Оказалось, что в 1967 г. жена Линь Бяо Е Цюнь подвергла критике бывшего начальника главпура маршала Ло Жунхуаня, умершего в 1963 г., а следовательно, и его сторонников, продолжавших занимать командные посты в этом учреждении. В конце 1968 г. Линь Бяо и «четверка» «установили свой контроль над главпуром», подавляющая часть сотрудников которого была временно отстранена от работы и направлена на периферию, в различные районы страны. Одновременно из архива главпура были изъяты или уничтожены более 2 тысяч архивных дел, «изобличавших» деятельность Линь Бяо и «четверки».[294]

«Культурная революция» и органы общественной безопасности

Появились сведения о попытках использовать органы общественной безопасности во внутрипартийной борьбе за власть. В печати можно было прочитать следующее сообщение: «На протяжении 28 лет существования КНР широкие массы работников органов общественной безопасности строго следовали правилу не использовать органы общественной безопасности для разрешения противоречий внутри народа и решения вопросов внутри партии». Борьба, естественно, велась иными методами. Известно о существовании секретных личных служб у ряда руководителей. Их прикрывали вывесками неких канцелярий по тем или иным вопросам, на самом деле они вели слежку за политическими противниками. Газеты сообщали о том, что «сторонники «четверки» пытались использовать документ — протокол совещания работников общественной безопасности в июне 1976 г. (когда Мао Цзэдун был уже не дееспособен. — ЮТ.) для того, чтобы направить острие диктатуры внутрь партии (против своих врагов в руководстве партии. — ЮТ.)». Отмечалось, что «это особенно характерно для деятельности сторонников «четверки» в период после смерти Мао Цзэдуна».[295]

«Культурная революция» и министерства

Летом 1978 г. в ряде министерств и ведомств Государственного совета КНР проходил пересмотр многочисленных «дел» периода «культурной революции». В частности, в министерстве металлургической промышленности пересматривались дела более 1500 работников министерства и подведомственных ему научно-исследовательских организаций.[296] Один этот факт говорил о «широте захвата» того «плуга», которым Мао Цзэдун «перепахал» ряды партийных функционеров и государственных служащих.

«Культурная революция» и профсоюзы

В 1978 г. была дана оценка воздействия «культурной революции» на общественные организации страны. В частности, выступая 22 апреля 1978 г. на расширенном заседании исполкома Всекитайской федерации профсоюзов, заместитель председателя этой федерации Ма Чуньгу сказал, что из-за «помех и вредительства со стороны Линь Бяо и «четверки» исполком Всекитайской федерации профсоюзов не заседал двенадцать лет».[297] Участники заседания пришли к выводу о том, что за последние 28 лет «линия» Мао Цзэдуна «неизменно главенствовала в профсоюзной работе», что «главным в этой работе являются успехи и что абсолютное большинство профсоюзных кадров — это хорошие и относительно хорошие люди».[298]

В связи с работой совещания в печати появилась статья под заголовком «Ван Хунвэнь — смертельный враг рабочего класса», где утверждалось, что Ван Хунвэнь «подорвал деятельность профсоюзов» в стране.[299]

«Культурная революция» и Коммунистический союз молодежи Китая (КСМК)

В 1978 г. возобновилась деятельность КСМК. 4 мая ЦК КПК издал уведомление о созыве в октябре 1978 г. X съезда КСМК. В документе отмечалось, что «организациям КСМК был нанесен огромный вред, а социалистическая активность широких масс кадровых работников (то есть функционеров КСМК. — Ю.Г.), членов союза и (не союзной. — ЮГ.) молодежи была в значительной степени подорвана». Вместе с тем говорилось о «развернутой лично председателем Мао Цзэдуном культурной революции, в ходе которой молодежь прошла через серьезные испытания и закалку», «проявив высокую сознательность в проведении линии».[300]

В статье, посвященной традициям «движения 4 мая» 1919 г., Отмечалось, что «поколение молодежи, взращенное на идеях Мао Цзэдуна, прошедшее закалку великой культурной революции, обладает высокой сознательностью и твердо стоит в одних рядах с пролетарскими революционерами старшего поколения».[301] Эти высказывания являли собой хороший пример двойственности, обычной для политической жизни в КНР. Они давали возможность толковать их в свою пользу и защитникам «культурной революции», ее выдвиженцам, и ее критикам, возвращенцам, опытным партийным функционерам, доброе имя которых было восстановлено.

В августе 1978 г. была реабилитирована Центральная комсомольская школа, которую в 1966 г. называли «рассадником ревизионизма среди молодежи».[302]

Накануне открытия X съезда КСМК борьба за умы молодежи продолжалась. Газеты писали, например, о невиновности молодежи, обманутой «четверкой». Писали о том, что молодежи присуща неопытность, горячность и излишняя категоричность в суждениях. Выступая в ходе «культурной революции» против «некоторых отрицательных, темных, неразумных вещей, молодежь не замечала всей сложности отдельных явлений, считая, что все «плохое» является абсолютно плохим, а все «хорошее» — абсолютно хорошим». Отмечалось, что в некотором смысле «революционный бунтарский дух красногвардейцев не устарел». Говорилось, что нужно, «используя «бунтарский энтузиазм красногвардейцев своего времени», ударить «по некоторым руководителям», которые, «используя свой пост, свою власть, грубо попирают демократические права масс».[303] В этих высказываниях, принадлежавших возвращенцам, ощущалось, как трудно привлечь на свою сторону молодежь, воспитанную в годы «культурной революции». Приходилось считаться с настроением и воспитанием этого поколения.

На самом X съезде КСМК докладчик, первый секретарь ЦК КСМК Хань Ин, говорил о том, что «десятки миллионов членов КСМК, красногвардейцев и представителей революционной молодежи» откликнулись на призыв Мао Цзэдуна критиковать «ревизионистскую линию Лю Шаоци», но в то же время «четверка» и Линь Бяо «сбивали с толка» молодежь. Хань Ин говорил о необходимости принимать в расчет «политические условия того периода», а именно тот факт, что Китай «переходил к социализму от полуколониального и полуфеодального общества и не мог быстро очиститься от его «грязи»; кроме того, китайская молодежь была воспитана в духе бдительности в отношении ревизионизма правого толка и не понимала опасности ревизионизма, прикрывающегося левой вывеской». Из этого следовало, что в ходе «культурной революции» боролись между собой и против «правильной линии» Мао Цзэдуна «два ревизионизма»: один — «правый ревизионизм» Лю Шаоци; другой — «прикрывавшийся левой вывеской» «ревизионизм» Линь Бяо и других. На практике выделить в этом контексте «правильную линию» было невозможно, тем более что даже внутри того, что именовалось или что можно было понимать под «правильной» группировкой, явно выделялись фракции, которые вели между собой непримиримую борьбу.

Тем не менее Хань Ин последовательно продолжал в таком ключе толковать события «культурной революции». Он говорил о том, что «четверка» «использовала недостаточную зрелость китайской молодежи, ее любовь к Мао Цзэдуну и ненависть к ревизионистской линии Лю Шаоци, чтобы развернуть борьбу против всего и вся». Хань Ин заявлял далее, что «люди, которые шли на поводу у «четверки», всегда составляли лишь ничтожную часть китайской молодежи». «За ошибки молодежи в ходе культурной революции вина ложится на Линь Бяо и “четверку”». Такой вывод предлагал Хань Ин.[304]

Возвращенцы стремились лишить ореола святости воспоминания о «культурной революции». Газеты писали, что красногвардейцев «слишком часто вводили в заблуждение и заставляли вести огонь по неверным целям».[305]

То, как руководители представляли молодым людям в КНР события «культурной революции», показывало, что Мао Цзэдун и его приверженцы самой практикой своей политической деятельности и до «культурной революции», во время нее и после нее не просто расшатали идеологию, которую они же и навязали людям в Китае после прихода к власти в 1949 г., но практически оставили людей, в том числе молодежь, и без идеалов, и без идеологии. Людям оставляли веру только в правоту тех, кто в тот или иной момент находился у власти; после смены людей у власти оказывалось, что нужно верить только тому, что говорили новые руководители.

Идейная пустота — вот итог деятельности Мао Цзэдуна и его приверженцев в годы его правления в континентальном Китае. После смерти Мао Цзэдуна оказалось, что идеологию нужно строить заново. Это требовало полного пересмотра отношения к Мао Цзэдуну и отражения подлинных интересов людей, соответствия закономерностям развития экономики и развития демократии в политической жизни. Но до этого еще далеко.

«Культурная революция» и вузы

В 1978 г. происходил процесс, который можно назвать реабилитацией вузов, восстанавливали престиж учебных заведений, давали положительную оценку их работе на протяжении всех лет существования КНР. При этом признавали ущерб, который «культурная революция» нанесла высшему образованию в стране. В частности, отмечали, что до «культурной революции» в КНР насчитывалось 434 вуза. Во время «культурной революции» «многие вузы» были закрыты.[306]

Проводились торжественные мероприятия, чтобы возродить «доброе имя» вузов, их работников и выпускников. 4 мая 1978 г. в Пекинском университете состоялся торжественный митинг по случаю 80-й годовщины основания университета. Выступая на митинге, ректор этого университета Чжоу Пэйюань заявил, что более 20 тысяч специалистов, выпущенных этим учебным заведением за 17 лет, предшествовавших «культурной революции», «составляют ныне «костяк» армии научно-исследовательских кадров страны». Чжоу Пэйюань также отметил, что в период «культурной революции» «четверка» превратила Пекинский университет из «хорошего во всех отношениях университета» в «контрреволюционный плацдарм, использовавшийся в целях осуществления своих замыслов узурпации власти в партии и в государстве».[307]

В ряде провинций страны была проведена кампания за возвращение учебным заведениям их аудиторий и общежитий, занятых в годы «культурной революции» воинскими частями и различными учреждениями.[308]

«Культурная революция» и органы печати

Восстановлено было и доброе имя «фронта печати». В ноябре 1978 г. появился первый номер журнала «Баокань чжаньсянь», в котором была подвергнута критике опубликованная в ноябре 1968 г. совместная статья «трех редакций»[309] под заголовком «Довести до конца великую революцию на фронте печати». При этом утверждалось, что эта статья была «сфабрикована» Чэнь Бода и Яо Вэньюанем и представляла собой «черную программу» Линь Бяо и «четверки», которой они руководствовались, осуществляя захват власти в органах печати. В статье говорилось, что на протяжении 17 лет, предшествовавших «культурной революции», отмечались «подрыв и вмешательство со стороны ревизионистской линии» (причем о Лю Шаоци уже не упоминалось), но не ее «господство». Из 298 руководящих работников органов печати в столице и в провинциальных центрах (главных редакторов, заместителей главных редакторов, директоров и заместителей директоров радио– и телестанций) ни один не оказался «предателем, спецагентом и каппутистом». Были лишь несколько старых кадровых работников, которые «продались» «четверке».[310]

В целом после смерти Мао Цзэдуна и ареста «четверки» одной из первоочередных стала задача снять «клеймо позора» и «политической неблагонадежности» почти со всех областей экономической и общественной жизни страны, восстановить доброе имя и работников, и самих этих отраслей, реабилитировать их публично перед всем населением и в глазах членов партии. Между 2-м и 3-м пленумами ЦК КПК 11-го созыва процесс этой реабилитации проходил бурно. Однако он не был всеобщим, комплексным и систематическим и не был завершен в то время.

«Культурная революция» и учреждения, ведавшие работой в сфере литературы и искусства

Тот же самый процесс проходил и в учреждениях, где работали деятели литературы и искусства. В Пекине с 27 мая по 5 июня 1978 г. было проведено третье заседание всекитайского комитета Всекитайской ассоциации работников литературы и искусства (ВАРЛИ) 3-го созыва. На нем было официально объявлено о восстановлении деятельности входящих в ВАРЛИ Федерации работников литературы и искусства, Союза писателей Китая, Союза работников театра, Союза музыкантов, Союза работников кино. Было решено восстановить публикацию газеты «Вэньи бао». Было обещано восстановить через некоторое время Союз китайских художников, Общество по изучению китайской народной литературы, Общество фотографии. Среди присутствовавших на заседании комитета были Мао Дунь, Чжоу Ян, Фу Чжун, Ба Цзинь, Ся Янь, Чжан Гуаннянь и другие. Говорилось о том, что следует быстро и активно реабилитировать те произведения искусства, против которых были выдвинуты надуманные обвинения, и тех деятелей литературы и искусства, против которых были заведены «ошибочные дела».[311] В КНР появились художественные произведения об «ужасах культурной революции».[312]

В целом происходил процесс восстановления репутации практически всех учреждений и организаций и подавляющего большинства их прежних работников. Утверждалось, что в течение 17 лет, предшествовавших «культурной революции», не было «господства» «неправильной линии», что выбивало почву из-под утверждения о «необходимости» и «своевременности» «культурной революции», хотя прямо такого вывода в то время не делали.

Вопрос о выходцах из эксплуататорских классов

В период от XI съезда КПК до 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва были раскритикованы многие политические установки времен «культурной революции». При этом осуждались как ее теория, так и практика.

Внимание было обращено, в частности, на тот факт, что в КНР число выходцев из семей бывших эксплуататорских классов исчислялось «десятками миллионов» человек. Обстановка характеризовалась следующим образом.

Со времени социально-экономических преобразований, лишивших помещиков и капиталистов возможности эксплуатировать трудящихся в своих личных интересах, прошли десятилетия. Однако на практике потомки эксплуататоров продолжали до 1978 г. рассматриваться в КНР как «буржуазные элементы» по своему социальному происхождению и по своей социальной принадлежности. Отсюда вытекали ограничения при приеме их в КПК, КСМК, другие общественные организации, на работу, на учебу, в армию. В ходе «культурной революции» установка о необходимости проявления особой бдительности в отношении выходцев из эксплуататорских классов, о существовании «кровного родства» и соответственно об отношении к выходцам из семей эксплуататорских классов как к классовому врагу была чрезвычайно популярна и пропагандировалась руководителями «штаба» Мао Цзэдуна. Эта установка, а также практика ее осуществления были одними из оснований для утверждения о том, что Мао Цзэдун и его «штаб» ведут «принципиальную классовую борьбу» против своих противников, которые были отнесены к буржуазии, к врагам пролетариата, неимущих.

Вплоть до 1978 г., как указывалось в официальной китайской печати, существовали «некоторые люди», которые по-прежнему стояли на том, что каждого китайца следует проверять «до третьего колена» и относить к той или иной социальной категории в соответствии с наличием или отсутствием эксплуататоров среди его родственников даже в третьем и четвертом поколениях. Такими ревнителями теории «кровного родства» были, конечно, в первую очередь сторонники и выдвиженцы «культурной революции». Защищая свои позиции, они утверждали, что, «если изменить графу социального происхождения у выходцев из эксплуататорских семей третьего и четвертого поколений, тогда представителей эксплуататорских классов будет все меньше, и исчезнет объект пролетарской диктатуры». В 1978 г. такие взгляды были подвергнуты критике как «псевдолевое мировоззрение» или как боязнь совершить «правоуклонистские ошибки».[313]

На рубеже 1978–1979 гг. были приняты решения, отменявшие существовавшую до тех пор практику, были сняты ограничения для выходцев из эксплуататорских классов при поступлении на работу, на учебу, в армию, при вступлении в КПК, в общественные организации.

Отношение к участникам «культурной революции»

Вопрос об отношении к участникам «культурной революции», к поведению различных руководящих работников в ходе «культурной революции», естественно, также вызывал острые споры. В то время многие задавали вопрос: «Кто даже пальцем не пошевелил, когда в ходе великой культурной революции стали избивать людей?» Подобная постановка вопроса представляла угрозу положению тех руководителей, которые сохраняли свое положение в ходе «культурной революции», не выступая против действий «штаба» Мао Цзэдуна. Речь шла о-тех, кто, сохранив свои посты, пережил «культурную революцию», ничем не доказав своей оппозиции Мао Цзэдуну и его «штабу». Эти люди забеспокоились и утверждали, что такая постановка вопроса «означает попытку изменить направленность борьбы, внести путаницу в классовый фронт». Они демагогически утверждали, что «подобная точка зрения является по форме «левой», а по существу правой и против нее нужно вести борьбу». Иными словами, они хотели, чтобы удары сыпались лишь на «четверку» и ее ближайших сторонников.

Они призывали «нанести серьезный удар по «четверке» и ее буржуазной фракционной системе». (Кстати, демагогические высказывания о «классовом характере» борьбы в КНР имели место, в частности, и в данном случае.)

Им приходилось характеризовать некоторые события времен «культурной революции». Они писали: «Если… говорить о вооруженной борьбе (об использовании насильственных методов, которые по-китайски именовались «у доу». — Ю.Г.), то под воздействием реакционного лозунга Цзян Цин: «Словом нападать, а оружием защищаться» вооруженная борьба в стране стала обыденным явлением».

Таким образом получалось, что ответственность за развязывание «вооруженной борьбы» возлагалась на Цзян Цин, но не на Мао Цзэдуна.

С другой стороны, утверждалось, что эта «борьба» стала в то время «обыденным явлением», другими словами, те, кто так заявлял, оправдывали собственную, в лучшем случае, бездеятельность.

Действительно, занимавшие в 1978 г. посты в руководстве КПК в ходе «вооруженной борьбы» 1967 г. и «пальцем не пошевелили», чтобы прекратить эту борьбу. Эти лица утверждали, что их следует отделять от активных организаторов такой «борьбы силой», от Цзян Цин и ее сторонников.

Они заявляли, что в вооруженной борьбе участвовали, конечно, и «плохие люди», однако подавляющее большинство были все-таки «обманутыми массами».

Иначе говоря, предпринималась попытка подменить вопрос о том, какую ответственность должны нести те, от кого зависели судьбы многих людей, вопросом об ответственности масс населения за участие в вооруженной борьбе. В политической борьбе того времени это был типичный прием.

Этот прием переплетался с другим, а именно с разным поведением двух групп в руководстве партии.

Одна из них, выдвиженцы «культурной революции», пыталась перевести вопрос в плоскость разговорного жанра на тему об ответственности масс за вооруженную борьбу.

Другая, возвращенцы, стремилась сконцентрировать усилия на борьбе против своих главных противников в руководстве, против «четверки» и ее окружения, а также тех в руководстве, кто хотя и не имел прямых связей с «четверкой», но действовал в унисон с ней. При этом главная задача состояла в том, чтобы удар был сосредоточен на руководителях, а не на рядовых исполнителях установок «четверки».

Отсюда и появление в одной и той же статье тезисов о том, что, «пройдя через воспитание в ходе великой культурной революции в ее положительном и отрицательном аспектах, в особенности пройдя через борьбу против Линь Бяо и «четверки», широкие массы, включая участвовавших в вооруженной борьбе, испытывают сейчас к ней (к вооруженной борьбе. — Ю.Г.) глубочайшую ненависть. При рассмотрении инцидентов, сопровождавшихся погромами, мы должны делать упор на нанесении ударов по тем главным фигурам, которые выступали в роли главных зачинщиков и инспираторов, на чьей совести жизни загубленных людей, чаша преступлений которых переполнена, но мы не должны привлекать к ответственности рядовых погромщиков и наносить по ним удары, не должны навешивать ярлык «погромщика» кому попало. В противном случае произойдет расширение сферы удара, что неблагоприятно скажется на мобилизации всех активных факторов и не будет способствовать поддержанию стабильности и сплочения».

Концовка статьи весьма характерна. В первой части были отражены взгляды выдвиженцев «культурной революции». Они выступали за единство с возвращенцами, но при этом настаивали на том, что ив 1978 г. следовало продолжать признавать установки Мао Цзэдуна о классовой борьбе, а также оправдывали свою деятельность как во время «культурной революции», так и в 1978 г., своей «принципиально правильной классовой позицией».

В конце той же статьи уже возвращенцы говорили о том, что они стремятся к сохранению единства. Однако при этом подчеркивали, что они вступают в единый фронт с выдвиженцами или продолжают поддерживать единство с ними, только исходя из необходимости «мобилизации всех активных факторов». Иначе говоря, сохраняют такое единство лишь до тех пор, пока сами будут расценивать выдвиженцев как «активный фактор». Возвращенцы снимали вопрос о «классовой позиции» применительно к борьбе во время «культурной революции».[314]

Возвращенцы были заинтересованы в привлечении на свою сторону широких масс бывших активных участников «культурной революции». С ними проводилась большая разъяснительная работа. В министерствах и ведомствах организовывались семинары для бывших красногвардейцев и членов различных революционных массовых организаций. На этих семинарах знакомили в воспитательных целях с мемуарами «революционеров старшего поколения», пострадавших во время «культурной революции». Когда на семинарах в министерстве нефтяной промышленности зачитывали, например, воспоминания Ло Жуйцина, то «те, кто читал, волновались, а те, кто слушал, рыдали».[315]

Критика скрытых сторонников «культурной революции»

Возвращенцы последовательно вели борьбу и против тех сторонников «культурной революции», которые сумели отмежеваться от Линь Бяо и «четверки» и продолжали находиться в руководстве. Они давали таким безжалостную оценку. В частности, в армейской газете писали о том, что есть «политические деятели, подобные флюгерам. Эти деятели, которые имеются среди живущих, но были и среди умерших, колеблются на ветру. Причем есть два ветра: ветер императора и ветер простых людей. В обычное время такие деятели сохраняют маску безупречности и позу сторонников справедливости. Однако стоит подняться буре и разгуляться ревизионизму, обостриться борьбе между двумя линиями, как они сбрасывают маску и помогают злодею.

…По своей политической сущности это плохие люди, хотя они и не обязательно входят во фракционную систему… В древности чиновник по имени Фэн Дао… на протяжении 50 лет служил пяти династиям, каждый раз (при смене династий. — Ю.Г) ухитряясь доказать свою полезность и сохранить пост. Он был красным для каждой династии… Раз уж допустил ошибки, то есть «заколебался по ветру», то не следует рассчитывать попасть в число «ускользнувших»… Даже ускользнув и попав на кладбище Бабаошань, нельзя надеяться избежать осуждения».[316]

Речь шла, вероятно, о Кан Шэне, который попал ко времени расплаты по счетам «культурной революции» на кладбище Бабаошань. В феврале 1978 г. на 2-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва, как уже упоминалось, Кан Шэн был осужден как тот, кто «дважды предал партию».

Однако речь шла, конечно, и о тех живых, которые всегда стремились быть с Мао Цзэдуном, которые колебались вместе с его политикой. Из приведенной цитаты видно, какую ненависть они вызывали у тех, кто пострадал во времена правления Мао Цзэдуна, в частности, у некоторых военачальников. Такая постановка вопроса свидетельствовала о том, что следовало ожидать решительной атаки против тех, кто сумел благополучно и даже с выгодой для себя пережить время «культурной революции», подыгрывая Мао Цзэдуну. Речь могла идти о весьма влиятельных фигурах. В принципе в этот список могли быть занесены и Е Цзяньин, и Ли Сяньнянь, и Чэнь Силянь, и Хуа Гофэн, не говоря уже об У Дэ. Более того, даже у Дэн Сяопина и Сюй Сянцяня репутация в этом плане, строго говоря, оказывалась несколько «подмоченной» определенным сотрудничеством если не со «штабом» Мао Цзэдуна, то с ним самим.

Пересмотр вопроса о термине «каппутист»

В 1978 г., в период между 2-м и 3-м пленумами ЦК КПК 11-го созыва, вероятно, вследствие решений 2-го пленума ЦК КПК был пересмотрен вопрос о термине «каппутист», то есть «находящейся внутри партии и идущий по капиталистическому пути». В этой связи было заявлено, что Мао Цзэдун никогда не говорил: «Научно доказано, что каппутисты — это буржуазия внутри партии»; что эту фразу ему приписала «четверка», сторонники «четверки». Их утверждение о том, что Мао Цзэдун «в новых исторических условиях» «вскрыл особую природу буржуазии внутри партии», было названо «ложью», так как «всем известно, что на классовой основе рождается политическая партия, но не может класс происходить из политической партии».[317]

Утверждалось также, что Линь Бяо и «четверка», выдергивая одну-две ошибки из совокупности фактов, превращали их в «железные улики» и навешивали людям ярлыки каппутистов».[318]

Таким образом, было объявлено, что термин «каппутист» не имеет под собой «теоретических оснований». Было сказано, что ответственность за его появление падает на Линь Бяо, «четверку» и ее сторонников. Был обойден вопрос о роли Мао Цзэдуна в выдвижении этого термина, а также о его ответственности за последствия этого для многих руководителей в КНР, да и для многих людей, на которых обрушились удары «культурной революции». Практически обвинения в «каппутизме» были сняты со всех, против кого они ранее были выдвинуты.

Необходимо отметить, что существование этого термина было абсолютно нетерпимым для возвращенцев. Поэтому они настояли на том, чтобы в апреле 1978 г. в официальной печати было открыто заявлено, что Мао Цзэдун не говорил о «каппутистах внутри партии».

Далее, из развенчания термина «каппутист» следовало, что возвращенцы отрицали тезис о буржуазии внутри партии, тезис о «классовом» характере борьбы, которая была развернута Мао Цзэдуном во время «культурной революции» против своих противников, то есть против них самих. Это также означало, что в международном плане термин «каппутист» или утверждение о существовании буржуазии внутри компартий социалистических стран, по крайней мере, ставились под сомнение, если не отвергались. Таким образом, вопрос о «буржуазном перерождении» социалистических стран, применительно к их внутренней политике, для КПК после смерти Мао Цзэдуна повисал в воздухе, нуждался, даже с точки зрения руководителей партии в 1978 г., в дальнейшем рассмотрении.

Вопрос о репрессиях в ходе «культурной революции»

В 1978 г. не только признавался факт репрессий во время «культурной революции», но и подтверждался их масштабный характер. Например, отмечалось, что выражавшие свое недовольство Чжан Чуньцяо 28 января и 12 апреля 1967 г. в Шанхае были названы «контрреволюционерами», а многие из них арестованы.

Чжан Чуньцяо был обвинен в осуществлении «белого террора» по отношению к участникам «движения 5 сентября» 1968 г. Только в вузах и средних учебных заведениях Шанхая в то время число арестованных, изолированных, раскритикованных, подвергшихся проверке, в отношении которых было вынесено частное определение, достигло более трех тысяч человек. Репрессиям или травле подверглись каждый шестой преподаватель или студент шанхайской консерватории, где было много «дважды открывавших огонь» по Чжан Чуньцяо и недовольных действиями Цзян Цин, а также бывшего министра культуры Юй Хойюна. Шесть раз подавлялись волнения, направленные против Ван Хунвэня, на шанхайском заводе № 5703, где число репрессированных достигло 270 человек. Объектом наиболее жестокой травли со стороны «четверки» стали кадровые работники органов общественной безопасности и сферы культуры, так как «по характеру своей работы они лучше других знали позорную историю “четверки”».[319]

Таким образом, явно имелись силы, которые хотели бы предъявить «четверке» обвинения уголовного характера. Это могло вызвать цепную реакцию, поэтому выдвиженцы стремились не допускать такого развития событий.

Вопрос о «едином фронте»

Вопрос о «едином фронте», об отношении правящей политической партии в КНР к «демократическим партиям и организациям», вопрос об отношении к относительно многочисленным и играющим определенную роль в китайском обществе «демократическим деятелям» и к представителям бывших эксплуататорских классов, выходцам из семей бывших эксплуататоров, безусловно, становился актуальным в рассматриваемый период. Он имел при этом как внутренний, так и международный аспект.

Внутри страны речь шла о том, чтобы успокоить эти слои населения, проводить такую политику, чтобы у них был «выход», чтобы они могли надеяться на то, что их потомкам не придется быть изгоями в китайском обществе. Кроме того, и сами «демократические деятели», а также бывшие эксплуататоры хотели, чтобы им была гарантирована спокойная жизнь, работа, определенное участие в общественной и политической жизни.

Международный аспект этой проблемы также становился все более актуальным в связи с курсом на развитие связей со странами Запада, на сближение с ними, на привлечение для создания сильного Китая средств от китайцев, проживавших за рубежами КНР.

Таким образом, налицо были многочисленные проблемы. Они находили свое решение на практике, при этом различные политические силы внутри КПК использовали этот вопрос в своих интересах, напоминая, в частности, о ситуации как до «культурной революции», так и во время нее.

Например, указывалось на то, что Чжоу Эньлай выступал против попыток Линь Бяо и «четверки» распустить организацию «единого фронта», НПКСК, и входящие в него демократические партии. Чжоу Эньлай в этой связи заявлял, что «культурную революцию надо довести до конца, однако работу с единым фронтом нужно продолжать». Из этого следовало, что Мао Цзэдун проводил и в этом вопросе двойственную политику, акцентируя в зависимости от практических потребностей то одну, то другую сторону своей позиции. Чжоу Эньлай отражал мнение Мао Цзэдуна. В то же время Линь Бяо и «четверка» тоже отражали позицию Мао Цзэдуна. Мао Цзэдун одновременно хотел и осуществлять «классовую борьбу» против «буржуазии» и против сил, которые входили в «единый фронт», но считались «буржуазными», и не допускать исчезновения, по крайней мере номинально, этих сил, которые олицетворяли «классового врага».

Хотя на практике НПКСК не мешал Мао Цзэдуну, однако он думал в данном случае прежде всего о перспективах внешней политики КНР, об установлении и укреплении связей со странами Запада, о привлечении поддержки, в том числе финансовой, как с их стороны, так и со стороны зарубежных китайцев, о предстоявшем, с его точки зрения, решении сянганского, аомэньского и тайваньского вопросов, которые должны были решаться в условиях сохранения в КНР такого органа, как НПКСК. Имея в виду все эти перспективы, Чжоу Эньлай, отражая мнение Мао Цзэдуна, и говорил о том, что «культурную революцию надо доводить до конца, продолжая работу с единым фронтом».

На деле никакой работы с «единым фронтом», естественно, не велось; права, привилегии членов НПКСК в определенной степени ущемлялись[320], хотя НПКСК формально продолжал существовать.

Представляется, что выдвиженцы пытались в 1978 г. использовать этот вопрос для того, чтобы подкрепить свои позиции.

С одной стороны, они были согласны осудить Линь Бяо и «четверку» за неправильную линию в отношении «единого фронта» и его организации. С другой, они напоминали о том, что до начала «культурной революции» Чжоу Эньлай выступил против идеи организации «социалистического единого фронта». Дело в том, что, как утверждали выдвиженцы, некоторые работники отдела единого фронта ЦК КПК, находясь под влиянием Лю Шаоци, предлагали «в течение пяти лет ликвидировать классы» в КНР, заявить, что все население Китая состоит только из трудящихся, и как следствие — снять ярлык потомка эксплуататорских классов с десятков миллионов людей. Они предлагали реорганизовать демократические партии в социалистические партии и таким путем создать «социалистический единый фронт». Иначе говоря, так называемые демократические партии и организации сохранялись бы; изменились бы только их названия; они, по мысли Лю Шаоци и его сторонников, должны были бы превратиться или быть объявлены социалистическими демократическими партиями. Возможно, при таком развитии событий Лю Шаоци и другие получили бы возможность утверждать, что на этапе социализма в КНР сохраняется многопартийная система. Эта ситуация давала бы возможность, как, очевидно, представлялось Лю Шаоци, иметь более разветвленный и комплексный механизм общественной и общественно-политической жизни в КНР, который контролировал бы деятельность различных слоев китайского общества. Возможно, Лю Шаоци принимал во внимание и то обстоятельство, что КПК не могла вобрать в себя всех, кто так или иначе хотел бы участвовать в политической и общественной жизни.

Одним словом, и Лю Шаоци, и Мао Цзэдун хотели сохранять так называемый «единый фронт».

Однако Лю Шаоци хотел перевести его в категорию «социалистического института», в часть «социалистической надстройки»; собственно говоря, даже в часть многопартийной системы в КНР при социалистическом строе. Это была линия на демократизацию общественной жизни в КНР, на отказ от классовой борьбы.

Мао Цзэдун полагал, что в его интересах сохранять и подчеркивать именно «демократический», все еще не социалистический, а по существу, якобы буржуазный или буржуазно-демократический характер этого института, этого «единого фронта». Это была линия на сохранение тезиса о классовой борьбе, как определяющего жизнь в КНР.

Защищая взгляды Мао Цзэдуна, Чжоу Эньлай в свое время заявлял, что «полная ликвидация буржуазии является многотрудной исторической задачей всего периода социализма, которая ни в коем случае не может быть решена в течение всего лишь нескольких лет». Чжоу Эньлай, как всегда, следуя вплотную за Мао Цзэдуном, противился тогда линии Лю Шаоци на объявление КНР социалистической страной с вытекавшими в то время из этого теоретическими и практическими последствиями.

Чжоу Эньлай, далее, подчеркивал, что выдвижение лозунга «социалистического единого фронта» является недопустимым, ибо создание такого фронта сужало бы рамки «единого фронта». Представляется, что это надуманный аргумент, хотя и весьма типичный для мышления Чжоу Эньлая, который часто использовал парадоксы при защите позиций Мао Цзэдуна. В данном случае речь шла не о широком «едином фронте», а, по мысли Лю Шаоци, о принципиальной оценке вопроса о классах и о классовой борьбе в КНР.

Чжоу Эньлай в этой связи также говорил: «Лишь пролетарская политическая партия является социалистической партией. В нашей стране есть только одна социалистическая партия, а именно КПК. Мнение о том, что демократические партии могут превратиться в социалистические партии, ведет лишь к затушевыванию классовых противоречий, к затушевыванию объективно существующей классовой борьбы».[321]

Выдвиженцы, впервые доводя до общественности эти высказывания Чжоу Эньлая, стремились показать, что Чжоу Эньлай, как и Мао Цзэдун, как и они сами, считал, что в КНР «объективно существует» острая классовая борьба. Отсюда следовало, что Чжоу Эньлай по этому коренному вопросу выступал с Мао Цзэдуном против Лю Шаоци. Подчеркнуть общность своих позиций со взглядами Чжоу Эньлая было особенно важно для выдвиженцев в. период острой политической схватки с возвращенцами, которые в тактических целях высоко поднимали имя Чжоу Эньлая как символ «правильной линии» в период «культурной революции». Выдвиженцы прекрасно понимали, что на самом деле Чжоу Эньлай был вместе с Мао Цзэдуном в вопросе о своевременности и необходимости «культурной революции», однако они использовали двойственность и непоследовательность позиций возвращенцев.

Из всего этого следовало, что Мао Цзэдун сознательно тормозил процесс превращения КНР в социалистическое государство, а китайского общества — в социалистическое общество. Мао Цзэдун полагал, что и с точки зрения внутреннего состояния и степени развития общества в Китае, и с точки зрения внешнеполитических интересов его самого, его политической партии и его государства КНР выгоднее оставаться не исключительно социалистическим государством, а государством, где существует, в частности, «единый фронт» КПК с представителями других классов.

Итак, внутри страны Мао Цзэдуну нужны были основания для продолжения классовой борьбы, а в сфере внешней политики мост, который соединял бы его самого и его партию с не социалистическими силами на нашей планете.

Вопрос о пересмотре дел на 2-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва

Есть основания считать, что на 2-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва, состоявшемся в феврале 1978 г., одним из центральных был вопрос о пересмотре дел руководящих работников, которые необоснованно пострадали во время «культурной революции».

В принципе против пересмотра никто не мог возражать, но в то же время сопротивление этому пересмотру было довольно существенным.

Не случайно старые кадровые работники, считавшиеся в то время проходившими курс обучения в партийной школе при ЦК КПК, требовали, чтобы при пересмотре уничтожались обвинительные материалы, послужившие основанием для репрессий. Процесс пересмотра дел, по их словам, наталкивался на «сопротивление бюрократов и людей, находящихся под воздействием “четверки”».

Последние ссылались на то, что пересмотр дел ведет к пересмотру самой «культурной революции», в ходе которой они возникли. Они утверждали, что решение вопроса о кадрах — это «пересмотр всей великой культурной революции».

Возвращенцы не входили при этом в обсуждение вопроса о самой «культурной революции», но заявляли, что взгляды их противников являются «крайне ошибочными», что их «следует полностью раскритиковать», что «кадровый вопрос — это не только вопрос о нескольких людях, не только вопрос о политической судьбе этих лиц и вопрос об их родственниках и детях, но это и вопрос, касающийся всех кадровых работников и касающийся масс… Если вопрос о старых кадрах будет решен плохо, то кадры среднего и молодого поколений не смогут спокойно работать. Ведь кадры среднего и молодого поколений тоже постареют».[322]

Противники «культурной революции» обходили вопрос об оценке «культурной революции» и о Мао Цзэдуне как ее инициаторе. Они, однако, резко ставили вопрос об отношении к кадровым работникам, требуя восстановления справедливости.

В ходе реабилитации учреждений и целых сфер общественной и политической жизни некоторые, особенно сильно ненавидевшие «культурную революцию», деятели делали резкие заявления. Например, один из возвращенцев, назначенный после смерти Мао Цзэдуна и устранения «четверки» первым секретарем парткома провинции Хэйлунцзян, Ян Ичэнь, заявлял, что провинциальный партком до «культурной революции» был «красным, а не черным».[323] Это подрывало утверждение Мао Цзэдуна во время «культурной революции» о том, что именно по провинциальным парткомам следовало «открывать огонь».

Пересмотр вопроса о «черной линии»

Споры велись и вокруг вопроса о том, существовала ли «черная линия» в первые 17 лет существования КНР, с 1949 до 1966 г. «Штаб» Мао Цзэдуна выдвинул тезис о том, что в КНР господствовала так называемая «черная линия», «ревизионистская» или «буржуазная» линия, линия Лю Шаоци.

«Культурная революция» при этом трактовалась как решительная борьба против «черной линии».

В конце 1977 г., после XI съезда КПК, появились утверждения о том, что «вопрос о диктатуре «черной линии» в области литературы и искусства был сфабрикован “четверкой”».[324]

Выдвигался и другой тезис. Да, «черная линия» в области литературы и искусства существовала, и это — «контрреволюционная ревизионистская линия Лю Шаоци». Однако в общем господствующее положение всегда занимала «революционная линия председателя Мао Цзэдуна».[325]

Представляется, что возвращенцы стремились вообще отвергнуть постановку вопроса о «черной линии». Выдвиженцы не могли не обращать внимания на поднимаемый самой жизнью вопрос (дело в том, что жизнь вынуждала реабилитировать практически всех деятелей, которых во время «культурной революции» относили к активным проводникам «черной линии»), старались извлечь из его рассмотрения пользу для себя. Они утверждали, что всегда «господствующее положение занимала» «линия» Мао Цзэдуна, тем самым оправдывая собственную линию поведения в годы «культурной революции».

Иными словами, шла борьба за то, чтобы того или иного деятеля или группы лиц признали неотступно следовавшими за Мао Цзэдуном.

Тезис о «господствующем положении» одной из линий был, очевидно, на каком-то этапе приемлемым и для возвращенцев, которые видели в этом тезисе ступеньку к дальнейшему шагу — к отрицанию вообще так называемой «линии» Лю Шаоци. Поэтому до конца 1977 г. тезис о «господстве» «линии» Мао Цзэдуна в противовес и наряду с утверждением о «линии» Лю Шаоци получил широкое распространение.

В марте 1978 г., после 2-го пленума ЦК КПК 11-го созыва, сначала появилось утверждение о том, что Чжоу Эньлай издавна выступал против установки Линь Бяо и «четверки» о так называемом «господстве» «черной линии».[326] Затем утвердилось мнение о том, что такой линии вообще не существовало, что она была сформирована «штабом» Мао Цзэдуна в годы «культурной революции».

С вопросом о «черной линии» был связан и вопрос об оценке 17 лет, предшествовавших «культурной революции». «Вступить в схватку с этим семнадцатилетием» — таков был, как отмечала печать, лозунг «четверки». В частности, «четверка» хотела, «пробив брешь на фронте литературы и искусства, развернуть наступление на других фронтах. Поэтому «четверка» отрицала все успехи в социалистическом строительстве за эти семнадцать лет и открыто призывала действовать наперекор тому, что было в эти семнадцать лет».[327] Итак, «четверка» боролась против тех, кто занимал руководящие посты на протяжении первых семнадцати лет существования КНР, отрицала, что в эти годы проводилась в основном правильная линия.

В журнале «Хунци» (№ 11 за 1977 г.) утверждалось, что семнадцать лет до «культурной революции» характеризовались как «диктатура черной линии».[328] Были и еще более откровенные высказывания на эту тему. Утверждалось, что «четверка» «видела в семнадцати годах» до «культурной революции» лишь «господство черной линии Лю Шаоци». За этим «стояло желание показать, что только с выходом «четверки» на политическую арену появились (в частности) настоящие пролетарские искусство и литература, стала осуществляться революция в надстройке», начали воспитывать «большую группу передовых элементов» и проводить «стопроцентную» «революционную линию». Судя по всем этим высказываниям, «можно было подумать, что Новый Китай будто бы появился не в 1949 г., а в 1966 г.».[329]

Признавая, что «в течение семнадцати лет после освобождения были и подрыв, и вмешательство со стороны ревизионистской линии Лю Шаоци», возвращенцы утверждали, что «четверка» «изо всех сил старалась преувеличить роль ревизионистской линии Лю Шаоци, чтобы принизить все, что было нами сделано, и представить дело так, будто в это время не было ничего положительного, чтобы полностью затушевать революционную линию Мао Цзэдуна и великие успехи семнадцатилетия, пыталась от одностороннего преувеличения перейти к обобщению, от отрицания какого-то одного пункта перейти к отрицанию всего».[330]

Дело представлялось при этом таким образом, что противники «четверки» во время «культурной революции» выступали под лозунгом о том, что «красная линия идей Мао Цзэдуна всегда главенствовала и что большинство кадровых работников — это хорошие люди». Именно эта позиция вызвала ненависть «четверки», которая через своих ставленников стала «жестоко расправляться с теми, кто был иного мнения». Они прибегали к избиениям, погромам, грабежам и арестам.[331]

Очевидно, что во время рабочего совещания ЦК КПК, предшествовавшего 3-му пленуму ЦК КПК 11-го созыва, было принято решение о том, чтобы не упоминать более о «ревизионистской линии» Лю Шаоци. Упоминания о ней стали постепенно исчезать. Появились заявления о том, что «вред» делу развития в той или иной области наносили в большей мере Линь Бяо и «четверка»;[332] затем «черной» стала постепенно именоваться уже не «линия» Лю Шаоци, а «линия» Линь Бяо и «четверки».

Вопрос об отношении к своему прошлому, к истории действительно важен для живущего поколения людей в любой стране, в том числе и в Китае. Найти правильное определение того, что заслуживает одобрения, и того, что заслуживает осуждения, — дело не простое, требующее длительного времени. Важно, однако, иметь в виду, что в КНР эти проблемы не решены и до сих пор. В тот период, о котором идет речь, это была проблема практической политики, это был практический вопрос, касавшийся судеб и живущих тогда людей, и их родителей, предков, родственников, родных, которые погибли во время «культурной революции».

Вопрос о «демократическом централизме»

Перед руководителями КПК стоял очень серьезный вопрос о привлечении на свою сторону симпатий партийных и беспартийных масс, о развитии их трудовой и политической активности, о возрождении доверия к руководству, а также о методах наведения порядка в стране, о налаживании работы централизованного аппарата. Все это нашло свое выражение в выдвижении идеи о необходимости соблюдения принципов демократического централизма.[333] При этом утверждалось, что во время «культурной революции» «четверка» приняла на вооружение лишь «централизм», «отбросив демократию».[334] Более того, само появление «четверки» стало возможным потому, что «демократический централизм плохо осуществлялся», что уже в 1966 г. вопрос о демократическом централизме стоял очень остро, а в результате действий Линь Бяо и «четверки» этот вопрос «еще более обострился».[335]

То, что среди руководителей КПК в 1978 г. были сторонники демократии, отражало разнородность состава руководства партии.

Важно отметить, что тогда удалось прямо заявить о том, что при Мао Цзэдуне еще до «культурной революции» «существовал централизм без демократии». По сути, это означало, что возможна постановка вопроса о том, что при правлении Мао Цзэдуна вообще не было демократии и ее предстояло строить заново, а не просто «совершенствовать» якобы уже имевшуюся при Мао Цзэдуне «демократию». (Кстати, именно так впоследствии ставил вопрос генеральный секретарь ЦК КПК в 1987–1989 гг. Чжао Цзыян.)

В 1978 г. разворачивалась и углублялась, в частности, критика «системы консультаций», которая существовала как в годы «культурной революции», так и вообще при Мао Цзэдуне. В конце 1978 г. на совещании правоведов эта «система консультаций», которая в КНР заменила практику выборов и в органах государственной власти, и в руководящих партийных органах, была открыто раскритикована: «Из-за того что на протяжении многих лет не проводились выборы путем голосования граждан, 20–30-летние молодые люди не имели возможности осуществить свои права граждан на участие в голосовании…Использовавшийся метод «консультаций» при определении народных представителей страдает очевидными большими недостатками. На практике он превратился либо в решение об избрании руководящими кругами, либо в эклектическое соединение различных точек зрения, что не обязательно соответствует чаяниям широких масс. Метод консультаций широко распространился и используется во многих случаях там, где должны проводиться выборы путем голосования. В результате выборы стали формальностью».[336]

Вопрос об «основных потоках» в ходе «культурной революции»

В ходе осуждения «четверки» в конце 1978 г. стали выделять «основной поток культурной революции» как «этап в истории развития социализма в Китае». Развитие событий в этот период оценивалось следующим образом: упомянутый «основной поток» олицетворяли Чжоу Эньлай и «другие пролетарские революционеры старшего поколения»; противостоявшая им «четверка» была названа «черным противотечением культурной революции»; от действий «четверки» «в разной степени пострадали широкие массы китайского населения»; в ходе «культурной революции» эти два течения вели борьбу между собой; при этом в 1976 г. «разгорелась борьба не на жизнь, а на смерть между революцией и контрреволюцией, светом и тьмой, научным социализмом и феодальным социализмом». Деятельность «четверки», таким образом, характеризовалась как «феодальный социализм». Отмечалось также, что в КНР существовал «современный бюрократизм, бюрократизм коммунистов».[337]

Таким образом, речь шла о попытке дать новое теоретическое толкование политической борьбы в КНР, по крайней мере начиная с «культурной революции». Последние десять лет жизни Мао Цзэдуна (1966–1976 гг.) объявлялись временем господства «феодального социализма». Победу над ним удалось одержать только после смерти Мао Цзэдуна в 1976 г. Победители именовали себя представителями «научного социализма». Тезис Мао Цзэдуна о «наличии буржуазии внутри партии», чем, собственно, и оправдывалось развертывание «культурной революции», отвергался; вопрос ограничивался лишь признанием наличия «современного бюрократизма» среди членов партии, бюрократизма, с которым надлежало бороться обычно принятыми в партии методами, но не «культурными революциями».

Пересмотр вопроса о борьбе линий в партии

Во время 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва и предшествовавшего ему рабочего совещания появился тезис о том, что история партии, история борьбы внутри нее, не сводится к борьбе линий: «Внутрипартийная борьба не всегда перерастает в борьбу линий, и даже когда разногласия внутри партии затрагивают вопросы линий, это не обязательно означает проявление антагонистических противоречий, хотя и может привести к этому, как это произошло в случае с “четверкой”».[338]

Отрицалось, что те, против кого выступал «штаб» Мао Цзэдуна, проводили некую «неправильную линию».

Признавалось, что даже в тех случаях, когда затрагивались вопросы линии (вероятно, имелись в виду разногласия по вопросу о том, ориентировать ли страну на допустимость и возможность войны против нашей страны, других государств), это не было проявлением антагонистических противоречий.

Таким образом, получалось, что разногласия между Мао Цзэдуном и Лю Шаоци затрагивали даже некоторые вопросы основного направления развития страны, однако Лю Шаоци просто предлагал иные методы достижения тех же целей. Так сохранялось главное направление развития КНР и в то же время оправдывались методы Лю Шаоци.

Можно было предполагать, что в дальнейшем этот тезис вызовет споры и борьбу внутри партии. Однако во время проведения 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва возвращенцам удалось именно так поставить этот вопрос и даже провести это мнение через открытую печать.

Изменение толкования вопроса о «левом» и «правом» уклонах в партии

Также появилось новое толкование вопроса о «левом» и «правом» уклонах в партии.[339]

Утверждалось, что «левое» не лучше «правого». Констатировалось, что примерно с конца 1950-х гг. среди довольно значительного числа людей в КНР распространилось убеждение, будто бы «левое» лучше «правого» и что лучше считаться «левым», чем «правым».

Примерами, отражавшими такой подход к делу, могли служить «перегибы в ряде районов страны и ведомств в период борьбы с правым уклоном», «поветрие завышения» достигнутых показателей в развитии промышленного и сельскохозяйственного производства в период «великого скачка», «поветрие коммунизации», то есть создания в деревнях так называемых «народных коммун», имевшее место в период «великого скачка» и нашедшее проявление в «уравниловке». Все эти явления нанесли огромный ущерб. Ранее «левыми» уклонами были линии Ли Лисаня и Ван Мина. Подчеркивалось, что в 1958 г., когда было поднято «поветрие коммунизации», сопровождавшееся «едой из общего котла», и когда осуществлялся «фальшивый коммунизм», «левизна» нанесла большой ущерб. Этот урок рекомендовалось не забывать.[340] Утверждалось, что считать «левое» лучше «правого» и потому выступать только против «правого» и не выступать против «левого» — это «крайне ошибочная» позиция.[341] В начале 1979 г. появился тезис о том, что нельзя именовать «четверку» «по форме “левыми”, а по существу “правыми”». В этой связи фактически отрицалось и само деление на «левых» и «правых». Говорилось о том, что могут быть лишь правильная и неправильная линии.

Представляется, что таким образом постепенно подводилась основа под обвинение всех тех, кто действовал заодно с «четверкой», Линь Бяо, Чэнь Бода и даже с Мао Цзэдуном (хотя и не упоминая его имени) в проведении «неправильной линии».

Вопрос о реабилитации руководящих работников партии

В период между 2-м и 3-м пленумами ЦК КПК 11 — го созыва, то есть с февраля по декабрь 1978 г., в КНР были реабилитированы почти все пострадавшие во время «культурной революции».

Реабилитация оказалась длительным и сложным процессом. Она встречала серьезное сопротивление прежде всего тех руководителей, которые заняли свои посты в ходе «культурной революции». На XI съезде партии не удалось добиться принятия решений о реабилитации пострадавших в ходе «культурной революции». Даже в ноябре 1977 г. действия в отношении партийных функционеров, осуществлявшиеся в ходе «культурной революции», в принципе и в целом официально одобрялись. В печати можно было прочитать заявления такого рода: «Следует помнить, что великая пролетарская культурная революция явилась невиданной в истории политической революцией, широким и углубленным движением по упорядочению партии и проверке кадров. В ходе великой пролетарской культурной революции были очищены революционные ряды, были отброшены плохие элементы, достигнуты большие успехи, приняты решения о прошлом ряда товарищей, чего длительное время не удавалось достичь и что позволило продолжать работу в интересах социализма… Что касается ошибочных суждений в отношении некоторых товарищей, то они порождены подрывом со стороны антипартийных группировок Линь Бяо и «четверки», и их нельзя сваливать на товарищей, занимавшихся конкретной работой, и привлекать их к индивидуальной ответственности, раскалывать единство среди товарищей».[342]

Выдвиженцы выступали за то, чтобы не изменять решений «о прошлом» целого ряда функционеров партии. Вместе с тем они вынужденно соглашались с реабилитацией некоторых из пострадавших в ходе «культурной революции», но считали, что это допустимо только в качестве единичных решений по каждому конкретному делу. Они не были согласны с постановкой вопроса о том, что следует в принципе пересмотреть вопросы о функционерах, пострадавших во время «культурной революции». Они тем более были против того, чтобы кто бы то ни было из них понес ответственность за действия во время этой кампании. Такое положение сохранялось вплоть до февраля 1978 г., до 2-го пленума ЦК КПК 11-го созыва.

Начиная с марта 1978 г. началась волна массовой реабилитации старых кадровых работников как оставшихся в живых, так и уже скончавшихся.

В зарубежную печать просочились сообщения о том, что специальная группа ЦК КПК в 1978 г. пересматривала ряд дел. На основании ее рекомендаций ЦК КПК принимал специальные решения о реабилитации. Было принято решение о реабилитации 61 руководящего деятеля 1930-х гг., а также о реабилитации наказанных за «февральские события» 1967 г. Сообщалось о реабилитации Пэн Дэхуая, который был арестован в декабре 1966 г. и погиб в 1974 г. Среди реабилитированных были политработники и ученые, оказавшие в свое время поддержку Пэн Чжэню и причастные к разработке документа, который именовался «февральской программой» 1966 г.[343]

Реабилитация сторонников Хэ Луна

Первой была реабилитирована группа кадровых работников, объединявшихся в свое время вокруг маршала Хэ Луна. В статье бывшего начальника генерального штаба НОАК Ло Жуйцина говорилось о том, что в ходе «культурной революции» Чжоу Эньлай «всячески оберегал таких старых кадровых работников, как Хэ Лун, Ян Юн и другие».[344]

Тезис о том, что Чжоу Эньлай выступал на стороне пострадавших кадровых работников, являлся в этот период непременным элементом статей о реабилитации. О том, что Чжоу Эньлай выступал в защиту Хэ Луна, писал в то же время Сюй Сянцянь.[345] Летом 1978 г. было объявлено, что «четверка» совершала нападки на функционеров во главе с Хэ Луном и что ныне ЦК КПК пересматривает «дела товарищей, сфабрикованные» «четверкой»; многие уже реабилитированы.[346]

В июле 1978 г. известили о том, что бывший до «культурной революции» командующим бронетанковыми войсками НОАК Сюй Гуанда подвергся репрессиям со стороны Линь Бяо и «четверки», «потерял свободу» и «в конце концов, понеся незаслуженную обиду, скончался». В 1978 г. военный совет ЦК КПК принял решение о реабилитации Сюй Гуанда. В статьях говорилось о том, что Линь Бяо старался доказывать участие Сюй Гуанда в «якобы планировавшемся Хэ Луном захвате руководства армией».[347]

Очевидно, что после принятия принципиального решения о пересмотре дел пострадавших во время «культурной революции» появилась возможность сначала заявлять о том, что их защищал Чжоу Эньлай, затем отмечать, что эти люди выступали против Линь Бяо и «четверки», и, наконец, объявлять, что их «дела» пересматриваются в ЦК партии. Постепенно в течение всего 1978 г. массы таким образом подводились к положительному восприятию официально объявленных решений о реабилитации того или иного функционера. Конечно, такой ход процесса вызывался и реальным сопротивлением выдвиженцев «культурной революции», находившихся в составе политбюро ЦК партии и в других ее руководящих органах.

Весьма характерно, что реабилитация началась с военных, с военачальников. Именно их нужно было успокоить прежде всего. Руководители КПК были заинтересованы в том, чтобы в армии не было недовольства их действиями.

В то же время это отражало и главенствующую роль военачальников в системе управления партией и государством. Известные военачальники требовали, чтобы их и их коллег реабилитировали в первую очередь.

Группировки военачальников, связанные в свое время с маршалами Хэ Луном и Пэн Дэхуаем и пострадавшие более всего во время «культурной революции», оказывали наиболее сильное давление в пользу восстановления доброго имени военных.

Представителям группировок военачальников, которые либо не пострадали, либо пострадали в меньшей степени (группировки маршалов Лю Бочэна — Сюй Сянцяня и маршала Не Жунчжэня), приходилось идти навстречу своим коллегам, стремясь налаживать отношения и создавать ситуацию, которая устраивала бы большинство военачальников.

Восстановление доброго имени Ли Дачжао, Ван Жофэя, Ли Да, Пэн Бая

Волна реабилитации постепенно усиливалась. В феврале 1978 г. появились сообщения о восстановлении доброго имени тех, кто сыграл заметную роль в истории КПК, в частности, в статье об исторических заслугах одного из основателей КПК Ли Дачжао было сказано, что «четверка» без оснований навешивала на него «ярлык изменника».[348]

В апреле 1978 г. было объявлено о том, что участник переговоров между КПК и Гоминьданом в Чунцине видный деятель КПК Ван Жофэй, погибший в 1946 г. в авиакатастрофе во время возвращения в Яньань, был необоснованно очернен. Его родственники подверглись травле: жена провела в тюрьме восемь лет, а единственный сын был вынужден постоянно скрываться.[349]

В августе известили о реабилитации одного из основателей КПК Ли Да, которого в 1966 г. в центральной печати назвали «черным бандитом».[350] Ли Да был замучен и погиб 24 августа 1966 г. Доброе имя ему было возвращено 25 августа 1978 г.[351]

В декабре 1978 г. вдова Ли Да получила возможность рассказать о мучениях своего мужа, который был арестован в начале «культурной революции». Его объявили главарем «Села Трех семей» в Уханьском университете (по аналогии с Пекином, где осуждали свое «Село Трех семей», трех видных деятелей культуры, обвиненных в критическом отношении к Мао Цзэдуну и его политике до «культурной революции»), ректором которого он тогда являлся, и назвали «вожаком черной банды», к числу участников которой были отнесены более 200 преподавателей и служащих университета. Поводом для ареста послужило то, что Ли Да не скрывал своего несогласия с так называемой «теорией вершины», заявлениями о том, что идеи Мао Цзэдуна являются «вершиной» человеческой мысли. Ли Да страдал от желудочных кровотечений и диабета, болезни, которая требует постоянного медицинского контроля и регулярного приема лекарств, несмотря на это, его возили на «митинги борьбы» против него, оскорбляли, мучили и, наконец, лишили лекарств. Более того, ему было отказано в госпитализации даже за собственный счет. 13 августа 1966 г. Ли Да впал в состояние комы, однако и тогда его не положили в больницу. Обращаясь к своим мучителям, Ли Да говорил: «Мы, коммунисты, оказывали медицинскую помощь индийским пленным (во время боев на китайско-индийской границе на рубеже 1950–1960-х гг. — Ю.Г.), вы должны принять меры и лечить меня». (Известно, что Ли Да обращался за помощью к Мао Цзэдуну, с которым был лично знаком, однако его обращение осталось без ответа. — Ю.Г.)

Наконец, 22 августа Ли Да поместили в больницу, где его почти не кормили. 24 августа 1966 г. Ли Да умер. Его вдова заключала свою статью риторическим вопросом: «Разве может быть хотя бы малейшее недопонимание в вопросе о том, умер ли Ли Да от болезни, или его умертвили?!»[352]

В одной из статей, опубликованных в конце 1978 г., появились слова одобрения деятельности Цинь Бансяна (Бо Гу).[353]

На 49-ю годовщину со дня гибели известного вожака коммунистов Пэн Бая центральная печать откликнулась статьей о нем и о злоключениях его родных во время «культурной революции». Его сын Пэн Хун был «затравлен до смерти», о чем родственников известили только восемь лет спустя. Затем довели до смерти 90-летнюю мать Пэн Бая, которую бросили в тюрьму, а также племянника и других родных Пэн Бая. Вину за беззакония газета возлагала на Линь Бяо и «четверку».

С другой стороны, подчеркивалось, что Чжоу Эньлай, Е Цзяньин «проявляли чрезвычайную заботу» о родных Пэн Бая. Например, они дали распоряжение одному из руководителей Гуанчжоу Чэнь Юю переправить мать Пэн Бая в Гуанчжоу и защитить ее, а также послали рабочую группу для проведения расследования. Однако «из-за вмешательства и подрыва со стороны Линь Бяо и «четверки» вопрос так и не был решен».[354]

Имена посмертно реабилитированных стали регулярно появляться в печати начиная с середины 1978 г.

Реабилитация Чжоу Жунсиня и ряда других лиц

В процессе пересмотра дел оказывалось легче реабилитировать тех, кто пострадал в последние годы жизни Мао Цзэдуна, чем подвергшихся преследованиям в разгар «культурной революции».

Например, в сентябре 1977 г., после XI съезда КПК, в печати было восстановлено доброе имя бывшего министра просвещения Чжоу Жунсиня. Было объявлено о том, что в начале 1975 г. Чжоу Жунсинь работал над претворением в жизнь директив в области просвещения, данных Дэн Сяопином, который как заместитель премьера Госсовета КНР высказался за «исправление и упорядочение просвещения». Чжоу Жунсинь развернул тогда борьбу против «метафизики», которую насаждала «четверка» во главе с Цзян Цин. Из-за этого «четверка», особенно Чжан Чуньцяо, подвергла Чжоу Жунсиня нападкам. Чжан Чуньцяо выдвинул против Чжоу Жунсиня ряд ложных обвинений. Чжоу Жунсинь стал объектом безжалостной борьбы, жестоких ударов и преследований, которые привели его к болезни и смерти.[355]

Многие из пострадавших умерли в 1978 г., так и не дождавшись прижизненной реабилитации. Например, 15 июля скончался бывший секретарь бюро ЦК КПК по Юго-Западному Китаю Цзэн Сишэн. 21 июля, через шесть дней после смерти, он был реабилитирован посмертно. При этом было сказано, что Цзэн Сишэн умер «в результате репрессий со стороны Линь Бяо и “четверки”».[356]

В декабре 1978 г. появились сообщения о перезахоронении останков бывшего заместителя заведующего отделом международных связей ЦК КПК Сюй Ли и бывшего председателя народного суда высшей ступени провинции Чжэцзян У Чжуляня. Оба они умерли в результате преследований со стороны «четверки».[357] Такие сообщения стали обычными в эти месяцы.

В конце 1978 г. были реабилитированы с перезахоронением останков на кладбище Бабаошань председатель Государственного комитета по науке и технике Фань Чжанцзян и бывший министр первого министерства легкой промышленности Ван Синьюань. Было объявлено, что Фань Чжанцзян скончался в 1979 г., а Ван Синьюань — в 1969 г.; оба в результате преследований со стороны «четверки».[358]

Реабилитация Цао Дицю

К июню 1978 г. было пересмотрено дело бывшего секретаря горкома и председателя народного комитета Шанхая Цао Дицю. Было объявлено, что он скончался 3 февраля 1976 г. в Шанхае «в результате клеветы и преследований со стороны «четверки» и ее сообщников». 23 июня 1978 г. шанхайский горком по решению ЦК КПК устроил «торжественную реабилитацию» Цао Дицю. Выступивший на митинге, устроенном по этому случаю, секретарь Шанхайского горкома КПК Ван Ипин сказал, что Цао Дицю долгое время находился «в изоляции» по надуманному обвинению в том, что он стал «крупным ренегатом» еще во время тюремного заключения при Гоминьдане. Цао Дицю дважды обращался с жалобами к Мао Цзэдуну и к Чжоу Эньлаю, однако его письма задерживали «сторонники» «четверки».[359] Письма Цао Дицю, адресованные Мао Цзэдуну и Чжоу Эньлаю, несомненно, попадали к Хуа Гофэну, который в то время выполнял обязанности министра общественной безопасности. Очевидно, именно в этой связи вопрос о Цао Дицю вновь обсуждался во время рабочего совещания, предшествовавшего 3-му пленуму ЦК КПК 11-го созыва. В октябре 1978 г. печать вновь напомнила о том, что Цао Дицю был «объявлен изменником» и «жестоко искалечен», что Цао Дицю скончался «в застенках» 29 марта 1976 г. (так появились две даты кончины Цао Дицю. — Ю.Г) в возрасте 67 лет, что в 1973 и 1975 гг. Цао Дицю дважды обращался с письмами к Мао Цзэдуну, Чжоу Эньлаю и ЦК КПК, веря, что Мао Цзэдун и ЦК КПК «обязательно примут справедливое решение по его вопросу».[360] Такие высказывания свидетельствовали о том, что претензии в этой связи предъявлялись Хуа Гофэну; косвенно это было и обвинением Мао Цзэдуна, это было и прозрачным намеком на то, что Чжоу Эньлай тоже не помог Цао Дицю.

Реабилитация Цзянь Боцзаня

Отметим, что Мао Цзэдун, критикуя во время «культурной революции» известного китайского историка Цзянь Боцзаня, называл его по имени. В марте 1978 г., после 2-го пленума ЦК КПК 11-го созыва, Цзянь Боцзань был посмертно реабилитирован с объявлением о том, что «Гуань Фэн, Ци Бэньюй и компания по указке и при поддержке Чэнь Бода и «четверки» навешивали ярлыки на товарища Цзянь Боцзаня для того, чтобы запугать других людей». Они, в частности, называли Цзянь Боцзаня «очернителем крестьянских восстаний», человеком, «клевещущим на крестьян-бедняков и низших середняков».[361]

Реабилитация Цзянь Боцзаня была одной из первых посмертных реабилитаций после 2-го пленума ЦК КПК 11-го созыва. Вина за его гибель возлагалась прежде всего на группу Гуань Фэна, Ци Бэньюя. В то же время публичная реабилитация Цзянь Боцзаня была еще одним прозрачным намеком на вину Мао Цзэдуна, затравившего до смерти этого и многих других китайских интеллигентов.

К осени 1978 г. появились сообщения о том, что «готовится к переизданию» собрание трудов Цзянь Боцзаня. Утверждалось, что на 12-м пленуме ЦК КПК 8-го созыва Мао Цзэдун распорядился освободить историка, однако на того обрушилась новая серия допросов. Цзянь Боцзань и его жена погибли 18 декабря 1968 г.[362] Таким образом, были обнародованы новые факты, а Мао Цзэдун представал в роли двурушника, который на людях отдавал одни распоряжения, заверял ЦК партии в одной своей позиции, а на деле, через своих подручных, делал совсем иное, в частности вскоре после 12-го пленума ЦК КПК 8-го созыва избавился от Цзянь Боцзаня.

Реабилитация Сунь Ефана

Были реабилитированы многие ученые, среди которых видный экономист Сунь Ефан. Во время «культурной революции» Чэнь Бода и «четверка» подвергли его гонениям, назвав «контрреволюционным ревизионистским элементом за то, что он написал несколько докладов для внутрипартийного пользования по вопросам экономической политики».[363]

Реабилитация деятелей культуры: Лю Шикуня, Чэнь Дэнкэ, Лао Шэ, Лю Цина, Чжао Шули, Сунь Вэйши

Весной 1978 г. было сообщено о реабилитации около тысячи деятелей культуры,[364] что означало, реабилитацию всех тех работников литературы и искусства, которые пострадали во время «культурной революции».

Как уже упоминалось, с 27 мая по 5 июня в Пекине было проведено заседание всекитайского комитета ВАРЛИ. На заседании присутствовали Мао Дунь, Чжоу Ян, Фу Чжун, Ба Цзинь, Ся Янь, Чжан Гуаннянь. Одно перечисление этих широко известных имен свидетельствовало о восстановлении доброго имени деятелей искусства и литературы.[365]

В июле 1978 г. в центральной печати Чжоу Ян, который до «культурной революции» был заместителем заведующего отделом пропаганды ЦК КПК и куратором фронта литературы и искусства в КНР, был назван советником Академии общественных наук Китая.[366]

23 апреля 1978 г. 39-летний пианист Лю Шикунь (в свое время лауреат конкурса им. П.И.Чайковского в Москве) дал интервью корреспонденту агентства Франс Пресс в Пекине. Лю Шикунь подтвердил, что в 1962 г. он женился на дочери маршала Е Цзяньина, и опроверг слухи о том, что члены революционных молодежных массовых организаций во время «культурной революции» переломали ему пальцы. Однако, сказал он, они выворачивали ему руки, сломав правую в двух местах. Его жена также подверглась преследованиям. Лю Шикуня обвиняли в шпионаже в пользу иностранных государств (скорее всего, хотели представить его «советским шпионом», чтобы затем перебросить мостик для обвинений в «предательстве» или «шпионаже» самого маршала Е Цзяньина. — Ю.Г.).

В 1977 г. агентство Синьхуа сообщало, что Лю Шикунь был осужден на пожизненное тюремное заключение за отказ встать на колени перед Цзян Цин и Линь Бяо. Лю Шикунь сказал, что его держали в камере в одной из тюрем в Пекине. Около ста музыкантов из оркестра (с которым играл Лю Шикунь) были заключены в тюрьму или содержались под домашним арестом. Лю Шикунь был освобожден в 1973 г.; благодарил он за это Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая.[367]

Был реабилитирован и писатель Чэнь Дэнкэ. 8 июля 1968 г. «Жэньминь жибао» раскритиковала его роман «Буря», после чего писателя заключили в тюрьму, где он провел пять лет. Во время «культурной революции» Чэнь Дэнкэ осуждали «за связь» с первым секретарем комитета КПК провинции Аньхой Ли Баохуа (сыном Ли Дачжао) и с Лю Шаоци.[368]

В июне 1978 г. был посмертно реабилитирован народный писатель Лао Шэ. Председатель союза китайских писателей Мао Дунь в речи на траурном собрании сказал, что Лао Шэ принимал «активное участие в великой пролетарской революции».[369] В этом можно было усмотреть завуалированную критику того, как поступили с Лао Шэ.[370] На самом деле Лао Шэ покончил с собой в знак протеста против издевательств, которым его подвергли активисты «культурной революции».

После смерти 13 июня 1978 г. известного писателя Лю Цина на его похоронах другой писатель Лю Байюй заявил, что Лю Цин более десяти лет не имел возможности заниматься писательским трудом, а его жену «довели до смерти». В январе 1979 г. в газетах были помещены воспоминания о писателе Чжао Шули, «скончавшемся в заключении» 23 сентября 1970 г.[371]

В октябре 1978 г. было восстановлено доброе имя Сунь Вэйши — режиссера одного из ведущих театров. Сунь Вэйши была приемной дочерью Чжоу Эньлая. В появившихся в газетах материалах говорилось о том, что Цзян Цин долгое время питала ненависть к Сунь Вэйши. (Можно предположить, что Цзян Цин, помимо прочего, завидовала талантам Сунь Вэйши. Кроме того, одно время Сунь Вэйши общалась с Мао Цзэдуном.) В начале «культурной революции» Цзян Цин стала преследовать Сунь Вэйши. При этом у Цзян Цин была договоренность с Е Цюнь, женой Линь Бяо, о том, чтобы содействовать друг другу в аресте личных врагов, в числе которых была и Сунь Вэйши. (Вполне возможно, что Цзян Цин ревновала Сунь Вэйши, мужем которой был известный киноактер Цзинь Шань; в свое время судьбы Цзян Цин и Цзинь Шаня тоже пересекались.)

Атака против Сунь Вэйши была организована таким образом, что ее осаждали активисты движения, пытавшиеся получить у нее фактические сведения, которые можно было бы использовать против Чжу Дэ, Чэнь И, Чжоу Эньлая.

В декабре 1967 г. муж Сунь Вэйши Цзинь Шань был арестован по бездоказательному «шпионскому делу». В их доме был произведен тщательный обыск и изъяты письма и другие материалы. Сунь Вэйши не имела никаких сведений о судьбе мужа с момента его ареста. 1 марта 1968 г. была арестована и сама Сунь Вэйши, находившаяся в то время на «трудовом перевоспитании». На нее надели наручники и поместили в тюрьму как «советскую шпионку» или «советского спецагента», хотя «не было никаких доказательств этого». (Сунь Вэйши, на свою беду, хорошо владела русским языком, училась в нашей стране и даже одно время выполняла обязанности переводчицы при Мао Цзэдуне. — ЮГ.) С того момента, как она попала в тюрьму, ее рассматривали как смертницу. В тюрьме ее избивали. 14 октября 1968 г. она погибла в заключении. (Это произошло тогда, когда Чжоу Эньлай представлял пленуму ЦК партии доклад с обвинениями в адрес Лю Шаоци. — Ю.Г.) Лишь когда она умерла, с нее сняли наручники. Тело ее было обезображено побоями. В печати подчеркивали, что, несмотря на требование Чжоу Эньлая расследовать обстоятельства смерти Сунь Вэйши, ее труп был кремирован.[372]

Реабилитация У Ханя

23 декабря 1978 г. в официальной печати впервые в положительном контексте был упомянут У Хань, а также названа его пьеса «Разжалование Хай Жуя».[373] 29 декабря было сообщено, что У Хань скончался в результате преследований со стороны «четверки».[374]

Можно предположить, что решение о реабилитации У Ханя было принято во время проведения рабочего совещания ЦК КПК и 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва.

У Хань был известным историком. Он написал пьесу «Разжалование Хай Жуя», идею которой ему подсказал Мао Цзэдун. Статья с критикой и У Ханя, и его пьесы была опубликована в конце 1965 г. и явилась предвестником «культурной революции». У Хань был также заместителем председателя народного правительства Пекина, члена политбюро ЦК КПК Пэн Чжэня, раскритикованного и снятого с должности в первой половине 1966 г.

Реабилитация Тао Чжу

Сложным и длительным был процесс реабилитации тех, кто входил в политбюро ЦК КПК. Слухи о реабилитации Тао Чжу ходили давно, с середины 1970-х гг., когда в печати промелькнуло имя его супруги. Особенно упорными эти слухи стали зимой 1977 г. В Сянгане газеты сообщали, что Тао Чжу, занимавший пост заведующего отделом пропаганды ЦК КПК с июля по сентябрь 1966 г. и являвшийся членом политбюро ЦК КПК, посмертно реабилитирован.[375] Однако только 1 декабря 1978 г. в «Жэньминь жибао» были помещены воспоминания о Тао Чжу его дочери Тао Сылян.

Тао Сылян писала, что впервые узнала о нападках на отца вечером 4 января 1967 г., когда ей довелось в Шанхае прочитать листовку, озаглавленную «Долой Тао Чжу!». В листовке приводились высказывания Цзян Цин и Чэнь Бода на массовом митинге, состоявшемся в тот день. На этом митинге говорилось, что Тао Чжу является «крупнейшим монархистом» или «крупнейшим защитником императора» в КНР. (Это означало, что в соответствии с решением «штаба» Мао Цзэдуна по руководству «культурной революцией» Тао Чжу был назван крупнейшим из руководителей партии, защищавших Лю Шаоци, которого тогда в «штабе» Мао Цзэдуна именовали «императором» или «монархом. — Ю.Г.)

Цзян Цин и Чэнь Бода призвали «массы» «вытащить» Тао Чжу. После этого Тао Чжу, который был членом постоянного комитета политбюро ЦК КПК и заместителем премьера Государственного совета КНР, был устранен с политической сцены без рассмотрения вопроса на каком-либо заседании партийных органов. В этой связи Тао Сылян задавала вопрос: «Как такое могло случиться?» (Вопрос этот был, конечно, риторическим. Всем в КПК и в КНР было очевидно, что таким образом выполнялось единоличное решение Мао Цзэдуна. Чэнь Бода, как руководитель Группы по делам культурной революции при ЦК КПК, и Цзян Цин, как заместитель руководителя этой группы, лишь реализовывали решение Мао Цзэдуна. — Ю.Г)

Тао Сылян писала, что знакомые информировали ее о том, что причиной репрессий был отказ ее отца выполнить требование Цзян Цин взять на себя инициативу при выступлении против Дэн Сяопина на заседании в ЦК КПК; Тао Чжу пытался также защищать некоторых людей и вступил из-за этого в конфликт с Цзян Цин и Чэнь Бода.

В августе 1967 г. Тао Сылян смогла навестить отца и мать, находившихся, по ее выражению, «в коридорах свастики». (Тао Сылян обыгрывала тут два обстоятельства: с одной стороны, дом, в котором содержали ее отца и мать на территории дворцового комплекса Чжуннаньхая, где жили руководители ЦК партии, имел галереи в форме свастики; с другой, она хотела таким образом подчеркнуть, что ее родители попали в руки фашистов. — Ю.Г.) К тому времени Тао Чжу был полностью лишен свободы, и ему было запрещено говорить об актуальных событиях. Его вывозили в город лишь для «читки дацзыбао» с критикой в его адрес и в адрес других людей. В октябре 1968 г. здоровье Тао Чжу ухудшилось, однако тюремные власти разрешили направить его в больницу лишь в апреле 1969 г., когда в состоянии Тао Чжу наступил кризис.

В октябре 1968 г. тюремщики известили Тао Чжу о том, что в соответствии с «духом приказа номер один» его высылают в Хэфэй, административный центр провинции Аньхой. Жене был предоставлен выбор: отправиться вместе с ним и отказаться от контактов с единственной дочерью либо выехать на жительство в деревню в провинцию Гуандун. Сам Тао Чжу (понимая, что дни его сочтены. — Ю.Г.) настоял на втором варианте. Он умер от рака поджелудочной железы 30 ноября 1968 г. в возрасте 61 года.[376]

Вопрос о пересмотре дел на рабочем совещании ЦК КПК осенью 1978 г

Во время рабочего совещания ЦК КПК осенью 1978 г., велись острые споры по вопросу о пересмотре дел периода «культурной революции». В принципе к тому времени стало общепризнанным, что во время «культурной революции» было «сфабриковано много необоснованных, ошибочных дел», «большая группа кадровых работников, подвергаясь нападкам и преследованиям, не могла нормально работать». Было еще раз подчеркнуто, что после смерти Линь Бяо Мао Цзэдун «лично предложил реабилитировать Хэ Луна и других оклеветанных и затравленных товарищей».[377]

Складывается впечатление, что Мао Цзэдун в начале «культурной революции» считал необходимым репрессировать только одного из маршалов, а именно Пэн Дэхуая, и его сторонников. Затем, очевидно идя навстречу пожеланиям Линь Бяо, Мао Цзэдун согласился на репрессии в отношении другого маршала, Хэ Луна, и его сторонников. Наконец, Мао Цзэдун не подвергал репрессиям, но в то же время лишил возможности участия в политической жизни еще одного маршала, то есть Чэнь И.

В то же время Мао Цзэдун не репрессировал маршалов Лю Бочэна, Сюй Сянцяня, Не Жунчжэня, Е Цзяньина и их сторонников. Более того, он сам поддерживал их во время «культурной революции». Все они не выступали против Мао Цзэдуна, по сути дела, поддерживали его, хотя и не сотрудничали с маршалом Линь Бяо. Мао Цзэдун предпочитал иметь в армии две группировки: Линь Бяо и упомянутых маршалов, Лю Бочэна и других, создавая ситуацию, при которой обе группировки были заинтересованы в том, чтобы сохранять свое положение в обмен на поддержку Мао Цзэдуна.

В то же время вплоть до 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва не были приняты решения по важнейшим делам периода «культурной революции». Более того, сохранялись существенные оговорки при подходе к пересмотру дел. Выдвиженцам «культурной революции» во время упомянутого рабочего совещания ЦК КПК удавалось отстаивать тезис о том, что в репрессиях виноваты лишь Линь Бяо и «четверка». Далее, выдвиженцы напоминали о своей роли в устранении «четверки», о том, что «ЦК партии и председатель Хуа Гофэн» «вторично даровали свободу» людям, получившим возможность вернуться к активной политической деятельности. Выдвиженцы предупреждали о том, что пересмотр в принципе отношения к «культурной революции» явился бы, с их точки зрения, и пересмотром в принципе отношения к Мао Цзэдуну. Они призывали «разграничивать великие плоды, достигнутые в руководимой председателем Мао Цзэдуном культурной революции, и дурные последствия действий Линь Бяо, «четверки» и их приспешников». Выдвиженцы предостерегали тех, кто выступал за полное очищение от последствий «культурной революции», утверждая, что «антипартийные карьеристы могут использовать этот вопрос для выступления против председателя Мао Цзэдуна, премьера Чжоу Эньлая».[378]

Такой была информация в открытой печати о работе рабочего совещания. Существенным представляется то, что выдвиженцы выдвигали тезис о том, что они лишь выполняли распоряжения Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая. Имена Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая при этом связывались воедино, когда речь шла о «культурной революции», ее идеологии и практике.

Решения 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва по вопросу о пересмотре дел

Чрезвычайно важным решением 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва, состоявшегося в декабре 1978 г., явилось объявление о реабилитации большой группы руководителей партии и государства, пострадавших при Мао Цзэдуне. В коммюнике подчеркивалось, что на пленуме «были исправлены ошибочные оргвыводы, сделанные в отношении товарищей Пэн Дэхуая, Тао Чжу, Бо Ибо, Ян Шанкуня и других товарищей, отдано должное их заслугам перед партией и народом». Отмечалось, что «при решении этих вопросов, оставшихся от прошлого, пленум исходил из принципа уважения фактов и обязательного исправления ошибок, за что неизменно выступал товарищ Мао Цзэдун». В документе говорилось: «Пленум единодушно считает, что, только решительно пересмотрев все дела, сфабрикованные на основании надуманных, ложных и ошибочных обвинений, и реабилитировав всех невинно пострадавших, можно будет укрепить сплоченность партии и народа, защитить высокий авторитет партии и товарища Мао Цзэдуна».[379]

Таким образом, с одной стороны, была видна ясная линия на реабилитацию «всех невинно пострадавших»; и, с другой стороны, были сделаны реверансы в сторону Мао Цзэдуна, и речь шла об исправлении «ошибочных оргвыводов», другими словами, при пересмотре дел оставалась в неприкосновенности оценка, которую в прошлом давали тем или иным политическим «линиям», «уклонам», деятельности тех или иных руководителей и их сторонников.

На практике торжествовала линия, которую после смерти Мао Цзэдуна настойчиво предлагали проводить в вопросе о кадрах, в оргвопросах такие люди, как Сюй Шию и Вэй Гоцин.

В то же время выдвиженцы сохранили возможность говорить о том, что Мао Цзэдун и они вместе с ним проводили в принципе правильную линию, что «культурная революция» в целом и в принципе была «правильной».

Реабилитация погибших была более «легким» делом по сравнению с реабилитацией оставшихся в живых, которые требовали предоставить им соответствующие должности, вернуть им реальную власть. Реабилитация как живых, так и мертвых проводилась в различных формах. Конечно, по каждому делу принималось официальное партийное решение, однако об одних решениях объявляли открыто, в документах, о других не объявляли, а лишь помещали сообщения в печати о присутствии того или иного деятеля на официальных мероприятиях. Часто уже после этого появлялись сообщения о том, что возникший из забвения деятель получал новый пост в партийном или государственном аппарате.

Список пострадавших и реабилитированных казался бесконечным.

Процесс реабилитации Пэн Чжэня

Самой значительной фигурой из оставшихся в живых реабилитированных оказался член политбюро ЦК КПК до «культурной революции», партийный и административный руководитель Пекина, а также фактический заместитель генерального секретаря ЦК КПК Пэн Чжэнь. О его реабилитации не было официально объявлено в коммюнике о 3-м пленуме ЦК КПК 11 — го созыва. Сначала распространились слухи об этом. Затем сообщения о реабилитации появились в иностранной печати.[380]

Пэн Чжэнь появился на официальном публичном мероприятии во время праздника весны в 1979 г. Вскоре после этого он был назначен на пост председателя комиссии законодательных предположений при ПК ВСНП.

С возвращением Пэн Чжэня была реабилитирована вся группа людей, названная в 1966 г. Линь Бяо «четверкой», то есть было пересмотрено «крупное дело», с которого началась «культурная революция». Были восстановлены добрые имена Пэн Чжэня, Ло Жуйцина, Лу Динъи и Ян Шайкуня.

Раньше других был реабилитирован Ло Жуйцин. Представляется, что это было вполне естественно, так как речь шла о крупном военачальнике.

Реабилитация Ло Жуйцина

После 2-го пленума ЦК КПК Ло Жуйцин выступал уже в качестве одного из активных борцов за реабилитацию пострадавших в «культурной революции».

Весной 1978 г. была опубликована статья за его подписью, где давалась положительная оценка деятельности Чжоу Эньлая в ходе «культурной революции». Правильность линии Чжоу Эньлая в практической работе Ло Жуйцин видел в том, что Чжоу Эньлай «сумел… распознать темные замыслы… Линь Бяо и «четверки» и противостоять им». Это удалось ему благодаря тесной связи с «партией», с деятелями, подобными Ло Жуйцину. Ло Жуйцин утверждал, что Чжоу Эньлай выступал против утверждения Линь Бяо и «четверки» о так называемом «господстве черной линии». Он также неизменно выступал против требований «разбить вдребезги органы общественной безопасности, суда и прокуратуры». Главная практическая заслуга Чжоу Эньлая, как следовало из статьи, состояла в том, что Чжоу Эньлай всячески оберегал таких старых кадровых работников, как Хэ Лун, Ян Юн и других, подвергавшихся преследованиям со стороны Линь Бяо и «четверки». Чжоу Эньлай проявил заботу и о Ло Жуйцине. Будучи болен, Чжоу Эньлай попросил свою жену, Дэн Инчао, передать Ло Жуйцину: «Всю ненависть направить на предателя Линь Бяо»… «за все хорошее благодарить председателя Мао Цзэдуна». Вполне очевидно, что Чжоу Эньлай говорил так уже после гибели Линь Бяо.

Ло Жуйцин подчеркивал, что Чжоу Эньлай «старательно выполнял стратегические планы председателя Мао Цзэдуна»… «тем самым он значительно уменьшил ущерб от помех со стороны Линь Бяо и «четверки», сыграв особо важную роль в завоевании победы великой культурной революции».[381]

Ло Жуйцин умер 3 августа 1978 г. На траурном митинге Дэн Сяопин отметил, что тот был реабилитирован и занимал до самой смерти посты члена постоянного комитета военного совета ЦК КПК и генерального секретаря военного совета ЦК КПК. Дэн Сяопин подчеркивал, что Ло Жуйцин «вел непримиримую борьбу против антипартийной группировки Линь Бяо, за что подвергся моральным и физическим истязаниям. Это — тягчайшее преступление Линь Бяо и “четверки”».[382]

Жена Ло Жуйцина, Хао Чжипин, после смерти мужа утверждала, что Мао Цзэдун защищал Ло Жуйцина в начале «культурной революции», когда его начали травить и избивать. Чжоу Эньлай и Дэн Сяопин передали ей тогда слова Мао Цзэдуна, сказанные им в беседе с Линь Бяо: «Он (Ло Жуйцин) выступает лишь против тебя, но он не выступал против меня. Он был лишь против того, чтобы я плавал в Янцзы (имелся в виду «заплыв» Мао Цзэдуна в Ухане в 1966 г. — Ю.Г.), но при этом он исходил из добрых намерений».[383]

Дэн Сяопин, с одной стороны, был за восстановление доброго имени пострадавших во время «культурной революции», особенно из числа военачальников и руководителей партии, с которыми он должен был считаться, а Ло Жуйцин был из числа таких военачальников. В то же время Дэн Сяопин предпочитал поддерживать тезис о «непогрешимости» Мао Цзэдуна и о том, что вину за злодеяния нужно возлагать только на Линь Бяо и «четверку».

Реабилитация Лу Динъи

В августе 1978 г. Лу Динъи, который до «культурной революции» занимал пост заведующего отделом пропаганды ЦК КПК, был упомянут в качестве участника собрания в память о Чжоу Эньлае в Пекине. В этом официальном сообщении говорилось, что Лу Динъи представляет КПК в НПКСК.[384]

В конце того же года заместитель министра культуры КНР Линь Мохань (сам из числа реабилитированных) на одном из совещаний в провинции Гуандун 14 декабря 1978 г. сообщил о том, что реабилитирован бывший секретарь ЦК КПК Лу Динъи.[385]

Реабилитация Ян Шанкуня

О реабилитации Ян Шанкуня стало известно из сообщения печати, в котором говорилось, что бывший заведующий канцелярией ЦК КПК Ян Шанкунь присутствовал в качестве «друга покойного» на траурном митинге по случаю смерти заместителя министра общественной безопасности Ян Цицина. К июню 1979 г. Ян Шанкунь был вторым секретарем парткома провинции Гуандун и членом всекитайского комитета НПКСК.[386]

Реабилитация Бо Ибо

На этом же траурном митинге в качестве «друзей покойного» впервые появились реабилитированные кандидат в члены политбюро ЦК КПК восьмого созыва Бо Ибо и бывший министр тяжелой промышленности Ван Хэшоу.

Намеки на реабилитацию Бо Ибо появились в печати в июле 1978 г. Было сказано, что Линь Бяо и «четверка» «отрицали работу, проделанную в промышленности и на транспорте на протяжении семнадцати лет до культурной революции». За эту работу в указанное время отвечал Бо Ибо. В статье говорилось о необходимости «восстановить доброе имя» семнадцатилетия, «предшествовавшего культурной революции» в области промышленности и транспорта.[387]

Бо Ибо и Ван Хэшоу были близки Чэнь Юню, который до «культурной революции» занимал пост заместителя председателя ЦК КПК и практически направлял работу экономики страны.

Реабилитация Ань Цзывэня и Лю Ланьтао

В конце декабря 1978 г. в сообщении об очередном траурном митинге среди друзей покойных, погибших в годы «культурной революции», были впервые упомянуты бывший заведующий орготделом ЦК КПК до «культурной революции» Ань Цзывэнь и бывший первый секретарь бюро ЦК КПК по Северо-Западному Китаю Лю Ланьтао.[388]

Это означало, что начался процесс реабилитации тех функционеров партийного аппарата, которые были близки Лю Шаоци.

Реабилитация Чэнь Цзайдао, Фу Чунби, Юй Лицзиня, Чжан Сюесы

Генерал Чэнь Цзайдао с 1954 по 1967 г. командовал Уханьским большим военным округом. Во время «культурной революции» оказал открытое сопротивление действиям членов «штаба» Мао Цзэдуна в Ухане. Был снят со своего поста. В 1978 г. появилось сообщение о нем как о командующем железнодорожными войсками НОАК.[389]

5 марта 1978 г. Фу Чунби был упомянут в печати в качестве начальника Пекинского гарнизона. Иными словами, он был восстановлен в той должности, с которой его сняли.

2 декабря в Пекине умер второй политкомиссар ВВС НОАК Юй Лицзинь. Было объявлено, что здоровье Юй Лицзиня было подорвано в результате репрессий со стороны Линь Бяо в 1968–1974 гг.[390]

Эти сообщения проливали свет на «дело Ян Чэнъу», так как Юй Лицзинь был осужден вместе с Ян Чэнъу, начальником генерального штаба НОАК, и Фу Чунби.

Таким образом, были реабилитированы практически все видные военные деятели.

В декабре 1978 г. появился бчерк о Чжан Сюесы, сыне Чжан Цзолиня и младшем брате «молодого маршала» Чжан Сюеляна. В 1967 г. Чжан Сюесы, являвшийся в то время начальником штаба ВМС НОАК, был репрессирован. После его ареста 11 сентября 1967 г. сторонники Линь Бяо распространили слухи о том, что он являлся «спецагентом». Чжан Сюесы умер в тюрьме 29 мая 1970 г.[391]

Процесс реабилитации Пэн Дэхуая

В период между XI съездом КПК и 3-м пленумом ЦК КПК 11-го созыва менялось отношение к маршалу Пэн Дэхуаю. В августе 1977 г. член постоянного комитета военного совета ЦК КПК Су Юй писал о том, что Пэн Дэхуай, наряду с Линь Бяо, «выступал против подготовки к войне».[392]

Кстати, Су Юй был известен своей близостью к Чжоу Эньлаю и вполне естественно защищал установку Мао Цзэдуна на подготовку к войне против нашей страны.

Через год, 8 октября 1978 г., по первой программе пекинского телевидения была показана пекинская опера «Жребий жизни и смерти», в которой на сцене появлялся «честный чиновник Хай Жуй». Имя Пэн Дэхуая в ходе «культурной революции» было Мао Цзэдуном связано с именем Хай Жуя. Таким образом, появление на сцене Хай Жуя было явным показателем того, что дело Пэн Дэхуая пересматривалось.

Через месяц, в ноябре 1978 г., появилась статья, в которой критиковалась статья Яо Вэньюаня «Об исторической драме “Разжалование Хай Жуя”» которая была в свое время (1965 г.) одобрена Мао Цзэдуном и его «штабом» и именовалась «сигналом» к началу «культурной революции». В 1978 г. статью Яо Вэньюаня характеризовали как «контрреволюционный сигнал к установлению фашистской диктатуры в сфере идеологии», как «крупный политический заговор, ставший «страшным бедствием для интеллигенции». В статье содержалось требование пересмотреть на индивидуальной основе дела всех, кого критиковали в свое время в связи с вышеупомянутой пьесой.[393] Это был еще один сигнал, свидетельствовавший о пересмотре отношения к Пэн Дэхуаю.

В США писали о появлении в Пекине дацзыбао с похвалами в адрес Пэн Дэхуая.[394]

Мировые агентства печати сообщали о том, что ЦК КПК решил реабилитировать Пэн Дэхуая.[395]

12 декабря 1978 г. появилась статья, реабилитирующая роман Ду Пэнчэна «Оборона Яньани» и самого автора книги. В числе персонажей романа был и Пэн Дэхуай.[396]

23 декабря была опубликована еще одна статья о той же книге, в которой Пэн Дэхуая называли «народным героем».[397]

В тот же день, 23 декабря 1978 г, было обнародовано официальное решение ЦК КПК о реабилитации Пэн Дэхуая. (Подробнее о Пэн Дэхуае можно прочитать, в частности, в моей монографии «Пэн Дэхуай и Мао Цзэдун».)

Изменение отношения к Лю Шаоци

Отношение к Лю Шаоци претерпевало изменения на протяжении рассматриваемого периода времени.

В сентябре 1977 г. обычными были упоминания о «заговоре буржуазного штаба Лю Шаоци, направленном на узурпацию власти в партии и в государстве и на реставрацию капитализма». При этом Лю Шаоци называли «китайским Хрущевым».[398] Раздавались призывы подвергать «разоблачению и критике ревизионистскую линию Лю Шаоци».[399]

К концу 1977 г, накануне 2-го пленума ЦК КПК 11-го созыва, появились новые нюансы в этом вопросе. «Четверку» стали критиковать за то, что она видела в семнадцати годах до «культурной революции» «лишь господство черной линии Лю Шаоци».[400] Признавая, что такая «черная линия» существовала, допуская, что этой линией являлась «контрреволюционная ревизионистская линия Лю Шаоци», авторы статей стали, наряду с этим, подчеркивать, что «в общем господствующее положение (на протяжении всех лет существования КНР. — Ю.Г.) всегда занимала революционная линия председателя Мао Цзэдуна».[401] Смягчение определений происходило неуклонно; стали говорить о том, что «влияние ревизионистской линии Лю Шаоци было сравнительно сильным в период между 1959 г. и началом «культурной революции».[402]

В январе 1978 г. появилось утверждение о том, что «в годы культурной революции» Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай «лично принимали меры для разрешения большого числа подобных вопросов (имелось в виду отношение к старым кадровым работникам и их семьям в ходе «культурной революции». — Ю.Г), включая устройство детей Лю Шаоци».[403] Имя Лю Шаоци в данном контексте появилось без непременных до той поры ругательных эпитетов.

В феврале 1978 г. появились формулировки, в которых сопоставлялось «отрицательное воздействие» различных линий и группировок на «правильный курс». В частности, заявлялось о том, что «правильный курс» подвергся до «культурной революции» «серьезному вмешательству со стороны «ревизионистской линии» Лю Шаоци, а в начале «культурной революции» — «еще более сильному вмешательству» со стороны Линь Бяо и «четверки».[404] Из этого следовало, что «вред» действий Лю Шаоци был меньше, чем вред от Линь Бяо и «четверки».

Утверждалось, что «ревизионистские идеи Лю Шаоци частично были его собственным изобретением, а отчасти были заимствованы у Советского Союза».[405]

В феврале 1978 г. имя Лю Шаоци ставилось в один ряд с именами Чэнь Дусю, Ван Мина, Линь Бяо и «четверки».[406] Тогда всех этих деятелей в КПК считали противниками Мао Цзэдуна.

Примечательно, что именно во время 2-го пленума ЦК КПК 11-го созыва посол ФРГ в КНР Э. Виккерт заявил в интервью, что представители МИД КНР сообщили ему, что Лю Шаоци жив и находится в добром здравии.[407]

Можно вспомнить, что Лю Шаоци замучили до смерти в 1969 г. Поведение и самого Мао Цзэдуна, который погубил Лю Шаоци, и министерства иностранных дел КНР, находившегося под непосредственным присмотром Чжоу Эньлая, характеризовалось наглой клеветой и ложью во время «культурной революции». Таким оно осталось и после 1976 г., во всяком случае, в рассматриваемый период.

Очевидно, что на 2-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва обсуждались предложения о восстановлении доброго имени Лю Шаоци. Однако эти предложения не были приняты.

В марте 1978 г. печать напомнила о том, что линия Лю Шаоци была «правоуклонистской» и «оппортунистической», что у Лю Шаоци имелись разногласия с Чжоу Эньлаем. Лю Шаоци считал, что в КНР в 1960-х гг. было возможно «отменить классы». Чжоу Эньлай тогда же заявлял, что задачу «полной ликвидации буржуазии» невозможно решить «в течение нескольких лет».[408] Иначе говоря, Чжоу Эньлай и в этом вопросе всегда следовал за Мао Цзэдуном и выступал в качестве апологета «классовой борьбы» и ее «обострений» в КНР; именно поэтому Чжоу Эньлай и был поставлен Мао Цзэдуном во время «культурной революции» на место Лю Шаоци как руководителя повседневной деятельности партии.

В конце июня 1978 г. встречались утверждения о том, что «культурная революция» «разгромила» три «буржуазных штаба», в качестве одного из которых назывался «штаб» Лю Шаоци.[409]

Однако в конце августа 1978 г. в центральной печати появилось сообщение о реабилитации пьесы, в которой в завуалированном виде положительно оценивалась деятельность жены Лю Шаоци Ван Гуанмэй до «культурной революции».[410]

В сентябре 1978 г. сянганский журнал писал о том, что Ван Гуанмэй пользуется свободой передвижения, а младший сын Лю Шаоци поступил в вуз.[411]

22 октября 1978 г. одно из мировых информационных агентств сообщило, что Лю Шаоци жив, а Ван Гуанмэй разрешено свободно разъезжать по стране при условии, что она будет воздерживаться от публичных выступлений. Одновременно отмечалось, что на съездах ВФП и КСМК в октябре 1978 г. осуждались «преступления» Линь Бяо и «четверки», но говорилось лишь о «критике» «ошибок» Лю Шаоци.[412]

На самом же деле первый секретарь ЦК КСМК Хань Ин 17 октября 1978 г. говорил в своем докладе на X съезде КСМК о «ненависти к ревизионистской линии Лю Шаоци».[413]

В ноябре появилась статья, в которой содержался призыв восстановить «доброе имя» термина «самосовершенствование». Автор статьи задавал вопрос: «Разве помимо «самосовершенствования» Лю Шаоци не существует никакого иного типа самосовершенствования?»[414]

В свое время Лю Шаоци написал работу «О самосовершенствовании коммуниста». Сначала ее рекомендовали для изучения в сети партийного просвещения, однако затем раскритиковали. Дело в том, что у Лю Шаоци было свое, отличное от Мао Цзэдуна, представление и о природе человека, и о его возможностях самосовершенствоваться. Эту работу Лю Шаоци осуждали и во время «культурной революции». Появление вышеупомянутой статьи в 1978 г. давало определенной части людей, интересующихся политикой, прежде всего внутри КПК, намек на изменение отношения к Лю Шаоци и его работам, а также показывало, что в руководстве партии продолжалась острая борьба по вопросу о том, что делать с добрым именем Лю Шаоци.

Представляется, что к концу 1978 г. в руководстве был достигнут временный компромисс: как человека Лю Шаоци согласились реабилитировать, реабилитировали и его семью; вопрос о квалификации политических позиций Лю Шаоци не был решен и на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва, хотя были основания полагать, что прежние оценки его «линии» находились в состоянии пересмотра. (Подробнее о Лю Шаоци можно прочитать в моей монографии «Гибель Лю Шаоци».)

Вопрос об оценке деятельности Чжоу Эньлая

Вопрос об оценке деятельности Чжоу Эньлая и его взглядов постоянно присутствовал в политической жизни в КНР в 1977–1978 гг. Распространялись слухи о завещании Чжоу Эньлая, суть которого состояла якобы в том, чтобы отвергнуть «культурную революцию» и усиленно заняться перестройкой экономики страны.[415]

В КНР Чжоу Эньлая в этот период рисовали прежде всего как человека, который в годы «культурной революции» помогал многим высоким функционерам пережить трудные времена; он спасал от преследований и их самих, и их родственников.[416] В частности, Ло Жуйцин утверждал, что Чжоу Эньлай «всячески оберегал старых кадровых работников».[417] При этом постоянно подчеркивалось, что Чжоу Эньлай «выполнял указания Мао Цзэдуна».[418]

Однако в середине 1978 г. противопоставление Чжоу Эньлая Мао Цзэдуну стало более рельефным. Появились утверждения о том, что Чжоу Эньлай говорил о необходимости «проверить» «работы» или «труды» Мао Цзэдуна, «появившиеся особенно начиная с великой культурной революции».[419] Мотивировалось это необходимостью не допустить распространения «выдуманных слов и указаний» Мао Цзэдуна.

В конце ноября 1978 г. в иностранной печати сообщалось о появлении в Пекине дацзыбао, в которой, в частности, говорилось: «С 1966 по 1976 г., с начала культурной революции и до смерти Мао Цзэдуна, Китай находился под властью фашистского режима, и единственным человеком, защищавшим от фашистов нас, простых людей, был Чжоу Эньлай».[420]

В дни 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва появилась следующая оценка роли Чжоу Эньлая: «Народные массы к тяньаньмэньским событиям 5 апреля 1976 г. осознали, что Чжоу Эньлай и другие пролетарские революционеры старшего поколения представляют собой основной поток культурной революции — этапа в истории развития социализма в Китае». «Противостоявшая им «четверка» проявила себя к этому времени как черное противотечение в культурной революции, от действий которого в разной степени пострадали широкие массы населения Китая». «Чжоу Эньлай всегда жил и боролся вместе с народными массами. Он — воплощение чаяний, требований, воли и прекрасных качеств народа, славный представитель, самый верный и стойкий защитник революционной линии товарища Мао Цзэдуна».[421]

Итак, получался весьма противоречивый портрет Чжоу Эньлая.

В одно и то же время он был и на стороне Мао Цзэдуна и начатой им «культурной революции», и вместе с массами населения страны, страдавшими от «культурной революции» Мао Цзэдуна.

В одно и то же время Чжоу Эньлай оказывался и борцом против деятельности «штаба» Мао Цзэдуна по руководству «культурной революцией», «штаба», который осуществлял «линию» Мао Цзэдуна, и «самым стойким защитником» этой же «линии» Мао Цзэдуна.

Противоречивое отношение ЦК КПК к «культурной революции» и к Мао Цзэдуну проявлялось в данном случив весьма отчетливо. Ясно было, однако, что Чжоу Эньлай прежде всего всегда оставался с Мао Цзэдуном и против всего того, что Мао Цзэдун считал вредным для себя, против тех, кого Мао Цзэдун считал своими врагами.

Место, которое к концу 1978 г. отводилось Чжоу Эньлаю на политическом ландшафте недавней истории, наглядно демонстрировала фотография, опубликованная 23 декабря 1978 г. в центральной пекинской печати. На снимке Мао Цзэдун, Чжоу Эньлай и Хуа Гофэн были сняты вместе на трибуне Тяньаньмэнь в 1968 г.[422]

Вопрос об отношении к Мао Цзэдуну

Вопрос об оценке роли Мао Цзэдуна как во время «культурной революции», так и в истории КНР и КПК постоянно находился в центре политической борьбы между лидерами правящей партии в КНР.

Летом 1977 г. в европейской печати было опубликовано письмо, которое, как утверждалось, Мао Цзэдун направил 10 июня 1976 г. своей жене Цзян Цин. Письмо называли завещанием Мао Цзэдуна. В тексте, в частности, говорилось: «Прошло 30 лет с тех пор, как мы поженились. То, что я сейчас скажу, может показаться тебе громом с ясного неба. С этого момента наши пути расходятся. Однако, несмотря на это, мы будем сохранять спокойствие.

…Имеются ли среди нас люди, выступающие против нашего дела? Этого не может не быть. Мы должны продолжать деятельность против армии. Если вы будете действовать умело, то, сколько бы ваши враги ни оказывали сопротивления, их попытки в конечном счете потерпят неудачу. Если же в ходе этой борьбы потерпите поражение вы, то вновь вернетесь в горы и будете продолжать партизанскую войну с целью осуществления политики, которую мы выбрали. В течение последних десяти лет моя голова переполнена этой мыслью».[423]

Трудно сказать, является ли этот документ подлинным. Во всяком случае, имея в виду высказывания Мао Цзэдуна, которые появились в ходе «культурной революции», можно отметить совпадение изложенных положений с определенными настроениями Мао Цзэдуна. Вполне вероятно, что Мао Цзэдун действительно считал, что Цзян Цин и прочие после его смерти должны будут приложить максимум политической изворотливости и ловкости для того, чтобы суметь удержаться у власти и продолжать его политику в ее «ортодоксальном» виде. Их противники, особенно среди военачальников, по мнению Мао Цзэдуна, были очень сильны. В случае поражения Мао Цзэдун советовал Цзян Цин покинуть столицу и большие города и действовать, находясь на периферии, пока не удастся в длительной, затяжной борьбе побороть противника. Мао Цзэдун считал именно Цзян Цин и таких, как она, деятелей своими подлинными идейными наследниками. Мао Цзэдун, как следовало из письма, если считать его подлинным, полагал, что именно во время «культурной революции» он сформулировал свою основную идею и воплощал ее в жизнь.

В то же время никак нельзя исключать того, что текст письма мог быть сфабрикован «выдвиженцами» «культурной революции».

В сентябре 1977 г. в центральной печати появилась статья под заголовком «Цинь Ши-хуанди не входил в КПК».[424] Это была завуалированная критика Мао Цзэдуна, которого его сторонники часто сравнивали с императором Цинь Ши-хуанди, прославляя деяния этого феодального деспота.

С другой стороны, в сентябре того же 1977 г. утверждалось, что «самый великий вклад, который председатель Мао Цзэдун внес в марксизм в период социализма, составляет созданная им целостная теория о продолжении революции при диктатуре пролетариата». Отмечалось также, что Мао Цзэдун считал, что «культурная революция» будет осуществляться не один, а несколько раз.[425]

В декабре 1977 г. этот тезис вновь появился в статье, подписанной псевдонимом Ши Лань («Половодье истории»): «Теория Мао Цзэдуна о продолжении революции при диктатуре пролетариата является теоретическим обоснованием основной линии и политики партии на историческом этапе социализма».[426].

В начале 1978 г. завуалированная критика Мао Цзэдуна усилилась. Газеты заговорили о том, что Цзян Цин рекламировала императора Цинь Ши-хуанди.[427]

Очевидно, что на 2-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва в феврале 1978 г. возобладали настроения в пользу прекращения «религиозно-мистического» поклонения имени Мао Цзэдуна. Его цитаты исчезли с обычного на протяжении десятка лет места рядом с заголовком газеты «Жэньминь жибао». Выше уже упоминалось о том, что в апреле 1978 г. появились утверждения, что фразу «Научно доказано, что каппутисты — это буржуазия внутри партии» приписали Мао Цзэдуну сторонники «четверки». Отмечалось, что в начале «культурной революции» Мао Цзэдун говорил о том, что его слова могут использовать как «правые», так и «левые».[428]

В день очередной годовщины КПК, 1 июля 1978 г., были опубликованы следующие отрывки из речи Мао Цзэдуна 30 января 1962 г.: «В экономическом строительстве есть много проблем, в которых я еще не разбираюсь. Я очень мало знаю, например, в области промышленности и торговли… Я очень мало понимаю в производительных силах». Мао Цзэдун также сказал, что Китаю «невозможно» будет «догнать и перегнать самые передовые капиталистические страны мира менее чем за сто лет», в то время как некоторые «оптимисты» высказывали мнение, что это удастся сделать за 50 лет.

В этой же речи Мао Цзэдун признавал «ответственность за те ошибки ЦК, к которым я имею непосредственное отношение, а также частичную ответственность за те ошибки ЦК, к которым я непосредственного отношения не имею, ибо я — председатель ЦК». В речи содержалось утверждение об ответственности за провалы «великого скачка» в КНР руководителей провинций и работников среднего звена, вплоть до секретарей парткомов народных коммун и промышленных предприятий.[429]

Так осуществлялась критика деятельности Мао Цзэдуна с помощью ссылок на высказывания самого Мао Цзэдуна.

В июле 1978 г. были публично и официально поставлены под сомнение указания, отдельные высказывания, работы, появившиеся во время «культурной революции» и приписывавшиеся в свое время Мао Цзэдуну. Со ссылкой на Чжоу Эньлая печать писала: «Некоторые люди творят, что им вздумается. Они внесли путаницу в цитаты, указания председателя Мао Цзэдуна, в «Избранные произведения Мао Цзэдуна». С этим мы не можем согласиться. Необходимо проверить самочинно составленные цитаты, в особенности проверить работы председателя Мао Цзэдуна, появившиеся во время великой культурной революции». Одновременно осуждались такие явления, как «не разрешение» «в течение определенного периода времени» выпуска никаких других книг, «кроме произведений председателя Мао Цзэдуна».[430]

Фактически это означало запрещение использовать любые высказывания Мао Цзэдуна, относившиеся к периоду «культурной революции».: Появление таких заявлений означало, что в центральном руководстве партии происходила острая борьба по вопросу об отборе работ и высказываний Мао Цзэдуна для очередных томов «Избранных произведений Мао Цзэдуна». Следует отметить, что после смерти Мао Цзэдуна было принято решение об издании «Избранных произведений Мао Цзэдуна», но выпустили только один, пятый по счету, том, не включавший в себя документы периода «культурной революции».

Тогда же, в июле 1978 г., запрет на обращение к высказываниям Мао Цзэдуна стал усиливаться. Армейская газета опубликовала, например, заметку, в которой рассказывалось о том, как командир, описывая в рапорте переживания своего бойца, по привычке написал: «В этот напряженный момент я вдруг вспомнил указание председателя Мао Цзэдуна». Редакция газеты «Цзефанцзюнь бао», заметка из которой была перепечатана в «Жэньминь жибао», заявляла в этой связи, что «подобное описание героических поступков стало во времена Линь Бяо и «четверки» трафаретным: как будто бы если не вспомнить цитату, то невозможно и совершить героический поступок».[431]

В августе 1978 г. официальные китайские лица даже в беседах с иностранцами стали себе позволять говорить о том, что китайский народ любит и уважает Мао Цзэдуна, однако знает о некоторых ошибках, которые тот допустил начиная со времени «культурной революции».[432]

Отношение к трудам Мао Цзэдуна как к «высочайшим указаниям» размывалось последовательно и настойчиво. В октябре 1978 г. появились призывы «отбросить способы изучения трудов классиков марксизма-ленинизма, навязанные Линь Бяо и “четверкой”». В частности, подвергалось критике «указание» Линь Бяо, сделанное им на совещании высшего комсостава НОАК в сентябре 1959 г, о том, что главное — «изучать труды товарища Мао Цзэдуна, поскольку это является кратчайшим путем изучения марксизма-ленинизма». В вину Линь Бяо и Чжан Чуньцяо ставились их «установки» изучать Мао Цзэдуна исключительно по цитатнику, сборнику его высказываний по определенным темам.[433] В ноябре 1978 г. открыто критиковался упомянутый «Сборник высказываний председателя Мао Цзэдуна».[434] Так происходило определенное развенчание культа личности Мао Цзэдуна, причем с особым упором на эту работу в армии.

Эта кампания особенно усилилась во время осеннего рабочего совещания ЦК КПК в 1978 г. В этой связи «четверку» обвиняли в том, что она «фальшивым образом поднимала знамя Мао Цзэдуна, в действительности поднимая знамя культа, суеверия»; Линь Бяо и «четверка» «пытались представить Мао Цзэдуна как изолированное божество, в то время как он был лишь самым выдающимся из ряда опытных и авторитетных вождей». Характерно, что эти утверждения сопровождались еще более понятными массам разъяснениями того, что Линь Бяо и «четверка» «пытались внушить трудящимся, что бедность и отсталость являются социальным раем».[435]

Таким образом, отношение к Мао Цзэдуну характеризовалось как проявление суеверия; роль Мао Цзэдуна как вождя, не равного другим лидерам, а более высокого по своему положению, теоретическим способностям и роли в руководстве партией и страной, оспаривалась. Массам также внушали, что за их бедность и отсталость несут ответственность именно Мао Цзэдун и его приближенные. Одновременно проводилась мысль о том, что к руководству после смерти Мао Цзэдуна должны быть допущены те, кто накопил большой опыт и ничем не уступает Мао Цзэдуну по своим руководящим способностям.

Развенчание Мао Цзэдуна как «выдающегося гения» продолжалось во второй половине 1978 г. постоянно. Роль «запевал» в этом деле выполняли чаще всего военачальники. Мстя Мао Цзэдуну за свои унижения, они коварно и издевательски рисовали его как политика, который был вынужден кривить душой, подлаживаться к обладавшим властью военачальникам даже в то время, когда его приближенные, в том числе и Линь Бяо, находились на вершине власти. Командующий Ланьчжоуским большим военным округом Хань Сяньчу заявил, что Линь Бяо и «четверка» «абсолютизировали идеи Мао Цзэдуна», что «противоречит принципу реалистического подхода». Хань Сяньчу рассказывал о том, как в августе 1971 г, беседуя с ним в Наньчане, Мао Цзэдун характеризовал высказывание Линь Бяо о том, что «во всем мире один гений появляется раз в несколько столетий, а в Китае — раз в несколько тысячелетий», как «не соответствующее истине». В этой же беседе, по словам Хань Сяньчу, Мао Цзэдун также говорил о себе: «Какой там гений. Нет, я не гений. Ведь я сначала читал Конфуция, книги иностранных капиталистов и только потом стал читать произведения марксизма-ленинизма».[436] Очевидно, что примерно таким же образом Хань Сяньчу мог развенчивать Мао Цзэдуна во время проходившего осенью 1978 г. рабочего совещания руководства КПК.

В конце октября 1978 г. тезис о «прирожденной гениальности» Мао Цзэдуна подвергался обстрелу со всех сторон. При этом вспоминали о 2-м пленуме ЦК КПК 9-го созыва в Лушане в 1970 г., где Линь Бяо выступал с рассуждениями о врожденной гениальности тех или иных лиц. Это выступление было названо попыткой теоретически обосновать назначение Линь Бяо на пост председателя КНР и создать «династию Линей». Утверждалось, что на этом пленуме ЦК партии Мао Цзэдун выступил с документом, озаглавленным «Мое мнение», в котором он, не соглашаясь с Линь Бяо, заявлял, что не следует «попадаться на удочку тех, кто претендует на понимание марксизма, а в действительности в корне не понимает марксизма».[437] К посмертной маске Мао Цзэдуна добавлялись все новые отрицательные штрихи: Мао Цзэдун представал как тот, кто постоянно предавал за спиной и публично своих последователей, то поддерживавшим пропаганду культа своей личности, то выступавшим в частных разговорах против этого, если его вынуждала к тому обстановка и расстановка сил, особенно в вооруженных силах.

Что же касается Линь Бяо, то можно было заметить, что во время «культурной революции», помимо практической деятельности по укреплению своего положения и своей власти, прежде всего в вооруженных силах, он стремился играть на двух струнах души Мао Цзэдуна или на двух постоянных основах его менталитета. Линь Бяо делал упор на прославлении мудрости, гениальности, сверхчеловеческом уме Мао Цзэдуна, одновременно твердя о том, что вокруг Мао Цзэдуна и против него постоянно плетутся заговоры, что Мао Цзэдун не должен доверять никому, кроме Линь Бяо и его людей. Обе этих темы в своих выступлениях Линь Бяо развивал на самом деле с той целью, чтобы при жизни Мао Цзэдуна обеспечить себе первую роль в руководстве партией, вооруженными силами и государством после ухода Мао Цзэдуна. Вполне очевидно, что Линь Бяо исходил из того, что при живом Мао Цзэдуне отобрать у того власть невозможно. Поэтому он предпочел взять курс на то, чтобы оказаться у власти в КПК и в КНР после смерти Мао Цзэдуна и уже тогда повести страну по своему пути, который должен быть отличным от цути Мао Цзэдуна. В известном смысле Линь Бяо решил усвоить урок Н.С. Хрущева, который считал, что при жизни И.В. Сталина невозможны перемены в жизни партии и страны. Для нас важно то, что Линь Бяо отвергал параноидальную идею Мао Цзэдуна о допустимости и возможности, даже о необходимости, войны Китая против нашей страны.

В 1978 г. акцент при развенчании Мао Цзэдуна делался на его беспринципности и на том, что его ближайшими сподвижниками оказывались те, кто выдвигал абсурдные идеи. Например, открывалось, что Линь Бяо проповедовал «теорию трех помощников», согласно которой место ближайшего помощника Мао Цзэдуна должно было принадлежать ему, Линь Бяо, «аналогично» тому, как место «помощника Маркса» принадлежало Энгельсу, а место «помощника Ленина» — Сталину.[438]

В устной пропаганде были пущены в ход и более простые, доступные пониманию масс тезисы, развенчивавшие Мао Цзэдуна. Отражением представлений о Мао Цзэдуне, которые имели хождение среди населения, являлись дацзыбао, появившиеся в Пекине в ноябре 1978 г. В них, в частности, писалось о том, что именно Мао Цзэдун 25 октября 1966 г. на рабочем совещании ЦК КПК говорил: «В сентябре–октябре прошлого года я поднял вопрос о том, как быть, если в Китае появится ревизионизм. Я чувствую, что в Пекине нет возможности провести в жизнь мое мнение. Почему критика У Ханя началась не в Пекине, а в Шанхае?» Далее утверждалось, что Мао Цзэдун, судя по всему, позволил Яо Вэньюаню, Цзян Цин, Чжан Чуньцяо «нападать на людей».

В дацзыбао отмечалось, что Мао Цзэдун «выступал против армии», «породил вооруженную борьбу», «выступал против интеллигенции», «погубил» известного историка Цзянь Боцзаня. Рассказывалось также о последних месяцах жизни Мао Цзэдуна, когда Ван Хунвэнь пришел к нему и «оклеветал» Чжоу Эньлая, сказав: «Многие старые генералы приходят в больницу навестить премьера Чжоу Эньлая. Они готовят заговор». В ответ Мао Цзэдун сказал: «Не надо выступать против премьера Чжоу Эньлая, ибо в Китае может начаться, большой беспорядок». Это высказывание Мао Цзэдуна расценивалось как желание дать знать Ван Хунвэню, что момент для выступления еще не наступил; что если выступить в это время, то можно «навредить самому себе». Утверждалось также, что Мао Цзэдун насаждал культ собственной личности. Наконец, говорилось о том, что «свои идеи о классовой борьбе Мао Цзэдун подбрасывал с завидной легкостью, а сколько людей из-за этого сложили головы. Ереси в этом вопросе он нагородил предостаточно». Примечательно, что критике подвергались не только интриги Мао Цзэдуна, но и его теоретическая позиция. Авторы дацзыбао видели суть вопроса: мысли Мао Цзэдуна о «классовой борьбе» и были источником несчастий, бедствий, гибели многих и многих людей.

Таким образом, происходил процесс, который позволял постепенно менять официальное отношение к Мао Цзэдуну и к его теоретическим и практическим установкам. Это вызывало недовольство части тех, кто составлял высшее руководство партии и государства. Очевидно, боязнь острых столкновений с ними в условиях, когда у противников культа Мао Цзэдуна еще не было преимущества, незавершенность процесса развенчания культа личности Мао Цзэдуна в широких слоях партийных функционеров, членов партии и населения, а также то, что имя Мао Цзэдуна продолжало являться основой, на которой определенным образом сплачивались кадровые работники, пришедшие на руководящие посты в ходе «культурной революции», а таких были миллионы, — все это вынуждало руководителей партии, по крайней мере формально, выступать с документами, в которых содержались указания воздерживаться от дальнейшей критики Мао Цзэдуна. Один из таких документов ЦК КПК за номером 57 появился во время рабочего совещания ЦК КПК в ноябре 1978 г.[439]

Вообще говоря, руководители партии поступили так еще и потому, что почувствовали, что отрицание Мао Цзэдуна начинало приобретать характер стихийного и неуправляемого процесса, а этот процесс мог в итоге привести и к концу самой КПК и ее государства — КНР.

Иначе говоря, после смерти Мао Цзэдуна в Китае имели место два процесса, порожденных естественным чувством и осознанием неприемлемости политики КПК при Мао Цзэдуне, а именно процесс, в ходе которого крестьяне сами ликвидировали «народные коммуны» в деревне и восстановили семейное индивидуальное сельское хозяйство, и процесс развенчания культа личности Мао Цзэдуна. С первым процессом власти не смогли справиться и предпочли согласиться с его результатами задним числом, а второй с трудом остановили или затормозили, ибо он мог лишить власти КПК.

В то же время в 1978 г. был нанесен следующий удар по престижу Мао Цзэдуна. Появилось предписание о том, чтобы всех кадровых работников или функционеров партии называли просто «товарищ», не упоминая их постов. Таким образом, даже традиционный титул «председатель Мао» был отменен. Причем это было сделано со ссылкой на самого Мао Цзэдуна, который в 1959 г. дал указание ввести по всей стране обращение «товарищ».[440] Очевидно, что Мао Цзэдун сделал это, чтобы Лю Шаоци, который стал к тому времени председателем КНР, не мог претендовать на титул «председателя Лю». Мао Цзэдуну было, очевидно, невыносимо, чтобы кто-то имел тот же титул, что и он. Поэтому во время «культурной революции» жена Мао Цзэдуна Цзян Цин публично возмущалась тем, что кто-то называл Лю Шаоци «председателем Лю».

К концу 1978 г. стали подвергаться завуалированной критике установки Мао Цзэдуна по военным вопросам. Например, появились утверждения о том, что не следует «односторонне» понимать «идею Мао Цзэдуна об активной обороне». Некоторые, как подчеркивалось в этой связи, полагали, что курс на активную оборону — это курс на весь ход войны; иные — что активная оборона — это курс на период стратегической обороны. Ответа на вопрос, как надо правильно понимать этот курс, газета не давала. Очевидно, было важно пока просто поставить вопрос о том, что даже военные идеи Мао Цзэдуна нуждаются в критическом подходе.

Можно подчеркнуть, что речь шла о тех идеях Мао Цзэдуна, которыми он обосновывал практические действия вооруженных сил КНР и населения страны в ходе подготовки к войне против нашей страны. Появление в печати даже такого рода статьи свидетельствовало о том, что после смерти Мао Цзэдуна уже не существовало единого и соответствовавшего идеям Мао Цзэдуна взгляда на этот вопрос.

В этой же статье утверждалось, что подчеркивать только роль сухопутных войск — это «не всеобъемлющий подход». Мао Цзэдун, как утверждалось в газете, исходил не из принципов, а из практики.[441]

Было очевидно, что в армии велись споры, что отделаться от догматизма, от апеллирования к высказываниям Мао Цзэдуна еще не удалось. Чувствовалось, что установки Мао Цзэдуна, с точки зрения части военачальников, были не жизненными. Было ясно, что Мао Цзэдуна развенчивали как того, кто только делал вид, что исходит из неких принципов, а на самом деле лишь всегда стремился применяться к обстоятельствам.

Уже в период 3-го пленума ЦК КПК 11-ro созыва появилось заявление о том, что Мао Цзэдун «не написал для нас всеобъемлющую энциклопедию социалистического строительства».[442] Иными словами, утверждалось, что в области строительства, а не революции Мао Цзэдун не оставил существенных трудов, которые могли бы быть использованы после его смерти руководителями КПК. Прямо говорилось о том, что «творить новую историю можем лишь мы сами». На Мао Цзэдуна предлагалось не рассчитывать. Вопрос о нем и о его идеях все более переносился в область оценки истории государства, его прошлого, но не настоящего и будущего. Эти высказывания, очевидно, отражали споры возвращенцев с выдвиженцами «культурной революции», полагавшими, что в принципе во всем следовало исходить из указаний и заветов Мао Цзэдуна. Только такая позиция, только требование «абсолютно повиноваться всем установкам и указаниям Мао Цзэдуна», с которым выступал Хуа Гофэн, позволяло ему и другим выдвиженцам оставаться у власти и не допускать критики в свой адрес.

В это же время появились первые публичные признания того, что Мао Цзэдун допускал ошибки. Газеты писали о том, что «председатель Мао Цзэдун» «скоро обнаружил свои ошибки» во время «великого скачка».[443]

Появились резкие высказывания о «теории Мао Цзэдуна»; было сказано, что «четверка» и Линь Бяо «пытались монополизировать учение Мао Цзэдуна точно так же, как в период Средневековья римские папы монополизировали Библию».[444] Период правления Мао Цзэдуна сравнивали со Средневековьем, а его «учение» с Библией. Дело, вероятно, шло к сдаче в архив Мао Цзэдуна и его «учения» и к новой оценке исторического прошлого КПК и КНР.

Процесс развенчания Мао Цзэдуна, его «теорий», его практической деятельности, его роли в истории КПК и КНР происходил медленно, постепенно, нарастая в течение года и даже более длительного срока, атакуя отдельные стороны его деятельности. Как это уже бывало в истории КПК и КНР, партия, население постепенно подводились к естественному восприятию решений, которыми Мао Цзэдуну должно было быть отведено в истории иное место, чем при жизни. Дело шло к тому, чтобы возложить на него ответственность за репрессии, за ошибки и провалы в строительстве, за неверный подход ко многим теоретическим вопросам. Однако до начала 1979 г. не всплывал на поверхность вопрос об оценке основных теоретических установок Мао Цзэдуна, особенно по вопросам внешней политики, а также по вопросу о подготовке к войне.

Процесс изменения отношения к «культурной революции»

Вопрос об оценке «культурной революции» постоянно был предметом дискуссий в период от XI съезда КПК до 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва.

В сентябре 1977 г. существовало толкование, бытовавшее при жизни Мао Цзэдуна; утверждалось, что «самый великий вклад, который председатель Мао Цзэдун внес в марксизм в период социализма, составляет созданная им целостная теория о продолжении революции при диктатуре пролетариата». В этой связи «культурная революция» трактовалась как мера, предотвратившая «заговор буржуазного штаба Лю Шаоци, направленный на узурпацию власти в партии и в государстве и на реставрацию капитализма», на то, чтобы «не допустить возникновения ревизионизма, особенно в центре».[445]

В статье журнала «Хунци», посвященной первой годовщине со дня смерти Мао Цзэдуна, упор делался на теорию «продолжения революции при диктатуре пролетариата», на приоритет «революции» перед «строительством». Это была последняя статья, в которой платформа защитников и сторонников «культурной революции» была сформулирована столь полно, всесторонне и откровенно. В статье приводились слова Мао Цзэдуна о том, что за всю свою жизнь он «совершил два дела. Первое — сверг Чан Кайши и выгнал его на Тайвань, победил японский империализм и изгнал его из Китая; второе — победоносно провел великую пролетарскую культурную революцию», которая характеризовалась как «великая практика продолжения революции при диктатуре пролетариата». Направление этой «революции» — нанести удар главным образом цо «внутрипартийным каппутистам».

Далее в статье говорилось: «В ходе великой пролетарской культурной революции председатель Мао Цзэдун, в полной мере веря массам и опираясь на них, осуществлял широкую демократию при диктатуре пролетариата путем широкого высказывания мнений, полного изложения взглядов, широких дискуссий и дацзыбао. Это — творческое применение марксистского исторического материала в революционной практике. Под водительством революционной линии председателя Мао Цзэдуна многомиллионный народ всей страны активно включился в великую культурную революцию и в конце концов вывел на чистую воду горстку пролезших в партию изменников, спецагентов и категорически отказавшихся от раскаяния каппутистов, буржуазных интриганов и карьеристов… Благодаря первой великой пролетарской культурной революции, развернутой и руководимой лично председателем Мао Цзэдуном, был приобретен богатый опыт продолжения революции при диктатуре пролетариата, в особенности опыт завоевания победы над внутрипартийными каппутистами, укрепилась и усилилась диктатура пролетариата, небывало шйрокое распространение получили марксизм-ленинизм, идеи Мао Цзэдуна, была подготовлена и закалена смена дела пролетарской революции — все это продвинуло вперед дело социализма в нашей стране. Великая пролетарская культурная революция в нашей стране войдет великим почином в летопись диктатуры пролетариата. Тот факт, что в такой огромной стране, как Китай, благодаря настойчивому продолжению революции при диктатуре пролетариата и высокому поднятию значения борьбы против ревизионизма и за предотвращение его возникновения была разбита бредовая мечта империализма и социал-империализма реставрировать в нашей стране капитализм, в значительной мере укрепил уверенность пролетариата всего мира в победе борьбы за социализм и коммунизм».

В статье подчеркивалось, что Мао Цзэдун «напомнил нам о необходимости уделять должное внимание опасности войны… Он напомнил нам о необходимости бороться против ревизионизма и за его предотвращение, добиться того, чтобы руководство партии и государства всегда находилось в руках марксистов-ленинцев, и о необходимости упорно продолжать революцию в условиях диктатуры пролетариата».[446]

Однако осенью 1977 г. на платформу защитников «культурной революции» начались атаки со всех сторон. Тезисы, содержавшиеся в документах XI съезда КПК, размывались и опровергались.

Конечно, при этом приходилось считаться с тем, что в конце 1977 г. из 35 миллионов членов партии «почти половину составляли лица, вступившие в нее после начала культурной революции».[447]

Сторонники «культурной революции» в ноябре 1977 г. имели возможность не только утверждать свой взгляд на теорию о «продолжении революции при диктатуре пролетариата» как на теоретическую основу политики партии на последующий период, но и заявляли, что действия, направленные против ряда партийных руководителей в ходе «культурной революции», были правильными. Например, можно было прочитать такие заявления: «Следует помнить, что великая пролетарская культурная революция явилась невиданной в истории политической революцией, широким и углубленным движением по упорядочению партии и проверке кадров. В ходе великой пролетарской культурной революции очищены революционные ряды, были отброшены плохие элементы, достигнуты большие успехи, приняты решения о прошлом ряда товарищей, чего длительное время не удавалось достичь и что позволило продолжать работу в интересах социализма». Более того, защитники «культурной революции», утверждая правильность отстранения своих противников и будучи вынужденными, с их точки зрения, как бы в порядке исключения допускать реабилитацию некоторых из старых кадровых работников, защищали свои позиции: «Что касается ошибочных суждений в отношении некоторых товарищей, то они порождены подрывом со стороны антипартийных группировок Линь Бяо и «четверки» и их нельзя сваливать на товарищей, занимавшихся конкретной работой, и привлекать их к персональной ответственности, раскалывать единство среди товарищей».[448] Отсюда следовало, что нападки на «культурную революцию» начинались с конкретных вопросов о судьбах людей, пострадавших в ее ходе, и об ответственности тех или иных функционеров за их страдания и смерть.

В декабре 1977 г. появились признаки того, что в верхнем эшелоне руководства разворачивалась борьба по вопросу о том, какой этап развития переживает страна, какой «линией» следует руководствоваться, какую политику проводить и что должно рассматриваться как «теоретическое обоснование» этой «линии» и политики партии.[449]

В начале 1978 г, в преддверии 2-го пленума ЦК КПК 11-го созыва, появились новые нюансы в оценке «культурной революции». Например, утверждалось, что «четверка» «безмерно раздувала особенности культурной революции, отрывала ее от опыта социалистической революции и предшествовавшей ей демократической революции. В действительности же культурная великая революция, будучи великой политической революцией, является все же частью социалистической революции. Ее цели, сущность и задачи полностью совпали с задачами социалистической революции».[450] Так был отвергнут тезис выдвиженцев о противопоставлении «культурной революции» первым семнадцати годам существования КНР. v Так «культурную революцию» начали лишать ее «особой роли», «особого положения». Это было выступление против взглядов Мао Цзэдуна и его сторонников, считавших «культурную революцию» «особым» явлением в их политической практике, да и в теории.

Критика «культурной революции» велась главным образом методом пересмотра ряда дел. Защитники «культурной революции» утверждали, что пересмотр таких дел ведет к пересмотру «всей культурной великой революции». Не отвечая прямо на такую постановку вопроса, отделываясь словами, что это просто «крайне ошибочный взгляд», возвращенцы настойчиво вели дело не просто к пересмотру ряда дел, а к реабилитации, по существу, всех пострадавших.[451]

Представляется, что принципиальное решение о необходимости ускорения пересмотра дел кадровых работников было принято на 2-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва, что явилось важнейшим решением этого пленума.

Очевидно, что именно в связи с этим решением и появилась возможность критиковать методы проведения «культурной революции». «Культурную революцию» начали характеризовать следующим образом: «В Китае возникла гражданская война. Повсюду наблюдались организованный импульс, направляемое противоборство, упорядоченный хаос…» Людей в ходе этой «революции» «подвергали репрессиям… Ни днем ни ночью не смолкали споры и ожесточенная перебранка. Действие одержало верх над словом, кулак заменил язык. Великая пролетарская культурная революция подобна решету. Методы, применяемые ею, это методы решета». В ходе «культурной революции» действовали «опьяненные властью», «разъяренные фракционной борьбой». Тем, кто продолжал работать, зарплату урезали, а занимавшимся погромами, наоборот, давали надбавки. Делался вывод о том, что «коренные перемены в этом положении произошли лишь после устранения Линь Бяо».[452] Такого рода описания «культурной революции» впервые появились в центральной печати именно в связи с решениями 2-го пленума ЦК КПК 11-го созыва. После этого пленума методы «культурной революции» были осуждены полностью. Защищать их стало невозможно.

В практике политической борьбы в современном Китае сначала рассматриваются острые вопросы политического характера; чаще всего то, что касается политической судьбы той или иной политической фигуры; после решения такого рода вопросов производятся изменения в программных теоретических и принципиальных установках и документах. Так обстояло дело и на этот раз.

Документы, появившиеся в марте 1978 г., во время 1-й сессии ВСНП 5-го созыва, свидетельствовали о компромиссе, к которому пришли к тому времени разные группировки в руководстве по вопросу об оценке «культурной революции». В тексте Конституции КНР, принятой на этой сессии, говорилось о «неуклонном продолжении революции при диктатуре пролетариата»[453]; о «великой пролетарской культурной революции»[454]; о том, что «с успешным завершением первой великой пролетарской культурной революции социалистическая революция и социалистическое строительство в нашей стране вступили в новый период своего развития»[455]; что «в соответствии с основной линией КПК на весь исторический период социализма генеральная задача нашего народа в новый период состоит в том, чтобы, неуклонно продолжая революцию при диктатуре пролетариата и развертывая три великих революционных движения — классовую борьбу, производственную борьбу и научный эксперимент, — превратить нашу страну к концу нынешнего века в великую, могучую социалистическую державу с современным сельским хозяйством, современной промышленностью, современной обороной, современной наукой и техникой».[456]

Это был гибрид взглядов сторонников и противников «культурной революции». Здесь она снова, как и в начале 1966 г., рассматривалась лишь как средство осуществления задач строительства. В то же время формально сохранялись положения, которые защищали сторонники «культурной революции».

Компромиссный взгляд на «культурную революцию» нашел отражение и в докладе о проекте Конституции, с которым выступил маршал Е Цзяньин. Он упомянул, например, о «решающем звене»[457], то есть о классовой борьбе в понимании Мао Цзэдуна, о необходимости «укрепить и развить завоевания великой пролетарской культурной революции»[458], о «капиталистических силах», которые проникают в КПК и в государственный аппарат.[459] В то же время Е Цзяньин критиковал «четверку» за методы осуществления «культурной революции».

В июне 1978 г. Дэн Сяопин, выступая на совещании по политической работе в НОАК, говорил, что некоторые опасаются, как бы разоблачение и критика Линь Бяо и «четверки» не привели к «отрицанию великой культурной революции», как бы это не стало «ворошением прошлого», не благоприятствующим «сплочению наших рядов». Дэн Сяопин твердо заявил, что делать все это нужно; при этом он также утверждал, что именно критика Линь Бяо и «четверки» и является «защитой» «культурной революции», «развернутой и руководимой лично председателем Мао Цзэдуном».[460] По сути, Дэн Сяопин, не вступая в теоретическую дискуссию, поддерживал развитие процесса пересмотра дел пострадавших во время «культурной революции».

Осенью 1978 г. все чаще стали звучать напоминания о том, что «есть лица», которые препятствуют «разоблачению и критике», ссылаясь, в частности, на необходимость «защиты плодов великой культурной революции». Осуждался призыв защитников «культурной революции» «не сводить старые счеты». Возвращенцы соглашались не применять этот призыв к рядовым участникам «культурной революции», но не к руководящим деятелям. Таким образом, необходимость известного национального единения признавалась всеми, но при этом акценты расставлялись по-разному, а именно: одни настаивали на наказании главных виновников, а другие пытались освободить от возмездия.

Наконец появилось утверждение о том, что, очевидно из-за сопротивления сторонников «культурной революции» в руководстве партии, до октября 1978 г. «критика» Линь Бяо «затрагивала лишь его контрреволюционный заговор по подготовке вооруженного переворота и не касалась его псевдолевого, а по существу, правого “хлама”».[461] Таким образом, осенью 1978 г. во время рабочего совещания ЦК КПК началась кампания борьбы не только против интриг, против методов, которыми действовали Линь Бяо и другие активисты «культурной революции», но и против их взглядов. Это было завуалированное нападение и на Мао Цзэдуна, не только на методы, которыми он удерживал власть, но и на тезис о его «непогрешимости» как теоретика.

Новая волна критики в этой связи обрушилась на идеологов «культурной революции». В октябре 1978 г. была раскритикована опубликованная в апреле 1975 г. статья Чжан Чуньцяо «О всесторонней диктатуре пролетариата над буржуазией». При этом утверждалось, что Чжан Чуньцяо «извращал сущность политического и экономического строя в КНР». Одновременно критике подвергся Яо Вэньюань, которого характеризовали как «черного главаря в сфере фабрикации контрреволюционного общественного мнения», как «палача, уничтожавшего пером людей», как «взбесившегося после достижения цели неблагодарного волка», как «политического обманщика, выступавшего против марксизма-ленинизма».[462]

Появился тезис: «Восстановление доброго имени старых рабочих и передовиков производства» «не является пересмотром культурной революции».[463] Таким путем возвращенцы расширяли сферу реабилитации, привлекая на свою сторону пострадавших в ходе «культурной революции». Играло свою роль и то обстоятельство, что некоторых известных в КНР передовиков производства осуждали во время «культурной революции» за «связи» с Лю Шаоци; так было, например, в случае с образцовым ассенизатором Ши Чуаньсяном.

В ноябре 1978 г. на рабочем совещании ЦК КПК был открыт путь к пересмотру решений, принятых по тем или иным делам лично Мао Цзэдуном или еще находившимися в составе руководства сторонниками «культурной революции». В этой связи «Жэньминь жибао» писала о том, что в ряде мест не могут принять решения о пересмотре «наиболее крупных и важных дел», особенно таких, которые затрагивают судьбы лиц, чья «негативная политическая оценка закреплена в официальных документах и высказываниях руководящих деятелей». Центральный печатный орган КПК разъяснял, что отныне «документы, не соответствующие реальной обстановке, можно исправлять или отвергать, используя организационную процедуру». Приводился пример пересмотра в ЦК КПК даже документов съездов партии. Напоминали о том, что в политическом докладе на IX съезде КПК есть немало абзацев, в которых говорилось о «противотечении» зимы 1966 — весны 1967 гг., которое Линь Бяо и «четверка» назвали «февральским противотечением». «Позднее ЦК партии внес ясность в этот вопрос», — писала «Жэньминь жибао». — Разве это не отрицание так называемого «февральского противотечения»? Разве уже не восстановлено полностью доброе имя связанных с этим товарищей?» Далее газета заявляла, что «пересмотру подлежат все ошибочные или сфальсифицированные дела, независимо от того, кто наложил резолюцию, и безотносительно к тому, как давно это дело возникло и в какой обстановке». (Позднее стало ясно, что это позиция Ху Яобана.)

Далее говорилось: «Некоторые люди считают, что исправлять ошибочные дела периода культурной великой революции — значит отрицать ее результаты, исправлять ошибочные дела прошлых политических кампаний — значит отрицать результаты этих кампаний. Эта точка зрения полностью ошибочна. Следует понимать, что основное направление политических кампаний, проводившихся под руководством ЦК, возглавляемого председателем Мао Цзэдуном, было правильным. Однако, главным образом из-за вмешательства ошибочных линий, в ходе некоторых кампаний появилась часть ошибочных дел».[464]

Так появился тезис о «правильной» и «ошибочных» линиях. Возвращенцы были согласны на том этапе признавать основное направление политических кампаний, проводившихся при жизни Мао Цзэдуна, правильным, однако они настаивали пока на пересмотре дел тех, кто невинно пострадал в ходе этих кампаний. Мао Цзэдун и «культурная революция» при этом теоретически оставались как бы непогрешимыми, но на практике постепенно теряли свой авторитет.

Именно в это время Дэн Сяопин ввел тезис о том, что двенадцать лет, прошедших с начала «культурной революции», были «потерянным временем».[465] Получалось, что направление, благие пожелания у Мао Цзэдуна были правильными, но фактически время оказалось потерянным; принести пользу стране, по крайней мере за эти двенадцать лет, Мао не сумел. Такая постановка вопроса таила в себе и вероятность того, что мыслящие люди могли начать осознавать то, что годы КНР целиком или частично можно было считать и потерянными.

К началу 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва сформировалась точка зрения о невозможности полностью одобрять «культурную революцию». В то же время еще не созрели условия для того, чтобы осудить «культурную революцию». Соглашались на том, чтобы не высказываться поспешно по этому вопросу, отложить его решение, дать сформироваться объективной оценке. Такой вывод отражал соотношение сил внутри руководства партии и государства.

Сторонники «культурной революции» в то время усиленно призывали «не копаться в куче старых долгов», оставить вопрос об оценке «культурной революции» на рассмотрение «будущих поколений».

Тезис Дэн Сяопина о «культурной революции» как о «потерянном времени» вышел на страницы печати после 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва. В этой связи появились высказывания о том, что Китай «потерпел еще одно поражение (во время «культурной революции. — Ю.Г.), которое стоило ему не только потери десяти лет ценнейшего времени в строительстве социализма, но и подорвало его экономическую базу».[466]

Газеты писали, что «следовавшие одна за другой на протяжении многих лет политические кампании отражались на производстве, наносили ущерб государству, несли бедствия народу».[467]

Таким образом, к 3-му пленуму ЦК КПК вопрос о «культурной революции» выглядел следующим образом: прежние ее оценки, большая их часть, содержавшаяся в документах IX съезда КПК, не подтверждались; однако отрицательная оценка прямо в партийном документе не высказывалась. В коммюнике пленума имелась следующая формулировка: «Пленум считает, что в отношении великой пролетарской культурной революции также следует придерживаться исторического, научного, реалистического подхода. Когда товарищ Мао Цзэдун развертывал эту великую революцию, он исходил главным образом из соображений борьбы против ревизионизма и предотвращения его возникновения ввиду того, что Советский Союз переродился в ревизионистское государство. Что же касается недостатков и ошибок, возникших в ходе нее, то необходимо в надлежащие сроки подытожить их под углом обобщения опыта и извлечения уроков и таким образом добиться единства взглядов всей партии и всего народа».[468]

Итак, прямо был поставлен вопрос о наличии ошибок и недостатков, возникших в ходе «культурной революции». Идея ее проведения была отнесена к категории благих пожеланий Мао Цзэдуна. Партия подводилась к выводу о том, что серьезных внутренних причин для осуществления «культурной революции» не было. В то же время был сохранен тезис о «перерождении» СССР. В целом вопрос о «культурной революции» снова остался в подвешенном состоянии. Вполне вероятно, что защитники «культурной революции» хотели бы перевести этот вопрос в область проблем, являющихся достоянием истории, отложить на десятилетия вынесение суждений о ее характере и сущности. Однако такого рода намерения встречались с серьезным сопротивлением, в том числе со стороны тех, кто пострадал во время «культурной революции» и вообще при жизни Мао Цзэдуна. Вопрос об оценке «культурной революции», равно как и вопрос об оценке роли Мао Цзэдуна, а вместе с тем и вопрос об отношениях с нашей страной ждали своего решения. На 3-м пленуме решить их не удалось — в руководящей группе посты между сторонниками и противниками «культурной революции» были поделены тогда примерно поровну. Следовало ожидать продолжения борьбы между противоборствовавшими политическими силами. Более того, вопрос об оценке «культурной революции» оказывался связан с вопросом об основах политики партии о ее стратегии и тактике в эпоху без Мао Цзэдуна.

Вопрос об отношении к СССР и к установке о подготовке к войне

В сентябре 1977 г. общепринятым было утверждение о том, что со стороны СССР, могут предприниматься попытки «реставрации в Китае».[469] Говорилось о «бредовой мечте» СССР «реставрировать в Китае капитализм».[470] Подчеркивалось, что в годы «культурной революции» усиливался ракетно-ядерный потенциал КНР, были проведены успешные испытания «ракетно-ядерного оружия» и «водородной бомбы».[471]

Известный своей идейной близостью к Чжоу Эньлаю член постоянного комитета военного совета ЦК КПК Су Юй проводил мысль о том, что центральной установкой Мао Цзэдуна была установка на «подготовку к войне» против нашей страны. Су Юй утверждал, что Пэн Дэхуай, Линь Бяо, все противники политики Мао Цзэдуна среди военных «выступали против подготовки к войне», а Линь Бяо даже «стал позорным ренегатом и предателем нации». Что же касается «четверки», то, по словам Су Юя, она «подрывала всю работу по подготовке к войне, чтобы мы оказались абсолютно не подготовленными к агрессии со стороны империализма и социал-империализма». Говоря о конкретном содержании этой концепции, Су Юй утверждал, что «основная руководящая идея в боевых действиях нашей армии — это уничтожение живой силы противника». Су Юй отмечал, что Мао Цзэдун «разработал стратегический курс «активной обороны» — обороны, осуществляемой с целью контрнаступления и наступления. При этом «активная оборона» состоит в том, чтобы «заманивать» противника, а потом «разворачивать быстро развивающиеся наступательные действия и бои на внешних линиях для уничтожения живой силы противника».[472]

В конце мая 1978 г., в период проведения всекитайского совещания по политической работе в НОАК, утверждалось, что «ускорение модернизации обороны — это требование подготовки к войне и важное содержание возложенной на нас самой историей генеральной задачи на новый период».[473]

Таким образом, тезис о подготовке к войне против нашей страны полностью сохранялся.

В то же время вопрос об отношении к СССР подспудно постоянно беспокоил руководителей КПК. Они видели, что рядовые функционеры партии связывали действия Мао Цзэдуна, преследовавшего многих руководителей партии и государства и до «культурной революции», и во время нее, с его курсом, сначала допускавшим войну против нас, а затем ориентировавшим на неизбежность войны. Иначе говоря, вставал вопрос о целесообразности и возможности разграничения внутренних задач и внешней политики в отношении нашей страны. Во всяком случае, подспудно зрело желание и даже требование функционеров и массы членов КПК отделить ситуацию внутри партии, внутри КНР от курса на военное столкновение с нашей страной. А это требовало пересмотра этого курса в принципе или, по крайней мере, в тактическом плане.

Во время сессии ВСНП в марте 1978 г. из доклада мандатной комиссии стало ясно, что кампания реабилитации пострадавших во время «культурной революции» в провинциях Хубэй и Ляонин была истолкована на местах как признак постепенного восстановления нормальных отношений, если не дружбы, с нашей страной.[474]

Газета японских коммунистов «Акахата» в октябре 1978 г. сообщила, что в феврале 1966 г. во время встречи председателя президиума ЦК КИЯ Кендзи Миямото и Мао Цзэдуйа между ними возникли разногласия из-за отношения к СССР.[475]

Это были новые подтверждения того, что Мао Цзэдун дошел до выдвижения установки о допустимости и возможности войн против социалистических стран, против СССР и даже против других стран; в этой связи можно вспомнить о войне КНР против Вьетнама в 1979 г; тогда Дэн Сяопин, очевидно, рассматривал эзу агрессию как войну против союзника СССР.

Во время обострений борьбы внутри руководства КПК за власть возвращенцы, защищая свои позиции, хватались за идею о подготовке к войне против нашей страны; они не желали отдавать ее только Мао Цзэдуну и не желали отмежевываться от нее. Не случайно во время проведения в Пекине рабочего совещания перед 3-м пленумом ЦК КПК маршал Е Цзяньин, выступая 1 ноября 1978 г. на третьем всекитайском совещании по вопросам народной противовоздушной обороны, утверждал, что «фактор войны нарастает», что СССР «не оставил надежды покорить Китай», и призывал население КНР «активно готовиться к войне», «не есть, не спать, если эта работа ведется пассивно».

Е Цзяньин признавал, что находятся и те, кто сомневается в целесообразности «рытья туннелей», полагая, что это «наносит вред народу». Е Цзяньин отмечал, что «прежде всего надо решить возникшие у наших кадровых работников различных ступеней вопросы о том, как строить народную оборону, на какое место ставить ее, а также вопрос о том, нужно или не нужно заниматься строительством народной обороны и подготовкой к войне в процессе осуществления четырех модернизаций».

Иначе говоря, было высказано мнение о том, что вовлечение населения страны в кампанию по подготовке к войне, осуществление идеи об участии всего народа должно являться своего рода фундаментом работы по модернизации в КНР.

Е Цзяньин заявлял, что «опасность войны существует», что «обязательно надо заниматься строительством народной обороны и подготовкой к войне. Надо готовиться к войне заранее, а не тогда, когда она разразится». Он утверждал, что «когда мы подготовимся к войне, тогда советский ревизионизм и захочет напасть, да призадумается. Задают вопрос: что же делать, если мы подготовимся, а враги не нападут? Не нападут — и прекрасно. Мы как раз и надеемся на сравнительно длительный период мира для осуществления строительства… Однако если мы не подготовимся, а агрессоры нападут и мы понесем ненужные потери, то мы окажемся в положении людей, совершивших преступления перед революцией, перед историей… Если не осуществлять как должно работу по строительству народной обороны и по подготовке к войне, то мы не сможем есть, не сможем спать».

«Народная оборона, — сказал Е Цзяньин, — и подготовка к войне отвечают интересам государства и интересам народа. Это наша насущная историческая задача. Так разве правы те кадровые работники — члены коммунистической партии, которые считают, что эта работа не отвечает интересам государства и народа?»

Далее Е Цзяньин продолжал: «Народная ПВО с ее собственными важными стратегическими методами уничтожения противника в современной войне является важной составной частью курса на активную стратегическую оборону и продолжением и развитием идеи председателя Мао Цзэдуна о народной войне в современных исторических условиях. Рытье туннелей — это хороший способ, прошедший проверку практикой; он является обобщением опыта многолетних кровавых войн. Мы должны обращать серьезное внимание нарытье туннелей, должны поставить работу по строительству народной обороны, особенно инженерное строительство, на важное место».

Е Цзяньин потребовал, «как следует изучать и правильно решать вопрос о взаимоотношениях строительства народной обороны и подготовки к войне — с производством, народной обороны — с городской обороной, важных сторон — с второстепенными». Он также сказал, что «первые секретари должны взяться за строительство народной обороны лично… Мы будем иметь результаты в работе по строительству народной обороны и подготовке к войне только тогда, когда у нас будет больше тех, кто делает, и меньше тех, кто только говорит».[476]

Выступление Е Цзяньина свидетельствовало об острой борьбе в руководящих кругах партии по данному вопросу.

Е Цзяньин отстаивал позиции, зафиксированные в решениях XI съезда КПК и 1-й сессии ВСНП 5-го созыва. В то же время голос Е Цзяньина оказался в это время единственным выступлением одного из высших руководителей партии о том, что при разработке основных направлений развития экономической и политической жизни государства следует исходить из идеи о необходимости подчинять все подготовке к войне против нашей страны. Хотя вполне возможно, что таких же взглядов придерживался и Дэн Сяопин. Важно отметить, что в крайнем раздражении Е Цзяньин признавал, что часть руководителей КПК высказывала сомнения в необходимости продолжать «рытье туннелей» (как будто бы у страны и народа, измученных «культурной революцией», не было других, гораздо более важных задач), а также «заниматься строительством народной обороны».

Сложность ситуации состояла в том, что подготовка к войне, ненависть к нашей стране, стремление оправдать свои действия во время «культурной революции» заботой о подготовке к отражению мифического «нападения», а также стремление сохранить непогрешимость Мао Цзэдуна — все это мешало осмыслению действительно главных вопросов: по какому пути идти Китаю после смерти Мао Цзэдуна, как выбираться из того тупика, в который он завел народ и страну. Тут требовалось рвать со многим, если не сказать с главным, в политике Мао Цзэдуна. Но многие, в том числе и Е Цзяньин, не были способны на такие шаги. Они предпочитали постепенное освобождение от части пут прошлого. Они хотели и продвигаться вперед, и сохранять авторитет и престиж Мао Цзэдуна, а благодаря этому защитить свое поведение в период «культурной революции». Поэтому они и хватались за вопрос, который, с одной стороны, не был в фокусе внимания народа и в то же время мог найти поддержку у тех, кто был охвачен ненавистью к внешним врагам, прежде всего к нашей стране.

Важно подчеркнуть, что Е Цзяньин и его сторонники могли продержаться у власти с такими взглядами лишь исторически ограниченное время, так как национальные интересы требовали изменения отношения к нашей стране. Исторически неизбежным был переход от отношений военной конфронтации, которые искусственно и в одностороннем порядке создал Мао Цзэдун, к мирным отношениям совершенно самостоятельных партнеров на мировой арене, которые, по крайней мере, внешне заявляют о стремлении жить в мире добрыми соседями.

Но до этого еще должно было пройти некоторое время.

Пока вернемся к выступлению Е Цзяньина. В его речи косвенно нашли свое отражение, очевидно, довольно сильные настроения в руководстве в пользу мнения о том, что СССР не нападет на КНР, если она сама не будет провоцировать военное столкновение.

А ведь идея «активной обороны» Мао Цзэдуна строилась на плане провокационных действий, например стрельбы на границе, с помощью которых он рассчитывал заставить нас броситься в войну против Китая, ввести свои войска на его территорию; вот тогда-то Мао Цзэдун и рассчитывал в затяжной войне, применяя партизанские методы, используя вырытые заранее многокилометровые туннели, уничтожить живую силу, обескровить армию нашей страны на территории КНР, а затем перейти в наступление и захватить те наши территории, на которые он претендовал.

К 3-му пленуму ЦК КПК 11-го созыва среди руководителей партии, очевидно, усилились настроения в пользу отказа от тезиса о неизбежности войны и о необходимости при определении политики и внутри страны и за рубежом исходить из требований подготовки к войне, из перспективы войны против СССР.

Тяжелый опыт «культурной революции» привел многих руководителей партии в КНР к осознанию ошибочности идеи Мао Цзэдуна о допустимости войны, о неизбежности войны. Мысль о возможности и необходимости мирных отношений с нашей страной в результате краха идеи «культурной революции» после смерти Мао Цзэдуна не сразу, но возобладала в КНР. Хотя рецидивы намерений со временем «подавить» нашу страну, «рассчитаться» с ней, прежде всего как с «территориальным должником», сохраняются до сих пор.

В рассматриваемый период мирные настроения еще не вышли на поверхность, но уже ощущались. Примечательно, что как в «Резолюции XI Всекитайского съезда КПК по политическому отчету», так и в коммюнике о 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва не упоминалось о необходимости «готовиться к войне». До того времени такое упоминание имелось во всех партийных и государственных документах, появлявшихся начиная с 11-го пленума ЦК КПК 8-го созыва, состоявшегося в августе 1966 г.

Вопрос об отношении к нашей стране и о подготовке к войне оставался для выдвиженцев и защитников «культурной революции» одним из тех немногих вопросов, на которых они могли спекулировать, ибо они не могли противопоставлять возвращенцам свою сильную платформу по вопросам развития экономики и политической жизни в КНР, так как здесь споры шли скорее уже между различными группами самих возвращенцев. В то же время возвращенцы по-разному относились к нашей стране и к идее Мао Цзэдуна о подготовке к войне против нашей страны.

3-й пленум ЦК КПК11-го созыва и некоторые особенности рассматриваемого периода

3-й пленум ЦК КПК 11-го созыва (декабрь 1978 г.) отразил изменения в расстановке сил в руководстве, постепенно происходившие после ухода Мао Цзэдуна. До пленума в политбюро ЦК партии возвращенцы формально находились в меньшинстве. После ввода в политбюро во время 3-го пленума ЦК КПК нескольких новых членов возвращенцы составили ровно половину: 15 из 30 членов и кандидатов в члены политбюро ЦК КПК. Соотношение сил в центральном аппарате партии и в провинциальных центрах власти к этому времен существенно изменилось в пользу возвращенцев.

В этой ситуации возвращенцы сумели добиться того, что в коммюнике пленума впервые получил отражение ряд защищавшихся ими позиций.[477] Прежде всего, следует отметить, что пленум перенес акцент с «политических кампаний» на экономическое строительство. По крайней мере, в порядке выдвижения лозунга пленум назвал в качестве основной задачи налаживание экономики, провозгласил возврат к проблемам технической революции и экономического строительства; не была упомянута установка Мао Цзэдуна о «подготовке к войне».

Пленум выступил за стабильность в стране. В коммюнике содержалось заявление о том, что в КНР «уже в основном закончилась массовая классовая борьба». Таким образом, был изменен подход к вопросу о классовой борьбе, существовавший при Мао Цзэдуне.

Пленум объявил о завершении кампании критики Линь Бяо и «четверки» в организационном плане, хотя сторонники идей, которые отстаивали Линь Бяо и «четверка», оставались в момент проведения пленума даже в составе политбюро ЦК. Еще более важно подчеркнуть, что критика идейной платформы Линь Бяо и «четверки» по-настоящему еще и не развернулась. Призывы к такой критике звучали со страниц официальной печати, однако они не нашли отражения в документе пленума.

Во время пленума обсуждались вопросы о заслугах и ошибках «ряда важных лиц». Можно предположить, что обсуждался и вопрос о заслугах и ошибках Мао Цзэдуна. Впервые за несколько десятилетий на форуме высшего партийного органа не только клялись в верности имени и установкам Мао Цзэдуна, но прозвучали критические замечания в его адрес. Мао Цзэдун был низведен до положения «человека, а не бога», до уровня одного из лидеров партии, который, как и все прочие, ошибался и не был совершенен и безупречен.

Пленум признал принцип «многоголовости» руководства, в противовес прежнему принципу власти одного руководителя над всеми остальными. В этом отразилась как борьба против продолжения поклонения Мао Цзэдуну и его установкам, так и наличие ряда военно-партийных группировок, ряда деятелей, которые не желали признавать абсолютную власть кого-либо одного из живых или усопших лидеров партии.

Пленум поставил под сомнение правильность линии Мао Цзэдуна на «культурную революцию». Принципиальная оценка «культурной революции» не была дана, вынесение ее было отложено. В то же время не был повторен тезис о безусловном одобрении самой идеи «культурной революции».

В решениях пленума отразились не только нажим возвращенцев, но и сопротивление выдвиженцев линии на отказ от ряда сторон политики, проводившейся Мао Цзэдуном, пленум подтвердил, по крайней мере на словах, верность имени Мао Цзэдуна, его установкам, идеям, его внешнеполитическому курсу.

Пленум выразил несогласие с решениями по ряду персональных дел, принятыми Мао Цзэдуном как во время «культурной революции», так идо нее.

На пленуме был провозглашен принципиальный курс на полную реабилитацию всех партийных работников, необоснованно репрессированных при Мао Цзэдуне. Для проведения этой работы и контроля над ней пленум создал комиссию по проверке дисциплины ЦК КПК.

На пленуме была осуждена деятельность Кан Шэна, в частности практика, при которой создавались особые органы для преследования партийных руководителей вне рамок партийного устава и законов государства.

В целом пленум явился началом пересмотра многих сторон деятельности Мао Цзэдуна, в том числе и особенно начиная с 1966 г., то есть с «культурной революции».

Не только 3-й пленум, но и весь период до него от XI съезда КПК, характеризовался существенным изменением соотношения сил в руководстве партии и государства, а также подхода и к «культурной революции», и к деятельности Мао Цзэдуна.

С августа 1977 г. по декабрь 1978 г. в КНР быстро развивался ряд процессов.

На первый план выступила развернутая критика «четверки», ее деятельности, некоторых ее «теоретических позиций»; критике подвергались также деятельность и некоторые взгляды Линь Бяо.

В борьбу пришлось вступить находившимся в руководстве партии защитникам или выдвиженцам «культурной революции», которые стремились хотя бы в принципе отстоять тезис о «правильности» линии, осуществлявшейся во время «культурной революции».

Несмотря на это, «культурная революция» становилась предметом всеобщего и всестороннего осуждения, близилось время, когда сам этот термин будет невозможно употреблять без кавычек.

Быстрыми темпами развивался процесс пересмотра дел, реабилитации политических деятелей, которые пострадали во время правления Мао Цзэдуна, особенно в ходе «культурной революции» или во время нахождения Мао Цзэдуна у власти; были реабилитированы Пэн Дэхуай, Тао Чжу, Бо Ибо, Ян Шанкунь, Пэн Чжэнь.

Изменилась оценка деятельности Лю Шаоци, его осуждение прекратилось; готовились условия для восстановления его доброго имени.

Продолжалось восхваление Чжоу Эньлая, хотя ему перестали отводить место единственного деятеля, правильно действовавшего при Мао Цзэдуне; имя Чжоу Эньлая начали упоминать наряду с другими лидерами партии, которые иной раз оказывались даже более «мудрыми и правильными», чем Чжоу Эньлай.

Постепенно разворачивалась завуалированная критика практической и теоретической деятельности Мао Цзэдуна; по существу велась подготовка к открытой критике на очередных форумах партии его деятельности и теоретических установок.

Был поставлен вопрос о необходимости дать принципиальную оценку «культурной революции»; при этом подчеркивались ее отрицательные, с точки зрения возвращенцев, стороны.

Происходило повышение роли Дэн Сяопина и снижение роли Хуа Гофэна, который утратил возможность создавать культ своей личности.

На первый план, наряду с Дэн Сяопином, стал выдвигаться Чэнь Юнь; начала проявляться известная многоголовость руководства КПК.

При всем этом продолжалась политика, враждебная нашей стране.

Реабилитация деятельности отделов единого фронта и пропаганды ЦК КПК

3-й пленум ЦК КПК 11-го созыва дал импульс к развитию процессов реабилитации и пересмотра дел. В первой половине 1979 г. этот процесс активизировался прежде всего в ряде центральных организаций и учреждений.

В марте была положительно оценена деятельность отдела единого фронта ЦК КПК до «культурной революции». Были восстановлены добрые имена его прежних руководителей Ли Вэйханя и Лю Бина.[478]

На состоявшемся в Пекине с 7 по 11 января совещании заведующих отделами пропаганды провинциального уровня член политбюро ЦК КПК, заведующий отделом пропаганды ЦК КПК Ху Лобан объявил о решении ЦК КПК реабилитировать работу, которая велась этим отделом в течение 17 лет до «культурной революции». Тем же решением с отдела был снят ярлык «дворца владыки ада», официально навешенный на него в первые месяцы «культурной революции».[479] Это решение, в частности, свидетельствовало о том, что предстоял пересмотр вопроса о «владыке ада», под которым с началом «культурной революции» разумели Лю Шаоци.

Главными направлениями работы, одобренными в докладе Ху Лобана, назывались курс на «ликвидацию буржуазной идеологии и утверждение пролетарской идеологии» и курс «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ». Ху Лобан заявил, что в работе отдела пропаганды до «культурной революции» «имели место и некоторые недочеты и ошибки, что было неизбежным, но главное, то есть то, что занимало в работе первое место, — были успехи». В докладе Ху Лобана, по существу, отрицалось, что в идеологической работе партии до «культурной революции» серьезное место занимало распространение так называемого «ревизионизма», а ведь именно это утверждение было ключевым в нападках «штаба» Мао Цзэдуна на Лю Шаоци и его сторонников, когда речь шла об идеологической работе в партии.

Более того, Ху Лобан подчеркнул, что отдел пропаганды уже с 1960 г. повел «мужественную принципиальную борьбу против абсурдных установок Линь Бяо и компании, прагматически подходивших к распространению и изучению идей Мао Цзэдуна»[480]

Сообщение о восстановлении доброго имени отдела пропаганды ЦК КПК, одобрение его работы означало прежде всего реабилитацию тех работников фронта идеологии, которые не перешли на позиции сторонников «культурной революции».[481]

Целесообразно отметить, что в решении о реабилитации отдела пропаганды ЦК КПК не содержалась оценка идеологической борьбы, которая велась в 1960–1970-х гг. Очевидно, что это можно было сделать лишь после решения вопросов о принципиальной оценке роли Мао Цзэдуна в истории КНР и об оценке «культурной революции».

Реабилитация отдела пропаганды означала, в частности, восстановление доброго имени его бывшего руководителя Лу Динъи, который до «культурной революции» был секретарем ЦК КПК и одновременно заведующим отделом пропаганды.[482] Лу Динъи впервые публично появился на вечере по случаю праздника весны 27 января 1979 г. При этом газеты сообщали, что он «более 10 лет подвергался преследованиям со стороны Линь Бяо и “четверки”».[483] Появились сообщения и о том, что Лу Динъи держали в тюрьме с 1966 г. до декабря 1978 г.[484] В июне 1979 г. Лу Динъи был избран в состав всекитайского комитета НПКСК.[485]

Все эти решения были половинчатыми, компромиссными. Они предусматривали возвращение к политической деятельности ряда людей, которые получили возможность в статьях и выступлениях публично защищать свою работу до «культурной революции» и намекать на «недостатки» и «ошибки», против которых они боролись. В то же время эти же деятели продолжали, очевидно вынужденно, делать реверансы в сторону Мао Цзэдуна и не давали принципиальной оценки «культурной революции».

Реабилитация «Села Трех семей»: Дэн То, У Ханя, Ляо Моша

В конце января 1979 г. последовала реабилитация известных публицистов Дэн То, У Ханя и Ляо Моша, которые до «культурной революции» выступали под общим псевдонимом «Село Трех семей» и которых во время «культурной революции» осуждали как выступавших на фронте идеологии против Мао Цзэдуна и его «штаба». При этом было признано, что «фабрикация их дела в самом начале культурной революции была использована Цзян Цин, Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюанем для приобретения политического влияния».[486]

Об их реабилитации было объявлено в газете «Бэйцзин жибао» в статье бывших сотрудников журнала «Цяньсянь», который в свое время был теоретическим печатным органом Пекинского горкома КПК и помещал произведения Дэн То, У Ханя и Ляо Моша.[487] Тем самым был реабилитирован и сам этот орган печати. К моменту реабилитации в живых остался только Ляо Моша.

В феврале 1979 г. появилось сообщение о том, что партком Пекина реабилитировал У Ханя, Дэн То и Ляо Моша.[488] При этом обещали переиздать их произведения.[489] 3 февраля 1979 г. в Пекине была возобновлена постановка драмы У Ханя «Разжалование Хай Жуя».[490] 9 февраля драма была показана по первой программе пекинского телевидения.[491]

В феврале 1979 г. в газете «Жэньминь жибао» появилась статья под псевдонимом «Жэнь Вэньбин». В ней говорилось о Дэн То, У Хане и Ляо Моша. Признавалось, что в их произведениях подвергались критике существовавшие в свое время «недостатки и ошибки», но в то же время утверждалось, что У Хань, Дэн То и Ляо Моша не выступали против «идей Мао Цзэдуна». Автор статьи называл несостоятельным заявление Яо Вэньюаня о том, что Дэн То и его коллеги по перу «изо всех сил проповедовали учебу у ревизионистов».[492]

На этом примере видно, что личности, пострадавшие во время «культурной революции», реабилитировались, однако это делалось с оговорками: они-де страдали не потому, что критиковали политику Мао Цзэдуна, его сторонников, а потому, что у них были противоречия с Линь Бяо и «четверкой». Более того, реабилитация сопровождалась заявлениями, что реабилитировавшиеся не только не выступали против Мао Цзэдуна, но даже, напротив, защищали и отстаивали именно его политику и «идеи». Можно допустить, что это было связано с договоренностью между руководителями ЦК КПК на 3-м пленуме ЦК партии о том, чтобы не выступать против Мао Цзэдуна и его установок публично.

Важно отметить, что с реабилитировавшихся снималось обвинение в том, что они распространяли «ревизионизм». Таким образом, получалось, что Мао Цзэдун поднялся на борьбу против призрака «ревизионизма», опасаясь того, что еще не материализовалось, а Линь Бяо и «четверка» расправлялись со своими противниками как с носителями той «ревизионистской линии», которой в КНР не было. Трактовка ситуации сводилась к тому, что Мао Цзэдун был «теоретически прав», нацеливая партию на предотвращение того, что могло ей угрожать в неопределенном будущем, ибо за границами КНР «ревизионизм» «существовал» в СССР и пример «буржуазного перерождения», опять-таки в СССР, «имелся». В то же время в КНР такой ситуации — «ревизионистской линии» и процесса «перерождения» — еще не было. Однако окружавшие Мао Цзэдуна лица — Линь Бяо, Чэнь Бода, Цзян Цин и прочие — подхватили и развили мысль председателя о том, что «ревизионистская линия» в КПК и в КНР уже существует. Мао Цзэдун дал санкцию на борьбу против нее. Фактически же, по существовавшей в начале 1979 г. версии, Мао Цзэдун был введен в заблуждение своими ближайшими сторонниками. Предлагалось еще более снисходительно относиться к Мао Цзэдуну, ибо его ближайшее окружение, возможно, и само не очень хорошо поняло Мао Цзэдуна. На практике это привело к тому, что борьба за чистоту идей стала наполняться политическим содержанием, чего Мао Цзэдун не имел в виду.

Такая трактовка «культурной революции» — сложная, состоявшая из противоречивых утверждений — оказалась возможной в начале 1979 г. лишь из-за состава руководства партии, где сторонники «культурной революции» занимали половину мест.

Показательно в этой связи появление в конце февраля 1979 г. в центральной печати статьи жены Дэн То. Дин Илань писала, что перед смертью Дэн То оставил письмо руководителям Пекинского горкома КПК Пэн Чжэню и Лю Жэню, где он заявлял о своей верности КПК и Мао Цзэдуну. По словам Дин Илань, Дэн То не выступал против Мао Цзэдуна, а, напротив, являлся «активным пропагандистом идей Мао Цзэдуна». В статье не раскрывались обстоятельства смерти Дэн То (он покончил жизнь самоубийством, не видя выхода, будучи затравлен и заботясь о своих родных), однако была приведена дата его смерти — 17 мая 1966 г.[493]

Отсюда следовало, что реабилитация Дэн То была предпринята при условии, что его родные согласятся признать, что Дэн То не выступал против Мао Цзэдуна и его идей. Такое признание было сделано. Но выглядело оно, учитывая известные обстоятельства, и прежде всего открытую травлю Дэн То в центральной печати, невозможную без санкции Мао Цзэдуна, как нечто навязанное, не натуральное. Здесь нельзя не вспомнить о том, что произведения Дэн То свидетельствовали о том, что в его представлении Мао Цзэдун нес людям одни лишь несчастья.

В мае 1979 г. были напечатаны воспоминания о Дэн То его дочери Дэн Юнь, которая заявила, что отца репрессировали «четверка» и «советник» ГКР — Кан Шэн. Дэн Юнь сообщила, о том, что дети Дэн То были вынуждены во время «культурной революции» «встать на сторону партии» и «отмежеваться от отца».[494]

Восстановление доброго имени министерства культуры КНР

Вполне естественно, что новое руководство отдела пропаганды ЦК КПК в начале 1979 г. приняло решение и о восстановлении доброго имени министерства культуры КНР, существовавшего до «культурной революции». Формально это выглядело как утверждение отделом пропаганды ЦК КПК решения самой партийной руководящей группы министерства культуры КНР о том, что вся клевета и необоснованные обвинения в адрес министерства культуры, его деятельности на протяжении 17 лет до «культурной революции», должны быть опровергнуты и доброе имя министерства — восстановлено.

Реабилитация «четырех молодчиков»: Чжоу Яна, Ся Яня, Тянь Ханя, Ян Ханьшэна, а также писателей Дин Лин и Ай Цина

Документ о реабилитации деятельности министерства культуры отличался решительными формулировками. В нем утверждалось, что «никогда не существовало никакой «черной линии» в литературе и искусстве», «представителями которой считали товарищей Чжоу Яна, Ся Яня, Тянь Ханя[495] и Ян Ханьшэна». Таким образом, было пересмотрено дело четырех виднейших руководителей работы в сфере культуры до «культурной революции», которых во время нее именовали не иначе как «четырьмя молодчиками». Было заявлено, что следует снять с министерства культуры ярлык «министерства императоров и князей, генералов и сановников, кавалеров и барышень» или «мертвецов-иностранцев», «слуг буржуазии». Партийная руководящая группа министерства культуры также утверждала, что в течение всех 17 лет до «культурной революции» министерство проводило «линию партии и добилось больших успехов».[496]

Показателем пересмотра отношения к деятелям культуры явилось, в частности, сообщение о реабилитации известной писательницы Дин Лин, которая провела в тюрьме более пяти лет. В 1975 г. ее вместе с семьей отправили на поселение в одну из деревень провинции Шаньси. В июне 1979 г. Дин Лин и также реабилитированный поэт Ай Цин были избраны в состав всекитайского комитета НПКСК.[497]

Министерство общественной безопасности и «культурная революция»

В первом квартале 1979 г. было объявлено о завершении упорядочения в министерстве общественной безопасности КНР. Официальная печать констатировала, что «от действий Линь Бяо и «четверки» пострадало значительное число сотрудников органов общественной безопасности КНР. Внутри этих органов нашлось небольшое число людей, которые «продались» Линь Бяо и «четверке». Кроме того, часть сотрудников этих органов не только пострадала от действий антипартийных группировок, но и сами допустили ошибки, приняв участие в неправильных делах. За два с лишним года, прошедшие после устранения «четверки», был упорядочен личный состав, возвращены на работу репрессированные в прошлом сотрудники».[498]

Восстановление доброго имени руководителей Государственного комитета по физкультуре и спорту

Процесс пересмотра решений, которые принимались во время «культурной революции», происходил и в Государственном комитете по физкультуре и спорту. В феврале 1979 г. ЦК КПК принял решение «аннулировать» так называемую «директиву от 12 мая», документ, изданный ЦК КПК 12 мая 1967 г., в котором осуждались руководители Государственного комитета по физкультуре и спорту, в том числе маршал Хэ Лун, Жун Гаотан, Ли Да и другие. 12 февраля 1979 г. этот документ был официально «аннулирован». На торжественной церемонии, устроенной по этому случаю, присутствовали члены политбюро ЦК КПК Юй Цюли, Чэнь Силянь (который по распределению обязанностей отвечал за вопросы физкультуры и спорта в политбюро ЦК КПК), Ван Жэньчжун, а также реабилитированные бывшие руководители центральной руководящей спортивной организации КНР Жун Гаотан и Ли Да.[499]

Через несколько дней в сообщили о том, что органы общественной безопасности арестовали Лю Чансиня. Он стал руководить упомянутым комитетом после отстранения Хэ Луна и Жун Гаотана. Лю Чансиня обвинили в том, что он «собирал клеветнические материалы, направленные против Хэ Луна», а также в том, что он преследовал сотрудников этого комитета, в результате чего пострадали в общей сложности более 900 человек.

В частности, стало известно, что под руководством Лю Чансиня в бассейне Пекинского института физкультуры были устроены камеры пыток, через которые пропустили 314 человек; остались соответствующие документы. Среди тех, кто прошел через эти камеры пыток, были люди, известные в стране, и не только спортсмены, в том числе министр просвещения Цзян Наньсян, герой труда, депутат ВСНП, знатный ассенизатор Ши Чуаньсян. Несколько человек были замучены в этих камерах до смерти.[500]

Собственно говоря, важно отметить, что упомянутая реабилитация, по сути дела, коснулась людей из группы маршала Хэ Луна.

Возобновление деятельности отделений Академии наук Китая

26 января 1979 г. было объявлено о возобновлении работы отделений Академии наук Китая, прекративших свою деятельность, как сообщалось, во время «культурной революции» из-за «саботажа» Линь Бяо и «четверки», которые репрессировали многих ученых, назвав их «реакционными буржуазными авторитетами в науке».[501]

Отметим, что в речи, посвященной решению о реабилитации отдела пропаганды ЦК КПК, Ху Лобан говорил о том, что ив 1979 г. одобрялся курс на борьбу «пролетарской» идеологии против «буржуазной», то есть потенциально, исходя из теоретических предпосылок, которыми руководствовались тогда многие руководители КПК, возможность возобновления репрессий в отношении ученых сохранялась. Это не могло не отражаться на самочувствии и настроениях ученых, интеллигенции, идеологических работников.

В то же время важно подчеркнуть, что Ху Лобан лишь формально и вынужденно упоминал о борьбе в сфере идеологии, а главное для него состояло в том, чтобы на деле вернуть доброе имя тем, кто так или иначе пострадал во время «культурной революции».

Пересмотр дел в центральном аппарате Всекитайской федерации профсоюзов (ВФП) и в КСМК

Весной 1979 г. началась работа по ликвидации последствий «культурной революции» в восстановленном центральном аппарате профсоюзов. С 20 по 27 февраля в Пекине была проведена 2-я сессия исполкома ВФП 9-го созыва, где «были серьезно изучены вопросы, которые остались в профсоюзном движении от прошлого».[502] Однако о выводах в этой связи в те дни сообщено не было.[503] Руководители КПК проявляли сугубую осторожность, когда речь шла о том, чтобы выставлять на всеобщее обозрение проблемы, которые касались профсоюзов и затрагивали широкие массы городских жителей, рабочих. Эти вопросы решались медленнее, чем в других сферах общественной жизни. Единственным исключением можно, пожалуй, считать объявление о том, что были реабилитированы передовики труда, им было возвращено звание «герой труда».[504] В то же время продолжалась работа по пересмотру ряда дел комсомольских функционеров. В феврале 1979 г. Пекинский горком КПК и ЦК КСМК приняли решение о реабилитации Ван Цзялю, снятого 15 июня 1966 г. с поста заместителя секретаря горкома КСМК. Были реабилитированы и другие руководители горкома КСМК Пекина, которых репрессировали одновременно с Ван Цзялю, за «связи» с ним.[505] Очевидно, что после пересмотра дел высших руководителей КСМК (Ху Яобана и других) в КСМК начали пересматривать дела руководителей Пекинского горкома и прежде всего реабилитировали тех из них, кто пострадал одновременно с Пэн Чжэнем и другими руководителями летом 1966 г.

Что касается отношения к молодежи в целом, то руководители КПК считали, что «нынешнее молодое поколение выросло в условиях крайне сложной политической борьбы. Оно прошло боевое крещение революционной борьбой, но вместе с тем на нем остались отпечатки “четверки”».[506]

Процесс пересмотра дел в провинциальных центрах власти: АРВМ, Цинхай, Шаньдун, Тяньцзинь, Цзянсу, Шанхай, Хэйлунцзян, Шэньси, Ляонин

Пересмотр решений, принятых во время «культурной революции», постепенно разворачивался и в ряде провинций КНР, особенно в тех, где сильным оставалось влияние деятелей, пострадавших во время «культурной революции».

Так, в Автономном районе Внутренняя Монголия (АРВМ), которым до «культурной революции» руководил Уланьфу, было объявлено о «пересмотре всех дел» за последние 10 лет, которые были заведены здесь по политическим мотивам начиная с 1966–1969 гг. Отмечалось, что реабилитация проходила в этом районе не гладко: ей препятствовали некоторые представители власти, заявлявшие, что осужденные были наказаны правильно. Очевидно, возражали деятели, которые сделали карьеру за годы «культурной революции». Можно предположить, что они имели формальные основания в чем-то упрекать репрессированных, особенно в действиях или высказываниях против стоявших в свое время у власти руководителей, включая Мао Цзэдуна. Однако политический подход к этому вопросу — пересмотреть все такого рода дела — перевешивал. Сообщалось, что на основании официальных документов в ряде случаев было признано, что ошибочные дела составляли семьдесят процентов всех дел.[507]

В марте 1979 г. с санкции ЦК КПК было аннулировано принятое в марте 1967 г. «Решение по вопросу о Цинхае» и реабилитированы руководители провинции, осуждавшиеся в тексте этого документа. Был отменен также и документ, согласно которому во время «культурной революции» было разрешено применять «методы диктатуры» к служителям религиозных культов.[508]

Исправлялись ошибки, допущенные кадровыми работниками в годы «культурной революции», не совершившими особых проступков, кроме просчетов в годы активизации деятельности «четверки» перед смертью Чжоу Эньлая и Мао Цзэдуна. Так, первый секретарь парткома провинции Шаньдун Бай Жубин, старый опытный партийный руководитель, не входивший в «штаб» Мао Цзэдуна и сумевший пересидеть «культурную революцию», в первые месяцы 1979 г. выступил с самокритикой и взял на себя ответственность за серьезные ошибки в работе постоянного комитета парткома провинции. Бай Жубин сделал это на рабочем совещании провинциального парткома. Вместе с ним с самокритикой выступили и другие руководители. Партком провинции Шаньдун признал свою вину в том, что занимал неправильную позицию в вопросе о «кампании критики Линь Бяо и Конфуция» и «кампании отпора правоуклонистскому поветрию». Бай Жубин объявил о полной реабилитации бывшего второго секретаря парткома и политкомиссара Цзинаньского большого военного округа Юань Шэнпина и «от имени парткома взял на себя ответственность» за распространение «ошибочного документа», называвшегося «Разоблачить Юаня, критиковать Юаня».[509]

Здесь примечателен не сам факт, что в провинции Шаньдун был реабилитирован бывший второй секретарь провинциального комитета, который пострадал в период острых нападок на Дэн Сяопина и Чжоу Эньлая со стороны «четверки». Положению Бай Жубина такая ситуация не грозила, ибо осуждение Юань Шэнпина, хотя и осуществлявшееся с большим шумом, на деле напоминало полюбовную договоренность между руководителями провинции, которые смогли с помощью этого маневра фактически не выпустить из рук руководство провинцией, сохранив во главе него Бай Жубина и не допустив к руководству представителя «четверки».

Можно предположить, что объявление о выступлении Бай Жубина было сделано намеренно. Оно явилось приемом политической борьбы, когда иносказательно давалось понять, что если критикуют себя деятели такого масштаба, как Бай Жубин, которые были вынуждены идти на некоторые компромиссы в последние годы жизни Мао Цзэдуна, то от деятелей, активно участвовавших в «культурной революции», требовалась гораздо более серьезная самокритика. Им давали понять, что они должны признать за собой вину за ошибки в работе политбюро ЦК КПК и постоянного комитета этого политбюро, взять на себя ответственность за распространение «ошибочных документов» от имени политбюро ЦК КПК и постоянного комитета этого политбюро. Таким образом до всей партии доводилась мысль о том, что руководители политбюро ЦК КПК (Мао Цзэдун, Хуа Гофэн) допускали ошибки, которые должны быть открыто признаны.

Случай с самокритикой Бай Жубина также свидетельствовал о новшествах во внутриполитической жизни. Если ранее общепризнанным была необходимость «сохранения лица», то есть те, кто подвергались критике или выступали с самокритикой, были вынуждены уходить с постов, то выступление Бай Жубина показывало, что отныне в партии возможна критика или самокритика, после которых можно было оставаться на руководящем посту. Это не было повсеместным явлением, но даже единичные случаи были показательны.

Подобные выступления также содействовали размыванию культа личности, готовили почву для объявления об ошибках и недостатках Мао Цзэдуна.

В Тяньцзине объявили, что уже к апрелю 1979 г. были пересмотрены дела свыше 90% пострадавших кадровых работников. Однако впоследствии оказалось, что не все дела были пересмотрены «в полном объеме, в ряде заключений по пересмотру дел содержались ошибки». Сообщалось, что «в ряде учреждений эта работа еще в основном не проведена».[510]

К работе по пересмотру дел приходилось постоянно возвращаться: она наталкивалась на сильное сопротивление, особенно в тех провинциях и городах центрального подчинения, где в руководстве, даже после 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва, оставались выдвиженцы «культурной революции».

В провинции Цзянсу состоялось рабочее совещание провинциального парткома, на котором первый секретарь парткома Сюй Цзятунь объявил о пересмотре дел, сфабрикованных в годы «культурной революции», а также в период активной деятельности «четверки» в 1976 г. Сюй Цзятунь сказал, что уже пересмотрено и закрыто 93,5% дел кадровых работников, одновременно судами различных инстанций были пересмотрены 62% так называемых «политических дел», также сфабрикованных во время «культурной революции».[511]

В Шанхае органы общественной безопасности с апреля 1978 г. приступили к пересмотру дел «контрреволюционеров», «правых элементов» и т. п. К январю 1979 г. было перепроверено более 11 тысяч таких дел, из которых 90,66% были признаны «ошибочными». Весной 1979 г. пересмотр дел в Шанхае продолжался.[512]

В конце апреля 1979 г. была завершена реабилитация тысяч лиц, проходивших по «состряпанному в годы культурной революции» делу «шанхайской подпольной организации», действовавшей в городе до образования КНР в 1949 г. В 1967 г. Чжан Чуньцяо, Ван Хунвэнь и другие обвинили бывших подпольщиков в том, что они создали «группировку ренегатов». Были заведены дела на более чем 3600 человек, в число которых вошли и работники центральных ведомств.[513]

В Хэйлунцзяне провинциальный партком в феврале 1979 г. объявил о реабилитации нескольких десятков так называемых «правых элементов», которые стали жертвами сфабрикованного дела, заведенного в связи с опубликованием в 1956 г. в газете «Жэньминь жибао» заметки с критикой ответственных руководителей системы торговли провинции.[514]

В провинции Шэньси к началу 1979 г. в провинциальном парткоме из руководства были устранены те, кто препятствовал критике «четверки» и ее «доверенного лица» в Шэньси.[515] Кроме того, для ускорения работы по реабилитации пострадавших от Линь Бяо и «четверки» парткомом были созданы специальные группы для оказания помощи при пересмотре дел на местах. В процессе их работы было обнаружено, что в некоторых уездах в начале «культурной революции» 50% кадровых работников производственных бригад были подвергнуты наказаниям по суду; в одном из уездов из 18 секретарей парторганизаций народных коммун были смещены 16 человек.[516]

В провинции Ляонин весной 1979 г. была реабилитирована многочисленная группа кадровых работников на уровне больших производственных бригад. Были приняты меры для устройства их на работу. Большая часть реабилитированных получила те же посты, которые они занимали до репрессий. Эта мера, как сообщалось в печати, «повысила активность низовых кадровых работников». Сообщая о реабилитации этой группы, газета «Жэньминь жибао» отмечала, что большинство из десяти миллионов низовых кадровых работников в 680 000 больших и 4 800 000 производственных бригад (по всей стране) «вели непримиримую борьбу» против «четверки» и «пострадали за это».[517]

В провинции Ганьсу была развернута работа по повторному пересмотру дел. При этом утверждалось, что в ходе проведенной проверки выяснилось: от 20% до 30% (а в некоторых местах и более) пересмотренных за последние годы дел не были до конца должным образом оформлены, а проходившие по ним люди до сих пор не реабилитированы. Это было следствием того, что в ряде организаций удовлетворились формальным пересмотром дел. Некоторые ответственные за эту работу стремились не допустить пересмотра дел, которые сами и заводили в прошлом, считая, что в этих делах «не может быть ошибок». Иные же боялись, что их обвинят в отрицании и положительных результатов кампании «четырех чисток», которая проводилась накануне «культурной революции», и самой «культурной революции». Типичные примеры таких непересмотренных дел: о крестьянине, которого назвали «действующим контрреволюционером» за то, что он «неуважительно» прикрепил сапожным гвоздем на стену портрет Мао Цзэдуна; о женщине, объявленной «контрреволюционеркой» за то, что во время пребывания в «школе для кадровых работников» она случайно, не нарочно плюнула на портрет Мао Цзэдуна.[518]

Все эти сообщения говорили о том, что критика «четверки» и сторонников «культурной революции», реабилитация пострадавших ширились и углублялись, захватывая все более широкие слои населения, и прежде всего кадровых партийных и административных работников. Возвращенцы при этом стремились убедить партийных функционеров низшего звена в том, что они могут опереться на тех, кто вернулся на руководящие посты.

Пересмотр «дела 61 человека»

Были дела, которые касались всей страны, всей партии, которые должны были решаться в центре. Это дело о событиях 5 апреля 1976 г. на пекинской площади Тяньаньмэнь; дело о 61 руководящем работнике партии (включая Бо Ибо и других); дело о так называемом «февральском противотечении» 1967 г.; вопросы о Пэн Дэхуае, Тао Чжу, Ян Шанкуне. Речь шла не только о событиях, которые связаны с «культурной революцией», но с историей партии и борьбы внутри нее.

На 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва и были решены некоторые из этих вопросов. При этом о некоторых из них было объявлено в документах, а о других сведения стали просачиваться окольными путями.

25 января 1979 г. в Пекине был проведен траурный митинг в связи с реабилитацией видных деятелей партии и государства, погибших в ходе преследований в 1967–1972 гг. Все члены политбюро ЦК КПК прислали венки в зал, где происходило скорбное собрание. На митинге председательствовал Ли Сяньнянь. С речью выступил Ху Яобан.

Среди посмертно реабилитированных упоминались Ляо Луянь, кандидат в члены ЦК КПК, министр сельского хозяйства; Сюй Цзыжун, кандидат в члены ЦК КПК, заместитель министра общественной безопасности; Ху Сикуй, секретарь бюро ЦК КПК по Северо-Западному Китаю; Лю Сиу, заместитель председателя ревизионной комиссии ЦК КПК; Ван Цимэй, секретарь парткома Тибетского автономного района (ТАР).

Выступая на этом митинге, Ли Сяньнянь заявил: «В период культурной революции Линь Бяо, «четверка» и иже с ними, преследуя свои контрреволюционные цели, сфабриковали «дело 61 человека», которое потрясло как китайский народ, так и зарубежную общественность. Они предъявили ложные обвинения старейшим кадровым работникам, еще до освобождения работавшим в районах Гоминьдана, и подвергли жестоким преследованиям и их самих, и тех, кто было связан с ними, ни в чем не повинных людей, во всех частях Китая… От такой жестокости волосы вставали дыбом. Подвергшиеся длительным пыткам и варварскому обращению, эти пять товарищей (памяти которых был посвящен этот митинг. — Ю.Г) умерли в период между 1967 и 1972 г., то есть до того, как был положен конец несправедливости».[519]

Осуждение дела о «февральском противотечении» 1967 г

В феврале 1979 г. в центральной печати началось открытое осуждение так называемого дела о «февральском противотечении». Описывалась история создания этого дела Линь Бяо и «четверкой». Указывалось, что его организаторы имели своей целью опорочить Чэнь И, Ли Фучуня, Ли Сяньняня, Не Жунчжэня, Е Цзяньина, Сюй Сянцяня, а также Чжоу Эньлая и Чжу Дэ.[520]

Фактически с пересмотром этих двух дел был закончен пересмотр дел всех высших руководителей КПК, за исключением Лю Шаоци, хотя вопрос об открытом пересмотре его дела, по существу, был также решен. Имелись основания полагать, что Лю Шаоци будет реабилитирован на одном из очередных партийных форумов.

Наряду с делами периода «культурной революции» пересматривались и дела тех, кто пытался в 1970-х гг. требовать реабилитации погибших в годы «культурной революции» и осуждал Цзян Цин и других активных организаторов «культурной революции».

Пересмотр «дела Ли Ичжэ»

Так, в феврале 1979 г. было пересмотрено так называемое «дело Ли Ичжэ».

Сначала в сянганской печати появилось сообщение о реабилитации трех молодых политических заключенных, известных под общим псевдонимом «Ли Ичжэ».

Трое жителей города Гуанчжоу (Ли Чжэнтянь, выпускник института искусств в Гуанчжоу, 33 лет; Чжэн Иян, выпускник средней школы, отправленный в деревню, 32 лет; и Ван Сичжэ, рабочий, примерно того же возраста; их общий псевдоним сложился из фамилии первого из них — «Ли», первого иероглифа в имени второго — «И» и второго иероглифа в имени третьего — «чжэ») в 1974 г. вывесили на улице родного города дацзыбао на 77 листах под заголовком: «Китайцы! Если бы вы знали». Их дацзыбао также получила известность и под именем «Манифест Ли Ичжэ». В их группе руководящую роль играл пятидесятилетний Го Хунчжи.

В своей дацзыбао они осудили «произвол и насилие времен культурной революции середины 1960-х гг.». Авторы разоблачали культ личности и зарождение «новой буржуазии» в руководящей верхушке режима. И как следствие — свое тюремное заключение с 1976 г.

6 февраля 1979 г. по случаю их реабилитации в Гуанчжоу был проведен массовый митинг, на котором присутствовали Ли Чжэнтянь и Ван Сичжэ. Ван Сичжэ, выступая от имени реабилитированных, сказал, что они «выступают за научный социализм», являются его «приверженцами», он утверждал, что случившееся с ними можно считать мелочью, ибо из-за преследований «четверки» погибло бесчисленное множество людей.[521]

В феврале 1979 г. в интервью корреспонденту агентства Франс Пресс они заявляли, что никогда не отрекались от написанного ими «Манифеста». Их мучили в тюрьме, заставляя все время сидеть, и боль от этого «до сих пор не прошла».

По их подсчетам за время «культурной революции» в провинции Гуандун погибло 40 тысяч человек. Они собирались продолжить свой труд о последствиях «культурной революции» в Гуандуне, добавив, что считают преждевременным выносить окончательное суждение о роли Мао Цзэдуна в истории КНР.

14 февраля 1979 г. сообщение о реабилитации «Ли Ичжэ», выступавших в 1974 г. против «феодально-фашистских преступлений “четверки», было помещено в центральной печати.[522]

Их позиция вполне отвечала духу решений 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва.

Посмертная реабилитация родственников Пэн Бая

В первой половине 1979 г. постоянно появлялись сообщения о посмертной реабилитации или о смерти тех, кто стал жертвами «культурной революции», раскрывались и масштабы преследований во время «культурной революции», и бесчеловечные методы обращения с политическими противниками, и детали внутриполитической борьбы в стране.

Речь шла, как это стало обычным в 1978–1979 гг., не только о политических деятелях, которые подвергались преследованиям во время «культурной революции», но и о мести Мао Цзэдуна и его «штаба» политическим противникам, ушедшим из жизни задолго до «культурной революции».[523]

Сообщалось, например, о реабилитации родственников и близких Пэн Бая[524], а также репрессированных в ходе так называемого «хайлуфэнского инцидента», имевшего место в уезде Хайлуфэн округа Шаньтоу провинции Гуандун, во время которого сторонники «четверки» (как утверждалось в центральной печати) устроили кровавую расправу над протестовавшими против репрессий в отношении родственников Пэн Бая.

В 1930-х гг. Пэн Бай был вожаком восставших крестьян и создал в родных местах Хайлуфэнскую советскую республику. До «культурной революции» в КПК эти события преподносились как один из подвигов революционеров-коммунистов, и прежде всего Пэн Бая; сам он считался героем, отдавшим жизнь за дело КПК. Вполне естественно, что в годы КНР местные власти гордились этими событиями и Пэн Баем, проявляя заботу о его родственниках. Старые руководители уезда и округа во время «культурной революции» надеялись, что их не затронет кадровая чехарда, и в качестве щита или «знамени» выставляли родных Пэн Бая и свою заботу о них.

Однако новый первый секретарь окружного парткома Сунь Цзинчэ арестовал родственников и близких Пэн Бая, в том числе его 95-летнюю мать и сына, назвав их «черным знаменем». Очевидно, Сунь Цзинчэ, выдвиженец «культурной революции», рассчитывал, что «штаб» Мао Цзэдуна поможет именно ему закрепиться у власти.

Действия Сунь Цзинчэ были одобрены «четверкой», но вызвали возмущение населения округа и уезда. В ответ секретарь окружного парткома 28 августа 1967 г. с помощью вооруженных ополченцев устроил кровавую расправу, которая продолжалась две недели. В результате были убиты более ста человек — кадровых работников и простых людей.

В 1974 г. по распоряжению маршала Е Цзяньина в уезд была направлена рабочая группа главпура НОАК, дабы разобраться в инциденте. Сунь Цзинчэ представил подложные документы и смог скрыть свои преступления. Правда всплыла только летом 1978 г., когда партком провинции Гуандун в ходе «движения за исправление стиля» «вскрыл хайлуфэнский вопрос». Главные виновники были арестованы, мать и сын Пэн Бая — посмертно реабилитированы. Были пересмотрены дела 3200 человек, все они были также реабилитированы, из них более 1300 человек к середине февраля 1979 г. устроены на работу. Многие пострадавшие кадровые работники получили новые должности.

Газеты писали, что в ходе пересмотра необоснованных дел и реабилитации пострадавших необходимо брать пример с провинций Гуандун, Чжэцзян и других, где «начинают с настоящей проверки, а затем своевременно предпринимают соответствующие меры». Печать констатировала, что «некоторые не только всеми силами стремятся скрыть свои преступления, но и пытаются оклеветать других». Таких предлагалось наказывать в соответствии с законом.[525]

Посмертная реабилитация ряда партийных и государственных руководителей: Ма Минфана, Чжан Линьчжи, Янь Хунъяня, Ван Чжао, Лю Юймина, Сюй Цзыжуна

В феврале 1979 г. было объявлено о том, что 13 августа 1974 г. бывший третий секретарь бюро ЦК КПК по Северо-Западному Китаю, заместитель заведующего организационным отделом ЦК КПК Ма Минфан скончался в результате преследований. Сообщалось, что в 1920–1930 гг. Ма Минфан вместе с Лю Чжиданем и другими руководил партизанской борьбой в Северной Шэньси. Деятельность Лю Чжиданя расценивалась положительно. Так происходило восстановление доброго имени некоторых исторических фигур.

О Ма Минфане сообщалось, что в 1967 г. он был объявлен «ренегатом» и «спецагентом». В 1973 г. в связи с обострением болезни Ма Минфан был переведен в тюремную больницу, однако медицинскому персоналу приказали не оказывать ему действенной помощи.[526] Это был типичный метод Мао Цзэдуна и его сторонников, с помощью которого политических противников или тех, кого считали такими, доводили до смерти.

В январе 1979 г. в печати появилась статья Дуань Цзюньи, Вань Ли и Сяо Ханя о Чжан Линьчжи, который много лет работал министром второго и третьего министерства машиностроения, а также министром угольной промышленности. Чжан Линьчжи был замучен в 1967 г. В самом начале «культурной революции» его оклеветали; «некий негодяй заставил его носить на голове шутовской колпак весом в 30 килограммов»; «на многочисленные запросы премьера Чжоу Эньлая о его судьбе долго не поступало ответов». Авторы статьи добавляли, что «все знали, что он (Чжан Линьчжи) воевал вместе с Лю Бочэном и Дэн Сяопином».[527]

В феврале 1979 г. в печати появились воспоминания о первом секретаре парткома провинции Юньнань Янь Хунъяне, скончавшемся в 1967 г. в результате преследований.[528] Следует отметить, что в начале 1967 г. в Куньмине распространялась дацзыбао, в которой утверждалось, что Чжоу Эньлай критиковал Янь Хунъяня как «жалкого предателя, отколовшегося от партии и народа»; ходили слухи, что Янь Хунъяня заманили в штаб военного округа и убили, выбросив из окна.

Очевидно, что в январе – феврале 1979 г. прошла волна расследований, прежде всего ясных дел, тех случаев, когда руководители провинций были уничтожены в ходе «культурной революции». Известно, что в провинции Цинхай пострадал ее тогдашний первый секретарь Ван Чжао. В январе 1979 г. центральная печать сообщила, что Ван Чжао — «бывший главный ответственный политический и административный работник провинции Цинхай» — был замучен в тюрьме в результате «провокаций» со стороны Линь Бяо и «четверки».[529] В марте 1979 г. печать объявила, что бывший министр строительства КНР Лю Юймин скончался в годы «культурной революции» в результате преследований со стороны «четверки».[530] В начале апреля 1979 г. в печати была отмечена десятая годовщина со дня смерти бывшего заместителя министра общественной безопасности Сюй Цзыжуна, замученного «четверкой», подчеркивалось, что Сюй Цзыжун выступал против клеветы на Ло Жуйцина и Пэн Дэхуая. За это в 1966 г. его стал преследовать тогдашний министр общественной безопасности, то есть Се Фучжи.[531]

Посмертная реабилитация Лю Жэня

В серии сообщений о трагических судьбах партийных руководителей провинциального уровня появилось и известие о смерти Лю Жэня. В нем отмечалось, что Лю Жэнь «помогал Пэн Чжэню вести текущую работу в горкоме»; что в течение 17 лет до «культурной революции» Пекинский горком КПК «внес вклад в строительство столицы, получивший высокую оценку» Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая.

С 1955 г. Лю Жэнь занимал пост второго секретаря горкома КПК и руководителя столичного управления общественной безопасности. В июне 1966 г. вместе с Пэн Чжэнем Лю Жэнь был снят со всех постов, а в ноябре 1966 г. на массовом митинге подвергнут критике в выступлениях Чэнь Бода и Цзян Цин. В декабре 1966 г. «некая темная личность» «с вызывающим видом ворвалась» в здание Пекинского горкома КПК и, не представившись, без каких бы то ни было объяснений арестовала Лю Жэня.[532]

В январе 1968 г. Цзян Цин, Чэнь Бода и «человек, который захватил власть в ГКР» (очевидно, имелся в виду Кан Шэн. — Ю.Г.) заявили, что к Лю Жэню «нельзя подходить как к обычному преступнику», после чего был отдан приказ заковать его в кандалы и «подвергнуть допросу с пристрастием».

В течение пяти лет Лю Жэнь был постоянно закован в наручники, подвергался жестоким пыткам и был изолирован от внешнего мира. К концу 1972 г, когда жене разрешили навестить его, Лю Жэнь уже превратился в инвалида, его одежда издавала зловоние и была покрыта пятнами запекшейся крови. Во время свидания с женой Лю Жэнь «заботливо осведомился о здоровье председателя Мао Цзэдуна и премьера Чжоу Эньлая». В том же разговоре Лю Жэнь выразил возмущение тем, что он, член КПК, сидит в тюрьме, которую «мы построили для контрреволюционеров». Во время второго свидания, состоявшегося в июле 1973 г., Лю Жэнь, будучи болен туберкулезом в тяжелой форме, попросил жену не рассказывать детям о том, что ему довелось пережить, чтобы не подрывать у них «веру в партию и председателя Мао Цзэдуна». В октябре 1973 г. Лю Жэнь, находившийся при смерти, был переведен в больницу, где жене в последний раз разрешили увидеться с ним.[533]

21 февраля 1979 г. в Пекине был проведен траурный митинг в память о Лю Жэне, на котором присутствовали Пэн Чжэнь, а также названные «друзьями Лю Жэня» Бо Ибо, Ху Цяому, Лю Ланьтао, Ляо Моша, Ван Гуанмэй. Среди присутствовавших были также «старые товарищи» Лю Жэня по учебе в Московском коммунистическом университете трудящихся Востока (КУТВ). С речью выступил первый секретарь парткома Пекина Линь Хуцзя, отметивший, что Лю Жэнь в течение длительного времени помогал первому секретарю Пекинского горкома КПК Пэн Чжэню руководить текущей работой горкома.[534]

В связи с появлением публикаций о Лю Жэне высветились на только подробности устранения от руководства Пэн Чжэня и его сотрудников, но и методы Мао Цзэдуна и Кан Шэна при устранении руководителей такого ранга, как Лю Жэнь.

После появления статьи о Лю Жэне и его злоключениях в виде рассказа его родственников, в конце января 1979 г., в центральной печати была напечатана статья члена политбюро ЦК КПК маршала Не Жунчжэня, который рассказал о Лю Жэне и о Пэн Чжэне.[535]

Говоря о Лю Жэне, необходимо подчеркнуть два обстоятельства.

Во-первых, то, что при Мао Цзэдуне рано или поздно, но человека ждала суровая расправа, чаще всего смерть, если он учился, работал в нашей стране или если у него были контакты с нашими гражданами. Так, постепенно в КНР формировалась атмосфера определенной настороженности и к людям, судьба которых была в какой-то степени связана с нашей страной, и к нам, как к источнику опасности для китайского человека, живущего при власти КПК в КНР; волей-неволей многим в КНР приходилось делать вывод о том, что лучше всего никаких связей с нашей страной и с нашими людьми не иметь; исключение составляли контакты по заданию властей КПК-КНР.

Во-вторых, сама обстановка жизни при Мао Цзэдуне вырабатывала у людей стремление в случае, если они попадали в руки карательных органов, до конца твердить о своей преданности Мао Цзэдуну, о своей любви к Мао Цзэдуну и иной раз к Чжоу Эньлаю; это делалось прежде всего с пониманием того, что тебя все равно уничтожат, но таким образом ты, может быть, спасешь детей и родственников.

Посмертная реабилитация Тао Юна

В связи с реабилитацией бывшего командующего Восточным флотом НОАК Тао Юна, который был назван «жертвой» Линь Бяо и «четверки», прояснились некоторые подробности борьбы за власть в Шанхае зимой 1966–1967 гг.[536]

В частности, была опубликована статья Тао Сяоюн, дочери Тао Юна. Она опровергла версию Линь Бяо и «его приспешников в ВМС» о самоубийстве отца. Отвергались также обвинения в «ренегатстве» и в «предательстве». (Тао Юн и его жена в свое время были названы «японскими спецагентами» или «японскими шпионами».) После убийства Тао Юна в январе 1967 г. Линь Бяо и «четверка» принялись устранять его друзей среди высших кадровых работников НОАК. Репрессиям подверглись несколько сот человек. В августе 1967 г. была арестована и замучена до смерти его жена, о чем детям Тао Юна стало известно лишь несколько лет спустя. Тао Юна пытались защитить, как утверждалось в статье, Е Цзяньин, Чжоу Эньлай, Хэ Лун, Су Юй, Сюй Шию. Так, Сюй Шию в начале 1967 г., незадолго до убийства Тао Юна, предлагал ему перебраться из Шанхая, где располагался штаб Восточного флота, в Нанкин под защиту войск, подчинявшихся Сюй Шию.[537]

Эти сообщения показывали, что сторонникам Мао Цзэдуна в начале 1967 г. удалось либо устранить, либо значительно ослабить силы в НОАК, которые могли бы потенциально оказать сопротивление «январской революции» в Шанхае. Статья о Тао Юне давала также некоторое представление о масштабах репрессий в армии среди руководящего состава во время «культурной революции». Это делалось под предлогом расследования дел, связанных, в частности, со «шпионажем» в пользу иностранных государств.

Собственно говоря, дело Тао Юна — это пример того, что собой представляла «культурная революция» применительно к вооруженным силам или в вооруженных силах. Там, как правило, не было массовой кампании, не было и привлечения гражданских масс для вмешательства в жизнь армии, зато были масштабные операции органов общественной или партийной безопасности против военачальников; причем такие дела собирали в свои сети сотни и тысячи военнослужащих, преимущественно офицеров и генералов.

Посмертная реабилитация Чжао Ханя

В январе 1979 г. в Пекине состоялся траурный митинг, посвященный памяти бывшего заместителя заведующего организационным отделом ЦК КПК Чжао Ханя. Было объявлено, что он «трагически скончался» 14 декабря 1966 г. в Пекине в возрасте 47 лет. Венки прислали Дэн Сяопин, Чэнь Юнь, Дэн Инчао, Ху Яобан, Юй Цюли и другие.[538] Характерно, что на этот и подобные траурные митинги не допускались выдвиженцы «культурной революции»; даже венки от них было решено не посылать. Митинги были показателем результатов активной работы Ху Яобана на посту человека, который руководил пересмотром дел пострадавших во время «культурной революции».

Посмертная реабилитация Пань Цзыли

26 февраля 1979 г. в Пекине состоялась церемония захоронения праха бывшего посла КНР в СССР Пань Цзыли, скончавшегося «в результате преследований» 22 мая 1972 г. Было объявлено, что во время «культурной революции» Пань Цзыли, посол в Москве, подвергался, будучи отозван в Пекин, «жестоким моральным и физическим пыткам», но тем не менее продолжал оказывать сопротивление «преступным действиям» Линь Бяо и «четверки». Выступая на траурном митинге, министр иностранных дел КНР Хуан Хуа подчеркнул, что «в ходе сложной классовой борьбы на международной арене Пань Цзыли твердо проводил революционную внешнеполитическую линию товарища Мао Цзэдуна».[539] Можно предположить, что Пань Цзыли пытали, стремясь получить «доказательства» его «предательства» в пользу СССР; еще более важным для «штаба» Мао Цзэдуна было найти «доказательства» «связи» Пань Цзыли с Лю Шаоци, а также утверждения о том, что существовала «линия» Лю Шаоци в политике в отношении нашей страны, которую и проводил Пань Цзыли. Однако Пань Цзыли не дал показаний, которых от него добивались.

Важно отметить, что в ходе реабилитации деятелей, погибших во время «культурной революции», при всяком удобном случае в Пекине подчеркивали, что внешняя политика КНР, особенно в отношении нашей страны, была «правильной» и во время «культурной революции». Таким образом, речь шла о восстановлении доброго имени погибшего, о реабилитации его как человека. Одновременно происходил процесс очередного урегулирования отношений между властными группами внутри руководства партии и государства, однако речь тогда не шла о том, чтобы пересмотреть или изменить курс, проводившийся при Мао Цзэдуне в отношении нашей страны.

Посмертная реабилитация Лю Чаншэна

Это прослеживалось почти во всех случаях, когда в пекинской печати появлялись сообщения о посмертной реабилитации. Например, когда было объявлено, что 20 января 1967 г. умер член ЦК КПК, один из бывших руководителей профсоюзов Лю Чаншэн, то это сообщение не сопровождалось критикой линии в отношении профсоюзов.[540] Лю Чаншэн фактически был одним из помощников Лю Шаоци по руководству профсоюзами. Реабилитации линии Лю Шаоци в отношении профсоюзов или критики отношения Мао Цзэдуна и его «штаба» к рабочим в материалах, посвященных реабилитации Лю Чаншэна, не содержалось.

Вопрос о продолжении критики «четверки» и Линь Бяо

Одновременно с процессом реабилитации и восстановления доброго имени пострадавших продолжалась критика ряда главных помощников Мао Цзэдуна, активных исполнителей воли «штаба» Мао Цзэдуна, а также тех, кто нес в себе остатки воздействия всего курса на «культурную революцию» в руководстве партии и государства.

В документах 3-го пленума содержалось заявление о том, что критика Линь Бяо и «четверки» завершена, но практика расходились с этим заявлением. В начале января 1979 г. был опубликован призыв к последовательному осуществлению критики «четверки».[541]

В мае 1979 г. в Хунани были сняты с постов и исключены из партии «сообщники» «четверки» во главе с бывшим заместителем председателя ревкома провинции Чжан Босэнем.[542]

В начале 1979 г. газеты писали о том, что «в руководящих звеньях парткомов уездов и других административных единиц существует нестабильность и отсутствует сплоченность. Одной из причин такого положения является наличие определенного слоя лиц, которые до сих пор не признают и не желают исправлять ошибки, порой серьезные, совершенные под идейным воздействием Линь Бяо и «четверки».[543]

В марте 1979 г. на расширенном заседании комитета КПК провинции Гуандун отмечалось, что в провинции еще сохраняется «ядовитое воздействие ультралевой линии», которую необходимо «глубоко критиковать»;[544] появлялись сведения о продолжении борьбы против Линь Бяо и «четверки» в Шанхае.[545]

Типичным примером ситуации на крупных промышленных предприятиях могло служить положение на Шанхайском заводе дизельных двигателей. В печати подчеркивалось, что в течение целых девяти лет председателем ревкома этого завода «числился назначивший себя сам на этот пост» Ван Хунвэнь. После безраздельного десятилетнего господства «четверки» выкорчевать ее воздействие было отнюдь не просто. На протяжении последних двух лет на заводе успешно осуществлялась кампания по разоблачению и критике «четверки» и ее сторонников. Велась борьба с целью «устранения фракционной системы» «четверки». Однако до 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва положение на заводе существенно не менялось. Лишь в феврале 1979 г. был избран новый партком, проведены перевыборы в низовых партийных организациях. После этого под руководством парткома развернулось «изучение норм внутрипартийной жизни, сформулированных на первой сессии комиссии по проверке дисциплины ЦК КПК».[546]

Было очевидно, что борьба против «четверки» требовала больших и длительных усилий. Эта борьба, конечно, не была завершена к середине 1979 г.

Вполне естественно, что в этих условиях продолжалась критика «четверки». При этом руководство в Пекине старалось показать, что оно не применяет к своим противникам мер физического воздействия, и даже не подвергает их тяготам тюремного заключения. С целью подтвердить соблюдение в КНР «демократии» до мировой общественности доводились сообщения о том, что «четверка» здорова и живет в столице «в условиях некоторых ограничений», но не в тюрьме. Однако одновременно для сведения населения распространялись сообщения о том, что «четверка» заключена в тюрьму № один, известную как «тюрьма Циньчэн», расположенную в местечке Циньчэн примерно в сорока километрах севернее Пекина.[547]

С одной стороны, появились сообщения о том, что за политические преступления «четверку» судить не будут. С другой, ощущалось давление тех, кто требовал предать «четверку» суду, наказать их от имени пострадавших во время «культурной революции».[548] Этот вопрос на протяжении длительного времени оставался в подвешенном состоянии.

В начале 1979 г. новых сообщений о «преступлениях» «четверки» почти не было. Появлялись лишь напоминания об уже известных обвинениях. Например, подвергалось критике выступление Цзян Цин в июле 1964 г.[549] Скорее всего, это было связано с восстановлением доброго имени Пэн Чжэня и реабилитацией многих деятелей литературы и искусства. Также лишь мимоходом упоминалось и имя Чжан Чуньцяо.

Несколько больше материалов было посвящено критике Яо Вэньюаня. Хотя и это было связано, пожалуй, с реабилитацией Пэн Чжэня и его окружения, в том числе и бывшего заместителя председателя городского народного комитета Пекина У Ханя.

В январе была напечатана статья с критикой нападок Яо Вэньюаня на пьесу У Ханя «Разжалование Хай Жуя».[550]

Тогда же появилась критика статьи Яо Вэньюаня «Рабочий класс должен руководить всем». Утверждалось, что под ширмой этого лозунга «четверка» проводила «фашистскую диктатуру в отношении широких слоев кадровых работников, интеллигенции и масс населения».[551]

Опубликование этих статей было связано, пожалуй, с восстановлением честных имен Пэн Дэхуая и Тао Чжу. Яо Вэньюаня осуждали за то, что он как бы теоретически оправдывал осуществление широких репрессий против партийных функционеров и простых людей. В январе в Пекине была осуждена статьи Яо Вэньюаня «Критика двух книг Тао Чжу».[552]

Основное обвинение в адрес «четверки» в начале 1979 г. состояло в том, что она пыталась превратить КПК в «фашистскую партию», превратить «социалистический Китай в феодально-деспотический».[553] При этом маршал Е Цзяньин подчеркивал, что Линь Бяо и «четверка» воспользовались тем обстоятельством, что законодательство КНР было «все еще не полным», и установили «фашистскую диктатуру, направленную против кадровых работников и народа, производя незаконные аресты якобы во имя укрепления диктатуры пролетариата». Е Цзяньин предостерегал: «Мы никогда больше не должны попадаться на удочку такой феодально-фашистской клики».[554]

Е Цзяньин и Ли Сяньнянь упоминались при перечислении участников «февральского противотечения» 1967 г. Тем самым пропагандировалась мысль о том, что и они пострадали во время «культурной революции». Линь Бяо Обвиняли, главным образом, в «фашистских методах» репрессий против своих противников в партии и в вооруженных силах.[555]

Из сообщений также следовало, что вплоть до начала 1979 г. в ряде провинций в тюрьмах продолжали находиться осужденные за борьбу против «четверки» уже после ее устранения. Например, в ноябре 1977 г. в провинции Шаньси судебные органы вынесли «ошибочное решение» в отношении 12 борцов против «четверки», дело которых было заведено еще в 1975 г., трое из них были приговорены к смертной казни, остальные — к лишению свободы сроком до 15 лет. Только личное вмешательство в феврале 1979 г. первого секретаря парткома провинции Ван Цзяня привело к освобождению этих людей из-под стражи.[556]

Осуждение репрессий и бесчинств периода «культурной революции»

Ненависть к тем, кто осуществлял репрессии во время «культурной революции», находила свое выражение в первые месяцы 1979 г. в осуждении целой вереницы руководителей массовых революционных организаций периода «культурной революции». При этом речь шла о том, чтобы осудить организации, связанные со «штабом» Мао Цзэдуна, или номинально, как тогда говорили, с Линь Бяо и «четверкой», и в то же время оправдать организации, которые были опорочены руководителями ГКР, «штабом» Мао Цзэдуна.

В январе 1979 г. в Пекине прошел стотысячный митинг осуждения вожаков революционных пекинских молодежных массовых организаций Чэнь Вэнцзэ и Дэн Вантяня. Митинг был организован отделом по работе в деревне Пекинского горкома КПК.[557] Таким образом давался выход ненависти крестьян к организациям, действовавшим по указаниям ГКР в пригородах Пекина и пытавшимся поставить во главе партийных и административных органов на местах ставленников ГКР. Чэн Вэнцзэ и Дэн Вантяня обвиняли в «фашистских преступлениях» во время «культурной революции». Митинг транслировался по радио. В конце декабря 1978 г. в Пекине было проведено аналогичное мероприятие с критикой вожаков молодежных массовых революционных организаций студентов столицы: Не Юаньцзы, Куай Дафу и других. Митинг также транслировался по пекинской радиотрансляционной сети.

Во время одного инцидента, вина за который возлагалась на Дэн Вантяня, в пригороде Пекина были убиты двое крестьян. Дэн Вантяня также обвиняли в краже зерна, присвоении 30 тысяч юаней, проникновении в секретные архивы. Его группа совершила нападения на 1190 кадровых работников на местах. Она спровоцировала более десяти «вооруженных конфликтов» в одном из пригородов Пекина, что привело к тому, что «было убито и ранено много людей», а также к самоубийству жены одного из членов народной коммуны, который пытался противодействовать этим «фашистским зверствам».

Критикуя деятельность бывших лидеров революционных массовых организаций, центральная печать подчеркивала, что, осуждая преступления периода «культурной революции», разумно заниматься только «главными преступниками». В то же время говорилось и о том, что необходимо исправить все «ошибочные приговоры», чтобы содействовать «стабильности и единству». В печати также отмечалось, что оба вожака массовых организаций будут «наказаны в соответствии с законом», чтобы «успокоить гнев народа и восстановить правильную линию».[558] Во время организованного прослушивания митинга в залах раздавались крики: «Смерть им!», «Казнить их!»

В начале 1979 г. торгово-финансовый отдел Пекинского горкома КПК провел митинг, на котором подверглись осуждению «три погромщика», устраивавших беспорядки и кровопролития в начале «культурной революции». Бывший член постоянного комитета пекинского горкома КПК Ван Цзинжуй вместе со своим сообщником Хун Чжэньхаем на протяжении 1967 г. организовали серию «инцидентов», включая разграбление гостиницы «Синьцяо», где проживали иностранцы. Осуждению подвергся также бывший грузчик пекинского городского продовольственного управления Сюнь Дэнчжун, устроивший в августе 1966 г. погром в доме своих соседей, во время которого был убит глава семейства, ранены женщины, старики и дети.[559]

В пекинской печати сообщалось, что три бывших руководителя пекинских массовых революционных организаций были казнены, а приведение смертного приговора еще двоим было отложено, и, наконец, еще двое были приговорены к бессрочному тюремному заключению. Приговоры были вынесены судом в Пекине 16 января 1979 г. Во время «культурной революции» эти преступники руководили бандой, совершавшей убийства, изнасилования, кражи; они также выносили незаконные приговоры, захватывали общественные здания, производили незаконные обыски.

Во время одного из погромов, 16 января 1968 г., были разграблены пять деревень в окрестностях Пекина. При этом два человека были убиты, около 20 ранены, 29 домов полностью разграблены. Был уведен рабочий скот и повозки, похищены зерно, одежда и крупные суммы денег. После этого бандиты учинили акты насилия в отношении пяти солдат НОАК.[560]

Дело Чжан Чжисинь

С 25 мая 1979 г. в печати началось обсуждение дела Чжан Чжисинь — матери двух малолетних детей, партийного работника, сотрудницы одного из учреждений на северо-востоке Китая, которая во время «культурной революции» выступала с осуждением Линь Бяо и «четверки», была посажена в тюрьму, подвергалась жестоким пыткам, а затем за свои политические убеждения была казнена по приговору суда, утвержденному парткомом провинции Ляонин (ранее мы уже упоминали о причастности к этому известного военачальника и первого секретаря парткома провинции Ляонин Чэнь Силяня). Сообщались подробности: перед расстрелом палачи перерезали Чжан Чжисинь голосовые связки, чтобы она ничего не могла сказать в момент казни; утверждалось, что это было сделано с той целью, чтобы Чжан Чжисинь не смогла «обмануть массы», то есть крикнуть перед казнью: «Да здравствует председатель Мао Цзэдун!»

Дело Чжан Чжисинь было убедительным примером нарушения законов, санкционированной руководителями парткома провинции расправы с человеком за его убеждения. Это дело было мощным оружием в руках возвращенцев, которые требовали наказания тех, кто был виновен в репрессиях, то есть целого ряда выдвиженцев, занимавших важные посты и в первой половине 1979 г.

Особое значение эта кампания приобрела перед началом 2-й сессии ВСНП 5-го созыва, так как обвинения в нарушении законов и в жестоких репрессиях были тогда необходимы возвращенцам в острой борьбе против выдвиженцев.

Возвращенцы предлагали использовать дело Чжан Чжисинь при проведении воспитательной работы среди членов партии и населения КНР подобно тому, как в 1960-х гг. использовался пример Лэй Фэна.[561]

20 июня 1979 г. была опубликована статья Лу Чжичао «Размышления на трезвую голову». В статье отмечалось, что Чжан Чжисинь «отнюдь не была убита тайком, а была после бесчеловечных длительных фашистских пыток приговорена к расстрелу по решению суда, утвержденному парткомом». Это вызвано не только действиями Линь Бяо и «четверки», а чем-то большим. «На практике на протяжении многих лет из-за ненормального положения в области внутрипартийной демократии этот принцип (право на критику) был как будто бы предан забвению. Таким образом, полностью стиралась грань между борьбой внутри партии и борьбой с нашими врагами, между внутрипартийными взысканиями и государственно-правовым преследованием, в результате чего была задушена нормальная, неотъемлемая для политической партии пролетариата атмосфера свободной дискуссии, атмосфера борьбы за истину, не осталось никакого представления о том, что есть правда, а что ложь. Именно создавая и используя подобное ненормальное положение, Линь Бяо и «четверка» занимались разнузданным беззаконием, и лишь в этих ненормальных условиях они могли эти беззакония творить. Вследствие такого ненормального положения на протяжении многих лет наблюдался следующий круговорот: сначала из-за того, что ты выступаешь против какого-либо имеющего ошибки руководителя и получаешь ярлык «контрреволюционера», затем, когда этого руководителя отстраняют от власти, происходит пересмотр дела как необоснованного. Сначала из-за того, что ты выражаешь несогласие с какой-либо ошибочной политикой, получаешь тот же ярлык «контрреволюционера», а затем, когда эта политика выправляется, ошибочное дело пересматривается. Сейчас, вслед за свержением Линь Бяо и «четверки», многие ошибочные дела пересмотрены. Однако мы не можем продолжать спокойно жить в таком круговороте».[562] Эти рассуждения постепенно создавали политический климат, который должен был способствовать открытому пересмотру как отношения к «культурной революции», так и оценки деятельности руководителей партии и государства, включая Мао Цзэдуна, Лю Шаоци и других.

В июне 1979 г. были опубликованы материалы под рубрикой «Учиться у Чжан Чжисинь». В них отмечалось, что те, кто виновен в ее смерти, прикрывались лозунгом о «диктатуре пролетариата», заявляли, что они «поднимают знамя» Мао Цзэдуна. В этой связи говорилось: «Мы ни в коем случае не должны допустить повторения трагедии Чжан Чжисинь. Нам нужна социалистическая демократия, нам не нужен феодальный абсолютизм — это общие чаяния и общий призыв сотен миллионов пробудившихся масс».[563]

В провинции Ляонин было проведено собеседование руководящих кадровых работников общественной безопасности, суда и прокуратуры по вопросу об «учебе у Чжан Чжисинь», о критике Линь Бяо и «четверки» в провинции. В решении, принятом по результатам этого совещания, отмечалась необходимость «предотвратить расширение рамок классовой борьбы», «не позволять руководящим кадровым работникам, в том числе и кадровым работникам высшего звена, ставить себя выше законов».[564] Так подводилась база под постановку вопроса о том, чтобы все виновные в репрессиях были отстранены от руководящих постов и привлечены к судебной ответственности.

Критика деятельности Кан Шэна

В январе 1979 г. в выступлениях центральной печати появилось завуалированное осуждение Кан Шэна. Очевидно, что это было следствием критики, которой он подвергся на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва.[565]

Кан Шэн, как утверждалось, должен нести ответственность за «избиение кадров», в частности, в АРВМ, где, как он в свое время заявлял, «существовали три черные линии».

Иными словами, Кан Шэн, вполне очевидно действуя в соответствии с планами Мао Цзэдуна, расправлялся с кадровыми работниками КПК во Внутренней Монголии и потому, что они были монголами, и потому, что могли питать симпатии к СССР, и потому, что могли не питать симпатии к Мао Цзэдуну и его линии в национальном вопросе.

Появились сообщения о том, что Кан Шэн дал указание Не Юаньцзы выступить с первой дацзыбао, опубликовал эту дацзыбао в «Жэньминь жибао» и тем самым «внес сумятицу в план» «культурной революции». Он же направил студентов политехнического Университета Цинхуа «разжигать огонь культурной революции» по всей стране.[566] Тогда Мао Цзэдун, минуя аппарат ЦК КПК и партийные организации на местах, через свое доверенное лицо, Кан Шэна, стремился подтолкнуть молодежь на решительные действия против органов власти на местах. Кан Шэн снабжал Не Юаньцзы и других материалами из секретных архивов партии, на основании которых выдвигались обвинения в адрес тех или иных руководителей. Кан Шэн связывался с Не Юаньцзы через свою жену Цао Иоу, которая была звеном этой цепи или этого «запала» «культурной революции».

В первой половине 1979 г. Кан Шэна часто критиковали в печати, не называя его имени, а презрительно упоминая о нем, как об «авторитете в области теории». В мае 1979 г. был сделан еще один шаг, и началась критика «советника ГКР», то есть была названа должность Кан Шэна во время «культурной революции».[567]

Критика членов политбюро ЦК КПК У Дэ, Ни Чжифу

В начале марта 1979 г. появились заявления о том, что «решение о перенесении центра тяжести в работе (на модернизацию) не означает завершения борьбы против линии Линь Бяо и “четверки”».[568] Фактически в то время такая борьба еще и не развернулась. Делались лишь отдельные подходы к ней. Речь шла пока о том, чтобы отстранить от власти конкретных активистов «культурной революции». Очевидно, что это касалось прежде всего части членов руководства партии.

Но до конца 1978 г. борьба не была развернута ни в Пекине, ни в Шанхае. В Пекине она началась только с устранением У Дэ от руководства горкомом КПК.

У Дэ был конкретным исполнителем воли руководства партии во время событий апреля 1976 г. на площади Тяньаньмэнь. Его отстранение означало осуждение позиции, которую тогда официально занял ЦК КПК.

В Шанхае тормозом на пути развертывания этой работы был, очевидно, секретарь парткома Шанхая Ни Чжифу. В итоге 3-го пленума ЦК КПК Ни Чжифу утратил свой пост, уступив его Пэн Чуну. В январе 1979 г. шанхайская газета «Вэньхой бао» писала: «Получившая высокую оценку 3-го пленума ЦК КПК дискуссия по вопросу о практике, как единственном критерии истины, в предшествующий период не была развернута в Шанхае надлежащим образом». При этом главной причиной называлась позиция некоторых руководящих работников.[569]

Критика ряда сторон деятельности Мао Цзэдуна

В начале 1979 г. на различных уровнях продолжалась критика Мао Цзэдуна. Первая дацзыбао с такого рода критикой появилась в Пекине 19 ноября 1978 г.

Затем в столице была распространена дацзыбао, в которой говорилось, что решения 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва преследовали цель оградить Мао Цзэдуна от критики со стороны народных масс, а это не отражает реальные настроения в обществе.[570]

5 января 1979 г. в Пекине была вывешена дацзыбао с требованием пересмотреть отношение к «культурной революции», прекратить обожествление Мао Цзэдуна, ликвидировать культ его личности, изъять из «Дома памяти» на площади Тяньаньмэнь гроб с его телом.

Авторы дацзыбао выступали за то, чтобы «смягчить противоборство» с СССР, так как «объективная основа» для него «исчезла». В дацзыбао говорилось, что СССР является социалистической страной. Авторы ратовали за избрание руководителей КНР путем прямого голосования; требовали обеспечить крестьян основными продуктами питания, прекратить бесчеловечное отношение к грамотной молодежи, отправленной в деревню, улучшить жилищные условия и т. д.[571]

В газете «Жэньминь жибао» в начале февраля 1979 г. в редакционной статье развивались идеи критики культа личности, утверждалось, что победа «китайской революции» — суть «плод» руководства «пролетарских революционеров старшего поколения», признавалось, что принцип коллективного руководства в КПК был на определенном этапе попран Линь Бяо и «четверкой». Газета утверждала, что чрезмерное возвеличивание личности является «крайне ошибочным». В этой связи вспоминали, что в 1949 г. Мао Цзэдун дал указание, запрещавшее отмечать дни рождения руководителей, называть их именами города, улицы, предприятия. (Кстати, Мао Цзэдун поступил так потому, что не хотел допустить, чтобы в КНР в связи с 70-летием в 1949 г. И.В. Сталина его именем назывались улицы, заводы и т. д.)

В статье, в соответствии с традициями и отражая соотношение сил внутри руководства, Мао Цзэдуна рисовали как человека, который возражал против культа личности, выступал за принцип коллективного руководства.

Газета отмечала: «К сожалению, много раз высказанное товарищем Мао Цзэдуном мнение о том, что нужно поменьше пропагандировать личность, не проводилось в жизнь должным образом». Это было как бы указание на то, что Мао Цзэдун был не всесилен, не был высокомудрым правителем, а оказывался иной раз игрушкой в руках Линь Бяо и «четверки».

В статье указывалось, что отношения между секретарем парткома любого уровня, между партийным руководителем любой партийной инстанции, включая политбюро ЦК КПК, и его членами ни в коем случае не должны походить на отношения между главой семьи и ее членами. Таким образом, критике подвергался стиль руководства, существовавший в КНР при Мао Цзэдуне. Одновременно это положение раскрыло политику, которая предлагалась после 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва, отражала расстановку сил в КПК, которая позволяла ставить вопрос о широкой демократии в руководящем органе партии, во всяком случае, о том, что роль председателя ЦК КПК изменилась и была сведена к роли организатора работы этого органа и не более того.

В статье критиковался стиль работы партийных руководителей, ставший привычным при Мао Цзэдуне, говорилось, что явления возвеличивания личности существуют сверху донизу. Стоит некоторым руководителям «спуститься разок в низы», как тут же начинают говорить о том, что, «несмотря на всю свою занятость, они устремляются в низы, лично осуществляют руководство». Стоит им встретиться разок с массами — и сразу говорят о какой-то «огромной заботе, огромном воодушевлении», а произвольно оброненные ими слова трактуются как «важные указания», «имеющие важное практическое и глубокое историческое значение». Стоит заговорить о каких-то достижениях, как это сразу же ставят в заслугу руководителю данного предприятия или организации. Подобный стиль «оказывает на партию и руководящих кадровых работников серьезное растлевающее воздействие», «кружит головы некоторым идеологически слабым руководящим товарищам».[572]

Одновременно с культом личности Мао Цзэдуна критике подвергались и действия современных лидеров партии. Утверждалось, что «любой человек, любая организация не свободны от недостатков и ошибок. Руководители нашей партии могут иметь недостатки и допускать ошибки».[573]

В начале мая Чжоу Ян выступил с докладом о «трех великих движениях за раскрепощение сознания». Он ставил в один ряд движение 4 мая 1919 г., кампанию за исправление стиля 1942 г. и «движение за раскрепощение сознания», начатое после 3-го пленума ЦК КПК. В то же время Чжоу Ян призывал «решительно отбросить путы облеченного в религиозные формы нового обскурантизма с его лозунгом «каждое слово — истина». Он говорил о возможности дополнения или выправления тех «идей» Мао Цзэдуна, которые «не отвечают новым условиям, либо, как это показала проверка практикой, оказались ошибочными».[574]

Таким образом, к этому времени критике подвергались не только деятельность Мао Цзэдуна, но и общий стиль его руководства, культ его личности в партии.[575] Наступило время, когда партийные работники стали избегать всякого упоминания о Мао Цзэдуне, эти упоминания остались прерогативой только руководства партии.

Отношение к Мао Цзэдуну проявлялось, в частности, и в беседах с лидерами стран Запада. Одна из американских газет со ссылкой на «китайца из кругов руководителей страны» писала о том, что в руководстве КПК серьезно обсуждался вопрос о возможности выступления с прямой критикой Мао Цзэдуна и предпринимавшихся им в последние годы жизни попыток устранить из руководства Дэн Сяопина и других старых руководителей. Отмечалось, что в КНР официально раскритикованы ошибки в пятом томе «Избранных произведений Мао Цзэдуна», включая и то, что Лю Шаоци не был назван «товарищем».[576] Это могло восприниматься и как косвенная критика Хуа Гофэна, который отвечал за редактирование этого тома.

Из высказываний чиновников следовало, что КНР переживала своего рода постсмаоцзэдуновский период, в чем-то подобный послесталинскому периоду в СССР. При этом говорилось, что в КНР заботились лишь о 1 том, чтобы потрясения в стране не были столь же велики, как потрясения в СССР после смерти Сталина.[577]

Мао Цзэдун уходил в прошлое, становился достоянием истории, личностью, которой еще предстояло дать объективную оценку. Во всяком случае, он был уже не тот, кого полагалось лишь безоговорочно восхвалять. Иностранцам давали понять, что упоминание о Мао Цзэдуне с их стороны хотя и допустимо, но не слишком уместно, ибо прежние оценки роли Мао Цзэдуна уже устарели, а новые еще только вырабатывались. Ощущалось, что в КПК предпочитали, чтобы о Мао Цзэдуне говорили поменьше, чтобы у китайцев было время сначала самим разобраться в том, что сделал за свою жизнь Мао Цзэдун. Наиболее четко отношение к Мао Цзэдуну выразил в своем выступлении на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва Чэнь Юнь: «Мао Цзэдун — это не божество, а всего лишь человек».[578]

Судьба людей из «ближнего круга» Мао Цзэдуна

Отрицательное отношение к Мао Цзэдуну распространялось и на его ближайшее окружение.[579] Так, племянница Мао Цзэдуна Ван Хайжун, которая, едва окончив в 1966 г. Пекинский институт иностранных языков, сразу же сделала карьеру в МИД КНР, где в 1974 г. была назначена на пост заместителя министра иностранных дел. В 1979 г. Ван Хайжун было всего 37 лет. В это время она находилась в «партшколе», где «проходила перевоспитание». В январе 1979 г. в Пекине появилась дацзыбао с вопросом: каким образом Ван Хайжун и другим высокопоставленным молодым людям удалось уклониться от отправки в деревню во время «культурной революции»?[580]

Приближенная к Мао Цзэдуну переводчица с английского и на английский язык Нэнси Тан (Тан Вэньшэн), которая была с 1974 г. заместителем заведующего отделом стран Азии и Океании, а также была избрана в состав ЦК КПК (Тан Вэньшэн на год моложе Ван Хайжун), в ноябре 1978 г. закончила годичную «политико-трудовую учебу». Тем не менее в конце 1978 г. Нэнси Тан снова, так же, как и Ван Хайжун, была отправлена на «перевоспитание».[581] Нэнси Тан, очевидно, задавали еще более язвительные вопросы: почему ей, выросшей и воспитывавшейся до 16 лет в Нью-Йорке, где она и получила образование, не пришлось проходить «перевоспитание» в КНР; почему ее отец постоянно живет в Нью-Йорке и не проходит «перевоспитание» на родине и т. д.[582]

В начале февраля 1979 г. стало известно о том, что «недавно, по сообщению из китайских кругов», в Пекине покончил с собой бывший личный секретарь Мао Цзэдуна Чжан Юйпэн. Он был известен как один из главных технических помощников председателя. 18 сентября 1976 г. на траурном митинге в Пекине Чжан Юйпэн в числе 42 бывших сотрудников аппарата участвовал в церемонии прощания с Мао Цзэдуном. В 1978 г. Чжан Юйпэн подвергался допросам. Подозревали, что у него были тесные связи с «четверкой».[583]

Отношение к Чжоу Эньлаю

Мнение руководства партии о Чжоу Эньлае также претерпело изменение.

С одной стороны, его полагали деятелем, равным Мао Цзэдуну по вкладу в историю партии и государства. Его имя оказалось необходимым многим на протяжении известного времени после смерти Мао Цзэдуна. Оно было нужно и тем, кто боролся против посмертного обожествления Мао Цзэдуна и выдвижения в этой связи на передний план тех, кто следовал по стопам Мао Цзэдуна.

Чжоу Эньлай был нужен и тем, кто стремился выдвигать именно его, а не Лю Шаоци как антипод Мао Цзэдуну. Пока у власти находились политики типа Хуа Гофэна, Ван Дунсина, У Дэ, Цзи Дэнкуя, им нужно было и имя Чжоу Эньлая.

В то же время становилось ясно, что Чжоу Эньлай оказывался удобным для выдвижения на первый план в ходе борьбы между действующими политиками еще и потому, что он не принадлежал к какой-либо группировке, был частью столичной элиты, а не представителем какой-либо местной фракции.

Наконец, Чжоу Эньлай не был теоретиком. Поэтому разговоры о его роли не связывали руководителей никакими определенными формулировками или теоретическими разработками.[584]

В начале 1979 г. продолжали появляться статьи, в которых подчеркивалось, что именно Чжоу Эньлай оказывал помощь руководящим партийным и государственным деятелям тогда, когда они попадали под огонь «культурной революции».

Правда, отмечалось, и, вероятно, не случайно, что чаще всего попытки оказать такую помощь оставались безрезультатными. В итоге Чжоу Эньлай представал как тот, кто всего лишь на словах демонстрировал сочувствие страдавшим от действий «штаба», причем всем было хорошо известно, что Чжоу Эньлай сам был членом этого «штаба».[585] Конечно, все помнили о роли Чжоу Эньлая в «деле» Лю Шаоци и других руководителей партии.

Тем не менее заведующий социальным отделом ЦК КПК, то есть внутрипартийного сыска, Ло Цинчан в своей статье подчеркивал роль Чжоу Эньлая в сохранении жизни ряда старых опытных партийных работников в годы «культурной революции». Покровительством Чжоу Эньлая тогда пользовались, по словам Ло Цинчана, он сам, а также Ли Кэнун и Фу Чунби (все трое в свое время были отнесены к «контрреволюционному блоку заговорщиков»).

Это сообщение свидетельствовало о том, что Кан Шэн и его сообщники, очевидно с ведома Мао Цзэдуна, пытались создать дело руководителей разведывательных и контрразведывательных служб, приписать им «измену» в пользу группы Лю Шаоци и заменить их своими ставленниками. Попытка Кан Шэна не удалась. Руководители этих органов сохранили свои посты. Вполне вероятно, что они сыграли свою роль и при устранении «четверки». Не случайно Ло Цинчан заявил, что «победа» над «четверкой» «была бы невозможна, если бы, благодаря защите со стороны Чжоу Эньлая, не удалось (в свое время, то есть в разгар «культурной революции». — Ю.Г.) сохранить большую группу старых кадровых работников».

Ло Цинчан заявил, что именно Чжоу Эньлай дал во время «культурной революции» указание не трогать таких «демократических деятелей», как Чжан Чжичжун, Фу Цзои, Вэй Лихуан, Ли Цзунжэнь, Чжан Шичжао. Собственно говоря, речь шла либо о тех, с кем Мао Цзэдун считал необходимым поддерживать отношения, либо о тех, кто мог пригодиться Мао Цзэдуну и Чжоу Эньлаю в процессе установления связей с некоторыми из гоминьдановцев, проживавших как на Тайване, так и среди китайцев в третьих странах.[586]

С другой стороны, оказывалось, что кроме роли весьма специфического защитника у Чжоу Эньлая других заслуг во внутриполитической жизни в стране почти не было. Внешнеполитическая деятельность Чжоу Эньлая всегда трактовалась как реализация «идей» Мао Цзэдуна. Так оно и было в действительности.

Более того, возвратившиеся из политической безвестности начинали намекать на то, что не Чжоу Эньлай, а они сами играли гораздо более существенную роль в руководстве партий и государством. Например, Бо Ибо[587] выступил со статьей, номинально посвященной вкладу Чжоу Эньлая «в дело китайской революции». Статья была приурочена к очередной годовщине смерти последнего. Однако при внимательном чтении становилось ясно, что Бо Ибо отводил Чжоу Эньлаю ограниченную роль. Бо Ибо, например, писал, что в 1953 г. после организационного совещания ЦК КПК по указанию Мао Цзэдуна, Чжоу Эньлая и Дэн Сяопина работа по руководству промышленностью, транспортом и перевозками была поручена Бо Ибо. Отсюда следовало, что, наряду с Мао Цзэдуном и Чжоу Эньлаем, в группу основных руководителей уже тогда включался Дэн Сяопин. Далее Бо Ибо утверждал, что в то время он работал под началом Чжоу Эньлая и Чэнь Юня. Таким образом, оказывалось, что фигурами, равными Чжоу Эньлаю, были Дэн Сяопин и Чэнь Юнь. Более того, Бо Ибо подчеркивал, что Чэнь Юнь в такой важнейшей области, как составление первого пятилетнего плана КНР, играл более важную роль, чем Чжоу Эньлай.

Весьма симптоматично выглядела трактовка Бо Ибо роли Чжоу Эньлая во время «великого скачка». В то время как Чэнь Юнь, по мнению Бо Ибо, занимал абсолютно правильные позиции и Чжоу Эньлаю оставалось только поддерживать верные предложения Чэнь Юня, роль самого Чжоу Эньлая оказывалась двойственной. С одной стороны, он постфактум выступил против ошибочных методов «великого скачка», но, с другой стороны, утверждал Бо Ибо, именно Чжоу Эньлай «выдвинул идею о возможности великого скачка».[588] Вероятно, Чжоу Эньлай и в этом случае следовал за Мао Цзэдуном и в случае необходимости выступал в роли его рупора.

Член политбюро ЦК КПК, заместитель премьера Госсовета КНР Ван Жэньчжун отмечал, что положительным качеством Чжоу Эньлая было то, что он, уважая мнение и указания Мао Цзэдуна и ЦК партии, «не перенимал их механически, не использовал указания Мао Цзэдуна для оказания давления на массы. Например, в 1958 г. Чжоу Эньлай запретил крестьянам одной из (сельских народных) коммун заниматься выплавкой стали, учитывая, что у них не было для этого соответствующих условий».[589]

Представляется, что имя Чжоу Эньлая пытались использовать в своих интересах различные силы в руководстве партии. Отражением этого было объявление о том, что ЦК КПК в начале 1979 г. принял решение открыть с 5 марта 1979 г. в Музее китайской революции выставку, посвященную Чжоу Эньлаю. До того времени такая выставка работала на протяжении двух лет, с 1977 г., в закрытом порядке. Примечательно, что одновременно с этим сообщением в том же номере газеты «Жэньминь жибао» трое военнослужащих воинской части 5284 предложили выдвинуть лозунг: «Учиться у премьера Чжоу Эньлая» и напечатать с этой целью редакционную статью в центральной печати. Эти предложения так и не были претворены в жизнь. Вероятно, это были военнослужащие той воинской части, которая несла охрану Чжоу Эньлая.

Одновременно газеты сообщили, что принято решение с 1980 г. начать издание работ Чжоу Эньлая.

Подчеркивалось, что именно благодаря Чжоу Эньлаю в период «бесчинств» Линь Бяо и «четверки» удалось сохранить «некоторые качества партии, а также симпатии населения, избежать большого раскола в партии и государстве».[590]

Очевидно, руководство партии использовало имя Чжоу Эньлая для того, чтобы постепенно снижать авторитет и престиж Мао Цзэдуна.

Более того, на протяжении некоторого времени в воздухе витала идея создания в Пекине вместо Дома памяти председателя Мао Цзэдуна Дома памяти заслуженных революционеров.

Имя Чжоу Эньлая после его смерти явилось орудием борьбы различных группировок: одни стояли за развенчание культа личности Мао Цзэдуна, а другие — за преемственность определенных сторон политики, проводившейся Мао Цзэдуном при активном содействии Чжоу Эньлая.

Чжоу Эньлая нельзя отделять от Мао Цзэдуна. В этом, как представляется, причина того сдержанного отношения к Чжоу Эньлаю, которое может возобладать в будущем.

Изменение отношения к Лю Шаоци

Рубеж 1978–1979 гг. был временем крушения старых мифов, временем пересмотра подхода ко многим проблемам. Менялась трактовка роли исторических личностей, особенно ушедших из жизни после начала «культурной революции».

Весьма показателен процесс изменения отношения к Лю Шаоци. В конце 1978 г. в Пекине появились дацзыбао, в которых восхвалялись «великие и неумирающие достижения» Лю Шаоци.

Стали циркулировать сведения о том, что Лю Шаоци и его жена Ван Гуанмэй содержались в тюрьме Циньчэн в сорока километрах от Пекина.[591] Вероятно, такая информация была рассчитана прежде всего на внешний мир, ведь к тому времени Лю Шаоци уже около десяти лет не было в живых.

О пересмотре отношения к Лю Шаоци свидетельствовало появление в «Жэньминь жибао» 27 января 1979 г. информации о том, что на приеме по случаю праздника весны среди прочих присутствовала Ван Гуанмэй, которая, как было отмечено, «более десяти лет подвергалась преследованиям Линь Бяо и «четверки».[592] Сообщалось, что Ван Гуанмэй была освобождена из тюрьмы в 1978 г., где она томилась с 1966 г.[593] В июне 1979 г. Ван Гуанмэй была избрана в состав всекитайского комитета НПКСК.[594]

Китайские неофициальные журналы «Таньсо» и «Бэйцзин чжи чунь» в 1979 г. сообщили о подробностях содержания арестованных в той тюрьме, в которой сидела Ван Гуанмэй. В этой тюрьме № 1, расположенной в местечке Циньчэн близ Пекина, заключенные содержатся изолированно друг от друга, их называют по номерам. Допрос — это для них единственная возможность поговорить с кем бы то ни было. Заключенным разрешается менять одежду один раз в год, принимать душ один раз в месяц и позволяется работать или заниматься физическими упражнениями только в том случае, если они, по мнению властей, хорошо ведут себя.

Удачливые занимаются плетением веревок из соломы или соломенных шляп. Некоторые имеют привилегию читать газету «Жэньминь жибао» и политические брошюры.

Некий военачальник высокого ранга, сражавшийся в свое время с американцами в Корее, попав в эту тюрьму, в течение шести месяцев был лишен возможности заниматься физическими упражнениями. В результате он утратил способность шевелить ногами.

Бывшие заключенные рассказывали о частых избиениях, о пытках электрошоком, сильным светом и наркотиками.

Тем, кому разрешено, ежемесячно начисляется зарплата в размере от 60 до 200 юаней. Существуют четыре категории зарплаты.[595]

25 июня 1979 г. Ван Гуанмэй в интервью пекинскому телевидению рассказала о двенадцатилетнем «лишении свободы»: «Я была изолирована от внешнего мира, и мне было запрещено принимать участие в какой бы то ни было политической деятельности. В настоящее время я встречаюсь со многими, кто подвергался пыткам физически и психологически и у кого на теле остались следы этих пыток».

Она подтвердила, что займет пост в Академии общественных наук Китая, сообщила, что все четверо ее детей живы и здоровы, хотя им пришлось пережить «гораздо больше несчастий», чем ей самой. Двое из них недавно поступили в университет, третий работает, а четвертая учится в средней школе.

Вместе со всей китайской молодежью ее дети перенесли бедствия «культурной революции», узнали, что такое тюрьма, лагеря трудового перевоспитания и ссылка в провинцию, в деревню.

В то время ходили слухи о том, что Лю Шаоци умер то ли в 1969-м, то ли в 1974 г., приводились подробности: утверждалось, что он умер от пневмонии, когда его отправили в ссылку в Кайфэн.[596] Говорили, что Лю Шаоци умер, «будучи человеком, окончательно сломленным».[597]

Официального сообщения тогда о смерти Лю Шаоци не появлялось. Японская печать со ссылкой на компетентные китайские круги сообщала, что реабилитация Лю Шаоци является вопросом времени. Китайцы дали понять, что в принципе этот вопрос уже решен.[598] По сведениям из тех же источников, на 3-м пленуме было одобрено заявление Чэнь Юня о том, что Лю Шаоци — «это человек, а не дьявол».

Китайцы, сопровождавшие Дэн Сяопина во время его визита в США, говорили в беседах с американцами, что Лю Шаоци пострадал от несправедливости, что с ним обошлись жестоко, что партия не имела права лишать его поста председателя КНР. Они добавляли, что Лю Шаоци умер в 1974 г. опозоренным и сломленным.[599]

Появились требования «заново дать оценку товарищу Лю Шаоци». При этом единственным обвинением, на основании которого, как оказывалось, Лю Шаоци был исключен из партии и лишен всех постов в партии и вне ее, было обвинение в том, что он ответствен за то, что в 1920-х гг. патрульные рабочие отряды в Ухане сдали оружие гоминьдановцам. Это обвинение базировалось на устных показаниях «преступника-гоминьдановца». Его показания оказались у группы по особым делам ЦК КПК, которую возглавлял Кан Шэн. В 1979 г. появились утверждения о том, что Лю Шаоци не может нести ответственность за то, что случилось в Ухане.[600]

Вероятно, с этими сообщениями можно было связывать информацию о том, что Мэн Юнцянь, бывший сотрудник Лю Шаоци, в декабре 1978 г. был освобожден из тюрьмы. Мэн Юнцянь десять лет притворялся сумасшедшим, чтобы избежать дачи ложных показаний. Ныне Мэн Юнцянь заявил, что опубликованные под его именем «письменные показания» были составлены без его ведома и затем использованы против Лю Шаоци. На основании этого документа Лю Шаоци был лишен своей должности, назван ренегатом и предателем и брошен в тюрьму. В этой же связи сообщалось, что «в настоящее время дело Лю Шаоци пересматривается». В интервью японским журналистам Дэн Сяопин назвал обвинения, согласно которым Лю Шаоци «занимался шпионажем, вел аристократический образ жизни и пропагандировал капитулянтскую внешнюю политику», лишенными всякого основания. В то же время он подчеркнул, что Лю Шаоци «совершил немало ошибок» и к его реабилитации следует «подойти осторожно, без спешки».[601]

Любопытно, что Дэн Сяопин продолжал говорить об «ошибках» Лю Шаоци, когда речь шла о преступлениях Мао Цзэдуна по отношению, в частности, к Лю Шаоци.

17 марта 1979 г. в Пекине появилась дацзыбао, в которой вновь ставился вопрос о восстановлении доброго имени Лю Шаоци. В частности, говорилось: «Лю Шаоци бессмертен. Лю Шаоци — человек, а не демон. Чжан Чуньцяо — это демон, а не человек».[602] Здесь повторялась оценка Лю Шаоци, которую дал Чэнь Юнь.

В середине марта 1979 г. японская печать сообщила, что «к середине апреля, по-видимому, произойдет полная реабилитация Лю Шаоци».[603]

В феврале 1979 г. в Пекине появилась статья, в которой говорилось, что оценка политической линии Лю Шаоци как «контрреволюционной ревизионистской линии» «представляет собой вредное смешение понятий контрреволюционности и вопроса о линии, понятий противоречий между нами и нашими врагами и противоречий внутри народа». Хотя автор статьи и делал оговорку, что он не касается вопроса об оценке линии Лю Шаоци, однако из таких заявлений вытекало, что после 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва деятельность Лю Шаоци больше не рассматривалась как «контрреволюционная» или как «ревизионистская», не относилась к разряду «противоречий между нами и нашими врагами», другими словами, линия Лю Шаоци не рассматривалась отныне как антагонистическая и враждебная линии партии.[604]

Такая постановка вопроса выбивала почву из-под тезиса Мао Цзэдуна о «необходимости» и «своевременности» «культурной революции», как борьбы против «опасности ревизионизма» в КНР, главным представителем которого Мао Цзэдун считал Лю Шаоци. Это был хотя и косвенный, но намек на пересмотр всего отношения к «культурной революции» Мао Цзэдуна. Это было фактически оправдание деятельности Лю Шаоци. Тем не менее официально до конца 1979 г. вопрос о Лю Шаоци не был пересмотрен.[605]

Посмертная оценка деятельности члена политбюро ЦК КПК Су Чжэньхуа

Ход внутриполитической борьбы во многом определялся деятельностью возвращенцев, активностью, которая была связана с именами погибших и живых, но пострадавших во время «культурной революции».

В феврале 1979 г. умер член политбюро ЦК КПК Су Чжэньхуа. На его похоронах Дэн Сяопин говорил, что «в условиях переноса центра тяжести в работе партии на осуществление социалистической модернизации настоятельно нужны старые товарищи, имеющие богатый опыт». Дэн Сяопин имел в виду и ситуацию в руководящем органе ЦК партии, где даже после 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва возвращенцы составляли всего половину членов политбюро ЦК КПК. Смерть даже одного из них затрудняла курс на критику «культурной революции», критику курса на осуществление урегулирования.

О Су Чжэньхуа во время его похорон говорилось, что он «разоблачил заговорщическую деятельность антипартийной группировки Линь Бяо в рядах ВМС, за что долгое время подвергался жестоким преследованиям со стороны Линь Бяо и его закоснелых приверженцев. Пострадав от этого духовно и физически, он (Су Чжэньхуа), однако, ни на минуту не прекращал борьбы… Вернувшись к работе, «товарищ Су Чжэньхуа повел командиров и бойцов ВМС на решительное разоблачение антипартийной группировки Линь Бяо, провел упорядочение в рядах ВМС, благодаря чему в строительстве ВМС возник новый облик».

Утверждалось, что «в момент разгрома» «четверки» Су Чжэньхуа «твердо стоял на стороне ЦК партии во главе с товарищем Хуа Гофэном, оказал активное содействие товарищам Хуа Гофэну и Е Цзяньину, внеся тем самым огромный вклад в разгром «четверки».[606] Такие акценты свидетельствовали о том, что борьба против сторонников «культурной революции» продолжала быть первоочередной задачей возвращенцев, оставалась на первом плане в деятельности политбюро в начале 1979 г.

Эти же моменты подчеркивались публикацией статей в связи с годовщинами со дня смерти Чэнь И и других деятелей.[607]

Борьба вокруг вопроса о Пэн Дэхуае

Наибольший интерес представляли публикации, связанные с Пэн Дэхуаем. Кампания эта разворачивалась сначала как бы по инерции, даже без упоминания его имени. Просто в печати стали появляться статьи, в которых обсуждалась историческая драма У Ханя «Разжалование Хай Жуя».[608] Только спустя месяц после опубликования официального сообщения о реабилитации Пэн Дэхуая в 1979 г. в газете «Бэйцзин жибао» была опубликована статья его родственников. Его племянницы и племянник писали о том, что их дядя заболел в апреле 1973 г. и умер в ноябре 1974 г.[609] Очевидно, что «штаб» Мао Цзэдуна усугубил его болезни, доведя до смерти.

В те же дни статья о Пэн Дэхуае была опубликована и в газете «Вэньхой бао».[610]

В марте 1969 г. появились сообщения о том, что в 1959 г. Пэн Дэхуая поселили в деревне, расположенной в западных окрестностях Пекина. Его держали под стражей в доме, в котором когда-то жил известный в истории Китая предатель У Саньгуй, помогавший маньчжурам создать цинскую династию. Там Пэн Дэхуай собирал навоз, копал сточные канавы и т. п.[611] Дальнейшее освещение вопроса о Пэн Дэхуае свидетельствовало о том, что вопрос о восстановлении его доброго имени был решен на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва,[612] однако это не означало, что было принято решение о новой политической оценке его деятельности.[613] Вопрос о пересмотре политических оценок оставался спорным.

Этим можно объяснить тот факт, что 19 февраля 1979 г. в газете «Жэньминь жибао» утверждалось, что У Хань всячески стремился «не совершать ошибок» и не допустить проведения параллели между главным героем своей исторической драмы Хай Жуем и Пэн Дэхуаем. Далее газета писала, что заявления Яо Вэньюаня об «антипартийном характере» пьесы У Ханя «совершенно не соответствуют действительности»; первым заявил о том, что суть пьесы «Разжалование Хай Жуя» именно в термине «разжалование», «человек, который захватил власть в группе по делам культурной революции»,[614] то есть Кан Шэн.

Таким образом, получалось, что, вернув Пэн Дэхуаю доброе имя, руководители КПК не пришли к общему мнению о характере борьбы вокруг его имени при жизни Мао Цзэдуна.[615] Однако нажим в пользу иного подхода к Пэн Дэхуаю и, во всяком случае, полной реабилитации драмы У Ханя продолжался. В феврале 1979 г. пьеса была впервые показана по пекинскому телевидению.[616]

В начале марта 1979 г. в провинции Шэньси в первый раз на театральной сцене был выведен образ Пэн Дэхуая в пьесе «Оборона Яньани».[617]

Вскоре был переиздал роман Ду Пэнчэна «Оборона Яньани». В предисловии к новому изданию автор рассказывал о репрессиях, которым он подвергся в годы «культурной революции».[618]

Очевидно, сопротивление безоговорочной реабилитации Пэн Дэхуая исходило не только от выдвиженцев «культурной революции», дело было и в том, что восстановление его репутации влекло за собой и пересмотр отношения к значительному числу руководящих армейских работников, которые пострадали вместе с ним, погибли[619] либо сумели пережить все эти годы и требовали вернуть им не только доброе имя, но и руководящее положение.

Постепенно это и происходило, но, очевидно, не теми темпами, как того хотелось сподвижникам Пэн Дэхуая.

В частности, на 3-м пленуме ЦК КПК начальник генерального штаба НОАК при Пэн Дэхуае Хуан Кэчэн, поддержавший своего патрона в 1959 г. и репрессированный за это, получил пост в комиссии ЦК КПК по проверке дисциплины, находившейся под началом Чэнь Юня.

Возвращению сподвижников Пэн Дэхуая препятствовали представители других армейских группировок, которые заняли руководящие посты именно благодаря смещению Пэн Дэхуая и его сторонников. (Заметим попутно, что в ходе «культурной революции» на стороне Мао Цзэдуна оказались не один только Линь Бяо, но и маршалы Не Жунчжэнь и Е Цзяньин. Всем им не нравились ни Пэн Дэхуай, ни его сторонники. При этом Не Жунчжэнь и Е Цзяньин оказались связаны с Мао Цзэдуном идеей «активной обороны», планами подготовки к войне против нашей страны. В этом вопросе Линь Бяо, по сути, но не открыто расходился с Мао Цзэдуном.)

Очевидно, что отражением такого рода борьбы и явилась публикация письма бывшего начальника генерального штаба Ян Чэнъу. Он разъяснял обстоятельства битвы при Лацзыкоу в сентябре 1935 г. и при этом обращал внимание на то, что сначала в «Бэйцзин жибао» 11 января 1979 г. была напечатана статья об этой же битве, которая спустя несколько дней, 16 января, была перепечатана в «Жэньминь жибао». Ян Чэнъу заявлял, что утверждение авторов статьи о том, что будто бы данной битвой, позволившей основным частям китайской Красной Армии прорваться на север Шаньси, руководил Пэн Дэхуай, неверно. В действительности, писал Ян Чэнъу, в сражении участвовал четвертый полк второй дивизии, находившийся под командованием Не Жунчжэня и Цзо Цэая. Политическим комиссаром был сам Ян Чэнъу. Приведя эти детали, Ян Чэнъу заявлял, что такое уточнение необходимо в интересах «сохранения исторической достоверности при описании событий революционной борьбы».[620]

Из этого следовало, что группировка Не Жунчжэня была недовольна реабилитацией Пэн Дэхуая. Во всяком случае, она сочла необходимым, придравшись к возможной неточности в описании событий, происходивших сорок пять лет тому назад, довести до партии и населения страны свою позицию: даже с погибшим Пэн Дэхуаем она не желала делиться славой, не желала уступать посты, которые принадлежали ей, группировке Не Жунчжэня.

Вполне вероятно, что сторонники «культурной революции» могли быть довольны этим обстоятельством и могли в той или иной степени надеяться на объединение усилий в борьбе против других возвращенцев.

Этот эпизод свидетельствовал, что борьба внутри лагеря возвращенцев была острой, что они в ряде случаев не выступали единым фронтом, что они схватывались между собой, еще не добившись полного устранения сторонников «культурной революции».

Отражением борьбы вокруг вопроса о Пэн Дэхуае и его реабилитированных сторонников явились также заявления печати о том, что герой пьесы У Ханя, вернувшись на свой пост, стал работать как следует, «не помня зла» и не мстя никому, в том числе и императору. При этом отмечалось, что часть реабилитированных боится работать как следует на постах, которые были им вновь предоставлены, опасаясь, что на них снова «наденут колпаки», а другая часть «затаила злобу и намерена сводить счеты». Обе группы кадровых работников считались не правыми; их призывали поступать так, как это делал Хай Жуй.[621]

Существовал и еще один не менее важный аспект вопроса о Пэн Дэхуае.

Пэн Дэхуай выступил с критикой Мао Цзэдуна и его политики внутри страны во время «великого скачка»; по сути, тогда он выступил в качестве «маршала правды». Не все были готовы занять его сторону в этом вопросе даже спустя двадцать лет.

При отстранении Пэн Дэхуая Мао Цзэдун и его последователи постарались бросить на него тень как на тайного сторонника союзнических отношений с СССР, как на «национального предателя». Пэн Дэхуай им не был, но он действительно исключал курс на военное противостояние с нашей страной.

Пэн Дэхуай был самым известным и самым талантливым из маршалов. У него был и ореол полководца, сумевшего достойно завершить войну в Корее. Пэн Дэхуай был в каком-то смысле похож на маршала Г.К. Жукова. Мао Цзэдун в свое время стремился избавиться от столь авторитетного военачальника и одного из руководителей партии и государства.

Среди лидеров КПК в 1979 г. было немало таких, кто предпочитал поддерживать взгляды Мао Цзэдуна. Думается, что по этому вопросу были разногласия и между Дэн Сяопином и Чэнь Юнем. Если Чэнь Юнь сочувствовал Пэн Дэхуаю, то Дэн Сяопин в вопросе об отношении к нашей стране был на стороне Мао Цзэдуна. Все это осложняло решение вопроса о Пэн Дэхуае.

Деятельность и высказывания возвращенцев, вновь занявших руководящие посты: Цзян Наньсян, Лу Динъи, Чжоу Ян, Фу Чунби

Выжившие и реабилитированные деятели проявляли активность. В частности, использовали возможность выступать в центральной печати.

Так, 6 февраля 1979 г. Цзян Наньсян был впервые назван в печати министром просвещения КНР.[622]

В момент начала «культурной революции» Цзян Наньсян был министром высшего образования КНР, занимая также пост ректора пекинского политехнического Университета Цинхуа. Возглавляя рабочую группу в этом Университете, он в этой связи общался с супругой Дю Шаоци Ван Гуанмэй, которая также являлась членом рабочей группы.

Цзян Наньсян был отстранен от политической деятельности и от работы как человек, близкий по своим взглядам к Лю Шаоци. Его реабилитация и предоставление ему работы по времени совпадали с восстановлением доброго имени всех пострадавших именно как членов «штаба» Лю Шаоци. После реабилитации Цзян Наньсян начал активно действовать на посту министра просвещения КНР.

Бывший секретарь ЦК КПК и заведующий отделом пропаганды ЦК КПК Лу Динъи был реабилитирован, и его имя появилось в печати 28 января 1979 г.[623] Вскоре после этого Лу Динъи выступил с большой статьей, в которой подверг критике политику Мао Цзэдуна (хотя имя Мао прямо не упоминалось) еще во времена «великого скачка» ив 1959 г.[624] В статье Лу Динъи заявил, что «ошибался не Пэн Дэхуай, а те, кто выступал против него».

В феврале 1979 г. был опубликован текст выступления Чжоу Яна, который до «культурной революции» был заместителем заведующего отделом пропаганды ЦК КПК, на состоявшемся в декабре 1978 г. совещании работников литературы и искусства провинции Гуандун.[625] Чжоу Ян также начал принимать участие в руководстве работой в области литературы и искусства, культуры и идеологии, выступая в качестве вице-президента Академии общественных наук Китая.

В апреле 1979 г. ЦК КПК принял решение о реабилитации семи бывших руководителей Пекинского гарнизона (начальника гарнизона Фу Чунби и его заместителей Лю Гуанфу и других). С них были сняты все обвинения, которые содержались в документе, датированном мартом 1968 г., а именно в «вооруженном налете на ГКР». В связи с их реабилитацией партком Пекинского гарнизона провел митинг.[626]

Бывший начальник Пекинского гарнизона Фу Чунби выступил со статьей, в которой утверждал, что, по указанию Чжоу Эньлая, во время «культурной революции» он обеспечивал в военном городке, в расположении штаба Пекинского гарнизона, защиту ряда руководителей партии и государства,[627] в том числе Чэнь И, Сюй Сянцяня, Хэ Луна и Пэн Чжэня. Таким образом, члены военного совета ЦК КПК и политбюро ЦК партии имели возможность, естественно по воле Мао Цзэдуна, некоторое время находиться в относительной безопасности.

Фу Чунби вспомнил и о том, как активисты «культурной революции» едва не унизили Чжоу Эньлая, когда он пытался помешать им напасть на легковую машину, в которой находился Чэнь И. Нападавшие продержали Чжоу Эньлая без еды и отдыха 18 часов подряд. Все это время шел бесконечный спор. У Чжоу Эньлая было несколько сердечных приступов.

В другой раз, как утверждал Фу Чунби, Линь Бяо и Цзян Цин хотели похитить маршала Сюй Сянцяня, который в то время играл видную роль в руководстве военного совета ЦК КПК. Чжоу Эньлай приказал Пекинскому гарнизону усилить охрану Сюй Сянцяня и обеспечить его безопасность во время приема по случаю дня армии 1 августа 1967 г. (Этот факт лишний раз свидетельствовал о том, что Мао Цзэдун в ходе «культурной революции» опирался на поддержку ряда маршалов, в том числе Лю Бочэна и Сюй Сянцяня, с которыми был тесно связан Дэн Сяопин.)

По словам Фу Чунби, Чжоу Эньлай доставил Хэ Луна в резиденцию ЦК КПК, а позднее лично выбрал для него безопасное место для проживания. Однако позже Линь Бяо создал специальную следственную группу для преследования Хэ Луна, лишил его надлежащего ухода и лечения, в результате Хэ Лун умер.

Чжоу Эньлай приказал Пекинскому гарнизону увеличить число телохранителей для некоторых ученых.

Сам Фу Чунби «стал бельмом на глазу» у Линь Бяо и Цзян Цин и весной 1968 г. был снят со своего поста. Однаюэ Чжоу Эньлай, как писал Фу Чунби, расследовал это дело и добился реабилитации последнего в октябре 1974 г.[628]

Из высказываний Фу Чунби следовало, что Мао Цзэдун то через Чжоу Эньлая, которого он поставил на место Лю Шаоци во главе повседневной деятельности партийного аппарата, на некоторое время «сохранял» тех или иных функционеров высокого ранга, то с помощью Линь Бяо и Цзян Цин оказывал на них нажим, доводя преследования в целом ряде случаев до желательного для него трагического конца.

Возвращение к политической деятельности Пэн Чжэня

Хотя на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва не было официально объявлено о пересмотре дела Пэн Чжэня, однако по существу это произошло, и бывший член политбюро ЦК КПК, первый секретарь пекинского горкома Пэн Чжэнь возвратился к активной политической деятельности сразу после этого пленума. В 1965 г., накануне «культурной революции», Пэн Чжэнь публично заявил, что в КПК и в КНР должен осуществляться принцип, согласно которому «перед истиной все равны».

В печати о Пэн Чжэне стали упоминать, характеризуя его положительно. В начале января 1979 г., например, сообщалось, что «в январе 1967 г. Цзян Цин и ее приспешники схватили Пэн Чжэня, Лю Жэня, Вань Ли и других ответственных работников пекинского горкома КПК того времени».[629] Говорилось, что до «культурной революции» пекинский горком КПК, которым руководил Пэн Чжэнь, «внес в строительство столицы важный вклад, получивший высокую оценку Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая».[630] Маршал Не Жунчжэнь в своей статье также весьма позитивно упомянул о Пэн Чжэне.[631]

27 января 1979 г. Пэн Чжэнь впервые после тринадцатилетнего перерыва появился на официальном мероприятии.[632]

Сначала распространились слухи о том, что Пэн Чжэнь займет пост министра седьмого министерства машиностроения. Однако он был назначен председателем комиссии законодательных предположений при постоянном комитете ВСНП пятого созыва. Эта комиссия была создана на шестом заседании упомянутого комитета 22 февраля 1979 г.[633] Вероятно, Пэн Чжэнь сам считал, что после смерти Мао Цзэдуна ему лучше сосредоточиться на формировании законодательства КНР.

В июне 1979 г. Пэн Чжэнь на заседании постоянного комитета ВСНП выступил с докладом по проекту Уголовного кодекса КНР и по проекту Уголовно-процессуального кодекса КНР.[634]

В связи с реабилитацией Пэн Чжэня появились дополнительные сведения о его судьбе и о некоторых деталях «культурной революции».

Сообщалось, что 28 декабря 1979 г. в 16 часов 45 минут Пэн Чжэнь на самолете возвратился в Пекин. Среди сотен людей, встречавших его на аэродроме, находился, в частности, Бо Ибо.

Пэн Чжэнь пострадал главным образом, как утверждалось, из-за неприязни между ним и Цзян Цин. До 1965 г. никто из руководителей КПК не пресмыкался перед Цзян Цин, за исключением таких людей, как Кэ Цинши, Кан Шэн, Се Фучжи. И это, несмотря на то что Цзян Цин считала себя «первой леди». Пэн Чжэнь в те годы открыто называл Цзян Цин «ненормальной».

В ходе «культурной революции» Цзян Цин вместе с Линь Бяо расправились с Пэн Чжэнем. По личному приказу Линь Бяо, Пэн Чжэнь было отправлен в уезд Шансянь провинции Шэньси. Перед тем как он покинул Пекин, было составлено заключение по его делу, в котором он был назван «предателем». Пэн Чжэнь, как и Лу Динъи, как и Ян Шанкунь, отказался расписаться на заключении по своему делу.

Пэн Чжэня поселили в очень бедном районе, в глухой деревне, в тяжелых жилищных условиях. Он жил как простой крестьянин; сам обрабатывал свой приусадебный участок. Пэн Чжэнь жил там с женой и двумя детьми. Их сопровождала нянька. Пэн Чжэнь сам рубил хворост, сам таскал воду, при этом, зная о судьбе Тао Чжу, он полагал, что ему еще повезло.

Крестьяне звали его «старина Пэн», не зная, кто он такой. Он любил угощать соседей-крестьян пельменями. В его речи чувствовался выговор уроженца Шаньси. Привычка есть лук и чеснок помогла ему сохранить здоровье.

Его жена Чжан Цзецин «была освобождена от критики», ее перестали прорабатывать на собраниях и заставлять писать «самокритику». Более того, ей была предоставлена работа — должность секретаря комитета КПК уезда Шансянь по вопросам физкультуры и спорта. Это означало, что супругов разделили. С той поры Пэн Чжэнь в одиночку воспитывал детей: дочь Пэн Футянь и своего второго сына Пэн Фуяна.

Когда Дэн Сяопин в первый раз, в 1973 г., вернулся к руководящей деятельности, он намеревался добиться «освобождения Пэн Чжэня от критики», но этому помешала «четверка».

Только в 1978 г. перед поездкой Хуа Гофэна в Европу сын Пэн Чжэня переслал письмо своего отца в канцелярию Хуа Гофэна. От сотрудников канцелярии была получена расписка о том, что Хуа Гофэн получил письмо «товарища Пэн Чжэня».

Однако Пэн Чжэню пришлось долго ждать решения: его дело считалось относящимся к компетенции группы по особым делам (канцелярии ЦК КПК), находившейся тогда в ведении заместителя председателя ЦК КПК Ван Дунсина, и сотрудники упомянутой группы «были чрезвычайно серьезными и ответственными людьми».

Во время 3-го пленума ЦК КПК Чэнь Юнь предложил распустить группу ЦК КПК по особым делам, которая занималась тем, что именовалось «вытаскиванием на свет предателей и хватанием шпионов». Чэнь Юнь предложил, чтобы дела всех кадровых работников решались организационным отделом ЦК КПК. Эти предложения были приняты, и дело Пэн Чжэня решилось. Он получил возможность возвратиться в Пекин.[635]

Повышение роли возвращенцев в руководстве партией и государством: Ван Жэньчжун, Ху Яобан, Сун Жэньцюн, Уланьфу, Лю Ланьтао, Ван Чжэнь

3-й пленум ЦК КПК 11 — го созыва открыл возможность реабилитированным деятелям занять высокие посты в партийном и государственном аппарате либо еще прочнее утвердиться на них.

Ван Жэньчжун, который до «культурной революции» был первым секретарем горкома КПК Уханя и первым секретарем парткома провинции Хубэй, а также человеком, который открыто не подчинился указаниям «штаба» Мао Цзэдуна, за что и подвергся репрессиям в 1967 г., был теперь введен в политбюро ЦК КПК и назначен руководителем специального комитета Госсовета КНР по сельскому хозяйству. Ван Жэньчжун фактически заменил выдвиженца «культурной революции» Чэнь Юнгуя (секретаря парторганизации большой производственной бригады Дачжай) на посту руководителя работы в области сельского хозяйства в КНР. Ван Жэньчжун стал и заместителем премьера Госсовета КНР.

Ху Яобан, который во время «культурной революции» был снят с поста первого секретаря ЦК КСМК, был назначен заведующим отделом пропаганды ЦК КПК и занял вновь созданный пост заведующего секретариатом ЦК КПК.[636]

Сун Жэньцюн занял пост заведующего орготделом ЦК КПК.[637] Таким образом, ему, репрессированному в ходе «культурной революции», когда он был снят с поста первого секретаря бюро ЦК КПК по Северо-Восточному Китаю, было доверено пересматривать дела пострадавших при правлении Мао Цзэдуна.

Уланьфу, который до «культурной революции» был первым секретарем парткома АРВМ, стал фактически руководить работой постоянного комитета ВСНП, заменив Е Цзяньина, который, формально не теряя этого поста, был отодвинут в тень.

Уланьфу также занял пост заведующего отделом единого фронта ЦК КПК. С него были сняты обвинения в том, что он замышлял при поддержке СССР совершить переворот в АРВМ. Агентство Синьхуа сообщило, что Линь Бяо и «четверка» в начале 1968 г. под предлогом борьбы против «псевдореволюционеров» развернули кампанию преследований Уланьфу. Они использовали два анонимных письма, чтобы сфабриковать обвинения, в которых утверждалось, что Уланьфу и его помощники планировали создать в АРВМ новую революционную партию, которая бы «выдала АРВМ врагу», то есть СССР.

Бывший до «культурной революции» первым секретарем ЦК КПК по Северо-Западному Китаю Лю Ланьтао был назначен первым заместителем заведующего отделом единого фронта ЦК КПК и заведующим секретариатом всекитайского комитета НПКСК.[638]

Все более важную роль в руководстве Госсоветом КНР, ведая вопросами производства новейших вооружений, стал играть член политбюро ЦК КПК, заместитель премьера Госсовета КНР Ван Чжэнь. Он же рассматривался как преемник Хэ Луна на посту руководителя сильной военно-партийной фракции. Здесь можно еще раз отметить, что Дэн Сяопин опирался в первую очередь на две сильные фракции, состоявшие из военных и игравшие важную роль в руководстве делами партии и государства, то есть на фракции, лидерами которых традиционно выступали маршалы Лю Бочэн и Сюй Сянцянь, а также маршал Хэ Лун.

Положение Дэн Сяопина

В рассматриваемый период Дэн Сяопин, оставаясь одной из сильнейших фигур на китайской политической сцене, не был главным представителем возвращенцев в руководстве партии.

Оценки позиций Дэн Сяопина были разноречивыми. Вполне вероятно, что в Пекине намеренно доводили до западных специалистов по Китаю вводившую в заблуждение информацию. Например, один из западных китаеведов утверждал, что позиции Дэн Сяопина гораздо слабее, чем это могло показаться, и его могут свергнуть вновь, и на сей раз ему не удастся вернуться.[639] Другие специалисты считали, что Дэн Сяопин понимал, что до тех пор, пока в КНР с уважением будут относиться к «культурной революции», так называемые «левые», составлявшие главную оппозицию «его политике модернизации», будут продолжать представлять собой угрозу для него самого. При этом отмечалось, что на 3-м пленуме ЦК КПК 11 — го созыва призыв Дэн Сяопина подвергнуть переоценке «культурную революцию» был отклонен. В этих условиях Дэн Сяопин решил отложить решение этой проблемы, пока не наступит «подходящее время», а также говоря, что в этом деле «не следует спешить». На упомянутом пленуме было также решено прекратить чистку «левых», хотя многие из них все еще оставались на влиятельных постах, занимая которые они могли по-прежнему представлять угрозу для «политики Дэн Сяопина».[640]

Конечно, эти оценки были несколько односторонними. В них в большей степени принималась во внимание буква коммюнике 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва и несколько недооценивались реальные изменения в расстановке сил на политической арене. Дэн Сяопин тогда уже мог перевести борьбу против «левых» оппонентов в плоскость тактической игры, понимая, что в стратегическом плане его политика имеет реальные шансы на осуществление с течением времени.

Не случайно, будучи в США, Дэн Сяопин заявлял журналистам, что в Китае уже восстановлены принципы и политика, которые проводились перед «культурной революцией».[641]

Дэн Сяопин продолжал остро критиковать инертных партийных функционеров, которые тормозили проведение в жизнь его предложений, говоря следующее: «Бывают люди, которые занимают туалет, но ничего там не делают».[642] (Здесь содержался намек и на Мао Цзэдуна, который действительно, страдая запорами, проводил много времени в туалете. Кстати, в этом ему подражал Чжоу Эньлай. Такой намек был распространен в кругах функционеров КПК определенного направления еще до «культурной революции».)

Уже упоминалось о том, что Дэн Сяопин пользовался поддержкой некоторых фракций, состоявших из видных военачальников, в том числе поддержкой группы маршала Хэ Луна. Не случайным представляется тот факт,

Глава третья. От 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва…351 что заместитель начальника генштаба НОАК Ли Да, выступив со статьей, посвященной десятой годовщине со дня смерти Хэ Луна, несколько раз упомянул имя Дэн Сяопина.[643]

Газета «Нью-Йорк таймс», ссылаясь на мнения экспертов, сообщала, что Дэн Сяопин одержал решающую победу на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва в декабре 1979 г.

Эта же газета поместила выдержки из выступления Дэн Сяопина 16 марта 1979 г. В выступлении говорилось: «Похоже на то, что я навлек на себя неприятности. Я никогда не скрывал своих взглядов. Однако за последние десять лет в партии выработалась дурная привычка, такая же зловредная, как и злокачественная опухоль. Дело в том, что сначала никто не возражает против какого-либо решения. Однако, как только что-то оказывается не так, какими бы незначительными ни были неполадки, они либо забрасывают камнями оступившихся, либо всаживают вам в спину нож, стараясь найти козла отпущения…

…Все говорят, что мы должны распустить организации, борющиеся за права человека, запретить людям критиковать партию и запретить расклеивать дацзыбао на «стене демократии». На мой взгляд, мы должны разрешить людям расклеивать дацзыбао…(Ибо, благодаря этому) мы сумеем не вызвать гнев народных масс…

Некоторые товарищи побывали однажды за границей. Они летали на громадных «Боингах–747», катались в шикарных американских автомобилях, спали на мягких матрасах в роскошных отелях и пробовали иностранные вина. Они думают, что они все знают и хотят заказывать то одно, то другое простым росчерком пера…

Я хочу, чтобы ни один человек не был убит или ранен. Но многие из нас сражались и раньше. Война помогла нам избавиться от злодеев и мошенников. Хотя мы насажали себе шишек и пролили кровь, мы можем сказать наконец, что мы победили».[644] Конечно, все эти высказывания Дэн Сяопина были рассчитаны, прежде всего, на американцев.

Реальные позиции Дэн Сяопина, с одной стороны, отражая в целом тенденции возвращения к активной деятельности старых партийных функционеров, усиливались. Это происходило постепенно. Так, после 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва в печати был оправдан принцип: «Не важно, какого цвета кошка — черная или белая; лишь бы она ловила мышей. Именно это — показатель того, что кошка хорошая». В газетах говорилось, что заимствование западной технологии и методов управления — это «кошка, которая ловит мышей», а не тигр, который жрет людей, так что в этом нет ничего страшного.[645] Эти слова приписывались Дэн Сяопину, хотя на самом деле это старая сычуаньская пословица.

Возвращение к руководящей работе Чэнь Юня

В свое время, до «культурной революции», Чэнь Юнь был одним из пяти заместителей Мао Цзэдуна по партии, тогда как Дэн Сяопин был не заместителем председателя, а лишь генеральным секретарем ЦК КПК.

В 1979 г. Чэнь Юня стали упоминать как фигуру, не уступающую Чжоу Эньлаю. Бо Ибо, например, напоминал, что «товарищ Чэнь Юнь был ответственным за осуществление первого пятилетнего плана, особенно за 156 основных объектов, сооружавшихся с помощью СССР. В то время товарищ Чэнь Юнь выдвинул очень хорошую мысль о том, что следует внимательно изучать каждый из этих 156 объектов, о каждом докладывать в ЦК. Я тоже участвовал в составлении этих докладов. Товарищи Чжоу Эньлай и Чэнь Юнь неоднократно указывали, что нам следует должным образом учиться передовому опыту СССР, однако объекты, строящиеся с советской помощью, надо приспосабливать к реальной ситуации в нашей стране».

Далее Бо Ибо напоминал, что, когда обнаружилась ошибочность методов, применявшихся во время «великого скачка», «товарищ Чэнь Юнь предложил сузить фронт капитального строительства, привести его в соответствие с финансовой и материальной базой».[646]

С 4 по 22 января 1979 г. в Пекине под председательством Чэнь Юня заседала комиссия ЦК КПК по проверке дисциплины. Свою руководящую деятельность он начал с того, что предложил в дальнейшем на партийных форумах не аплодировать и тем более не вставать с мест при появлении руководителей.[647]

В начале 1979 г. появились сообщения о деятельности Чэнь Юня после смерти Мао Цзэдуна, особенно во время рабочего совещания в конце 1978 г. и на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва. Сообщалось, в частности, что Чэнь Юнь заявил, что Лю Шаоци был «человеком, а не собакой».[648]

В первом номере журнала «Бэйцзин чжи чунь» за 1979 г. упоминалось, что Чэнь Юнь с 1935 г. являлся членом постоянного комитета политбюро ЦК КПК, в этом содержался намек на то, что Чэнь Юнь оставался старшим по положению лидером партии после ухода Мао Цзэдуна, Лю Шаоци, Чжоу Эньлая и Чжу Дэ. Прямо указывалось и на то, что с 1950 по 1962 г. Чэнь Юнь был «человеком номер пять» в КПК. До 1962 г. Чэнь Юнь исполнял обязанности премьера Госсовета КНР во время визитов Чжоу Эньлая в зарубежные страны. (Кстати, затем эти обязанности стал выполнять Дэн Сяопин. Таким образом, соперничество Дэн Сяопина с Чэнь Юнем, чему способствовал Мао Цзэдун, имело давнюю историю. Необходимо иметь в виду то, что Чэнь Юнь при жизни Мао Цзэдуна формально был выше по положению, чем Дэн Сяопин.) Чэнь Юнь был отстранен от этой работы только из-за интриг Чэнь Бода, Кан Шэна и других.

Подчеркивалось, что Чэнь Юнь занимался в партии организационной работой. И в то же время он являлся общепризнанным специалистом номер один по вопросам экономики; первый пятилетний план КНР был составлен после поездки Чэнь Юня в СССР.

В свое время Чэнь Юнь спас многих кадровых работников от рук Кан Шэна, который действовал «крайне левыми методами». После провала «великого скачка» Мао Цзэдуну пришлось лично просить Чэнь Юня исправить положение в экономике. Чэнь Юнь представил тогда соответствующие предложения в ЦК партии.

После смерти Мао Цзэдуна и устранения «четверки» Чэнь Юнь — единственный оставшийся в живых заместитель председателя ЦК КПК, избранный до «культурной революции», то есть на VIII съезде КПК. Он начал воз-. вращение на передовую линию, активно выступал с предложениями, стал «высоким советником» ЦК КПК. Общеизвестно, отмечал журнал «Бэйцзин чжи чунь», что нашлись такие, кто препятствовал проведению в жизнь предложения Хуа Гофэна о возвращении Чэнь Юня к руководству.

В начале рабочего совещания ЦК КПК в конце 1978 г. вопрос о возвращении Чэнь Юня «был не ясным». Однако Чэнь Юнь проявил железную волю и принципиальность. Врачи разрешили ему говорить на пленуме всего полчаса. Он выступал пять часов подряд. Это выступление было образцом откровенности. Он говорил: «Товарищ Мао Цзэдун — это не божество, а всего лишь человек; товарищ Пэн Дэхуай — это не дьявол; Лю Шаоци — это отнюдь не сатана, но человек, а вот Кан Шэн — это никак не человек, а просто исчадие ада. Если не решить такие вопросы, то не будет гарантии демократии в партии, и я (Чэнь Юнь) не вернусь к работе».

12 ноября 1978 г., выступая на заседании рабочего совещания ЦК КПК (в группе делегатов от Северо-Восточного Китая), Чэнь Юнь сказал, что «исправление ошибочных дел — это непременное условие достижения порядка и сплоченности и переноса тяжести работы на четыре модернизации. Необходимо немедленно пересмотреть такие дела, как дело о событиях на площади Тяньаньмэнь (в апреле 1976 г.), ложные или фальшивые дела Бо Ибо и других, известные под общим наименованием «дело 61 человека»; пересмотреть вопрос о Пэн Дэхуае, о Тао Чжу, вопрос о Ян Шанкуне и вопрос о ряде массовых организаций (например, об уханьской массовой организации «миллион героев», которая сопротивлялась действиям ГКР при ЦК КПК). Если не реабилитировать всех, о ком идет речь в этих «делах», то нельзя приобрести доверие партии и народа».

Сообщалось, что Чэнь Юнь одержал победу, а фракция тех, кто выступал «в поддержку всего, что говорил Мао Цзэдун», потерпела поражение.[649]

Отсюда следовало, что Мао Цзэдун к концу своей жизни лишился доверия и членов партии и населения КНР из-за репрессий. Возвращенцы выступали под лозунгом восстановления справедливости, осуждения репрессий, осуществлявшихся приверженцами Мао Цзэдуна.

Можно вспомнить и о том, что во время 3-го пленума ЦК КПК именно Чэнь Юнь предложил распустить «группы ЦК КПК по особым делам», которые занимались тем, что именовалось «вытаскиванием на свет предателей и хватанием спецагентов». При этом под «предателями» имели в виду тех, кто якобы работал в пользу партии Гоминьдан Китая, а под «спецагентами» — тех, кто якобы шпионил в пользу СССР. Упомянутые «группы по особым делам» ЦК КПК, находившиеся до того времени в ведении Ван Дунсина, ведали «делами» функционеров, занимавших в партии очень высокое положение. До решения об их роспуске Ван Дунсин не позволял никому знакомиться с этими делами. Ликвидация этих групп открывала возможность реально осуществить их реабилитацию.

Чэнь Юнь предложил, чтобы дела всех кадровых работников решались организационным отделом ЦК КПК, кстати поставленным в результате 3-го пленума ЦК КПК под руководство Сун Жэньцюна, который, как и Чэнь Юнь, принадлежал к группе участников совещания от Северо-Восточного Китая.

В целом нужно сказать, что Чэнь Юнь занял в тот момент в партийной иерархии ведущее положение, фактически не уступая никому из лидеров партии, ни формально первому лицу в партии, председателю ее ЦК Хуа Гофэну, ни реальному лидеру — Дэн Сяопину. Очевидно, что руководство партии тогда складывалось из нескольких частей. В партии не было одной фигуры, которая сосредоточила в своих руках абсолютную власть.

В мировой печати стали в то время распространяться слухи о соперничестве Чэнь Юня и Дэн Сяопина. Так, со ссылкой на тайваньские источники, говорилось о том, что во время 3-го пленума Чэнь Юнь критиковал Дэн Сяопина. Одновременно появились сведения о том, что в пекинских дацзыбао в конце марта 1979 г. Дэн Сяопина критиковали за то, что он «продал душу империализму».[650]

Трудно судить о достоверности этих сообщений. Очевидно, что они отражали некоторые тенденции, возможно, основывались на каких-то фактах, но вероятно и то, что это были целенаправленные сообщения, рассчитанные на то, чтобы посеять рознь в стане руководителей партии. Можно лишь отметить, что Чэнь Юнь и Дэн Сяопин принадлежали к разным фракциям в руководстве КПК. В первой половине 1960-х гг. уход в тень Чэнь Юня совпал с выдвижением на передний план Дэн Сяопина.

Отход от установок «культурной революции» в области руководства экономикой

Вопрос о «культурной революции», ее оценке и роли в истории КПК и КНР постоянно присутствовал не только при обсуждении проблем, касавшихся реабилитации тех или иных политических деятелей и при осуждении организаторов и активных участников акций времен «культурной революции», но и при заполнявших идеологическую жизнь в начале 1979 г. дискуссиях по политическим и иным вопросам.

Прежде всего, это касалось проблем экономического характера, а точнее, некоторых вопросов, которые были связаны с методами управления экономикой страны. Был полностью реабилитирован курс на урегулирование, проводившийся в 1961–1964 гг., разработанный под руководством Ли Фучуня и одобренный Чжоу Эньлаем и Чэнь Юнем.[651] Предполагалось снизить темпы развития тяжелой промышленности, в том числе металлургической, чтобы обеспечить пропорциональное развитие экономики в целом.[652] Говорилось, что «нехватка электроэнергии стала уже общей проблемой».[653] Призывали к сокращению масштабов капитального строительства.[654]

В области промышленности была заметна углублявшаяся тенденция отказа от следования по пути Дацина, пропагандировавшегося особенно в ходе «культурной революции». В январе 1979 г. заместитель премьера Госсовета КНР Ван Чжэнь предложил, чтобы руководители оборонной и других отраслей промышленности действовали по примеру министерства водного хозяйства и энергетики, которое решило отменить намечавшиеся на 1979 г. отраслевые совещания по «учебе у Дацина».[655] Появились заявления об опасности поспешного и излишне крупного, масштабного планирования.[656]

В начале апреля 1979 г. провинциальные парткомы стали принимать решения об усилении политической работы в современных условиях. В документах говорилось, что «если акцентировать внимание на экономических формах управления производством и ослабить идеологическую и политическую работу, то можно столкнуться с немалыми трудностями, а это очень опасно».[657] Таким путем парткомы защищались от обвинений в «чрезмерном» внимании к вопросам экономики.

В промышленности было восстановлено звание «герой труда», которым награждались до «культурной революции» передовики производства, подвергавшиеся преследованиям во время «культурной революции». Все они были реабилитированы, и им были возвращены звания «героев труда».[658]

Происходило восстановление «доброго имени» политики, которая проводилась, в частности, в области науки и техники до «культурной революции». Появились утверждения о том, что Линь Бяо и «четверка» называли всекитайское рабочее совещание по вопросам науки и техники в Гуанчжоу в 1962 г. (на этом совещании выступал Чжоу Эньлай) «черным совещанием». Такой подход Линь Бяо и «четверки» характеризовался как «интрига».[659]

17 мая 1979 г. Хуа Гофэн объявил о «планах урегулирования, перестройки, упорядочения и подъема китайской экономики».[660]

16 мая 1979 г. председатель Госплана КНР, заместитель премьера Госсовета КНР Юй Цюли заявил: «ЦК партии, всесторонне проанализировав положение в экономике, определил, что главной задачей экономической работы в предстоящий период является урегулирование, перестройка и упорядочение с целью перевода народного хозяйства на рельсы длительного, пропорционального и быстрого развития». Он призвал к первостепенному развитию легкой и текстильной промышленности.[661]

Таким образом, речь шла о том, чтобы вместо нереальных планов модернизации к 2000 г. заняться в течение нескольких лет «урегулированием», наведением порядка в экономике, постараться вывести ее из бедственного положения, в которое она пришла в годы «культурной революции», прежде чем строить планы ее дальнейшего развития.

Поднимался вопрос о необходимости ликвидации создавшихся в экономике страны диспропорций. При этом предлагалось выделять больше средств на развитие сельского хозяйства и легкой промышленности. Отмечалось, что на протяжении длительного времени в сельское хозяйство направлялось лишь около десяти процентов общих государственных ассигнований.[662]

Предполагалось расширять отрасли легкой промышленности, на которую в течение 30-летнего периода отпускалось ежегодно в среднем лишь 2,04% всех ассигнований. В последние два года этот показатель снизился до 2%.[663]

Можно предположить, что на протяжении некоторого периода времени Хуа Гофэн пытался не допустить возвращения в руководящую группу Дэн Сяопина, но выступал за то, чтобы в руководство возвратился Чэнь Юнь. Возможно также, что Дэн Сяопин ратовал за осуществление модернизации, в то время как Чэнь Юнь предпочитал сначала создать основу для модернизации путем осуществления политики урегулирования в сфере экономики страны.

Вопрос о сельском хозяйстве и «культурная революция»

Большое внимание уделялось вопросам, связанным с управлением сельским хозяйством. Очевидно, положение крестьянства, деревни, состояние сельского хозяйства было настолько тревожным, что уйти от обсуждения целого ряда практических вопросов было невозможно. К этому следует добавить то обстоятельство, что в деревне некоторые лозунги и установки, выдвигавшиеся при Мао Цзэдуне, находили поддержку среди части сельского населения. У возвращенцев возникла необходимость критиковать прежнюю политику, прежних руководителей, осуждая, прежде всего, методы, которыми они пользовались, находясь у власти.

Например, в центральной печати появились утверждения, что «в последние годы существовала система, при которой в деревне отбирали столько продуктов сельского хозяйства, сколько крестьянам удавалось их произвести».[664]

Признавалось, что падение сельскохозяйственного производства происходило в КНР дважды: в 1958 г., когда «распространились поветрие коммунизации и уравниловка», и во второй раз, когда «в последние годы под воздействием Линь Бяо и «четверки» в деревне «рубили хвост капитализму», пропагандировался «переход к коммунизму в условиях бедности». При этом подчеркивалось, что Линь Бяо и «четверка» «на самом деле критиковали социализм, называя его капитализмом». В этой связи делались такие выводы: «Отныне не следует в широких масштабах критиковать так называемые капитализм и ревизионизм».[665] В провинциальной печати, в частности в газете «Юньнань жибао», критике подвергли лозунг, который приписывали «четверке»: «В бедности радость, в бедности почет». Эта критика сопровождалась призывами «окончательно отмежеваться от антимарксистского псевдосоциализма, приравнивающего понятие “благосостояние” к понятию “капитализм”».[666]

На местах предпринимались попытки на практике пересмотреть политику в деревне. Например, партком провинции Шэньси, где положение в сельском хозяйстве было очень трудным, принял в начале 1979 г. решение, которым крестьянам давалось право самим решать, оставлять ли в качестве основной хозрасчетной единицы большую производственную бригаду или считать ею малую производственную бригаду.[667]

В некоторых районах провинций Сычуань и Гуйчжоу началась выборочная реабилитация крестьян, которые пострадали во время «культурной революции». Речь шла, в частности, о восстановлении доброго имени и о возвращении конфискованного имущества тем зажиточным крестьянам, которые в период «культурной революции» были названы «капиталистическими выкормышами» и «новорожденными богатеями».[668]

Необходимость особого внимания к проблемам деревни вызывалась тем, что эти проблемы были связаны и с процессом пересмотра дел, накопившихся за время правления Мао Цзэдуна, особенно за годы «культурной революции». Признавалось, что в руководящих звеньях парткомов уездов и других административных единиц «существуют нестабильность и отсутствие сплоченности». Одной из причин такого положения называлось «наличие определенного слоя лиц, которые до сих пор не признают ошибки и не желают исправлять их; порой серьезные ошибки, совершенные под идейным воздействием Линь Бяо и «четверки».[669]

Частыми стали выступления против «уравниловки в системе распределения в сельском хозяйстве».[670]

Широкая кампания критики политики, по сути дела, Мао Цзэдуна в области сельского хозяйства и пропаганды новых подходов к этой политике была развернута в КНР после 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва, по следам решений по вопросу о сельском хозяйстве, принятых на этом пленуме. Эти решения виделись как призванные «улучшить условия жизни крестьян». Они характеризовались как «справедливая политика» в отношении крестьян. В этой связи предлагалось «положить конец всем преследованиям в отношении социалистических методов сельскохозяйственного производства и работников сельского хозяйства, ибо эти преследования ставят под угрозу быстрое развитие сельскохозяйственного производства». Центральная печать заявляла, что «необходимо оградить интересы 700 миллионов китайских крестьян и обеспечить им демократические права… Мы должны решительно наказать горстку классовых врагов, совершающих акты угнетения (в отношении крестьян). Мы должны исправить ошибки прошлого и отказаться от неправильных суждений. Широкие массы должны пользоваться демократическими правами».[671]

Судя по сообщениям печати, на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва вопросы, касавшиеся сельского хозяйства, ставились очень остро; прямо говорилось о том, что при Мао Цзэдуне сельское хозяйство зашло в тупик и прежними методами исправить положение невозможно. В то же время конкретной и четкой программы действий разработано не было. Поэтому на местах выборочно предпринимались различные действия, разнохарактерные акции. Однако в то же время ощущалось, что, во всяком случае в первой половине 1979 г., призывы критиковать старое и развивать нечто новое большей частью оставались призывами; они были частью внутрипартийной борьбы, борьбы внутри верхушки политического режима, борьбы за власть между группировками, но они не стали четкой, научно обоснованной и практической политикой партии и государства в деревне.

Конечно, появлялись заявления общетеоретического характера. Например, о том, что отныне «крупномасштабная классовая борьба в основном завершена».

Это был полушаг, ибо тут присутствовало и намерение если не отказаться от классовой борьбы, то ее существенно ограничить, и оговорки, позволявшие, в случае необходимости, снова разворачивать кампании классовой борьбы. Это было также характерно и для положения в стране, которое, если исходить из интересов нации, требовало отказа от классовой борьбы, и для положения в руководстве, в партийной номенклатуре, которая в весьма значительной своей части никак не могла сразу отказаться от основ своей деятельности на протяжении десятилетий и вообще от основ своей власти в стране.

В этой связи призывали не допускать повторения «левых» уклонов, уважать коллективную собственность в сельском хозяйстве, не допускать «перехода в условиях бедности» от одной формы собственности к другой, преодолевать уравниловку и не допускать критику принципа распределения по труду как проявление «капитализма».[672]

Это были первые результаты деятельности возвращенца Ван Жэньчжуна, который сменил на посту руководителя работы в области сельского хозяйства выдвиженца Чэнь Юнгуя.

Уравниловка в период правления Мао Цзэдуна, особенно во время «культурной революции», выражалась, в частности, в том, что в партийно-административном приказном порядке доходы крестьян ограничивались определенной суммой. В провинции Хубэй годовой доход крестьянина не должен был превышать 120 юаней; превышение считалось «капитализмом».[673]

Возвращенцы стремились добиться, чтобы упомянутые ограничения снимались, чтобы исчезала боязнь того, что крестьянин может заработать гораздо больше, чем раньше.

Новые подходы выражались в призывах учитывать материальные интересы крестьян, преодолевать уравниловку, производить оплату труда по его количеству и качеству, разрешать членам сельских народных коммун использовать участки земли, находившиеся в их личном пользовании, вести домашнее подсобное хозяйство и заниматься рыночной торговлей.[674]

Ван Жэньчжун проводил совещания в ряде провинций. На таких совещаниях, например в провинции Шэньси[675], отмечалось, что во время «культурной революции» производство зерна в провинции «если не падало, то все же не росло». При этом спрашивали: «Почему и по сей день не решен подобающим образом вопрос о курсе «сельское хозяйство — основа» применительно к самым разным отраслям хозяйства страны, включая и само сельское хозяйство, хотя о самом этом курсе кричат много лет?»[676] Задавать такие вопросы было, конечно, много легче, чем найти ответ на них.

Хотя сама постановка вопросов свидетельствовала о недовольстве прежней политикой; возможно, таким образом готовилась почва для осуждения в принципе политики Мао Цзэдуна по отношению к крестьянам, к деревне, к сельскому хозяйству. Возможно также, что эти вопросы отражали противоречия в руководстве КПК по вопросу о том, кто должен получить больший и скорейший выигрыш от предполагавшегося развития экономики — горожане или крестьяне, какие отрасли хозяйства должны быть поставлены на службу сельскому хозяйству и т. д.

Приходилось признавать, что именно в сельском хозяйстве, в деревне в сознании людей были особенно сильными «крайне левое или ультралевое вмешательство “четверки”».[677] Иными словами, признавалось, что политика «четверки», собственно политика Мао Цзэдуна, была довольно популярна у части крестьян.

Политика Мао Цзэдуна, возможно, позволяла как-то, на самом низком уровне, поддерживать существование тех десятков, если не сотен, миллионов крестьян, которые выступали за уравнительное распределение, будучи обременены большими семьями, больными и слабыми родственниками и т. п. Однако политика Мао Цзэдуна не давала сельскому хозяйству возможности двигаться веред. В этой связи становились понятными заявления в печати о том, что «в течение последних двадцати лет, особенно в период «культурной революции», темпы роста сельскохозяйственного производства снизились (речь шла о провинции Чжэцзян. — Ю.Г.). В 1974–1976 гг. провинция недополучила 3 миллиона тонн зерна». Этот период сопоставлялся с «восьмилетним периодом восстановления и первой пятилетки в КНР», когда производство сельскохозяйственной продукции в той же провинции Чжэцзян ежегодно увеличивалось в среднем на 7,5%.[678]

Прежние методы руководства сельским хозяйством отрицались. В провинции Шаньдун, например, утверждали, что не следует посылать в деревню так называемые «рабочие отряды», так как они «не способствуют единому руководству на местах, нарушают суверенитет производственных бригад, добиваясь выполнения производственных задач текущего года, не считаясь с проблемой себестоимости».[679]

В деревнях стала появляться, с благословения центра, такая форма организации работы, как использование подрядов на производство тех или иных работ «производственными группами», иначе именуемыми звеньями, а также система индивидуальной ответственности за уход за полями. В этом была видна рука опытных руководителей, которые в свое время уже выводили страну из разрухи после «великого скачка». Чэнь Юнь в свое время предлагал там, где без этого не обойтись, вернуться к опоре на личную заинтересованность крестьянской семьи или отдельного крестьянина. Собственно говоря, подрядная система, выдача подрядов «производственным группам» или система индивидуальной ответственности за уход за полями и были воплощением в новых условиях предложений, выдвигавшихся Чэнь Юнем в начале 1960-х гг.

Как и при всякой такого рода кампании в КНР на местах при этом шли дальше центра. Например, пытались осуществлять на уровне таких «производственных групп» хозрасчет, фактически в качестве хозяйственных основных единиц пытались опираться на крестьянские дворы. В центральной печати это было названо тогда ошибочной тенденцией. Газеты высказывались против «распределения производства по дворам, против распределения полей для единоличной работы». В этой связи говорилось, что «система индивидуальной ответственности, когда те или иные лица отвечают за уход за полями или проведение тех или иных работ, а такие важные сельскохозяйственные работы, как вспашка, сев и сбор урожая, по-прежнему осуществляются коллективно, отнюдь не означает единоличной работы».[680]

Во всяком случае, определенный упор наличную заинтересованность крестьянина и крестьянской семьи явился основным отличием новых подходов к организации труда в деревне.

Пересматривалось и отношение к опыту Дачжая, к лозунгу «Учиться у Дачжая». Делалось это, правда, осторожно. Утверждалось, что «основной опыт» Дачжая в прошлом пропагандировался «правильно» и этот опыт обещали пропагандировать и впредь. В то же время признавалось, что у опыта есть стороны, пропаганда которых была «неправильной».

В противовес Дачжаю начали пропагандировать опыт других производственных бригад. Например, сообщалось о большой производственной бригаде Янтань уезда Цюйво провинции Шаньси, которая еще в начале 1960-х гг. взяла курс на «сочетание политики, управления и техники», проявившийся во введении строгого учета, в выработке норм при выполнении тех или иных сельскохозяйственных работ. В период «культурной революции» практика работы этой бригады была названа «антипартийной» и «антисоциалистической». Даже в 1977 г. провинциальный партком продолжал рассматривать эту практику как противоречащую «опыту Дачжая». После 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва практика этой бригады была признана «правильной».[681]

Сообщалось, что в 1979 г. в КНР возобновили работу 30 тысяч колхозных рынков.[682]

Весной 1979 г. подчеркивался тезис о том, что модернизация сельского хозяйства в стране должна быть модернизацией «китайского типа».[683] Основной смысл этого заявления состоял не в противопоставлении китайского иностранному, а в том, чтобы осудить невнимание к специфическим особенностям китайского сельского хозяйства, которое проявлялось в годы «культурной революции»; иными словами, за этим лозунгом стоял призыв ориентироваться на реалии сельского хозяйства в КНР.

В общем контексте столкновения политических сил, расходившихся в вопросе об оценке курса, предложенного Мао Цзэдуном, можно рассматривать, как представляется, и выступления защитников «пути Дачжая». Например, 15 мая 1979 г. радиостанция провинции Хунань передала комментарий под заголовком: «Необходимо по-прежнему твердо следовать курсом учебы в сельском хозяйстве у Дачжая». Авторы комментария напоминали о том, что сам лозунг «Учиться у Дачжая» был выдвинут лично Мао Цзэдуном в 1964 г., а Чжоу Эньлай трижды посетил Дачжай и сформулировал его «основной опыт». Этот опыт сводился к следующим положениям: «твердо следовать принципу «политика — командная сила», ставить идеи Мао Цзэдуна на первый план, следовать революционному духу опоры на собственные силы и упорного труда, проводить в жизнь коммунистический стиль любви к государству и коллективу». Радиостанция также заявила, что «односторонность» в пропаганде учебы у Дачжая была связана с «вмешательством» со стороны Линь Бяо и «четверки». «Следует ли продолжать учебу у Дачжая после того, как партия приняла решение о переносе тяжести работы (на модернизацию)? Мы отвечаем — да», — заявила радиостанция.

Выдвиженцы «культурной революции» использовали при защите своих позиций некоторые объективные обстоятельства, в частности тот факт, что избыток рабочей силы в деревне и нехватка пахотной земли в ряде провинций КНР серьезно мешают механизации сельского хозяйства и препятствуют осуществлению принципа платы крестьянам по труду.

Например, в округе Сянтань провинции Хунань (на родине Мао Цзэдуна, где в течение ряда лет сельским хозяйством руководил Хуа Гофэн), несмотря на то что там есть и буйволы, и трактора, крестьяне нередко пашут на себе. На полях можно встретить группы из трех — пяти крестьян, которые по непролазной грязи тянут за собой плуги. Местные руководители объяснили корреспонденту газеты «Жэньминь жибао», что это вызвано тем, что в округе имеется значительный избыток рабочей силы; в среднем он составляет около 20% всего работоспособного населения. Стремясь хотя бы как-нибудь решить эту проблему, а также занять крестьян работой, местные руководители прибегают к осуществлению так называемой «местной политики», то есть к действующим только в данной местности установкам в сфере сельского хозяйства. Они включают в себя выход крестьян на работу по очереди или по жребию, отмену системы норм выработки, отстранение от труда на полях женщин.

В этом уезде нехватка земли является чрезвычайно острой. В уезде Линчи, входящем в указанный округ, в среднем на одного жителя приходится семь-восемь фэней земли, а в некоторых коммунах уезда — даже по два-три фэня.[684] (Фэнь — китайская мера площади, равная одной стопятидесятой части гектара, или десятой части му; му — одна пятнадцатая часть гектара.)

В области здравоохранения предпринимались попытки ликвидировать введенную во время «культурной революции» и пропагандировавшуюся тогда систему «кооперативного лечения» и систему «босоногих врачей».

Министр здравоохранения КНР Цзян Цичжэнь публично защищал существовавшую в то время систему здравоохранения. Он считал «ошибочной» критику этой системы со стороны «некоторых товарищей».[685]

Думается, что в принципе безоговорочная защита системы «босоногих врачей», конечно же, уходила в прошлое. Однако сама жизнь, ее реалии вынуждали руководителей сохранять, по крайней мере на время, существовавшую систему, так как замены ей тогда еще не было. Другое дело, что, очевидно, в повестку дня настойчиво выдвигался вопрос о том, чтобы государство взяло на себя расходы на здравоохранение для крестьян, пусть даже частично. В этом проявлялось также негативное отношение к политике в отношении масс населения, пропагандировавшейся и осуществлявшейся во время «культурной революции».

Политика в отношении интеллигенции

В 1979 г. появились решительные заявления о новой политике партии и государства по отношению к интеллигенции. При этом подчеркивалось, что эта политика противопоставлена тому, что творилось во время «культурной революции».[686]

Появились утверждения о том, что ныне неприменим прежний лозунг «сплачиваться, воспитывать и преобразовывать» по отношению к интеллигенции. Этот лозунг был сочтен оскорбительным для нее. Напоминали, что в начале 1979 г. численность интеллигенции составляла 25 миллионов человек. Она более чем на 90% состояла из людей среднего и молодого поколения, воспитанных в годы КНР. Таким образом, старых интеллигентов к тому времени осталось около двух миллионов человек на весь Китай.

В то же время утверждалось, что и та часть интеллигенции, которая вышла из прежнего общества, к 1979 г. прошла «необходимое воспитание и преобразование». «Ныне подавляющая часть интеллигенции является составной частью рабочего класса, и к ней следует относиться соответствующим образом, всячески развивая ее активность. В частности, следует продолжать пересмотр старых дел, не считая препятствием этому перенос тяжести работы в область модернизации». Предлагалось «доверять интеллигенции… Назначать наиболее энергичных и способных партийных и беспартийных интеллигентов, имеющих хорошие связи с массами, на различные руководящие посты, добиваться того, чтобы образованные кадры, разбирающиеся в технике и в вопросах управления, постепенно стали составлять 20, 50 и даже 70% руководителей учреждений и предприятий. Кроме того, нужно принимать наиболее сознательную интеллигенцию в КПК, не оглядываясь при этом на ее социальное происхождение. Главным критерием следует считать политическое поведение самого принимаемого в партию».[687]

Ясно, что все упомянутые установки были частью линии, которую проводили руководители КПК. Они демонстрировали новый подход к интеллигенции, упирая на то, что он полностью отличается от подхода времен правления Мао Цзэдуна. В то же время на практике изменения в отношении к интеллигенции были в рассматриваемый период небольшими, а сама интеллигенция была так напугана «культурной революцией», что не доверяла лозунгам и призывам руководства.

Возвращенцы пытались убедить интеллигенцию в том, что установки периода «культурной революции» упразднены. Проводились совещания писателей, деятелей искусств, на которых выступали Чжоу Ян и другие люди, возглавлявшие работу в этой области до «культурной революции» и реабилитированные только в 1978 г. Восстанавливались в правах, правда в ограниченном виде, такие понятия, как «человечность», «гуманизм», которые во время «культурной революции» были названы «буржуазными» и «ревизионистскими».[688]

Осуждение политики периода «культурной революции» в национальном вопросе

Руководителям партии приходилось признавать, что в предшествующий период фактическое неравенство между внутренними и окраинными районами страны не только не уменьшилось, но «в некоторых отношениях стало по сравнению с прошлым еще более разительным». Например, на одну треть были сокращены государственные ассигнования национальным районам. В период «культурной революции» в районах нацменьшинств произошел спад производства зерновых и уменьшилось поголовье скота, что повлекло снижение общего уровня жизни населения. Все это сопровождалось массовыми репрессиями, попранием национальной культуры и обычаев малочисленных народов[689], ликвидацией ряда автономных округов и уездов.[690]

Появились признания того, что в годы правления Мао Цзэдуна «четверка» «устанавливала феодально-фашистскую диктатуру в районах проживания национальных меньшинств», «отрицала теоретически само существование этого вопроса» о национальных меньшинствах.[691]

Очевидно, что обстановка в этих районах была тревожной, у местного населения накопилось недовольство политикой Мао Цзэдуна. В то же время, в 1979 г., дело ограничивалось лишь осуждением этой политики, которую к тому же пытались приписать лишь «четверке». Термины были резкими: «феодально-фашистская диктатура». Однако ничего для изменения положения не предпринимали. Новая политика по национальному вопросу в начале 1979 г. еще не существовала. Более того, в Пекине были вынуждены одновременно с «лозунговой» критикой прежних действий руководства выступать против настроений в пользу освобождения от угнетения со стороны ханьцев, проявлявшихся в районах, где проживали национальные меньшинства. Внешне это выглядело как изложение научных дискуссий о национальных войнах в древней истории Китая.

Например, появилась статья о «выдающемся национальном герое нашей страны» Юе Фэе, суть которой сводилась к толкованию тезиса Мао Цзэдуна о «внешнем национальном угнетении». Вполне возможно, что представители национальных меньшинств попытались поднять вопрос о том, что при «четверке» существовала своеобразная форма «внешнего национального угнетения», угнетения малочисленных национальностей в КНР со стороны ханьцев.

Пекину пришлось разъяснять, что понятие «внешнего национального угнетения» «целиком верно лишь применительно к агрессии капиталистических и империалистических держав против Китая, но абсолютно неприменимо к внутренним национальным войнам». В статье говорилось: «Поскольку чжурчжэни относились к одной из наций Китая, постольку их агрессия против ханьской династии Сун является примером внутренних национальных противоречий и борьбы». В данном случае предлагалось считать, что чжурчжэни вели «несправедливую» «внутреннюю национальную войну». Предлагалось при этом обязательно проводить грань между чжурчжэньскими правителями и народом, подвергавшимся угнетению и не заинтересованным в завоевательных походах».[692]

Можно вспомнить, что Юэ Фэй был одним из любимых исторических деятелей Мао Цзэдуна, очевидно, не в малой степени в силу того, что он считал главной угрозой для Китая якобы существовавшую угрозу с севера, со стороны России.

С 22 мая по 7 июня 1979 г. продолжалось первое расширенное заседание государственного комитета по делам национальностей. Председатель комитета Ян Цзинжэнь подчеркивал, что лидеры КПК «внимательно» относились к национальному вопросу, к требованиям национальных меньшинств. В этой связи он отметил, что, хотя национальные меньшинства составляют лишь 6% населения страны, территория, на которой они проживают, это 50–60% земель КНР. Это означает, что ханьцы, составляющие 94% населения, проживают на площади, занимающей лишь 40–50% ее территории, и располагают пахотными землями в размере одного с небольшим му на человека. Одновременно Ян Цзинжэнь заявил, что нацменьшинства добились успехов в экономическом и общественном развитии благодаря помощи «ханьского старшего брата». Он осудил «четверку» за отрицание существования национального вопроса при социализме.[693]

Член политбюро ЦК КПК Уланьфу 3 июня 1979 г. во время встречи с участниками заседания государственного комитета по делам национальностей отметил важность обеспечения единства нацменьшинств, что является «как важным экономическим вопросом, так и важным политическим оборонным вопросом». В то же время Уланьфу констатировал, что кое-кто в КНР фактически не признает равноправия наций.[694]

На этом заседании слышались заявления о том, что «преодоление великоханьского шовинизма является ключевым моментом урегулирования национальных взаимоотношений, укрепления единства родины».[695]

Характерной чертой обстановки в то время было то, что в ряде провинций, например в провинции Юньнань, «до сих пор есть люди, которые не осмеливаются говорить о национальной политике, обсуждать вопросы, связанные с национальной политикой, боятся исправлять ошибки, допущенные в работе по национальному вопросу».[696]

Практический политический смысл таких дискуссий состоял, главным образом в том, чтобы предупредить нацменьшинства: Пекин не намерен допускать расширения их автономии, национальных прав, что он согласен лишь на словах обсудить действия, предпринимавшиеся во время «культурной революции», согласен посочувствовать малочисленным национальностям, но считает все их потенциальные выступления в борьбе за свою автономию и тем более независимость, «несправедливыми», а их самих навеки относящимися к одной из «китайских наций» или той или иной составной частью китайской нации.

Пересмотр отношения к «правым элементам»

Большое место в политической и идеологической борьбе занимали вопросы, касавшиеся конкретных установок партии в годы правления Мао Цзэдуна.

После 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва понятие пересмотра дел было расширено на весь период пребывания Мао Цзэдуна у власти. Был пересмотрен в принципе вопрос об отношении к тем, кого называли «правыми элементами» в 1950-х гг. ЦК КПК дал указание парткомам провести работу с целью пересмотра «ошибок, проявившихся в неправильном причислении тех или иных лиц к категории «правых элементов». Эту работу рекомендовалось вести энергично, ускоренными темпами. Утверждалось, что «пересмотр ошибок отстает от темпов работы в других областях». ЦК КПК подчеркивал, что такой пересмотр ошибок «не означает «правого уклона», «пересмотра в интересах правых» или «отрицания собственных действий».[697]

Таким образом, открывалась возможность пересмотреть подавляющее большинство дел, которые были созданы в 1957 г. в ходе кампании борьбы «против правых». В то же время руководство партии предупреждало, что реабилитируемые не имеют права осуждать действия нынешнего руководства КПК или осуждать прежнюю политику партии в принципе, не имеют права заявлять, что нынешним руководителям приходится «отрицать свои же собственные действия» в прошлом. Половинчатость в этих решениях сквозила точно так же, как и во всей деятельности руководства КПК в рассматриваемый период. На практике такая работа была развернута, естественно, прежде всего, среди интеллигенции. Например, в одном только Пекинском университете к 19 февраля 1979 г. были реабилитированы 450 человек, «ошибочно причисленных к правым элементам в 1957 г.».[698]

Пересмотр отношения к национальной буржуазии

Руководители КПК были заинтересованы в привлечении на свою сторону симпатий национальной буржуазии и китайцев, проживавших за границей и владевших капиталами. С этой целью был проведен ряд мероприятий, направленных на восстановление работы того, что именовалось единым фронтом демократических партий и организаций; было пересмотрено отношение к национальной буржуазии, существовавшее во время «культурной революции».[699]

Известно, что до 1979 г. социальное происхождение человека определялось в КНР «по наследству»; иначе говоря, и дети, и даже люди, состоявшие в косвенном родстве, причислялись, например, к категории «выходцев из эксплуататорских классов», если их родители или родители их родителей были в свое время теми, кого именовали эксплуататорами. Такое положение было отменено в начале 1979 г. В КНР началась тогда кампания исправления создавшегося положения, когда в стране за годы правления Мао Цзэдуна численность так называемых «эксплуататорских классов» не только не уменьшилась, но даже росла.

Эта кампания приняла широкие масштабы. В одном лишь уезде Чаосянь провинции Аньхой органы общественной безопасности решали вопрос о социальной принадлежности человека (кстати, можно отметить, что вопросами внутренней безопасности в партии много лет занималось подразделение, которое именовалось социальным отделом ЦК КПК), сняло «ошибочное обвинение» с 707 человек, на которых «в свое время был нацеплен ярлык принадлежности к «четвертой категории», к лицам, у которых в документах в графе «социальное происхождение» указывалось, что они «выходцы из эксплуататорских классов».

Отметим, что число лиц, отнесенных к данной категории, расширилось во время «культурной революции», когда проводилась специальная работа по отнесению к «выходцам из эксплуататорских классов» тех, кому в свое время по разным причинам удалось избежать этого. «Культурная революция» искусственным путем порождала так называемых «представителей эксплуататорских классов». Мао Цзэдун считал необходимым веч–1 но сохранять внутри страны таких «представителей эксплуататорских классов», чтобы всегда иметь «живой объект» бескомпромиссной классовой борьбы.

Первый секретарь упомянутого уездного парткома лично руководил проверкой состояния дел при определении заново социального происхождения. В результате установили, что во многих местах была широко распространена «передача по наследству» указанного ярлыка — от деда к отцу, от отца к сыну, от дяди к племяннику и т. д. Указывалось, что аналогичная проверка проводилась, в частности, и в провинции Хунань.[700]

С 22 по 24 января 1979 г. отдел единого фронта ЦК КПК провел в Пекине собеседование по вопросам, касавшимся политики в отношении национальной буржуазии. На собеседовании выступил член политбюро ЦК КПК, заведующий отделом единого фронта ЦК КПК Уланьфу. Он сказал, что метод выкупа у буржуазии ее предприятий одобряется руководством партии. Он заявил, что политика, которую проводили во время «культурной революции» в отношении национальной буржуазии, осуждена. Эта политика приписывалась Линь Бяо и «четверке». Уланьфу говорил, что Линь Бяо и «четверка» «декларировали» «всестороннюю диктатуру», «жестоко преследовали промышленников и торговцев, принадлежащих к национальной буржуазии».

Уланьфу разъяснил, что руководители КПК считают прежнюю политику ошибочной и намерены снять все клеветнические обвинения, выдвинутые Линь Бяо и «четверкой» против патриотических деятелей и представителей национальной буржуазии, дали указание пересмотреть все их дела, сфабрикованные на основании ложных, ошибочных, надуманных обвинений, и реабилитировать всех невинно пострадавших.

Уланьфу вспомнил, что в мае 1969 г. Мао Цзэдун в резолюции на одном из документов «четко указал, что большинство представителей национальной буржуазии являются патриотами; они способны принять руководство со стороны компартии и социалистическое перевоспитание и что в отношении их следует решительно придерживаться политики “сплочения, критики, воспитания и выкупа”». Уланьфу заявил, что Линь Бяо и «четверка» «всячески противодействовали указаниям Мао Цзэдуна и ЦК партии».[701]

Одновременно ЦК КПК одобрил предложения шанхайских властей о возвращении буржуазии конфискованных у нее или замороженных в банках денежных вкладов и о выплате впредь банковского процента по ним, а также о восстановлении личной жилищной собственности.

Те, кто не получил в прошлом в полном объеме установленную компенсацию за принадлежавшие им предприятия — а это делалось в форме выплаты фиксированного процента на капитал вплоть до сентября 1966 г., — получали возможность и право обратиться за соответствующей доплатой. Кроме того, восстанавливались повышенные оклады для представителей буржуазии, которые были установлены для них в период преобразования капиталистической собственности. Было объявлено, что дети капиталистов впредь не будут «лишенцами», не будут подвергаться каким-либо ограничениям в связи с их классовым происхождением при приеме их в КПК, КСМК и при поступлении на работу или учебу.[702]

«Снятие ярлыков» с «четырех категорий»

Было объявлено о том, что ЦК КПК принял решение о «снятии ярлыков» с «четырех категорий», то есть с бывших помещиков и кулаков,[703] которые утратили к тому времени свою эксплуататорскую сущность и жили за счет своего труда, а также с «контрреволюционеров» и «плохих людей».

Отныне дети указанных лиц не должны подвергаться какой-либо дискриминации при поступлении на работу и учебу, при наборе в армию, при приеме в КПК и КСМК.

Одновременно министерство общественной безопасности опубликовало уведомление о том, что указанные меры будут осуществляться и в отношении представителей упомянутых «четырех категорий», находящихся не только в деревне, но и в городе, исходя из «реальной обстановки»; помимо снятия ярлыков будет производиться пересмотр правильности отнесения в прошлом тех или иных людей к социально опасным категориям.[704]

Итак, после 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва были приняты меры для того, чтобы привлечь на сторону властей не только национальную буржуазию, но и те слои населения, которые ранее относились к так называемым «четырем категориям», именовались «помещиками, кулаками, плохими элементами и контрреволюционерами». При этом речь шла в особенности о детях и внуках этих людей.

Возвращенцы были особенно заинтересованы в привлечении на свою сторону симпатий молодежи. Эти меры свидетельствовали и о том, что политика Мао Цзэдуна привела к появлению большого числа людей, которые обоснованно считали себя париями в обществе и были настроены против властей. Это говорило также о том, что теоретические выкладки Мао Цзэдуна о классах и классовой борьбе в КНР на практике не выдержали испытания действительностью. Все это свидетельствовало также о намерении по крайней мере части руководителей изменить сами основы своей политики, прежде всего, в сфере экономики.

Эти меры были направлены на то, чтобы содействовать внешней политике особенно в отношении Тайваня, Сянгана, китайцев, проживавших за границей, а также в сфере сотрудничества с иностранными капиталистами, со странами Запада.

Вопрос о вожде и о «коллективном вожде»

Пересмотру и атакам подвергались существовавшие в период «культурной революции» установки о роли исторической личности, о вождях, о культе личности. Появились утверждения о том, что под понятием «вождь», привычно связывавшемся в сознании поколений китайцев лишь с одной личностью, с Мао Цзэдуном, отныне следует понимать «группу руководителей», как некоего «коллективного вождя».[705]

Утверждалось также, что в оценку исторических личностей в предшествующий период истории КНР была внесена большая путаница; в частности, говорилось о путаной оценке Конфуция. Выдвигался тезис о том, что следует критиковать ошибки отдельных личностей и подчеркивать их исторические заслуги. Особый упор делался на утверждении о необходимости не искажать историю. Например, отрицался бытовавший ранее постулат о том, что в Цзинганшане с силами Мао Цзэдуна первыми соединились войска Линь Бяо, в то время как в действительности это были отряды Чжу Дэ.[706]

Одновременно велась борьба против высказываний и действий, направленных на создание культа личности. Подчеркивалось, что следует выступать за коллективное руководство,[707] которое предусматривает предоставление права высказываться и даже «ругать». В этой связи упоминалось о том, что 3-й пленум ЦК КПК 11-го созыва, в соответствии с предложением Хуа Гофэна, высказался против того, чтобы взгляды отдельных руководителей представлялись как «указания», а также подтвердил право членов КПК высказывать критические замечания в адрес вышестоящих партийных руководителей вплоть до членов ЦК КПК и членов постоянного комитета ВСНП.[708]

Все это отражало как борьбу по вопросу об оценке личности и роли Мао Цзэдуна, так и продолжавшуюся фракционную борьбу в руководстве партии.

Оценку роли Мао Цзэдуна в начале 1979 г. дать не удалось: одни требовали основное внимание сосредоточить на осуждении культа и действий Мао Цзэдуна, на недопущении повторения ошибок, на наказании тех, кто, наряду с Мао Цзэдуном, несет ответственность за преступления периода «культурной революции» и более ранних периодов истории как КПК, так и КНР; другие настаивали на том, чтобы дать Мао Цзэдуну сбалансированную оценку, признать и его заслуги, и его недостатки; в каждый отдельный период истории КПК и КНР отмечать заслуги Мао Цзэдуна, упоминая в тех отдельных случаях, когда без этого нельзя обойтись, и о некоторых его недостатках. Борьба по этому вопросу была настолько острой, что вряд ли можно было ожидать, что она закончится в ближайшее время.

С другой стороны, при обсуждении этих вопросов явно проскальзывало намерение создавать для представителей разных фракций равные возможности, равное участие в руководящей деятельности. Фактически отвергалось выпячивание личности Хуа Гофэна, имевшее место в первый период после смерти Мао Цзэдуна. Тогда Хуа Гофэна начали именовать «мудрым вождем», очевидно, чтобы отличать его от Мао Цзэдуна, которого в свое время называли не иначе как «великим вождем». Хуа Гофэн потерял свои прежние права и прежнее положение.

Одновременно ощущалось, что в начале 1979 г. большинство в руководстве не желало и выдвижения кого-либо иного, помимо Хуа Гофэна, на пост первого среди лидеров и тем более единоличного лидера в руководстве. Этим было обусловлено подчеркивание тезиса о «коллективности руководства» партией и государством, о коллективе вождей или о коллективном вожде. В этом находила отражение реальная ситуация, состоявшая в том, что после смерти Мао Цзэдуна в КПК вновь значительно усилилась фракционность, а региональные группировки стали консолидироваться в новых условиях. Отсюда, естественно, проистекало определенное ослабление власти центра, признания его авторитета. Очевидно, со временем можно было ожидать еще более четкого выделения региональных партийно-военных группировок, оформления их руководства, ввода их представителей в центральные руководящие органы и уже затем формирования в новом составе центральной руководящей элиты, в которой некий новый лидер мог занять положение, по крайней мере формально, общепризнанного «человека номер один» в руководстве партией и государством.

Критика установки о «диктатуре масс»

Критике подвергалась установка о «диктатуре масс», авторство которой приписывалось «четверке». Утверждалось, что такая постановка вопроса противоречит марксизму-ленинизму, интересам партии и народа. Отмечалось, что действия, подобные «диктатуре масс», еще встречаются «в некоторых местах и по сей день».[709]

Дело в том, что тезис о «диктатуре масс» позволял в период «культурной революции» тому или иному руководителю или вожаку формально внепартийных массовых революционных организаций выступать против своих противников, опираясь на так называемые «массы», и при этом трактовать эти действия как акции людей, наделенных высшей властью, властью более высокой, чем власть административная или даже формальная власть партийного органа, ибо «массы» имели якобы право на «диктатуру» над любыми, в том числе и законно существовавшими, органами власти. Установкой о «диктатуре масс» оправдывалось беззаконие. В 1979 г. руководители стремились навести порядок и, естественно, выступали против установок, которые теоретически обосновывали беспорядки, выступления против органов власти. Такие действия имели место и в начале 1979 г. Борьба против них велась как практически, так и теоретически, поэтому в центральной печати и появились статьи, осуждавшие установку о «диктатуре масс».

Вопрос о «правом» и «левом» уклонах

Большое место в политической борьбе занимали вопросы о «левом уклоне», «левачестве», о «боязни правого». Очевидно, подспудно многие партийные и административные работники, интеллигенты, активисты партии и просто люди, вовлеченные в политическую жизнь, зная о том, какое почетное место в представлениях прошлого занимала «левая» позиция, зная о том, что при жизни Мао Цзэдуна «левый» и «революционный» были синонимами, ныне с опаской относились к критике «левизны». Эти опасения тормозили критику прошлого и восприятие новых установок, поэтому вопрос о «левачестве» выдвигался на передний план.

В Пекине пытались постоянно подчеркивать, что выступают за недопущение повторения «левых» уклонов.[710] Раздавались требования «полностью раскритиковать «левацкую» линию, злонамеренно проводившуюся Линь Бяо и «четверкой». Признавалось, что кое-кто, включая «ответственных кадровых работников», в начале 1979 г., уже после 3-го пленума ЦК КПК, все еще смотрели на ситуацию в стране «через призму» «левачества». Это проявлялось, в частности, в том, что они характеризовали линию центральной печати на протяжении «последнего года с лишним» в вопросах, касающихся освещения линии КПК, как пропаганду «правого уклона», пропаганду «капитализма». Такие взгляды характеризовались как «проявление представлений, будто «левое» лучше правого, или как недооценка вреда «левого» уклона».

«За тридцать лет существования нашего государства мы хлебнули немало лиха от представлений, будто «левое» лучше «правого». Китайский народ воспринимает «правый» оппортунизм, как свирепого волка, в то время как «левый» оппортунизм представляется ему в виде улыбающегося тигра. Нас часто грыз до полусмерти этот улыбающийся тигр», — писала печать.

В связи с создавшейся ситуацией предлагалось принять решение по некоторым вопросам истории, как это было сделано на 7-м пленуме ЦК КПК 6-го созыва в 1945 г. В этом решении должна быть внесена полная ясность в вопрос о «левом» и «правом» уклонах в политической, организационной и идеологической сферах, с тем чтобы «воспитать всех членов партии в таком духе, чтобы несчастье с повозкой, идущей впереди, было укором тем, кто едет следом, чтобы не повторять старых ошибок».

Объясняли возникновение такого отношения к «левым» уклонам так: «Наша страна была страной абсолютного превосходства мелкого производства, что объективно представляет плодородную почву для «левого» оппортунизма. Особенно после укрепления пролетарской власти в момент подъема социальной революции и строительства легко могут возникнуть левоуклонистские взгляды, которыми могут воспользоваться карьеристы и заговорщики. Однако мы часто недоучитывали это, делая упор только на борьбу с «правым», а не на борьбу с «левым». Против «правого» боролись постоянно, развернутым фронтом, а против «левого» боролись лишь иногда, потихоньку. Кроме того, борьба против «правого» иногда в действительности была направлена не против правоуклонистской линии, а против правильной линии.

Линь Бяо и «четверка» использовали это в интересах бешеного проведения левооппортунистической линии. Чэнь Бода, Чжан Чуньцяо и компания в 1958 г. проводили «левый» оппортунизм, серьезно подорвав народное хозяйство. Однако мы недостаточно обратили внимание на этот тип «левого» оппортунизма, дав ему возможность выжить. В итоге эти нечистоты выплеснулись в период великой культурной революции, причинив зло стране и народу. Если сейчас вновь ослабить борьбу против левооппортунистической линии Линь Бяо и «четверки», то это может принести огромный вред. Подобная левооппортунистическая линия может воскреснуть, и вновь вылезут политические заговорщики и контрреволюционные «теоретики», вроде Линь Бяо и «четверки». Это является причиной того, что многие еще оглядываются по сторонам и хранят в душе остаточный страх.

Неправомерным является использование определения «псевдолевая», а в действительности «правая» в том, что касается политической линии Линь Бяо и «четверки». Подобное определение подразумевает возможность существования «подлинно левой» политической линии, что неверно, ибо как «правый», так и «левый» уклон означают отход от правильной политической линии. Если в политической жизни и бывают «правые», «левые», «промежуточные» силы, то в вопросе о политической линии партии может быть лишь правильная линия, а «левая» и «правая» линии означают отход от правильной линии. Кроме того, попытка назвать линию «четверки» «в действительности правой» означает попытку считать наводнение причиной того, что во время пожара сгорела деревня. Это также отражает представление, будто «левое» лучше «правого». Аналогичным образом неправомерно утверждение о том, что Линь Бяо и «четверка» выступали «под красным флагом против красного флага». Если исходить из такой посылки, то достаточно будет ограничиться разоблачением и критикой их заговорщической тактики, а не политической линии, а это неверно.

В отношении самих Линь Бяо и «четверки» можно применять выражение «псевдолевые, а в действительности правые», но отнюдь не в отношении их политической линии. Посылка «в действительности правые» играла определенную роль в начале критики ревизионизма указанных лиц, когда более откровенные выступления наталкивались на определенные ограничения в форме существования навязанных «четверкой» “запретных областей”».[711]

Эта статья раскрывала суть полемики и борьбы в руководстве в начале 1979 г. По существу, в статье говорилось о том, что после смерти Мао Цзэдуна и устранения «четверки» появилась возможность пересмотреть историю партии, не будучи связанными установками и высказываниями Мао Цзэдуна. Появилась возможность начать освобождаться от его «ига». В статье просматривался новый подход к «культурной революции», которая трактовалась как попытка определенных сил, идентифицировавшихся в данном случае в лице Линь Бяо, «четверки», навязать неправильную линию стране и партии. Резкое возражение автора статьи вызывали утверждения (очевидно, сторонников «культурной революции» в руководстве партии) о том, что, дескать, деятельность Линь Бяо и прочих была в основном «заговорщической», а линия, которая проводилась «штабом» Мао Цзэдуна и которую в карьеристских целях поддерживали Линь Бяо и прочие, была, дескать, правильной. Впервые вопрос ставился таким образом, что сама линия «штаба» Мао Цзэдуна во время «культурной революции», да и ранее в истории КПК и КНР, нуждалась в новой оценке. Эта линия, как утверждалось, «довела Китай до полусмерти». Статья свидетельствовала о том, что борьба в руководстве по вопросу об оценке деятельности Мао Цзэдуна, прежде всего в период «культурной революции», обострялась и не могла закончиться компромиссом.

Речь шла о полной реабилитации линии, которая проводилась Лю Шаоци и другими руководителями перед «культурной революцией». Не случайно в центральной печати появились подборки писем читателей, в которых обращалось внимание на недопустимость использования таких изобретенных «четверкой» терминов, как «буржуазия внутри партии» и «контрреволюционная ревизионистская линия». Во втором случае, указывал автор письма, ошибочная позиция в вопросе о линии отождествлялась с контрреволюционностью. Предлагалось также впредь не брать в кавычки слово левый, используя соответствующий научному подходу термин «левооппортунистическая линия». Эти письма публиковались в качестве откликов на статью в «Гуанмин жибао» от 23 января 1979 г.[712] В этой же связи начали подчеркивать мысль о левом или даже ультралевом характере политической линии Линь Бяо и «четверки». Одновременно опровергались как не научные все еще имевшие хождение суждения, будто бы линия указанных лиц была «ультралевой» или «псевдолевой», а в сущности, правой.[713]

Обращаясь к истории, печать утверждала, что в свое время курс «пусть расцветают сто цветов» натолкнулся на «помехи со стороны ошибочных уклонов — «правого» и особенно «левого».[714]

Появились и некоторые разъяснения явления, которое называлось «болезнью боязни правого». Говорилось о необходимости избавления от «болезни боязни правого» для того, чтобы перенести тяжесть работы в сферу модернизации. Эта болезнь называлась «социальным явлением, сформировавшимся в определенных исторических условиях. Носители этой болезни имеют превратное представление о взаимоотношениях между политикой и экономикой, день-деньской трубят о революции в надстройке и в производственных отношениях и не решаются заниматься развитием производительных сил». Они «допускают перегибы в вопросе о классовой борьбе, ее абсолютизацию и вульгаризацию, не боятся уравниловки», зато «боятся поляризации, обогащения крестьян». В области управления производством они не следуют экономическим законам.

Причина этой болезни — появление в начале «культурной революции» «односторонней теории о том, что на всем историческом Этапе социализма ревизионизм является главной опасностью, причем ревизионизм — это правый оппортунизм. Упускалась из виду опасность левого оппортунизма. В итоге появилось неправильное представление, будто левое лучше правого. В ходе различных движений, проводившихся на протяжении последних 20 лет, упор делался на борьбе с «правыми». Организационной причиной распространения боязни правого явился недостаток демократии в партийной жизни». Все это говорилось на расширенном заседании комитета КПК провинции Сычуань.[715] В то время руководителем Сычуани был Чжао Цзыян.

Впервые столь резко подвергались критике деятели, сформировавшиеся в условиях «культурной революции». Их осуждали за неспособность решать экономические проблемы.

Критике подвергался период «культурной революции», когда Мао Цзэдун сумел навязать партии свою «одностороннюю теорию» о том, что главной опасностью является ревизионизм, причем ревизионизм отождествлялся с правым оппортунизмом. Пока не раскрывалось отношение к тезису о том, что линия Лю Шаоци была праворевизионистской. Хотя можно было ожидать, что последует опровержение и этого тезиса. Важно отметить, что линия самого Мао Цзэдуна была названа ошибочной, односторонней, вульгаризировавшей проблемы классовой борьбы. Мао Цзэдуна обвиняли в зажиме демократии во внутрипартийной линии и в неправильной линии, в неправильном понимании соотношения между политикой и экономикой. Более того, под вопрос ставился тезис Мао Цзэдуна о ревизионизме в КНР.

Пересмотр толкования вопросов классовой борьбы

Вопрос о классовой борьбе поднимался в ходе внутриполитической борьбы. Пересматривались общепринятые во время «культурной революции» положения об обострении классовых противоречий и о том, что классовая борьба становится «решающим звеном» в развитии страны.

Появились заявления о том, что классовые противоречия в обществе перестают быть главными противоречиями, а классовая борьба — основной движущей силой общественного развития. Утверждалось, что тезис о классовой борьбе как о решающем звене, был выдвинут «четверкой». Применение его на практике привело к перегибам — «тотальной гражданской войне», от которой пострадали широкие массы населения и партийно-государственные кадры, возникло много необоснованных и фальшивых дел, «партия и государство оказались перед угрозой гибели».

Наряду с этим предпринимались попытки обелить Мао Цзэдуна: Мао Цзэдун-де говорил лишь о том, что классовая борьба в социалистическом обществе является «длительной» и «извилистой», что она лишь «временами» носит «весьма острый характер».

Действительно, временами классовая борьба выходит на первое место, что проявилось в борьбе против «четверки» и в выдвижении лозунга «критика и разоблачение «четверки» — решающее звено». Однако эта задача уже выполнена, и ныне классовая борьба отходит на второе место: «В социалистическом обществе, характеризующемся постепенным отмиранием классов, движущая роль производственной борьбы и производственного эксперимента занимает все более важное место». «На новом историческом этапе, если говорить в масштабах всего общества, главным противоречием, центром всей работы является только одно — осуществление модернизации».[716]

Население КНР призывали к «осознанию недопустимости повторного расширения рамок классовой борьбы».[717]

Был поднят вопрос и о прекращении классовой борьбы в деревне, вина за которую лежит на «четверке», что использовала эту «борьбу» для нанесения удара по кадровым работникам и массам.[718]

Итак, отрицалось прежнее теоретическое толкование классовой борьбы периода «культурной революции». Более того, оказывалось, что неправильное толкование «классовой борьбы» «штабом» Мао Цзэдуна приводило к «ударам» по людям и руководящим работникам. Репрессии объяснялись неправильным толкованием классовой борьбы формально «четверкой» и Линь Бяо, а по существу, Мао Цзэдуном.

Появилось теоретическое толкование решений 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва о «переносе центра тяжести работы на проблемы модернизации», связанное с вопросом о «классовой борьбе». Предлагалось «извлечь урок из проведения политических кампаний в отрыве от экономического строительства». Центральная печать писала о том, что последние 20 лет политические кампании в КНР, представлявшие собой «непрерывную цепь», велись в отрыве от задач развития социалистической экономики. Практика доказала, что все это ведет к плохим последствиям и не должно повториться. После проведения социалистических преобразований в экономике классовая борьба продолжает существовать, однако развитие капитализма ограничено и капиталистические силы ослаблены. В итоге социалистический строй сам сможет регулировать несоответствия производительных сил производственным отношениям, базиса надстройке, а также управлять классовой борьбой. Это позволит избежать «крупномасштабных противоречий всеобщего характера».

Сообщалось, что не все еще извлекли правильные урок из прошлого. Есть люди, которые занимаются «пустоголовой политикой», действует и «страшная сила привычки», будто бы все трудности и неудачи связаны с классовой борьбой.[719]

В целом установки Мао Цзэдуна о роли классовой борьбы в жизни общества, по сути, отвергались, однако прямо об ошибочности взглядов Мао Цзэдуна в этом вопросе не говорилось, хотя постепенно создавались предпосылки для того, чтобы пересмотреть основополагающие тезисы, на которых Мао Цзэдун строил внутреннюю и внешнюю политику, особенно с периода «культурной революции».

Однако в ряде провинций КНР в мае 1979 г. утверждали, что «ныне классовая борьба продолжает существовать».[720]

Дискуссия о «демократии»

Вопрос о необходимости демократии связывался с ситуацией периода «культурной революции». Вспоминали о том, что в истории было немало случаев, когда меньшинство, считавшееся неправым, в конечном счете признавалось носителем передовых идей.[721]

Появились высказывания о том, что «партийность» во время «культурной революции» была «подорвана», что «прекратили свою деятельность партийные организации». Таким образом, признавался тот факт, что партийные организации не функционировали, или не функционировали в соответствии с нормами, установленными в партийных документах. В этой связи и говорилось, что «народ спрашивает: почему в КПК на протяжении десяти лет господствовали Линь Бяо и «четверка»? Ответ может быть только один. Так случилось потому, что «в течение длительного времени политическая деятельность партии не была нормализована, в партии не было демократии, а это влекло за собой отсутствие демократии в обществе. Поэтому сейчас из этого опыта следует извлечь уроки; основной урок состоит именно в том, что необходима нормальная демократическая деятельность в партии».[722]

Итак, Мао Цзэдуна и его «штаб» осуждали за то, что при их правлении не было демократии ни в партии, ни в государстве. Цель этих осуждений в том, чтобы дать ответ на вопрос, почему же никто не мог прекратить деятельность Линь Бяо и «четверки». Ответ: Мао Цзэдун не допускал демократии в партии и в стране; те же, кто это понимал, были вынуждены ждать его смерти.

Постановка вопроса о необходимости демократии отражала требование иметь право голоса; иными словами, речь шла о допущении высказывания различных мнений группировками и фракциями в руководстве партии и государства.

Была и другая сторона постановки вопроса о демократии внутри партии. Появились утверждения о том, что развертывание критики и самокритики — это средство разрешения разногласий по вопросу об оценке «культурной революции» и подхода к путям осуществления «четырех модернизаций». Это обосновывалось тем, что в многочисленной партии КПК, насчитывавшей тогда несколько миллионов низовых партийных организаций и более 30 миллионов членов, «не может быть совершенно одинаковой идеологии, опыта, отношения к великой культурной революции», а также знаний по вопросу о том, как осуществлять «четыре модернизации» и строительство». Припоминали о том, что «во времена господства «четверки» в партии существовала практика «не критики своих товарищей, а их уничтожения, не самокритики, а самовосхваления»; «критика и самокритика в этот период превратились в орудие нанесения ударов». Отмечалось, что «у нас есть некоторые товарищи, отравленные Линь Бяо и «четверкой», которые считают, что чем больше власти у них в руках, тем у них больше прав критиковать других и тем более они свободны от критики. В тех местах, где они руководят, низы не могут критиковать верхи, члены партии не могут критиковать секретарей, массы не могут критиковать руководителей». В этой связи утверждали, что Чжоу Эньлай, например, умел признавать свои ошибки.[723]

Кстати, это отражало двойственное отношение к Чжоу Эньлаю, которого как бы ставили в пример, но при этом подчеркивали, что он совершал ошибки, причем вместе с Мао Цзэдуном во время «культурной революции».

Так, установка о необходимости развертывания демократии, включающая в себя критику и самокритику, должна была открыть путь для осуждения «культурной революции» на местах. Тезис о том, что в КПК не могло быть «единой идеологии», что в партии тогда не могло быть оценки «культурной революции», давал возможность более свободно высказывать различные мнения.

Наконец подобная постановка вопроса вызывалась главным образом тем, что в составе высшего руководства были те, кто по определенным вопросам, и прежде всего по вопросу об оценке «культурной революции», из желали допускать критики в свой адрес. Установка же о развертывании демократии, критики и самокритики прямо толковалась и как возможность для масс «критиковать руководителей», то есть позволяла поднимать волну «мнения масс», «мнения низов», направленного против «культурной революции» и ее защитников в руководстве партии и государства.

Конечно, критике «культурной революции» в духе установки о демократии в партии и в стране мешали привычные политические установки, внедрявшиеся в сознание масс на протяжении многих лет. Например, во время «культурной революции» противопоставлялись такие понятия, как «демократия» и «диктатура пролетариата», подразумевалось, что «демократия» отрицает диктатуру пролетариата. И в то же время существовало общепризнанное положение о том, что осуществление «широкой демократии» базировалось в КНР на «доверии к массам». Таким образом, получалось, что, с одной стороны, массы и их желания, то есть демократия, — это нечто, к чему следует относиться с подозрением, но при определенных условиях и при должной осмотрительности можно поставить и массы, и их волю, и их действия на службу режиму, превратив их в орудие диктатуры пролетариата. Иначе говоря, Мао Цзэдун предпочитал использовать то, что выглядело как демократия в качестве орудия насилия, навязывания своей воли, именуя это диктатурой пролетариата. Все эти установки, бытовавшие в период «культурной революции», в начале 1979 г. отвергались.[724]

Постоянно подчеркивалось право низов критиковать руководителей, появились утверждения о том, что «говорить — это не преступление», что «непочтительная критика» лидеров со стороны народа имела место в Китае «в самой глубокой древности», и она, «по-видимому, не прекратится и сегодня», что «не существует непогрешимых лидеров», ибо не критика подрывает их престиж, а ошибки, которые они совершили.

Отмечалось, что в начале 1979 г. руководящие кадровые работники начинают с уважением относиться к демократическим обычаям и их популяризации. Так, руководитель парткома провинции Гуандун Си Чжунсюнь признал критику со стороны масс; то же самое сделал и руководитель парткома Шаньдуна Бай Жубин. Говорилось даже о том, что, если критикующие руководствуются добрыми намерениями, не столь уж и важна даже степень обоснованности критики, а также форма, в которой она высказывается.

Печать изобиловала заявлениями о том, что цель критики — улучшить работу руководителей; причем «кое-кто» из них «хотел бы слышать только льстецов». Кадровым работникам, которые воображают себя «большими начальниками», советовали прислушиваться к критике и позволять массам осуществлять контроль над их работой.[725]

Важно отметить, что суть всех призывов состояла в создании направленной снизу вверх волны критики именно в адрес Мао Цзэдуна, его «штаба», его ушедших, устраненных или все еще находившихся у власти единомышленников. Речь шла не о том, чтобы в стране развернулась некая дискуссия, а о том, чтобы с помощью такого рода критики вынудить приверженцев «культурной революции» на самокритичные публичные выступления, а затем заставить их уйти с постов.

Весьма характерно, что с широко рекламировавшейся самокритикой выступали известные возвращенцы, пострадавшие во время «культурной революции», критиковавшие себя за недостаточно активную борьбу против последствий «культурной революции», за промахи в ходе борьбы против нее и ее сторонников.

Их выступления были явной провокацией, направленной на то, чтобы вынудить на публичное самобичевание выдвиженцев. Поощрялась критика в адрес руководителей любого ранга, включая председателя ЦК КПК Хуа Гофэна. Не случайно газеты писали о каком-то императоре, который призывал людей критиковать его. Вполне возможно, что, выступив с частичной самокритикой на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва, Хуа Гофэн рассчитывал остаться у власти. При этом он провоцировал на более серьерзные самокритичные выступления выдвиженцев, продолжавших занимать посты в руководстве партии.

Утверждалось, что коллективное руководство в партии и демократия — это гарантия недопущения волюнтаризма, присущего Линь Бяо и «четверке».[726] Возможно, тут действительно отражались опасения возникновения в партии ситуации, которая создалась при правлении Мао Цзэдуна. В частности, отмечались попытки «оттеснять» парткомы, особенно на местах, ссылаясь на «революцию» и «демократию».[727]

Вывод о том, что призывы к демократии имели совершенно определенную направленность, играли роль рычага давления на выдвиженцев, были средством политической борьбы в руководстве, подтверждался тем, что, как только на местах начинали, используя демагогические газетные призывы, допускать несколько большую демократию, чем это позволяется в условиях режима, существующего в КНР, из Пекина раздавался резкий и немедленный окрик. Дэн Сяопин, выступая 30 марта 1979 г. в Пекине на совещании руководителей партии и государства, подверг критике выдвигавшиеся «в последнее время» «измышления», «требования демократизации страны».[728] Дэн Сяопин подчеркнул необходимость придерживаться «четырех основных принципов» — социализма, диктатуры пролетариата, руководства со стороны КПК, а также марксизма-ленинизма и идей Мао Цзэдуна, чтобы обеспечить модернизацию страны.

На всекитайском совещании работников министерства нефтяной промышленности 13 февраля 1979 г. подверглись осуждению «некоторые люди», которых обвиняли в том, что они говорили о «раскрепощении сознания», а на самом деле отрицали руководство со стороны КПК; говорили о «развитии демократии», а на самом деле раздували анархизм, выдвигали необоснованные требования, произвольно устраивали забастовки рабочих и учащихся, доходили до того, что врывались в государственные учреждения, осаждали руководство, задерживали поезда, нарушали движение и под лозунгом «улучшения жизни» создавали инциденты, покидали рабочие места, скандалили без всякого повода, нарушали государственную дисциплину.[729]

31 марта 1979 г. в Пекине и в других местах стали издаваться уведомления, в которых арестом угрожали тем, кто расклеивал написанные от руки крупными или мелкими иероглифами листовки — дацзыбао и сяоцзыбао, — направленные «против диктатуры пролетариата, руководящей роли КПК, идей Мао Цзэдуна, социализма».[730]

В марте 1979 г. комитет КПК провинции Гуандун отмечал, что «кое-кто рассуждает о демократии, но не говорит о централизме, говорит о свободе, но не упоминает о дисциплине. Дело доходит до того, что избивают кадровых работников, критикуют руководство, подрывают коллективную экономику». В этой связи ставилась задача «укреплять производство», «сохранять нормальный порядок на производстве и в обществе».[731]

Вполне очевидно, что для простого народа не существовало никакой демократии, не разрешалось выдвигать никаких требований об улучшении условий жизни. Политика руководителей (в частности, Дэн Сяопина) в отношении такого рода требований была такой же, как и при Мао Цзэдуне. В частности, во время «культурной революции» «штаб» Мао Цзэдуна фактически в тех же выражениях осуждал массы за «экономизм», когда те требовали большей заботы об условиях их жизни и труда, требовали повышения жизненного уровня и демократии. И во время «культурной революции», и в 1979 г. реакция властей была, в сущности, одинаковой. Власти полагали, что население должно лишь помогать одним лидерам бороться против других, а удовлетворение интересов масс на практике снова откладывалось в долгий ящик.

Таким образом, вся шумиха вокруг установки о необходимости «большей демократии» в 1979 г. была связана с политической борьбой в руководстве. И тут выделялись люди прогрессивные и реакционные. Но это не было связано с началом некоего общепринятого руководством и доводимого до населения действительно нового курса всей партии на развитие демократии в партии и в стране.

Вопрос о переоценке «культурной революции»

В январе 1979 г. в дацзыбао появились призывы пересмотреть отношение к «культурной революции».[732] Однако из выступлений официальной печати следовало, что решить немедленно вопрос о ее переоценке было невозможно. Сопротивление со стороны сторонников «культурной революции» было еще значительным.[733] В этой связи предлагалась линия на то, чтобы постоянно и неуклонно оказывать нажим в пользу предложения о переоценке «культурной революции» и в то же время ограничивать круг лиц, против которых ведется борьба, как против сторонников «культурной революции», центральными учреждениями в Пекине; при этом населению предлагалось выполнять указания сверху о развитии производства, налаживании экономики, сплочении рядов и т. п.

Газеты писали о том, что не все проблемы в жизни страны могут быть решены немедленно. Признавалась необходимость решить проблемы, унаследованные от «культурной революции», но вместе с тем утверждалось, что работа в этой области должна быть подчинена задаче укрепления единства «революционных рядов», решению конкретных вопросов настоящего времени; многие из вопросов прошлого невозможно решить тотчас: «Есть так много людей, в отношении которых нужно реализовать политические установки, что в целом здесь нужно соблюдать последовательность, нельзя все решать сразу; некоторые вопросы могут быть решены лишь по истечении определенного времени». Спрашивали: «Можно ли распылять силы на дела прошлого?» Ответ: «Помня о погибших в результате репрессий боевых товарищах, мы должны сосредоточить усилия на осуществлении в жизни их заветов».

Таким образом, признавалось, что даже пересмотр дел требовал длительного времени. Ситуация в стране была при этом такой, что никак не удавалось приступить к нормальному развитию экономики, в этой связи и была выдвинута мысль о том, чтобы считать три года, 1979–1981 гг., временем урегулирования экономики.

Население, поняв, что можно критиковать многие установки эпохи Мао, требовало улучшать жизнь масс. Руководство признавало, что решение этой задачи связано с общим подъемом экономики, и в своих действиях люди должны исходить «из интересов целого»: «Нужно ли и дальше сохранять призыв действовать в духе упорной борьбы и самоотверженности? Да, нужно. Дух упорной борьбы и самоотверженности имеет значение не только в экономической, но и в политической области. Этот дух является ценным наследием революции; ни в коем случае нельзя отбрасывать его. При осуществлении четырех модернизаций нельзя обойтись без того, чтобы в течение нескольких десятилетий проявлять дух упорства и самоотверженности в борьбе».

Мы видим, что руководство ориентировало население на многие десятилетия тяжелого труда без заметных признаков повышения уровня жизни. Даже в идейном плане руководство не могло тогда сказать всю правду о «культурной революции», открыто и до конца осудить Мао Цзэдуна и его политику, а это усугубляло трудности в стране.

Осуждение в принципе в решениях партийных органов, в лозунгах ряда установок эпохи Мао Цзэдуна с радостью воспринималось большинством населения. Оно требовало воплощения этих лозунгов в жизнь. В то же время руководители партии, будучи расколоты на фракции, не могли превращать в практику большинство лозунгов и установок, которые появлялись в ходе политической борьбы в руководстве и теми или иными путями доходили до населения. Это порождало новые трудности в стране.

Население требовало расширения демократических прав. Руководство заявляло о том, что, «говоря о демократии, мы не должны отрываться от централизма. Нельзя препятствовать нормальному порядку работы и подрывать его, а также производственную дисциплину и общественный порядок… Сознавая, что в прошлом демократии было совершенно недостаточно и что в настоящий период особенно необходимо делать упор на демократию, вместе с тем ни в коем случае нельзя отрицать централизм. Отрицание приоритета централизма над демократией, проведение идеи о том, что демократия не должна ограничиваться дисциплиной, отнюдь не является подлинной народной демократией, а представляет собой всего лишь анархизм… Нынешнее время — это время решительного вычищения анархизма. Мы должны на деле обеспечить демократические права народа и в то же время умело направлять людей на правильное использование демократических прав. Только тогда демократическая жизнь может получить здоровое развитие и могут быть созданы благоприятные условия для приведения в движение активности широких масс, укрепления связей партии и правительства с народом».[734]

Трудно было управлять страной в условиях, когда руководителям приходилось разрушать режим единоличной власти, существовавший при Мао Цзэдуне. Отказываться от привычных методов управления было очень нелегко.

Тем не менее критика «культурной революции» углублялась. Сам термин «период культурной революции», в котором слова «культурная революция» тогда еще не брались в кавычки, приобретал все более негативную окраску. Руководители осуждали проявления недовольства масс своим экономическим и политическим положением, прибегая к спекуляции на ненависти подавляющего большинства населения к этому периоду. Газеты писали, например, что «кое-кто… вновь прибегает к имевшему место в период культурной революции вторжению в учреждения, создает помехи для движения транспорта» на железных дорогах. Признавалось, что «на протяжении многих лет и, особенно при Линь Бяо и «четверке», в жизни китайского народа накопилось много застарелых проблем, однако решить их все сразу одним махом невозможно… Эти проблемы возникали как следствие бюрократизма и волокиты».[735] Так появлялись ростки толкования «культурной революции» как явления, в принципе направленного против искоренения «бюрократизма» и «волокиты».

Негативная окраска термина «культурная революция» особенно подчеркивалась, когда речь шла об экономической политике. Так, газеты писали, что при составлении экономических планов не следует забегать вперед, ибо отход от «этого принципа в период с 1958 г. до начала 1960-х гг. и во время культурной революции» привел к тому, что казалось, будто экономика развивается быстро, а в действительности дело обстояло совсем иначе. Одного лишь энтузиазма недостаточно, поскольку в экономике, помимо субъективных факторов, действуют также «объективные экономические законы».[736]

Осуждались и тенденции «враждебности ко всему иностранному», когда речь шла о заимствовании иностранной технологии. Председатель государственного комитета по делам науки и техники Фан И говорил: «В период культурной революции «четверка» продемонстрировала некоторые тенденции в духе враждебности ко всему иностранному. Например, мы хотели внедрить современную технику и технологию Запада, а они критиковали это как рабскую философию преклонения перед всем иностранным. Но это заблуждение, и именно за это мы, в частности, критикуем «четверку»… Нет угрозы повторения длительной истории вражды ко всему иностранному, ибо эти тенденции были свойственны второй половине царствования Цинской династии. Это было феодальное общество. А у нас — социалистическое общество».[737]

Критике подвергалось и соединение в ревкомах во время «культурной революции» функций и партийных и административных руководящих органов. Газеты призывали «ликвидировать порядок, при котором парткомы занимаются решением всех вопросов». Отмечалось, что в КНР еще до «культурной революции» существовала проблема: не разделялись функции партийных и административных органов; во время «культурной революции» Линь Бяо и «четверка» «значительно усугубили эту проблему своими действиями». И до сих пор во многих местах права административных органов все еще остаются фикцией. В парткомах же их члены не ощущают себя на равных с первыми секретарями парткомов.[738] Тем самым признавалось, что во время «культурной революции» тенденции к полному отрицанию демократии, к ликвидации принципа разделения партийной и административной власти углубились; по сути, в конце правления Мао Цзэдуна концентрация власти или тоталитарный ее характер достиг своей высшей точки.

Противопоставление первых 8 лет существования КНР последующим 20 годам

В феврале 1979 г. появилась формулировка, в которой последние 20 лет существования КНР противопоставлялись первым ее годам. При этом первые годы КНР рисовались как время правильной политики, особенно в области экономики, а последние 20 лет — как период, когда экономика страны приходила в упадок.[739]

Можно было встретить сообщение о том, что «в восьмилетний период восстановления и первой пятилетки в КНР производство сельскохозяйственной продукции в Чжэцзяне ежегодно возрастало в среднем на 7,5%. Однако в течение последних 20 лет, особенно в период «культурной революции», темпы роста сельскохозяйственного производства упали. В 1974–1976 гг. провинция недополучила 3 миллиона тонн зерна».[740]

Тезис о необходимости различать первые 8 лет и последующие 20 лет стали относить и ко всем «движениям», проводившимся в масштабах страны. Отмечалось, что в ходе этих «движений» в последние 20 лет упор делался на борьбе «против правых», что нанесло ущерб развитию страны.[741]

Тезис о противопоставлении был впервые выдвинут, как представляется, на расширенном заседании комитета КПК провинции Сычуань, которая вообще шла впереди в деле критики «культурной революции».[742] В то время первым секретарем провинциального комитета КПК был Чжао Цзыян.

Утверждалось, что на протяжении последних 20 лет в КНР политические кампании следовали «непрерывной цепью», часто они проводились в отрыве от задач развития экономики. Практика показывает, что все это дает плохие результаты и не должно повторяться.[743]

Сычуань была пионером в деле постановки вопросов о правильности курса, который осуществлялся в ходе «культурной революции». В январе 1979 г. состоялось расширенное заседание постоянного бюро сычуаньского провинциального комитета КПК, где был впервые поставлен вопрос о необходимости «урегулирования экономики в течение ближайших трех лет». Другими словами, предлагалось 1979–1981 гг. объявить годами урегулирования в сфере экономики и только после этого урегулирования вернуться к вопросу о планах экономического развития на 5, 10, 20 лет.

Первый секретарь парткома КПК провинции Сычуань Чжао Цзыян говорил, в частности, о том, что «противоречия в социалистическом обществе не всегда находят свое выражение в классовых противоречиях», он напомнил, что в экономике КНР «существуют серьезные проявления диспропорции», «много противоречий». Чжао Цзыян сказал, что «экономическая работа в 1979–1981 гг. будет носить характер урегулирования и перехода к развитию в широких масштабах».[744]

Очевидно, вывод о том, что в деятельности руководства партии последние 20 лет превалировали ошибки, а также о том, что в этой связи надо думать не о юбилеях, а сосредоточиться на исправлении ошибок, вылился в решение ЦК КПК «не отмечать широко в 1979 г. тридцатую годовщину образования КНР». Дэн Сяопин в этой связи сказал, что в первую очередь необходимо обеспечить деньгами научные исследования в сельском хозяйстве и подготовку специалистов, а Ли Сяньнянь отметил, что «на подобные цели (то есть на празднование 30-летия КНР) расходовать средства не нужно».[745]

Опровержение критики периода «культурной революции» в адрес VIII съезда КПК

В одном из пекинских журналов была опубликована статья Ли Хуна «Заметки о великом и историческом значении VIII съезда нашей партии», в которой опровергалась критика этого съезда, звучавшая во время «культурной революции». Автор писал: «На этом съезде были творчески применены основные принципы марксизма к китайской действительности; принятые на нем идеологический, политический и организационный курсы были правильными». Далее указывалось, что «выдвинутые на съезде главные задачи» не решались, их решение было отложено на 20 лет, что и «вызвало серьезный кризис в экономике и политике».[746] (Собственно говоря, речь шла о противопоставлении правильного курса первой сессии VIII съезда КПК (1956 год) неправильной линии Мао Цзэдуна, навязанной им партии на второй сессии VIII съезда КПК в 1958 г.)

Уместно вспомнить о том, что в решениях этого съезда (1956 г.) содержалась критика гонки вооружений и подготовки к войне, говорилось о выступлении против политики, при которой угрожают применением вооруженной силы. Конечно, это не означало отступления от политики Мао Цзэдуна в этой области, но это говорило о том, что в руководстве КПК могли найтись трезвомыслящие люди, ориентированные на проведение политики мира.

Обострение вопроса о городской молодежи, высланной в деревню

После 3-го пленума ЦК КПК 11 — го созыва обострился вопрос о грамотной городской молодежи, направленной в годы «культурной революции» в деревню и в отдаленные горные районы страны.

Эта молодежь стала большими группами приезжать в крупные города, особенно в Пекин и в Шанхай, чтобы добиться решения о возвращении.[747] В Шанхае эти молодые люди устраивали в центре города сидячие забастовки и демонстрации; они создавали препятствия для движения городского транспорта в Шанхае и даже для движения поездов на линии Шанхай — Пекин.[748] Они врывались в учреждения, требуя от партийных руководителей города решить их проблемы.[749]

В связи с большими волнениями власти предпринимали различные меры. С одной стороны, не скупились на заявления о том, что вину за тяжелые условия жизни этих юношей и девушек, сосланных в массовом организованном порядке в сельские районы страны, должна нести «четверка».[750] С другой — молодежь призывали к порядку, к тому, чтобы она не нарушала нормальную жизнь города[751], не подрывала «стабильность и сплоченность», не исходила из «своих личных целей и интересов». Виновников предписывалось «наказывать по закону».[752]

4 января 1979 г. член политбюро ЦК КПК, заместитель премьера Госсовета КНР Ван Чжэнь беседовал с представителями этой молодежи. Он, с одной стороны, признавал, что эти молодые люди «пострадали» в результате политики «четверки», но при этом утверждал, что и такие деятели, как Е Цзяньин и Дэн Сяопин, также «пострадали». Ван Чжэнь, выразив сочувствие молодежи, пообещал решить некоторые вопросы, касавшиеся в основном налаживания их деревенского быта, а затем заявил, что грамотная молодежь должна вернуться в деревню и заняться там самокритикой.[753] Ван Чжэнь обещал разрешить их проблемы медицинского обслуживания в деревне, оплачивать дорожные расходы тех, кто получил разрешение проведать родителей, обещал улучшить их жилищные условия.

Проблема грамотной молодежи, сосланной из городов, была серьезной, ибо она затрагивала миллионы человеческих судеб. По некоторым сведениям, из 17 миллионов городских школьников, отправленных в горные и сельские районы в период с 1968 по 1978 г., только 900 тысяч вступили в брак и более или менее осели в сельской местности.[754] Около 15 миллионов человек настойчиво продолжали добиваться разрешения вернуться в города, к ним надо добавить десятки миллионов их родственников в городах, которые также настаивали на решении этой проблемы.

Политика руководства в отношении этой категории людей была обычной для КПК, ничем, по существу, не отличаясь от политики, проводившейся при Мао Цзэдуне.

С одной стороны, власти продолжали вынуждать часть городского населения, причем именно «грамотных детей города», покидать родные дома и семьи и жить вдали от городов. В этом Мао Цзэдун и его сторонники видели один из методов решения экономических проблем: искусственное и насильственное сокращение численности городского населения, которое Мао Цзэдун не знал, как прокормить.

В то же время таким образом власти стремились воспитать из городской молодежи, с их точки зрения «прогнившей и разложившейся» в городских условиях, новое поколение сельских неимущих, пролетариата деревни. Это была, по Мао Цзэдуну, реальная борьба против «ревизионизма» в КНР. Это было насильственное изъятие из городов, «рассадников ревизионизма», молодых наследников того же «ревизионизма». Одним словом, здесь речь шла о сочетании теоретических взглядов Мао Цзэдуна с его же политической практикой. И то и другое было бесчеловечным.

Человек, с точки зрения Мао Цзэдуна, его последователей, его партии, Коммунистической партии Китая, должен был подчиняться интересам вождя, его политической власти, его политической партии, его государства. В этом Мао Цзэдун ярко проявлял себя как государственник с китайской спецификой или со своеобразием Китая.

Мао Цзэдун в данном случае был подобен тому тараканищу, который приказывал жителям города, отцам и матерям: «Принесите мне ваших деточек. Я сегодня их за ужином скушаю».

Отправить школьников в деревню означало загубить их жизни. Когда появятся статистические данные, окажется, что были загублены миллионы жизней.

С другой стороны, обстановка после смерти Мао Цзэдуна, особенно новые веяния на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва, вынуждала представителей власти давать лицемерные обещания несколько облегчить участь этих молодых людей, правда, эти обещания не подкреплялись радикальным решением вопроса, осуждением в принципе самого решения о принудительном выселении за десять лет почти двух десятков миллионов выпускников городских средних школ.

Отношение властей к этой части молодежи в первой половине 1979 г. свидетельствовало о том, что до пересмотра по существу принципиальных установок Мао Цзэдуна, до их осуждения на деле, а не на словах, до воплощения в жизнь лозунгов, с которыми стали выступать некоторые руководители после смерти Мао Цзэдуна, дело еще не дошло. Власть имущие в то время все еще были заняты сведением счетов между собой.

У проблемы городской грамотной молодежи была еще одна сторона. Поколение этих молодых людей за десятилетие, прошедшее с начала «культурной революции», переживая страдания, на которые их обрек Мао Цзэдун и его последователи, вполне естественно прониклось ненавистью к Мао и его окружению. Более того, ненавистью ко всей системе «социалистического феодализма», как стали после смерти Мао Цзэдуна называть режим, существовавший при его правлении.

Китайская молодежь продолжала создавать тайные общества, в которые входили, прежде всего, дети и внуки руководителей партии и государства, функционеров КПК.

Например, в начале 1976 г. в Пекине активно действовало общество заговорщиков, которое называло себя «группировкой Чжоу Эньлая». Так как Чжоу Эньлай уже умер, они стали возлагать надежды на возвращение Дэн Сяопина. Дети высокопоставленных функционеров вели борьбу за возвращение Дэн Сяопина в состав руководящей группы, ратовали за его реабилитацию. Они оказывали воздействие на общественную жизнь в КНР, разглашая, в частности, секретные сведения, известные им, поскольку они были связаны с наиболее высокопоставленными кругами в Пекине.[755]

Вопрос об отношении к «культурной революции» и армия; вопрос о подготовке к войне

Политические процессы, развивавшиеся в КНР, непосредственно затрагивали и армию. Например, в армии широкой критике подвергались установки, за которые в своре время ратовал Линь Бяо; в частности, ставилась под сомнение система боевой подготовки солдат НОАК, которые при Линь Бяо были вынуждены ежедневно сотни раз отрабатывать приемы метания гранат и штыкового боя.[756]

В среде армейских и партийных руководителей продолжались споры о том, строить ли противовоздушные убежища в таких масштабах, как это было при жизни Мао Цзэдуна. В Пекине и в ряде других крупных городов были проведены специальные совещания, касавшиеся ПВО, на которых подчеркивалось, что «международная обстановка является беспокойной», что «необходимо продолжать повышать бдительность и усиливать подготовку к войне», «должным образом осуществлять подготовку к антиагрессивной войне».[757]

На этих совещаниях признавалось, что в КНР есть те, кто отрицают неизбежность мировой войны в ближайшем будущем. Эти люди, отмечали газеты, считали, что «войну авось пронесет, поэтому в настоящее время можно пока прекратить строительство бомбоубежищ и укрытий». В противовес таким взглядам на совещании по ПВО, состоявшемся в марте 1979 г. в Шанхае, утверждалось, создание подземных убежищ является «важным стратегическим курсом»:[758] В этой связи говорилось: «Шанхай мы должны удержать в своих руках; поэтому нужно быть готовыми не только к ударам врага с воздуха, но и к уличным боям, к ведению подземной войны».[759]

Представляется, что таким образом в ходе дискуссий находили отражение взгляды защитников курса «культурной революции». Весьма характерно, что руководители Шанхая (Пэн Чун и Янь Юминь) призывали строить подземные убежища, но строить так, чтобы ими можно было пользоваться и в мирное время.[760] Тут просматривалась компромиссная позиция, учет возвращенцами мнения выдвиженцев и в то же время отход от буквального следования установкам Мао Цзэдуна по этому вопросу.

Далее, военачальники стали обсуждать вопрос о новом подходе к военным идеям Мао Цзэдуна. Этот вопрос ставился осторожно. Появлялись предложения «развивать» военные идеи Мао Цзэдуна, и при этом, вполне естественно, отмечалось, что развитие военной науки в КНР застопорилось по вине Линь Бяо и «четверки». Такая постановка вопроса позволяла подводить армию к выводу о том, что при жизни Мао Цзэдуна, в частности в последние полтора-два десятилетия его правления, то есть с момента отстранения Пэн Дэхуая, военная наука в КНР не развивалась, а следовательно, Мао Цзэдун либо шел на поводу у Линь Бяо, либо должен был нести ответственность за создавшееся положение.

Стали вносить предложения «отказываться от некоторых принципов, уже не отвечающих практике современной войны»; подчеркивалось, что в тех вопросах, «понимание которых ограничивалось историческими условиями, вопросов, на которые не указал и о которых не говорил товарищ Мао Цзэдун, но которые требуют решения и ответа в современной борьбе, — тем более нужно иметь смелость создавать новое и развивать старое». В этой связи появились заявления о том, что «пора признать, что винтовки, пулеметы, мины не могут остановить массированное танковое наступление. Для этого необходимо иметь достаточное количество противотанковых орудий и управляемых снарядов». Подчеркивалось, что было время, когда «на эти темы люди не осмеливались говорить или говорить открыто».[761] Из всего этого следовало, что в повестку дня выдвигался вопрос о пересмотре отношения к идеям Мао Цзэдуна в военной области. Представляется, что некоторые военачальники постарались использовать уроки поражения вооруженной агрессии КНР против Вьетнама весной 1979 г., в частности, для того, чтобы еще глубже обосновать необходимость пересмотра отношения к военным идеям Мао Цзэдуна. Естественно, что в данном случае мы упоминаем только об одной стороне этой сложной проблемы.

Тезис о «подготовке к войне» в официально опубликованном коммюнике о 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва отсутствовал. Он стал реже встречаться в печати. В то же время этот тезис не был отвергнут. Его удалось активизировать и даже вернуть на страницы газет, где он не встречался в течение последних месяцев 1978 г., именно в тот день, когда появилось сообщение о начале вооруженной агрессии КНР против Вьетнама.[762] В газете «Жэньминь жибао» за 18 февраля 1979 г. появился призыв «усиливать подготовку к войне», который стал затем повторяться в средствах массовой информации. 5 марта 1979 г., когда, согласно заявлению, сделанному в Пекине, китайская армия якобы сама ушла из Вьетнама, в газетах фигурировал лозунг: «В любой момент быть готовыми развернуть антиагрессивную войну».[763]

Споры по этому вопросу велись в руководстве КПК непрерывно. Отражением этих споров можно считать заявление о том, что «мы надеемся, что мир продлится 20 лет или более», которое сопровождалось оговоркой, что до конца двадцатого века «международная обстановка не может оставаться все время спокойной, а границы мирными». На страницах печати одновременно отражались противоположные точки зрения. Вполне вероятно, что заявления о том, что фракционность ведет к пренебрежению «интересами целого»[764], свидетельствовали, что не все склонны разделять мнение ряда руководителей, в том числе Дэн Сяопина, о существовании действительной или реальной угрозы нападения на КНР со стороны СССР и о «необходимости» ориентироваться на неизбежность войны против нашей страны.

Представляется, что силы, выступавшие за активную эксплуатацию лозунга о «подготовке к войне», энергично толкали КНР на вооруженную агрессию против Вьетнама. Эта агрессия стала фактом. Случившееся помогало им сохранять актуальность установки Мао Цзэдуна о «подготовке к войне».

Вопрос об отношении к СССР

После 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва подавляющее большинство материалов печати, в которых речь шла об СССР, были выдержаны в негативном духе. В то же время появились отдельные высказывания позитивно-критического или нейтрального плана. Например, Бо Ибо в своей статье упоминал о необходимости «настоящим образом учиться передовому опыту СССР» в области экономического строительства.[765]

В начале января 1979 г. в Пекине, как уже упоминалось, появилась дацзыбао с призывом «смягчить противоборство» с СССР. В ней указывалось на отсутствие «объективной основы китайско-советского противоборства», так как СССР относится к категории «социалистических государств».[766]

Кстати, зимой и весной 1979 г. в печати были помещены материалы, в которых реабилитировались Ван Цзясян, Пань Цзыли, Лю Сяо. Все трое в свое время были послами КНР в СССР; к лету 1979 г. появились слухи о возможной реабилитации Чжан Вэньтяня, которого репрессировали, в частности, за «неправильное отношение» к нашей стране. Сообщалось, что еще один бывший посол КНР в СССР, Лю Синьцюань, занял летом 1979 г. пост заместителя заведующего отделом международных связей ЦК КПК.

Однако в материалах, посвященных посмертной реабилитации Пань Цзыли, говорилось, что он «осуществлял… внешнеполитическую линию Мао Цзэдуна».[767] Таким образом, продолжалась реабилитация отдельных людей, но не осуждалась политика Мао Цзэдуна.

Безусловно, споры по существу вопроса велись. Так, вдова Ван Цзясяна Чжу Чжунли писала в своей статье, что предложение из четырех пунктов, выдвинутое ее мужем весной 1962 г. на заседании отдела международных связей ЦК КПК, было названо неким «авторитетом в области теории» (очевидно, Кан Шэном. — Ю.Г.) «ревизионистской политической линией». Очевидно, Кан Шэн, стремясь потрафить Мао Цзэдуну, увидел в этом предложении Ван Цзясяна внешнеполитическую часть общего «ревизионистского» курса, который проводил тогда Лю Шаоци.

Чжу Чжунли утверждала, что после событий 1971 г., после исчезновения Линь Бяо с политической сцены, Мао Цзэдун несколько раз высказывался за восстановление Ван Цзясяна на работе, но этому препятствовал все тот же «авторитет в области теории». Ван Цзясян скончался в 1974 г., так и не дождавшись реабилитации при жизни.[768]

Известно, что в 1962 г. Ван Цзясян и его единомышленники выдвигали предложения о «трех примирениях и одном сокращении». Речь шла о смягчении остроты борьбы против СССР, США и Индии, а также сокращении материальной помощи КНР развивающимся государствам.[769]

В этой связи упоминалось также о том, что во время «культурной революции» «авторитет в области теории», ставший к тому времени «советником» «четверки», все тот же Кан Шэн, добавил к ярлыку «три примирения, одно сокращение» еще один термин, а именно: «три капитуляции, одна ликвидация», то есть обвинил Ван Цзясяна со товарищи в том, что они «капитулировали перед империалистами, советскими ревизионистами и иностранными реакционерами, ликвидировали антиимпериалистическую борьбу народов мира». Заместитель заведующего отделом международных связей У Сюцюань встал на защиту Ван Цзясяна, сославшись при этом на указания Мао Цзэдуна, который запретил проводить Ван Цзясяна «через процедуру критики и борьбы», поскольку тот был «заслуженным человеком, слабого к тому же здоровья». За это Кан Шэн назвал У Сюцюаня «черным приспешником Ван Цзясяна» и подверг его изоляции на восемь лет. Более того, Кан Шэну удалось также лишить Чжоу Эньлая права общего руководства отделом международных связей ЦК КПК.[770]

Иными словами, Мао Цзэдун предпочел отдать международные дела в ведение Кан Шэна.

Получив право на руководство проведением политической кампании, то есть «культурной революции», в отделе Кан Шэн смог реализовать свои замыслы в отношении Ван Цзясяна, которого подвергали разного рода издевательствам и физическим мучениям. Его выводили на большие и малые «митинги борьбы», «делали из него реактивный самолет», заставляя принимать мучительную позу — подолгу держали на митинге со связанными вместе и заломленными за спину руками и опущенной вниз головой; вешали на грудь табличку с надписью «преступник», таскали по улицам, оскорбляли, держали в заключении, а затем выслали в деревню «на трудовое перевоспитание».

В 1970 г. Ван Цзясяна по указанию Чжоу Эньлая возвратили в Пекин из Синьяна, что в провинции Хэнань, для лечения острого заболевания. После событий 1971 г. Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай, как утверждала пекинская печать, настаивали на возвращении Ван Цзясяна к работе. Чжоу Эньлай высказался за то, чтобы поручить Ван Цзясяну организацию группы по внешней политике в ЦК КПК, однако Кан Шэн и «четверка» противодействовали этому.

В начале 1974 г., во время так называемого движения «критики Линь Бяо и Конфуция», в газете «Бэйцзин жибао» появилась статья с критикой «трех примирений и одного сокращения». 24 января 1974 г. Ван Цзясян ознакомился с этой статьей, перепечатанной в «Жэньминь жибао». Вечером у того же дня он получил повестку на «митинг критики Линь Бяо и Конфуция» с указанием «взять с собой талоны на хлеб и т. д.». Потрясенный этим, Ван Цзясян не спал всю ночь и на следующее утро умер от разрыва сердца.

Чжу Чжунли сообщила, что впоследствии Ван Цзясян был посмертно реабилитирован и с него сняты обвинения в проведении линии на «три примирения и одно сокращение» и на «три капитуляции и одну ликвидацию».[771]

Можно предположить, что в первой половине 1979 г. в руководстве одновременно существовали тенденции к продолжению борьбы против нашей страны и к пересмотру, по крайней мере в области тактики, политики, которая проводилась Мао Цзэдуном в отношении СССР, особенно в период «культурной революции».

При этом установки Мао Цзэдуна по этому вопросу в первой половине 1979 г. продолжали определять курс в отношении нашей страны.

В начале мая 1979 г. в центральной печати появились утверждения о том, что «идеи Мао Цзэдуна» «в прошлом были знаменем революции в Китае; и в будущем они также вечно будут знаменем дела социализма в Китае и борьбы против гегемонизма». Эти утверждения соседствовали с хвалебными оценками «теории товарища Мао Цзэдуна о трех мирах», которая «открыла» «новые горизонты в борьбе на дипломатическом и международном фронтах, заложила краеугольный камень для единого всемирного фронта борьбы против гегемонизма, а значит, для будущего всего человечества».[772]

Возможно, это отражало выступление определенных сил против поворота к нормализации в отношениях с нашей страной.

В начале 1979 г. прояснялись и некоторые детали китайско-американских отношений, импульс которым дала, в частности, политика Мао Цзэдуна во время «культурной революции». О взаимопонимании, которое существовало у президента США Р. Никсона с Мао Цзэдуном уже в 1972 г., свидетельствовало секретное письмо Р. Никсона; кроме того, он сам сказал Чжоу Эньлаю, что во время своего второго срока пребывания на посту президента США, то есть в 1972–1976 гг., он собирался нормализовать отношения с КНР. Только уотергейтское дело сорвало планы Р. Никсона.[773] Позднее президент США Д. Форд подтвердил это намерение. Наконец, можно с полной уверенностью сказать, что руководящие круги США, вне зависимости от партийной принадлежности, решили поддержать направленность внешней политики Мао Цзэдуна в отношении нашей страны.

Можно также отметить, что в КНР продолжали углубляться националистические настроения. В июне 1979 г. в молодежной газете появилась, например, статья под заголовком: «XXI век — век китайцев».[774]

Обстановка накануне 2-й сессии ВСНП 5-го созыва

Время между 3-м пленумом ЦК КПК 11-го созыва (декабрь 1978 г.) и 2-й сессией ВСНП 5-го созыва (июнь–июль 1979 г.) характеризовалось острой борьбой в руководстве КПК. Проведение в жизнь общего курса, предложенного этим пленумом, перенесение центра тяжести в работе на вопросы экономики натолкнулось на отчаянное сопротивление выдвиженцев, которые умело подогревали настроения той части населения и членов партии, которые не могли или не хотели оторваться от привычной маоцзэдуновской линии, еще не осознали, что Мао Цзэдуна уже нет и никогда не будет, с недоверием относились к изменениям в политике, боялись «уклонов». На ситуации сказывалось и то обстоятельство, что все руководители опирались на определенную базу для политики Мао Цзэдуна. В частности, на многомиллионные массы особенно сельского населения, которое не могло бы обеспечить себе прожиточный минимум, если бы в КНР, не меняя политику в деревне, отказались от распределения продуктов по едокам.

Отражением компромисса между различными группировками в КПК явилось то, что получило название «четырех основных принципов», то есть обещания «твердо придерживаться» «социалистического пути развития Китая, диктатуры пролетариата, руководящей роли партии, направляющей роли марксизма-ленинизма и идей Мао Цзэдуна».[775]

Эта установка, выдвинутая Дэн Сяопином, позволяла делать упор на любом из четырех принципов, толкуя его в свою пользу любым силам в партии. При этом одни делали акцент на руководящей роли центрального руководства партии, где они заняли к этому времени ключевые позиции, на верности «правильным» теоретическим положениям, «подлинному марксизму», а другие подчеркивали необходимость выдвижения на передний план «диктатуры пролетариата» и «идей Мао Цзэдуна».

Важно отметить, что «четыре основных принципа» были выдвинуты Дэн Сяопином под нажимом ортодоксальных маоцзэдуновцев, в то же время среди этих принципов не было главного, с их точки зрения, — прямого упоминания о «классовой борьбе».

Критика выдвиженцами и их союзниками политики, проводившейся с целью осуществления решений пленума, развивалась по целому ряду направлений.

Прежде всего, выдвигался тезис о том, что, начиная с 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва, наблюдается отход от «решающего звена», «утрата линии». Сторонники такого взгляда ссылались на то, что в КНР не пропагандировались положения о том, что «классовая борьба является решающим звеном», о «продолжении революции при диктатуре пролетариата», об «основной линии партии».[776] Все это квалифицировалось как «отход от идей председателя Мао Цзэдуна».[777]

Выдвиженцы эксплуатировали силу привычки к культу личности Мао Цзэдуна, инерцию сохранения этого культа, с чем приходилось считаться и возвращенцам. На борьбе политических сил в этой связи сказывалось то обстоятельство, что Мао Цзэдун как теоретик в основном оставался тогда вне критики; во всяком случае, до середины 1979 г. никто из лидеров не предложил теоретическую концепцию, которая заменила бы «идеи Мао Цзэдуна». По существу, расшатывая доверие к установкам Мао Цзэдуна по целому ряду практических вопросов, возвращенцы или противники «культурной революции» в то же время говорили только об исправлении «неправильных методов и способов», «исправлении ошибок», допускавшихся Линь Бяо, Чэнь Бода, Кан Шэном, «четверкой». Возвращенцы были вынуждены оправдываться, заявлять, что они вовсе не намерены «опускать знамя Мао Цзэдуна».[778]

Выдвиженцы спекулировали на своей верности «учению» Мао Цзэдуна, призывали «действовать только так, как говорили» «учителя революции».[779]

Итак, сопротивление политике выдвиженцев велось в первую очередь под флагом верности Мао Цзэдуну, его формулировкам. Открыто выступать против такой постановки вопроса в первой половине 1979 г. у части возвращенцев не было возможности, другая же их часть не хотела опускать это знамя.

Далее, выдвиженцы призывали «смотреть вперед», утверждая, что проблемы, возникшие в партии в прошлом, в ходе прошедших политических кампаний и движений, настолько сложны, что попытки их быстрой переоценки, выяснение доли личной ответственности тех или иных людей, могут «повредить стабильности и сплоченности», а в итоге и «процессу четырех модернизаций».[780]

Выдвиженцы требовали от возвращенцев признать нормальным отсутствие единства мнений в партии по ряду вопросов, «оставленных в наследство историей». Они настаивали на том, чтобы за ними было оставлено право сохранять свою точку зрения по ряду таких вопросов, в том числе по вопросу об отношении к «культурной революции», об оценке роли Мао Цзэдуна, даже об оценке деятельности Лю Шаоци.

Выдвиженцы предлагали отложить решение этих вопросов и на неопределенно длительное время допустить расхождения внутри партии по целому ряду идеологических проблем. При этом они заявляли, что в прошлом в КПК не было никого, кто «непременно был бы прав» во всех случаях: «человек в одной политической кампании занимал правильную позицию, но в другой мог оказаться ошибавшимся; в одной кампании он мог попасть под упорядочение (под репрессии) за дело, а в другой — ни за что получить удар дубинкой».[781] По мнению выдвиженцев, все эти сложные счеты между людьми запутывались в один клубок, в котором невозможно было разобраться.[782]

Такое толкование вопроса поддержал заместитель председателя ЦК КПК, командующий Шэньянским большим военным округом Ли Дэшэн, призывавший выступать против тех, кто «вносит раскол в ЦК партии». Ли Дэшэн утверждал, что необходимо допускать «существование различных точек зрения по некоторым идеологическим и теоретическим вопросам… Что касается некоторых конкретных теоретических вопросов, то в случае возникновения различных мнений и невозможности приведения их к общему знаменателю, не следует добиваться единства методами принуждения».[783]

Таким образом, выдвиженцы угрожали расколом в ЦК партии, в КПК, в том случае, если им не будет позволено оставаться при своем мнении по ряду теоретических, идеологических проблем, а также по конкретным историческим вопросам. Они требовали позволить им иметь свою идейную платформу, соглашаясь находить общее с возвращенцами только там, где надо было искать решение некоторых практических проблем экономики страны. По сути дела, они пользовались тем же приемом, к которому прибег Мао Цзэдун в конце 1950-х – начале 1960-х гг., когда он, оставив за собой и высшую власть над вооруженными силами, и руководящую роль в теории, идеологии, допустил Лю Шаоци и других выправлять положение в экономике страны.

В то же время выдвиженцы критиковали практическую деятельность возвращенцев как проявление «правого уклона». Они осуждали поощрявшуюся возвращенцами и, очевидно, инспирированную ими критику снизу тех, кто выдвинулся во время «культурной революции», ряда сторон политики самого Мао Цзэдуна как «либерализацию». Они также критиковали решения о снятии с бывших кулаков и помещиков этих ярлыков.[784]

Выдвиженцы пытались играть на настроениях населения, стремившегося к стабильности, утверждая, что при руководстве возвращенцев «политика партии меняется то туда, то сюда», что 3-й пленум ЦК КПК 11-го созыва «перечеркнул все одним махом».[785]

Со своей стороны возвращенцы решительно и широким фронтом выступили против нападок на решения 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва, защищая свои позиции.

Прежде всего, отражая желания широких слоев населения, в том числе и членов партии, измученных беспрерывными политическими кампаниями при жизни Мао Цзэдуна, они заявляли, что выступают не против «классовой борьбы», а только против перегибов в ее осуществлении, против тезиса об «обострении классовой борьбы», за окончание «массовой классовой борьбы».[786] Возвращенцы поворачивали вопрос о «классовой борьбе» из области теории в плоскость конкретной борьбы против Линь Бяо и «четверки»: «То, что мы выступаем против расширения классовой борьбы, против болтовни Линь Бяо и «четверки», против утверждения о том, будто бы классовая борьба все более обостряется, отнюдь не означает, что классовой борьбы уже нет».[787] Возвращенцы признавали, что в сфере пропаганды после упомянутого пленума ЦК партии меньше говорилось о классовой борьбе, имел место отход от повсеместного акцента на нее. Однако критику такого положения они расценивали как «свидетельство того, что яд ультралевой линии Линь Бяо и «четверки» все еще сидит в наших головах».[788]

Возвращенцы отводили от себя обвинения в выступлении против Мао Цзэдуна и его «идей». Они утверждали, что после 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва исправляются ошибки, неправильные методы и способы работы. Они подчеркивали, что «нельзя противопоставлять исправление ошибок», допущенных в годы правления Мао Цзэдуна, «высоко поднятому знамени председателя Мао Цзэдуна», поскольку исправление ошибок «соответствует заветам самого председателя Мао Цзэдуна», что «реабилитация лиц, пострадавших при жизни Мао Цзэдуна от «четверки», «совпадает с пожеланием» самого Мао Цзэдуна. Они заявляли, что ошибки, совершенные в прошлом, исправляются для того, чтобы предотвратить интриги карьеристов.[789]

Возвращенцы, как бы идя навстречу пожеланиям выдвиженцев, признавали необходимость сочетания экономических методов управления экономикой и идейно-политической работы. При этом они указывали на то, что в настоящее время невозможно выделить дополнительные материальные ресурсы и финансовые средства для улучшения жизни населения. И именно в этой связи они подчеркивали правильность установок: «политика — командная сила», «труд не ради славы и выгоды», «дух упорной борьбы».[790] При этом они признавали, что определенное ослабление идейно-политической работы имело место, в частности в ряде учреждений были ликвидированы политотделы и т. д.[791]

Таким образом, идя на некоторые формальные уступки, возвращенцы тем не менее продолжали твердо отстаивать свой центральный пункт — необходимость сосредоточения усилий, прежде всего на решении вопросов экономического порядка. Они стремились приземлять схоластические «теоретические» рассуждения выдвиженцев «культурной революции», переводить обсуждение в плоскость испытания правильности теоретических установок практикой, реальностью, китайской действительностью.

Возвращенцы на первый взгляд соглашались с мнением выдвиженцев «культурной революции» о продолжении теоретических дискуссий, однако настаивали на том, что решения 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва должны выполняться. В этой связи они требовали соблюдения партийной дисциплины, указывали на то, что в некоторых районах страны до членов партии не были даже доведены два документа по сельскому хозяйству, одобренные на упомянутом пленуме.[792]

Во многих случаях исходные рассуждения возвращенцев трудно было отличить от заявлений выдвиженцев. Однако выводы из этих рассуждений были полностью противоположны мнению выдвиженцев. Например, как и выдвиженцы, возвращенцы указывали: «В наших рядах точки зрения на важные исторические вопросы не совсем совпадают. Отсутствие единства по тем или иным вопросам трудно преодолеть». При этом для решения многих оставшихся в наследство от истории вопросов необходимо время.[793] Далее возвращенцы как бы соглашались с выдвиженцами, повторяя их тезис о необходимости не увязать в спорах сегодняшнего дня, «смотреть вперед», «видеть перспективу»…

Однако возвращенцы далее говорили, что «смотреть вперед» — «это еще не означает отказываться от обобщения прошлого опыта». Лозунг «смотреть вперед» не должен мешать «решению вопросов, оставленных историей». Более того, возвращенцы настаивали на выводе, который полностью противоречил мнению выдвиженцев: «Мы должны осуществлять политику партии, как следует взяться за работу по решению вопросов, оставленных историей, так как ее нельзя затягивать».[794]

Возвращенцы заявляли, что главная задача партии — налаживание и подъем экономики. При этом они подчеркивали, что необходимость решения «вопросов, оставшихся от истории», должна подчиняться интересам решения экономических проблем: если решение вопросов, связанных с переоценкой событий исторического характера, способствует развитию экономики, то «эти вопросы следует решать, а если не способствует — решение можно отложить».[795]

Такая постановка вопросов была характерна для позиции возвращенцев. Создавалась видимость компромисса, учета мнения выдвиженцев.

В то же время, по сути, утверждалась центральная задача партии. Возвращенцы оставляли руки свободными для того, чтобы обрушиться на своих противников, требовать решения вопросов, «оставшихся от истории», ссылаясь на то, что их решение будет способствовать развитию экономики страны.

Отражая нападки на «политику 3-го пленума ЦК КПК», возвращенцы особый упор делали на своей решимости навести порядок в стране, создать стабильную обстановку, не допускать развертывания массовых политических кампаний, которые изматывают и партийную номенклатуру, и население страны. Такая политика, утверждали они, более всего отвечает интересам крестьян и партийных функционеров. Первый секретарь парткома провинции Ганьсу Сун Пин назвал «проблемой сегодняшнего дня» такое положение, когда «крестьяне боятся изменения политики, кадровые работники боятся вновь подвергнуться критике». В этой связи возвращенцы обещали крестьянам и кадровым партийным работникам обращать особое внимание на обеспечение стабильности политического курса, на недопущение каких-либо колебаний.[796]

Условием обеспечения стабильности в стране возвращенцы называли строгую партийную дисциплину. Они выступали против «анархии», за соблюдение всеми членами партии дисциплины, за выполнение ими решений центральных партийных органов. «Если каждый член партии, которая насчитывает более 30 миллионов человек, будет поступать так, как ему заблагорассудится, то во что может превратиться наша партия?» — задавали возвращенцы риторический вопрос.[797]

Возвращенцы обвиняли сторонников Линь Бяо, «четверки», людей, «отравленных» их «ядом», во фракционности.

Такие фракционеры получали упрек в том, что они не выполняют решения 3-го пленума ЦК КПК. В упрощенном виде эта критика доводилась до масс в виде заявлений о том, что фракционеры отвергают сегодня то, что было решено вчера.

Первый секретарь парткома провинции Сычуань Чжао Цзыян подчеркивал: «Следует обращать внимание на необходимость преемственности основного курса нашей партии. Опыт многих лет говорит нам, что производство может быстро развиваться лишь при условии политической стабильности и устойчивости политического курса… Нельзя из-за того, что имеют место некоторые упорядочения и новые акценты, допускать, чтобы сегодня отрицался вчерашний день, а завтра критиковался сегодняшний. Если отменять вечером то, что было приказано утром, то можно потерять доверие народа, а работающие в низах кадровые работники будут сбиты с толку… К тому же это может негативно сказаться на доверии вообще к партии и социалистическому строю со стороны части масс и молодежи».[798] Кстати сказать, Чжао Цзыян в годы после смерти Мао Цзэдуна все больше выдвигался как один из лидеров партии, смело ставивших вопрос о необходимости покончить с явлениями, которые мешали развитию страны в годы правления Мао Цзэдуна.

Возвращенцы напоминали членам партии и населению страны об опыте «культурной революции», когда были допущены ошибки как в ряде теоретических вопросов, так и особенно в практической политической деятельности. Себя они при этом рекомендовали решительно выступающими против повторения «культурной революции».

При этом они отвергали бытовавшее в годы «культурной революции» утверждение о том, что в 1966 г. в ЦК КПК имел место «ревизионизм». Такое утверждение называлось «ошибочным».[799] Так отрицалась исходная теоретическая посылка Мао Цзэдуна, которой обосновывалась «необходимость» и «своевременность» «культурной революции»; тем самым отрицалось наличие внутриполитических причин для «культурной революции».

Развивая это положение, возвращенцы утверждали, что «главный — и сегодня надо во всеуслышание предупредить об этом будущие поколения — кровавый урок («культурной революции». — Ю.Г.) состоит в том, что ни в коем случае нельзя вновь открывать огонь по штабам всех ступеней китайской компартии». «Культурная революция» характеризовалась как «явный захват вооруженным путем верховной власти в партии и государстве».[800]

Признавая наличие бюрократов и бюрократизма у членов партии, у руководящих работников, возвращенцы в то же время заявляли, что бюрократов следует критиковать, контролировать уставными методами, но ни в коем случае нельзя «свергать», нельзя применять метод «всестороннего захвата власти». При этом предлагалось одновременно бороться и против бюрократизма, и против анархизма.[801]

Вполне вероятно, что возвращенцы намеренно сгущали краски, драматизировали обстановку, подавали ее таким образом, как будто бы существовала серьезная угроза того, что выдвиженцы «культурной революции» могли в 1979 г. начать новую «культурную революцию», призвать к «всестороннему захвату власти», к нанесению «удара по штабам» и т. д. В то же время нельзя не видеть, что выдвиженцы «культурной революции» спекулировали на тезисе о наличии в партии тех же самых явлений, которые вызывали в свое время «культурную революцию»; выдвиженцы «культурной революции» как бы напоминали возвращенцам, что среди масс их призывы к борьбе против бюрократизма и против «правого уклона», «ревизионизма» могут найти поддержку в партии. Представляется, что выдвиженцы «культурной революции» таким способом пытались удержаться у власти, заставить возвращенцев примириться с разделением власти между сторонниками «культурной революции» и ее противниками. Может быть, их можно различать как «революционеров» (имея в виду «революцию по Мао Цзэдуну») и «строителей».

Возвращенцы же последовательно развивали по разным направлениям наступление против всего курса, предложенного во время «культурной революции». В частности, все настойчивее раздавались требования реабилитировать решения VIII съезда партии, «социалистический строй» того времени. Возвращенцы утверждали, что именно на этом съезде партии были заложены основы правильного политического курса, который затем под воздействием Линь Бяо, Чэнь Бода, Кан Шэна и «четверки» был изменен, что привело к ошибкам и страданиям населения страны.

В мае 1979 г. в печати появились напоминания об «имеющем историческое значение VIII съезде КПК», которые сопровождались призывами «вернуть первоначальный облик социалистического строя».[802]

При этом утверждалось, что после 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва прилагались большие усилия для «восстановления доброго имени научного социализма».[803] Далее следовали предостережения против недооценки опасности «тлетворного яда фашистского и феодального социализма, который осуществляли Линь Бяо и “четверка”». Их «вздорные установки» до сих пор «воспринимаются некоторыми лицами» как правильные и защищаются ими. Эти лица дошли до того, что «бойкотируют марксистский социализм, для построения которого мы сегодня прилагаем усилия».[804] Постоянно раздавались призывы «научиться отличать подлинный социализм от фальшивого». Эти призывы содержались, в частности, в выступлении первого политкомиссара Нанкинского большого военного округа Ляо Ханьшэна на совещании армейских политработников.[805] Газета «Юньнань жибао» указывала: «То, что проповедовала раньше «четверка», есть псевдо социализм всеобщей бедности, а критиковавшийся ею так называемый капитализм как раз и есть научный социализм, который все время отстаивала наша партия».[806]

Таким образом, будучи вынужденными учитывать некоторые требования выдвиженцев «культурной революции», мирясь временно с их присутствием в центральных руководящих органах партии, возвращенцы одновременно решительно защищали свои позиции, углубляли и расширяли критику прежней политики, ответственность за проведение которой пока возлагалась только на Линь Бяо, Чэнь Бода, Кан Шэна, «четверку» и оставшихся у руководства их последователей и единомышленников, а также и людей, находившихся под их воздействием. Борьба в руководстве продолжала оставаться острой. С обеих сторон существовали группировки, которые не могли согласиться на длительный компромисс.

Одной из наиболее характерных черт рассматриваемого периода было развитие процесса пересмотра дел людей, пострадавших в годы правления Мао Цзэдуна, особенно в ходе «культурной революции». После создания на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва комиссии ЦК КПК по проверке дисциплины, работа по реабилитации, которую выдвиженцы «культурной революции» стремились свернуть и которая во многих провинциях и учреждениях до того считалась «в основном» завершенной, теперь под руководством возвращенцев была, по сути дела, проделана заново.

Работу по пересмотру дел возглавляли заместитель председателя ЦК КПК, председатель комиссии по проверке дисциплины Чэнь Юнь и заведующий орготделом ЦК партии Ху Яобан.

Чэнь Юнь настаивал на том, чтобы при пересмотре дел и реабилитации соблюдались следующие нормы: ускорение составления заключений по тем делам, разбор которых не был завершен; пересмотр неправильных выводов по делам и снятие клеветнических обвинений; предоставление подходящей работы тем, кто может работать, но не получил какой-либо должности, либо обеспечение материальных условий для тех, кто не может работать по старости или по состоянию здоровья; принятие соответствующих выводов или необходимых мер по делам умерших, удовлетворительное решение вопросов, касающихся близких родственников пострадавших людей.[807]

Эти принципы были выдвинуты еще в первой половине 1978 г. Вполне вероятно, что это произошло на 2-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва. Однако только с приходом к руководству этой работой Чэнь Юня и особенно Ху Яобана эти принципы стали строго проводиться в жизнь и даже были опубликованы в открытой печати.

Были введены две категории реабилитируемых. Одна состояла из людей, которые пострадали «в период бесчинств Линь Бяо и “четверки”». Другая — лица, пострадавшие по «ошибочным делам» до «культурной революции». Те, кто относился к первой категории, могли рассчитывать на «соответствующее урегулирование последствий», то есть на возвращение к руководящей должности и к работе. Лица, относившиеся ко второй категории, должны были довольствоваться тем, что в их случаях «главным» считалось «политическое решение по делу»,[808] то есть восстановление их репутации, доброго имени.

Процесс реабилитации имел и другую сторону. В ходе пересмотра «неправильных», «несправедливых», «необоснованных», «фальсифицированных» дел накапливался материал для обвинения тех, кто был причастен к организации преследований в годы правления Мао Цзэдуна. Суды над виновными в первой половине 1979 г. не начались. Немногочисленные исключения касались рядовых исполнителей, то есть вожаков или главарей массовых молодежных организаций периода «культурной революции», но не высокопоставленных деятелей, не функционеров КПК. Однако ощущалось, что возвращенцы вели интенсивную подготовку к процессу осуждения виновников травли людей при правлении Мао Цзэдуна.

Именно в этой связи в первой половине 1979 г. появилось толкование вопроса о «социально-исторических корнях» левоуклонистской линии Линь Бяо и «четверки». При этом раздавались заявления о том, что «ревизионистская линия Линь Бяо и «четверки» явилась самой настоящей «левоуклонистской» линией. И теперь, только до конца рассчитавшись с этой «крайне левой» линией, только поняв ее основные особенности, только вскрыв ее социальные исторические корни, можно последовательно разбивать духовные оковы, связывающие мышление, можно делать правильные выводы из урока, который дает опыт культурной великой революции, можно твердо следовать правильной линии марксизма-ленинизма».[809]

Касаясь вопроса о семнадцати годах КНР до «культурной революции», авторы статей в официальной печати продолжали воздавать хвалу Мао Цзэдуну, называть ряд его работ «теоретическим оружием», которым следует руководствоваться и при осуществлении «четырех модернизаций». В то же время они указывали, что при жизни Мао Цзэдуна имело место отрицательное воздействие ошибочных идей, ошибочных уклонов, что в то время «весьма ярким проявлением «левого уклона» были возникшие 1958 г. поветрия шапкозакидательства, волевых решений, коммунизации». Говорилось также, что с 1959 г. Линь Бяо начал выдавать себя за «знаменосца» («идей» Мао Цзэдуна. — Ю.Г.), что в 1958 г. Чэнь Бода предложил упразднить деньги и товар, что некий «советник» (его имя не называлось, но можно было предположить, что имелся в виду Кан Шэн. — Ю.Г) Линь Бяо и «четверки» был таким «левым», что «дальше некуда», «авторитетом в области теории», что Чжан Чуньцяо в 1958 г. всячески пропагандировал «крайне левую» теорию, выражавшуюся в лозунге «покончить с буржуазным правом» и вместе с Чэнь Бода поднял поветрие «коммунизации». Утверждалось также, что в 1957 г. Ло Вэньюань был «злодеем, повсюду избивавшим и мучившим людей», а «в течение длительного времени остававшаяся в тени» Цзян Цин с ее «революционизацией пекинской оперы» выглядела «ужасно» «левой».[810]

Далее утверждалось, что в ходе «культурной революции» Линь Бяо и «четверка» «внедряли систему деспотизма в области культуры, проводили политику отупления народа и всемерно создавали новые культы.

Они превращали отдельные положения марксизма-ленинизма и идей Мао Цзэдуна в религиозные догмы и одновременно решительно отвергали все иностранное, навешивали ярлыки «преклонения перед иностранщиной», «философии раболепия перед иностранным», не желали видеть перемен в мире, закрывали страну, чтобы было удобнее набивать себе цену. Эти их действия, направленные против общего течения, привели к тому, что значительно увеличился разрыв между нашей страной и передовыми государствами мира, народное хозяйство оказалось на грани развала».[811]

Возвращенцы ставили вопрос одновременно и об ошибках целого ряда руководителей в прошлом в «линии», в «теории», и в то же время обвиняли их в преследовании людей, в нарушении законов, в уголовных преступлениях.

При этом речь шла не только о тех, кто уже умер или был отстранен от власти, но и тех сторонниках «культурной революции», которые еще оставались на руководящих постах.

Не случайно в печати появились упреки в адрес тех руководителей, которые, когда начинали вскрывать их ошибки, старались уйти от ответственности, прикинуться «чистенькими», кивая то на «верхи», то есть на Линь Бяо, «четверку», то на «низы», то есть на рядовых исполнителей.[812]

Проявлением линии на подготовку общественного мнения в партии и в стране к публичному осуждению виновников преступлений и репрессий периода правления Мао Цзэдуна была организация в масштабах всей страны кампании критики виновных в смерти Чжан Чжисинь, о чем мы уже упоминали ранее. При этом раздавались призывы объявить в масштабах всей партии учебу у Чжан Чжисинь, подобно тому как Мао Цзэдун призвал в 1960-х гг. учиться у Лэй Фэна. В этой связи представляется уместным еще раз подчеркнуть, что требования наказать главных виновников умерщвления после жестоких пыток по приговору суда за политические взгляды, а точнее, за несогласие с действиями некоторых членов «штаба» Мао Цзэдуна во время «культурной революции» сотрудницы партийного аппарата Чжан Чжисинь в провинции Ляонин сопровождались раскрытием ужасающих подробностей, живо воскрешавших обстановку периода «культурной революции» и подчеркивавших бесчеловечность организаторов «культурной революции»: «Палачи перед смертью перерезали ей (Чжан Чжисинь. — Ю.Г.) голосовые связки, чтобы она не могла выкрикивать революционные призывы».[813] Говорили также, что это было сделано с той целью, чтобы Чжан Чжисинь «не смогла никого обмануть, выкрикнув перед смертью здравицу Мао Цзэдуну».

Складывалась парадоксальная ситуация. Предлагалось уравнять примеры, которым призывали следовать: с одной стороны — Лэй Фэна, который в своем солдатском дневнике писал о любви к Мао Цзэдуну, о преданности ему, о желании учиться у него, с другой — Чжан Чжисинь, которой не дали перед смертью крикнуть «Да здравствует председатель Мао Цзэдун!» в знак протеста против действий тех выдвиженцев «культурной революции», которые, по мнению Чжан Чжисинь, проводили политику, не отвечавшую взглядам Мао Цзэдуна, хотя на самом деле они осуществляли именно «идеи Мао Цзэдуна» в «культурной революции».

Курс на осуждение виновников репрессий был мощным оружием в руках возвращенцев, с помощью которого они сдерживали наскоки выдвиженцев на линию, особенно ощутимо осуществлявшуюся после 3го пленума ЦК КПК 11-го созыва.

Наконец в первой половине 1979 г. возвращенцы добились признания линии на урегулирование положения в экономике. При этом они утверждали, что делают шаг назад для того, чтобы потом сделать два шага вперед.[814] Из их заявлений следовало, что Мао Цзэдун и его сторонники привели хозяйство страны на грань развала.

Возвращенцы осуждали заявления, которые делались как Мао Цзэдуном, так и его последователями уже после его смерти о возможности в обозримом будущем для КНР догнать или перегнать в сфере экономики США и другие западные страны.[815]

В июне было объявлено о том, что в КНР осуществляется урегулирование состояния хозяйства страны.[816] Самой важной задачей урегулирования называлось при этом ускорение развития сельского хозяйства.

Объясняя необходимость прежде урегулировать положение в области экономики, а затем уже браться за ее модернизацию, возвращенцы говорили о том, что следует учитывать две особенности Китая: слабую экономическую базу и большое население.[817] Вопрос об экономике, о необходимости взять курс на урегулирование положения в хозяйстве страны, наряду с вопросом о наказании по закону виновников репрессий периода правления Мао Цзэдуна, был одним из двух главных рычагов, с помощью которых возвращенцы, с одной стороны, решали жизненно важные проблемы страны и народа и, с другой — вели борьбу против выдвиженцев «культурной революции».

В первой половине 1979 г. появились утверждения о том, что следует вести борьбу против двух уклонов: против обожествления феодализма, то есть против продолжения политики, проводившейся при жизни Мао Цзэдуна, а также бороться против копирования иностранного (как советского, так и западного) опыта строительства экономики.

Таким образом, продолжались попытки найти линию, для начала хотя бы в сфере экономики, свободную от установок Мао Цзэдуна, а также не основанную на догматическом толковании марксизма-ленинизма, не базирующуюся также и на западных учениях, отличную от теории и практики и маоизма, и социализма, и капитализма, от следования в фарватере любого из них. Возвращенцы предлагали использовать все, что могло пригодиться из теории и практики всех трех упомянутых «измов», но утверждали, что в КНР проводится и будет проводиться собственный курс. Таким образом, расковывалось мышление, сохранялось лицо, а на вооружение предлагалось брать все, что могло оказаться полезным, без идейных шаблонов и ограничений.

Перед созывом 2-й сессии ВСНП 5-го созыва возвращенцы провели серию заседаний провинциальных партийных руководящих органов и выступили с осуждением попыток выдвиженцев «культурной революции» отойти от установок 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва.

На расширенном заседании бюро комитета КПК провинции Хубэй первый секретарь этого комитета Чэнь Писянь следующим образом охарактеризовал обстановку в партии после упомянутого 3-го пленума ЦК КПК: «В последнее время среди членов партии и кадровых работников не было полного единодушия в понимании обстановки со времени 3-го пленума и отмечались некоторые разногласия во взглядах на курс и установки 3-го пленума». В результате возникло идейное течение, представители которого сомневались в правильности решений 3-го пленума и даже выступали против этого пленума: «Небольшое число товарищей считают, что после 3-го пленума стало трудно работать, а отдельные даже утверждают, что после пленума политика поправела».[818]

Многие руководители провинциальных организаций КПК заявили, что выступления против 3-го пленума ЦК КПК и его решений являются проявлениями течения, которое, судя по его обличью, может показаться «ультралевым», действующим «под знаменем» Мао Цзэдуна, но, по существу, выступает «против идей Мао Цзэдуна».[819]

Возвращенцы признавали, что этому течению удалось поднять ветер по всей стране, что было тогда легко сделать в КПК, учитывая условия, создавшиеся вследствие политики, проводившейся в последние десятилетия жизни Мао Цзэдуна. Возвращенцы обвиняли представителей «ультралевого течения» в том, что те «только себя считают революционерами». В этой же связи выдвигались прямые требования осудить «последышей» «четверки», наказать виновников гибели людей, репрессированных при правлении выдвиженцев «культурной революции». Раздавалась также критика тех миллионов членов партии, на которых опирались выдвиженцы «культурной революции» и которые вступили в КПК во время «культурной революции». Этих людей возвращенцы фактически ставили в положение второсортных или неполноценных членов партии.

Возвращенцы также обращали внимание на участие в политической жизни людей, которые хотя и «отличаются по своим взглядам от Линь Бяо и «четверки», но все же придерживаются определенных левацких взглядов, названных «болезнью левоглазия».[820] Эти люди отрицали успехи, достигнутые после 3-го пленума ЦК КПК.

Первый секретарь парткома провинции Ляонин Жэнь Чжунъи в июне 1979 г. заявил, что лица, вступившие в КПК в период «кулыурной революции» и ныне составляющие свыше половины членов провинциальной партийной организации, не обладают элементарными знаниями, необходимыми члену партии, имеют недостаточное представление о партийных традициях и стиле. Он отметил также, что «часть старых членов партии также под порочным воздействием Линь Бяо и «четверки» утратила славные партийные традиции».[821] Такие признания свидетельствовали о том, что назревала острая борьба в партии в широких масштабах; впереди был этап чистки не только в высшем руководстве КПК, но можно было предвидеть очищение партии от значительной части тех, кто пришел в нее во время «культурной революции».

В этой связи на страницы печати выходили обвинения в адрес живых и действовавших в рассматриваемый период руководящих деятелей, выдвиженцев «культурной революции», хотя при этом далеко не всегда эти люди назывались по имени и фамилии. В частности, Фэн Вэньбинь, член постоянного комитета всекитайского комитета НПКСК и один из руководителей высшей партийной школы при ЦК КПК, утверждал, что люди, связанные с «четверкой», представляли собой наиболее опасную часть неоднородных по составу сил, которые выступали как против следования уже упоминавшимся «четырем основным принципам», так и против проводившихся в жизнь установок 3-го пленума ЦК партии. Эти люди, по словам Фэн Вэньбиня, нападали на политическую линию ЦК КПК одновременно с двух сторон — справа и слева.

При этом среди «паршивых овец», выступавших против «четырех основных принципов», имелись «последыши» «четверки». Например, некое лицо, которое «десять лет тому назад шло за «штурмовиками» Ван Хунвэня, Чжан Чуньцяо, Яо Вэньюаня, свергавшими всех и вся». Ныне этот деятель «подстрекает к смуте, подражая в своих действиях заговорщической тактике Ван Хунвэня при создании «главного штаба рабочих» (имелся в виду созданный во время «культурной революции» «главный штаб рабочих-бунтарей Шанхая». — Ю.Г.). Объясняя причину того, что «последыши» «четверки» оказались среди выступавших против «четырех основных принципов», Фэн Вэньбинь напомнил, что «четверка» в свое время культивировала анархизм и буржуазную фракционность, оттирала парткомы. Он заявил, что подобные лица являются «главными подстрекателями» выступлений против «четырех основных принципов»; деятельность этих лиц необходимо расследовать, со всей решительностью разоблачить и нанести по ним удар. Фэн Вэньбинь сказал также, что среди тех, кто выступает против решений 3-го пленума ЦК партии, имелись люди, которые стремились вернуть страну во времена, предшествовавшие свержению «четверки»; они считали всех «революционеров старшего поколения», старые кадры «действующими каппутистами», которых «надо свергать».[822] (Вероятно, здесь Фэн Вэньбинь имел в виду, в частности, такого выдвиженца «культурной революции», как Ни Чжифу. — Ю.Г.)

Возвращенцы подчеркивали недопустимость использования «четырех основных принципов» для попыток возвращения страны «на путь Линь Бяо и «четверки».[823] Они осуждали тех, кто толковал «четыре основных принципа» как нечто отличное от политики, проводившейся со времени устранения «четверки», как нечто дающее основания для попыток сознательно либо стихийно добиваться возвращения страны на путь «четверки».[824]

Наиболее развернутая и резкая критика выступлений выдвиженцев «культурной революции» перед 2-й сессией ВСНП 5-го созыва содержалась в выступлении на 2-м пленуме провинциального комитета КПК Сычуани первого секретаря парткома этой провинции Чжао Цзыяна. Он утверждал, что в партии есть люди, которые подверглись «довольно глубокому воздействию Линь Бяо и «четверки» и в силу этого «не видят прекрасной обстановки со времени 3-го пленума ЦК КПК», «пытаются приписать пленуму проблемы, возникшие в последнее время». Это идейное течение «выступает в ультралевом обличье и может легко сбить людей с толка». Это течение пытается вновь использовать «четыре твердо следовать» (или «твердо придерживаться», то есть «четыре основных принципа». — Ю.Г.) для того, чтобы вновь возвратиться к «искаженным и лживым суждениям» «четверки» и их пути. Это течение, по мнению Чжао Цзыяна, отнюдь не возникло после 3-го пленума, а лишь «всплыло на поверхность в последнее время».

Чжао Цзыян также заявил: «3-й пленум решил перенести центр тяжести работы на осуществление социалистической модернизации. Это является стратегическим сдвигом в истории нашей партии, имеющим эпохальное значение». Это означало, что Чжао Цзыян выступал за окончание этапа выдвижения «политики на первое место», за сосредоточение усилий на решении вопросов налаживания экономики. Он не собирался поступаться решениями 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва.

Далее Чжао Цзыян отметил, что важный урок внутрипартийной борьбы в прошлом состоит в том, что «с легкостью поднимали ветер: как только скажут о каком-то уклоне, так в большинстве случаев, вне зависимости от того, в каком месте, в каких масштабах, среди каких людей возник этот уклон, повсеместно развертывали кампании, начинали проверку на всех уровнях, впадали в крайности, не давали высказать противоположное мнение».

Чжао Цзыян призывал партию: «Когда возникает небольшой вопрос, нужно различать главное и второстепенное, не надо шуметь по пустякам, перегибать и ставить с ног на голову, а надо серьезным образом проводить обследование и изучение, уметь независимо мыслить с научных позиций реалистического подхода, больше внимания уделять анализу проблемы, принимать для ее разрешения соответствующие меры и правильный курс». Чжао Цзыян призывал к пресечению фракционной деятельности в партии.[825]

Характеризуя обстановку в руководстве КПК накануне 2-й сессии ВСНП 5-го созыва, можно наконец отметить, что вопрос об отношении к войне также был предметом разногласий среди руководителей.

С одной стороны, подчеркнуто утверждались шовинистические, гегемонистские установки. В частности, имелись заявления о том, что военные действия армии КНР во Вьетнаме в 1979 г. «полностью соответствовали и отдаленным интересам вьетнамского народа», что «это были глубоко продуманные действия с позиций отстаивания основных принципов международных отношений».[826]

С другой стороны, можно было обнаружить акцентирование положения о том, что военные действия КНР против Вьетнама «способствовали очищению от ошибочных взглядов в вопросе о войне».[827]

Эти заявления позволяли толковать их, по крайней мере, двояко: можно было понять их как простой призыв к модернизации армии, усилению ее мощи; можно было, однако, предположить, что часть военачальников и руководителей партии могла на примере своих неудач в ходе военных действий на территории Вьетнама осуждать идеи Мао Цзэдуна и его последователей относительно «подготовки к войне», отвергать облегченный маоцзэдуновский подход к вопросу о вступлении в войны.

2-я сессия ВСНП 5-го созыва (июнь – июль 1979 г.)

С 18 июня по 2 июля 1979 г. в Пекине состоялась 2-я сессия ВСНП 5-го созыва. Сессия привела к дальнейшему продвижению страны по пути, предлагавшемуся возвращенцами. Было объявлено о том, что 1979–1981 гг. будут временем урегулирования положения в экономике страны. Большой статистический материал, обнародованный в ходе сессии, был предназначен для того, чтобы показать, до какого плачевного состояния довели страну Мао Цзэдун и его приближенные во времена своего правления и как быстро, всего за два с половиной года после смерти Мао Цзэдуна, возвращенцам удалось остановить развал экономики, предпринять ряд разумных мер по ее развитию.

С основным докладом на сессии выступил Хуа Гофэн, который был вынужден фактически еще глубже критиковать самого себя, так как пересматривались те установки относительно развития экономики, которые он сам предлагал в своих прежних докладах как на 1-й сессии ВСНП 5-го созыва, так и на различных совещаниях после смерти Мао Цзэдуна.

В докладе Хуа Гофэна почти не было упоминаний о «культурной революции» и о политике, проводившейся Мао Цзэдуном. В частности, Хуа Гофэн не говорил об опыте сельскохозяйственной производственной бригады Дачжай и предприятий нефтяной промышленности в Дацине.

Хуа Гофэн остановился в своем докладе на проблеме классовой борьбы. Он отметил, что она «еще не завершена». В то же время он заявил, что классовая борьба отныне уже не является «главным противоречием китайского общества и что впредь уже не нужно и не должно разворачивать в Китае широкую массовую классовую борьбу».

Хуа Гофэн не упомянул имени Лю Шаоци в докладе, не подверг его критике. В то же время главную вину за разрушение экономики страны он возлагал на Линь Бяо и «четверку». В докладе Хуа Гофэна на 2-й сессии ВСНП 5-го созыва вновь был сделан акцент на опасности дурного влияния Линь Бяо и «четверки».

В тоже время Хуа Гофэн заявил, что эти «контрреволюционные политические силы», которые «в течение своего десятилетнего неистовства принесли китайскому народу тяжелые бедствия», «в основном разгромлены».

Хуа Гофэн также заявил, что в стране уже проведено «упорядочение партийных, правительственных и военных организаций» и что после этого упорядочения «власть уже в основном находится в руках тех кадровых работников, которые пользуются доверием народа, а контрреволюционная линия Линь Бяо и «четверки» была подвергнута всесторонней и относительно глубокой критике».

Хуа Гофэн явно старался вести дело к тому, чтобы считать борьбу против Линь Бяо, «четверки» и последствий их деятельности «в основном» завершенной.

Хуа Гофэн отметил, что произведен широкий пересмотр огромного числа дел, «сфабрикованных Линь Бяо и «четверкой» на основании надуманных, ложных и ошибочных обвинений»; что в основном разрешен ряд «принципиально важных политических вопросов о правде и неправде» периода «культурной революции»; что правительство приняло меры и по порядку проводит в жизнь «серьезно попиравшуюся Линь Бяо и «четверкой» политику в отношении кадров, интеллигенции, национальную политику, политику в отношении религии, хуацяо, бывших промышленников и торговцев, бывших гоминьдановских служащих, перешедших «на нашу сторону»; что работа по снятию ярлыков с правых элементов «уже полностью закончена», случаи ошибочного причисления к правым уже в целом выправлены; что ведется «работа по пересмотру классовой принадлежности помещичье-кулацких элементов, длительное время занимающихся трудом и соблюдающих законы».

В сфере внешней политики 2-я сессия ВСНП не свидетельствовала о переменах в курсе, который проводился на протяжении последних лет руководством КПК. Хуа Гофэн в своем докладе на сессии отмечал: «Когда движение за критику Линь Бяо и «четверки» углубилось, внешнеполитический курс, сформулированный товарищами Мао Цзэдуном и Чжоу Эньлаем, стал претворяться в жизнь еще лучше, чем прежде. Со времени 1-й сессии ВСНП 5-го созыва Китай открыл новые перспективы в своих международных отношениях и достиг замечательных успехов в этой области, высоко неся знамя борьбы против гегемонизма, в защиту мира во всем мире».

Хуа Гофэн исключил из доклада осуждение американского империализма. Одновременно он подчеркивал, что «социал-империализм является главным источником напряженности в нынешней международной обстановке». Он заявлял, что руководители КПК и КНР будут «придерживаться теории товарища Мао Цзэдуна о трех мирах», будут «объединяться со всеми силами в мире, которые можно объединить на совместные усилия в борьбе против гегемонистской политики агрессии и войны».

Хуа Гофэн, наконец, накануне готовившихся переговоров между СССР и КНР по вопросу об основных принципах отношений между двумя странами, заявил: «Ни для кого не секрет, кто виновен в ухудшении китайско-советских отношений и откуда исходит угроза в районе границ Китая… Перспективы китайско-советских переговоров зависят от того, произойдут ли существенные изменения в позиции советского правительства».[828] Таким образом, Хуа Гофэн выдвигал новые препятствия на пути к решению вопросов, существовавших в наших двусторонних отношениях.

Имелись основания полагать, что по вопросу об оценке советско-китайских отношений, даже об оценке положения в СССР продолжались споры между руководителями в Пекине. Подтверждением этого может, в частности, служить тот факт, что в газетах именно во время 2-й сессии ВСНП 5-го созыва было напечатано: «Что касается опыта социалистического строительства, то здесь уже имеется международный опыт, которому мы должны уделять внимание и как следует изучать. Однако условия в других странах во многом отличны от условий в нашей стране, поэтому мы должны, опираясь на собственную практику, определить закономерности социалистического строительства в нашей стране».

Далее говорилось: «Социалистические революции в различных странах не могут не идти по общему пути, поскольку он содержит в себе закономерности, которые базируются на общих условиях. Если отрицать эти общие условия, оторваться от этого общего пути, то можно совершить ревизионистские ошибки… Однако нельзя игнорировать специфические условия данной страны, нельзя механически переносить опыт других стран в условия собственной страны… Социалистические страны в своем экономическом строительстве должны оказывать друг другу помощь, однако упор должен делаться на собственные силы народа страны. Лишь при наличии этой основы внешняя помощь может сыграть эффективную роль».

Все это было сказано в статье члена комиссии по проверке дисциплины ЦК КПК Ван Жошуя. Статья была написана в 1961 г. Опубликована в шестом номере журнала «Чжэсюе яньцзю» за 1979 г. В редакционном примечании в статье говорилось, что она «еще не могла быть опубликована» в то время, когда она была написана.[829] По сути дела, опубликование статьи Ван Жошуя реабилитировало взгляды Лю Шаоци на вопросы внешней политики в первой половине 1960-х гг.

Представляется, что существовали, по крайней мере, два подхода к отношениям с нашей страной. С одной стороны, Дэн Сяопин, Хуа Гофэн и прочие, будучи последователями Мао Цзэдуна в его внешнеполитическом мировоззрении, стремились в то время прежде всего добиться не только установления дипломатических отношений с США, но и закрепить эти отношения. Им представлялось, что этому будут способствовать, во-первых, решительное осуждение нашей страны, во-вторых, военные действия армии КНР на территории Вьетнама, в-третьих, прекращение прямого осуждения американского империализма. Именно в этой связи Дэн Сяопин и выдвинул тогда призыв создавать единый всемирный фронт борьбы против нашей страны, фронт с участием КНР, США, Японии, государств Западной Европы. Дэн Сяопин в 1979 г. призывал США, Японию, Западную Европу совместно бороться против, с его точки зрения, главного врага, то есть против нашей страны.

С другой стороны, приверженцам внешней политики Мао Цзэдуна, Дэн Сяопину и иже с ним, приходилось считаться с тенденцией, которая, по сути дела, отрицала отношение Мао Цзэдуна к нашей стране, продолжала курс Лю Шаоци и Пэн Дэхуая на нормальные отношения между нами и решение всех спорных вопросов, включая и вопросы о границе и территориях. Приверженцы этих взглядов, прежде всего Ху Яобан, Чжао Цзыян да и Чэнь Юнь, предпочитали нормализовать отношения с нашей страной, прекратить называть ее несоциалистической и ревизионистской. Они полагали, что КНР заинтересована в нормальных отношениях и с нашей страной, и с США.

Их предложения были настойчивыми. Курс Мао Цзэдуна в отношении нашей страны, во всяком случае в том, что представляло собой пограничную войну против нас, начало по пекинской инициативе военных действий против нас, оказался в значительной степени дискредитированным после событий 1969 г. на острове Даманском и в районе Жаланашколя. Большинство людей в КНР, хотя и могли с сочувствием относиться к бумажной войне, но не хотели по-настоящему воевать против нас. С этим приходилось считаться и Дэн Сяопину.

В то же время компромисс между двумя позициями на практике в 1979 г. вылился в установление дипломатических отношений КНР с США и проведение переговоров правительственных делегаций СССР и КНР. При этом Дэн Сяопин предпочитал подвесить и не решать вопросы о границе, а также о якобы существовавшей угрозе с нашей стороны Китаю. При этой предпосылке Дэн Сяопин был согласен вступить в переговоры, принимая во внимание и то, что после установления дипломатических отношений КНР с США, восстановление нормальных отношений с нашей страной мопю послужить дополнительным рычагом, способствующим укреплению позиций КНР в ее отношениях с США.

Возвращаясь к докладу Хуа Гофэна, можно отметить, что, характеризуя международную обстановку в целом, он подчеркивал, что «схватка между гегемонистами становится все острее. А поэтому мы непременно должны повышать бдительность, активно вести строительство в нашей стране и в армии. Мы должны развернуть армейское строительство, чтобы быть готовыми к защите нашей социалистической родины, к защите четырех модернизаций».[830]

Е Цзяньин, выступая на сессии ВСНП, говорил, что в НОАК, как и в экономике, предстоит осуществить трехлетнее «урегулирование». Он заявил, что проведение мероприятий по урегулированию, преобразованию, упорядочению и повышению боеготовности должно привести к «устранению яда и воздействия Линь Бяо и «четверки», благодаря чему можно будет добиться «повышения боеготовности армии до уровня современных требований».[831] Представляется, что Хуа Гофэн и другие принимали линию возвращенцев с оговорками, старались ограничить рамки борьбы против «культурной революции» и ее курса, против Мао Цзэдуна и его сторонников. Они неизменно проводили мысль о том, что можно на некоторое время дать власть возвращенцам для того, чтобы те осуществили урегулирование в экономике, в армии, возможно и в некоторых других сферах жизни страны. В то же время они стремились включать в установки руководства позицию выдвиженцев «культурной революции». Они всегда подчеркивали, что цели развития КНР должны оставаться неизменными, что власть возвращенцам дается лишь для того, чтобы использовать их методы наращивания экономической и военной мощи государства.

Одним из важных рычагов сохранения выдвиженцами «культурной революции» своих руководящих постов было подчеркивание ими правильности внешнеполитического курса Мао Цзэдуна и необходимости преемственности этого курса.

Впервые после 1966 г. Пэн Чжэнь играл активную роль в обсуждении политики страны в ходе 2-й сессии ВСНП 5-го созыва. Он внес на обсуждение проекты уголовного и уголовно-процессуального кодексов. Он выступал глашатаем создания свода законов и соблюдения законности в КНР.

В то же время он шел дальше и открыто выступил с требованиями наказания лиц, ответственных за преступления, за репрессии. В этой связи Пэн Чжэнь говорил: «Любого, кто нарушил законы и совершил преступления, независимо от стажа его работы, служебного положения и прошлых заслуг, надо карать в соответствии с законом; ему нельзя попустительствовать или покровительствовать».[832]

Пэн Чжэнь призывал к наказанию лиц, которые занимаются фальшивыми обвинениями. Проект уголовного кодекса, предложенный комиссией, возглавлявшейся Пэн Чжэнем, предусматривал, в частности, тюремное наказание на срок до трех лет за оскорбление или подтасовку фактов в дацзыбао, сяоцзыбао в отношении критикуемых лиц.[833] Это был один из методов, которыми возвращенцы стремились ограничить возможности выдвиженцев в организации «выступлений масс» с дацзыбао против курса возвращенцев.

Дэн Сяопин не выступал на сессии ВСНП, зато он произнес речь как раз накануне нее 15 июня 1979 г. на заседании 2-й сессии всекитайского комитета НПКСК. В этой речи Дэн Сяопин фактически солидаризировался с давним мнением Лю Шаоци и других руководителей партии, отстраненных от власти Мао Цзэдуном, о том, что китайское общество стало обществом «социалистических тружеников». Дэн Сяопин сказал, что «единый фронт в Китае уже превратился в широкий союз социалистических тружеников и выступающих за социализм патриотов, руководимый рабочим классом и основанный на союзе рабочих и крестьян». В области внутренней политики Дэн Сяопин выпячивал установку о социалистическом характере китайского общества, а следовательно, выступал против теории Мао Цзэдуна о «продолжении революции при диктатуре пролетариата».

В области внешней политики Дэн Сяопин продолжал поддерживать идею о «развитии международного единого фронта борьбы против гегемонизма». В то же время он ничего не говорил об установке Мао Цзэдуна: «Готовиться к войне». Дэн Сяопин не выступил с открытыми антисоветскими заявлениями во время 2-й сессии ВСНП 5-го созыва.

Очевидно отражая общее недовольство в стране, особенно среди возвращенцев, всем, что так или иначе было связано с «культурной революцией», 2-я сессия ВСНП приняла решение, в соответствии с которым ревкомы преобразовывались в местные народные правительства. Иначе говоря, восстанавливалась система административных органов, которая существовала до «культурной революции».

Сессия ВСНП означала также продвижение на руководящие посты ряда возвращенцев. В частности, Пэн Чжэнь занял пост заместителя председателя постоянного комитета ВСНП. Чэнь Юнь, Бо Ибо, Яо Илинь были назначены заместителями премьера Госсовета КНР. Таким образом, позиции возвращенцев непосредственно в правительстве страны усилились. Лю Ланьтао, Лу Динъи, Ли Вэйхань были дополнительно избраны заместителями председателя всекитайского комитета НПКСК 5-го созыва. Лю Ланьтао был избран также по совместительству начальником секретариата всекитайского комитета НПКСК.

В целом на государственные посты назначались исключительно возвращенцы; на них не продвигались выдвиженцы «культурной революции» или новые люди.[834]

2-я сессия ВСНП 5-го созыва явилась очередным шагом возвращенцев по пути пересмотра ряда сторон политики, проводившейся как в ходе самой «культурной революции», так и после смерти Мао Цзэдуна его последователями. В то же время коренные вопросы, то есть вопросы об оценке деятельности Мао Цзэдуна, деятельности Лю Шаоци, теории и практики «культурной революции», оставались нерешенными и после 2-й сессии ВСНП 5-го созыва.

Противоречия внутри партии, среди руководителей по этим коренным вопросам нарастали, что находило отражение даже на страницах печати.

Положение осложнялось тем, что у возвращенцев имелись колебания. Возможно, были трения между различными их группировками. Первый секретарь парткома Синьцзян-Уйгурского автономного района (СУАР) Ван Фэн, например, говорил о недопустимости такого поведения, когда «цепляются за старые счеты, выясняют, кто был прав, а кто виноват»; нужно, чтобы «все, независимо от принадлежности к той или иной группировке, вынесли урок из своего личного опыта и встали на партийные позиции». Ван Фэн подчеркивал, что проблема «обеспечения сплоченности» в Синьцзяне имеет «особое значение» в силу того, что СУАР находится на северо-западной границе страны и является районом проживания многих национальностей.[835] Ван Фэн, таким образом, прямо признавал наличие группировок в партии. Сложность борьбы побуждала его фактически смыкаться с выдвиженцами «культурной революции» в призывах к «сплоченности», к сохранению статус-кво.

Первый секретарь Нинся-Хойского автономного района (НХАР) Лю Сюечжи, назначенный на этот пост в феврале 1979 г., критиковал тех, кто считал, что «ситуация после 3-го пленума хуже, чем в предшествовавшие ему два года».[836] Выступление Лю Сюечжи также свидетельствовало о том, что в национальных районах, в частности в НХАР, у выдвиженцев «культурной революции» еще сохранялись сильные позиции; им даже удавалось противопоставлять политику до и после 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва.

В этой связи появились утверждения о том, что 3-й пленум ЦК КПК 11-го созыва «стал по своей направленности ревизионистским».[837]

Возвращенцы остро реагировали на такие обвинения. При этом они все ближе подходили к вопросу о том, что корень всех страданий населения был в личности Мао Цзэдуна, в его политике. Именно в этом свете целесообразно рассматривать появление в ходе 2-й сессии ВСНП 5-го созыва статьи, в которой говорилось, что люди вполне обоснованно задаются вопросом о том, каким же образом Цзян Цин и трое других «карьеристов» смогли достичь вершин власти; в статье подчеркивалось, что это произошло «в ту эпоху, когда власть не контролировалась ни массами, ни партией» и когда не существовала демократия.[838]

Возвращенцы решительно утверждали тезис о своем положительном влиянии на процесс развития экономики и оздоровления политической обстановки в партии и в стране. Они утверждали, что за год с небольшим после проведения в 1978 г. 1-й сессии ВСНП 5-го созыва в политической жизни страны произошли «самые глубокие со времени 1957 г., года борьбы против правых элементов, перемены». За этот год Китай «продвинулся вперед так далеко», как не могли предвидеть год назад «некоторые китайские и зарубежные обозреватели».[839]

В общем, за прошедший год удалось добиться наиболее благоприятных за последние 30 лет условий для осуществления программы «четырех модернизаций».[840] Утверждалось, что «3-й пленум ЦК КПК 11-го созыва разрешил вопрос о развитии сельского хозяйства, положив начало еще одному — после земельной реформы — золотому веку для крестьян всей страны».[841]

По сути, в 1979 г. параллельно развивались два процесса.

Во-первых, и это было самым главным, начинался действительно «золотой век» для крестьян всей страны, то есть крестьяне, стихийно протестуя против системы, введенной Мао Цзэдуном, разобрали землю для хозяйствования на семейные участки, а такие политики, как Чжао Цзыян и Вань Ли, сумели заставить руководство партии согласиться с этими изменениями; таким образом, внутри страны имело место движение вперед.

Во-вторых, в сфере внешней политики, на чем тогда сосредоточил свои усилия Дэн Сяопин, речь шла о продолжении использования такого средства, как война, и были осуществлены военные действия такой большой страны, как КНР, против такой небольшой страны, как Вьетнам; одновременно Дэн Сяопин призвал США в едином фронте с КНР бороться против нашей страны.

Дэн Сяопин, с одной стороны, не имел отношения к коренным изменениям в жизни крестьян и, с другой стороны, пытался продолжать курс Мао Цзэдуна во внешней политике.

Создавался разрыв между осуществлением реальных интересов китайского крестьянства, подавляющего большинства населения Китая, и внешней политикой Мао Цзэдуна, Чжоу Эньлая, Дэн Сяопина. Реформы в деревне требовали отказа от курса на подготовку к войне, и прежде всего к войне против нашей страны, и от курса на организацию всемирного фронта борьбы против нашей страны.

«Культурная революция» применительно к китайской деревне завершилась крахом «идей Мао Цзэдуна» и его политики; после смерти Мао Цзэдуна именно китайские крестьяне первыми отбросили наследие Мао Цзэдуна. Защитниками интересов крестьян выступили в первую очередь Чжао Цзыян и Вань Ли.

«Культурная революция» применительно к внешней политике продолжалась, прежде всего, усилиями Дэн Сяопина. Возникало противоречие между внутренней и внешней политикой.

В целом возвращенцы в разной степени, но со всей решительностью осуждали, по существу, главные направления политики, осуществлявшейся Мао Цзэдуном и его приверженцами после VIII съезда КПК, прежде всего, в области внутренней политики.

Газеты писали, что в годы «культурной революции» Линь Бяо и «четверка» проводили псевдосоциалистический курс в теории и на практике… Из-за различных субъективных и объективных причин на протяжении двадцати с лишним лет перенос центра тяжести так и не был осуществлен… В конце 1950-х гг. чрезмерное внимание было уделено классовой борьбе, потом начались непрерывные политические кампании, в результате чего главные задачи — экономическое строительство и развитие общественных производительных сил — были оттеснены на второстепенное место. В период с 1950 по 1960 г. наша идеологическая линия в определенной степени находилась в отрыве от социалистической основы; упор делался лишь на субъективные причины, в то время как на объективные возможности внимания не обращали».[842]

В этой обстановке становилось понятным, почему в редакционной статье «Жэньминь жибао» в связи с 58-й годовщиной основания КПК говорилось о необходимости изучения членами партии работ Маркса и Ленина, коммюнике 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва, доклада Хуа Гофэна о работе правительства на 2-й сессии ВСНП 4-го созыва, и в то же время в этом перечне не упоминались работы Мао Цзэдуна.[843]

В газетах было напечатано выступление первого секретаря ляонинского провинциального комитета КПК Жэнь Чжунъи, где была приведена цитата из доклада председателя верховного суда КНР Цзян Хуа на второй сессии ВСНП пятого созыва. Цзян Хуа говорил о том, что в период «культурной революции» примерно 40% судебных дел «контрреволюционеров» были необоснованными, а в некоторых районах эта цифра доходила до 60–70%.

Жэнь Чжунъи напомнил о необходимости принять меры, дабы в будущем люди, подобные Линь Бяо и «четверке», не могли узурпировать власть в партии и государстве. Как только такие люди выходят на арену, заявил Жэнь Чжунъи, устав партии, конституция государства становятся ненужными бумажками. «Конечно, принятие строго научно обоснованных законов является важным. Однако еще более важным является принятие практических мер, направленных на то, чтобы руководящая власть в партии и в государстве находилась в руках подлинных марксистов, в руках верных народу руководителей», — заявил Жэнь Чжунъи.[844]

Таким образом, возвращенцы прозрачно намекали на то, что одними хорошими законами и постановлениями не удастся решить коренные проблемы улучшения внутрипартийной, внутриполитической и экономической ситуации в стране. Ключ к решению вопроса, как подчеркивал, в частности, и Жэнь Чжунъи, был в том, чтобы поставить у руководства «верных народу руководителей», снять тех, кто был запятнан участием в «культурной революции», сотрудничеством с Мао Цзэдуном. Не случайно на сессии ВСНП депутаты говорили о наличии двух явлений, которые, словно веревки, опутывают людей по рукам и по ногам: первое — все еще сохраняющееся существование «запретных областей», «запретных зон», созданных «ультралевой» линией Линь Бяо и «четверки»; второе — пороки в системе, порядке и структуре государственного управления. Это — вопросы, требующие срочного решения.[845] Становилось все яснее, что приближался момент открытого столкновения противоположных мнений по «запретным областям», то есть по оценке Мао Цзэдуна, Лю Шаоци, «культурной революции».

Для периода с момента смерти Мао Цзэдуна и вплоть до середины 1979 г., до 2-й сессии ВСНП 5-го созыва, было характерно параллельное и одновременное развитие ряда тенденций в политической жизни страны и партии.

Во-первых, критика сторонников Мао Цзэдуна (Линь Бяо, Чэнь Бода, Кан Шэна, «четверки», а также ряда лиц, продолжавших находиться у власти в руководящих партийных и государственных органах) дошел до такой стадии, что дальнейшим шагом в его развитии могло явиться открытое осуждение серьезных ошибок в деятельности и теоретических установках Мао Цзэдуна, партийно-политическое и судебное преследование его сторонников, виновных в репрессиях, которым подвергались партийные и государственные руководители, партийные и административные работники в годы правления Мао Цзэдуна, особенно в период «культурной революции».

Во-вторых, реабилитация работников партийного и государственного аппарата, деятелей науки и культуры и т. д., пострадавших в годы правления Мао Цзэдуна, особенно во время «культурной революции», вплотную подвела к восстановлению доброго имен Лю Шаоци и всех тех, кто пострадал от рук Мао Цзэдуна и его сторонников.

В-третьих, обострялось столкновение установок выдвиженцев «культурной революции» и самого Мао Цзэдуна и возвращенцев по вопросу о путях развития Китая, о методах и способах решения экономических и политических проблем. Дело шло к формированию платформы, которая в значительной степени базировалась на взглядах деятелей, проводивших политику урегулирования в начале 1960-х гг. Борьба по идейно-политическим вопросам логически вела к острым и открытым столкновениям между выдвиженцами «культурной революции» и возвращенцами.

В-четвертых, общая возраставшая опасность консолидировала силы выдвиженцев «культурной революции», выступавших под флагом защиты Мао Цзэдуна.

В-пятых, на основе отрицательного отношения как к личности Мао Цзэдуна, так и к политике, которую он проводил в ряде областей, происходило сплочение различных группировок среди возвращенцев.

В-шестых, вместе с тем обострялась борьба между различными группировками возвращенцев.

В целом в течение почти трех лет после смерти Мао Цзэдуна преобладала междоусобная политическая борьба за власть. Формирование идейно-политической платформы к 1979 г. только начиналось. К решению экономических вопросов только приступали, заняться этим; всерьез не удавалось. Сохранялась враждебная нашей стране внешняя политика, хотя и ее затрагивали острые споры между руководителями, часть из которых выражала сомнение в правильности установки Мао Цзэдуна на «подготовку к войне».

Этой главе можно было бы дать иной заголовок. Например: «На пути к временам Дэн Сяопина» или «Ху Яобан — душа и сердце обновления Китая после смерти Мао Цзэдуна».

1976 г. — год смерти Мао Цзэдуна и конец эпохи его правления. Но процесс высвобождения из-под «тени Мао», из-под власти и его идей, его мировоззрения и из-под инерции его политики, инерции воздействия его политических установок и в области внутренней и в сфере внешней политики, и особенно в идеологии, оказался затяжным. Пожалуй, он продолжается и сегодня, в начале двадцать первого века, спустя уже более четверти столетия после смерти Мао Цзэдуна.

На этом пути важные роли играли, в частности, политические деятели, оказывавшие положительное влияние или отрицательное воздействие на выработку политики и в партии, и в государстве.

Возникали альтернативные пути развития страны, формируясь на практике как совокупность политического мышления и политических действий тех или иных фигур.

В этой связи необходимо выделить роль, которую сыграл Ху Яобан на протяжении более чем десятилетия, последовавшего за уходом Мао Цзэдуна.

До «культурной революции» Ху Яобан занимал пост первого секретаря Коммунистического союза молодежи Китая (КСМК). Он оказался среди тех, кого подвергали репрессиям во время этой политической кампании. На своем опыте Ху Яобан ощутил и осознал, что такое «культурная революция», развернутая по инициативе и под руководством Мао Цзэдуна.

После смерти Мао Цзэдуна Ху Яобан, благодаря своим способностям и расстановке сил в руководстве КПК, выдвинулся на роль первого руководителя партии, последовательно занимая посты руководителя организационного отдела ЦК КПК, отдела пропаганды ЦК КПК, с 1980 г. председателя ЦК КПК, а затем, после ликвидации этого поста, с 1982 по 1987 г. генерального секретаря ЦК КПК.

Необходимо сказать, что формально после смерти Мао Цзэдуна высшим руководителем в Китае, председателем ЦК КПК, сначала был Хуа Гофэн (с 1976 по 1980 г.), а с 1980 по 1982 г. — Ху Яобан. Позже пост председателя ЦК КПК был упразднен, что явилось одним из следствий конца эпохи Мао Цзэдуна, и высшим постом в КПК стал пост генерального секретаря ЦК партии. Первым генеральным секретарем стал Ху Яобан, он занимал его с 1982 по 1987 г., затем (с 1987 по 1989 г.) генеральным секретарем был Чжао Цзыян.

Когда председателем, а затем генеральным секретарем ЦК КПК был Ху Яобан, Дэн Сяопин и Чэнь Юнь, конечно же, обладали реальной властью, однако формально находились в тени. При этом Ху Яобан был вполне самостоятельной фигурой и не будучи ничьей марионеткой. Его выдвижение на пост первого руководителя КПК было вполне естественным: он был мудрым человеком, и именно он лучше других осмыслил и выразил интересы людей, намучившихся при Мао Цзэдуне. Он наиболее подходил для роли руководителя, который был способен менять то, что оказалось неприемлемым после смерти Мао Цзэдуна, руководить по-новому, решать новые задачи.

При жизни Ху Яобана в КНР и в КПК существовал «треугольник власти»: Ху Яобан, Дэн Сяопин и Чэнь Юнь. Каждый из них играл свою роль. Только после смещения Ху Яобана и удаления из руководства его преемника — Чжао Цзыяна, — который, по сути, продолжал политику Ху Яобана, в результате интриг власть оказалась сосредоточена в руках Дэн Сяопина и Чэнь Юня. Механизм власти стал иным. Наверху остались только «два старца».

После завершения эпохи правления Мао Цзэдуна был период формального нахождения у власти Хуа Гофэна, который безуспешно пытался навязать стране «абсолютное повиновение» всему тому, что говорил, писал и делал Мао Цзэдун. Однако Хуа Гофэн не мог играть решающей роли и не играл ее.

Затем наступили годы руководства Ху Яобана, вместе с временем руководства Чжао Цзыяна, который, как уже говорилось, практически продолжал политику Ху Яобана, это были почти десять лет движения Китая в направлении демократии и рыночного хозяйства.

Со смертью Ху Яобана и отстранением Чжао Цзыяна Китай вступил в эру Дэн Сяопина, которая характеризовалась, с одной стороны, известным продвижением по пути экономических реформ и в то же время все большим застоем в сфере политической жизни.

Итак, в 1987 г. в результате интриг Ху Яобан был смещен с поста генерального секретаря ЦК КПК и за ним был сохранен лишь формальный пост члена политбюро ЦК партии.

Весной 1989 г. Ху Яобан, переволновавшись во время известных событий, которые закончились подавлением протеста на площади Тяньанмэнь, умер от сердечного приступа. Собственно говоря, сама смерть Ху Яобана сыграла немалую роль в развитии ситуации в 1989 г.

Учитывая это, представляется необходимым попытаться лучше понять Ху Яобана и его деятельность на руководящих постах в партии после смерти Мао Цзэдуна.

В 2001 г. в журнале «Дандай Чжунго яньцзю», который издается на китайском языке в Принстоне (США), появились воспоминания о Ху Лобане, написанные известным в КПК деятелем Ли Жуем. В свое время Ли Жуй, родившийся в 1917 г., был одним из секретарей Мао Цзэдуна по политическим вопросам. Он занял объективную и принципиальную позицию при столкновении взглядов маршала Пэн Дэхуая и Мао Цзэдуна по тому, что именовалось «великим скачком», за что и был репрессирован. Особым гонениям он подвергался во время «культурной революции». После смерти Мао Цзэдуна Ли Жуй занимал пост заместителя заведующего организационным отделом ЦК КПК, а отдел провел громадную работу по реабилитации репрессированных и пострадавших во время «культурной революции». Ли Жуй хорошо осведомлен в хитросплетениях китайской политики второй половины двадцатого столетия. Представляется, что его воспоминания о Ху Лобане могут помочь создать более полную картину того, что происходило, в частности, после смерти Мао Цзэдуна.

Итак, обратимся к воспоминаниям Ли Жуя и приведем их полностью, снабжая по мере необходимости своими комментариями, которые приводятся в квадратных скобках.

Ли Жуй Ху Яобан цюй ши цянь ды таньхуа (Беседы с Ху Яобаном перед его кончиной)

15 апреля 1989 г. Ху Яобан ушел из жизни. Я узнал об этом печальном известии в тот же день. Оно было для меня как гром среди ясного неба. Ведь только позавчера мой сосед Цинь Чуань рассказал мне о том, что кризис уже миновал. На следующий день, 16 апреля, мы с Цинь Чуанем посетили дом Ху Яобана. В траурной комнате мы совершили церемонию. Я не сдержал слез. Передал Дэпину (сыну Ху Яобана Ху Дэпину. — Ю.Г.) написанные мной по этому поводу траурные стихи. Возвращаясь, мы зашли домой к Си Чжунсюню, который тогда работал в ВСНП. От него мы узнали, что при обсуждении вопроса о порядке траурных мероприятий высказывались опасения, что могут возникнуть беспорядки. Вечером того же дня я набросал короткую статью для журнала «Синь гуаньча», озаглавив ее так: «Если ты жив в сердцах людей, ты будешь жить вечно». Собственно говоря, это и была последняя строка из моего траурного четверостишия.

[Итак, смерть Ху Яобана была внезапной и неожиданной. Для круга людей, близких к Ху Яобану, это было огромное горе. Ли Жуй немедленно побывал в доме Ху Яобана, который жил не в «пекинском Кремле», бывшем императорском дворце Чжуннаньхае, где размещались высшие руководители партии, а в одном из городских кварталов, и выразил свои соболезнования сыну Ху Яобана Ху Дэпину. Первая мысль, которая пришла в голову Ли Жуя в связи со смертью Ху Яобана, была мысль о том, что Ху Яобан действовал в интересах народа. В этом действительно главное отличие Ху Яобана от многих других руководителей ЦК КПК. — Ю.Г.]

Именно 5 апреля (1989 г.) я был приглашен в дом Ху Яобана для разговора, который продлился с 14 часов 30 минут до 21 часа 30 минут. Ху Яобан был абсолютно бодр, находился в ясном уме и твердой памяти. Никакой путаницы в его суждениях не было. На ужин он сам приготовил для меня свои любимые домашние блюда. Все было очень вкусно. Он говорил о десяти проблемах. В том числе затрагивал много вопросов, по которым существовали противоречия. Во всех случаях, когда речь шла об этих противоречиях, он не считал, что занимал хотя бы в какой-то степени ошибочную позицию. Он полагал, что проводил правильную линию, соответствующую курсу на открытость и реформы. Что же касается выступления с признанием в ошибках, с покаянием на известном «совещании, посвященного образу жизни, проблемам быта или поведения в быту», то его к этому просто вынудили. В заключение он сказал: «Если ЦК партии заново сделает надлежащие выводы в отношении меня, то это будет справедливо, хорошо. Если же не сделает, то, что же, ничего. Я все равно со спокойной душой отправлюсь на свидание с Марксом».

[К 1989 г., то есть спустя уже более десяти лет после смерти Мао Цзэдуна, между руководителями ЦК КПК существовали и накопились противоречия. Ху Яобан при этом полагал, что он занимал правильные позиции, а следовательно, считал, что другие занимали неверные позиции по вопросам, определявшим политику партии. Ху Яобан спустя уже два года после его отстранения с поста генерального секретаря ЦК КПК утверждал, что это был неверный шаг, желал пересмотра этого решения и говорил, что, если это решение не будет пересмотрено, он уйдет в мир иной с уверенностью в своей правоте и в неправоте тех, кто принял в отношении него несправедливое решение, да еще и вынудил его выступить с некой «самокритикой». — Ю.Г.]

19 апреля (1989 г.) состоялось заседание партийной ячейки комиссии советников при ЦК КПК для того, чтобы почтить память Ху Яобана. Я выступил на этом заседании первым. Рассказал о беседе с Ху Яобаном. Сказал, что это, вероятно, последняя такая пространная беседа Ху Яобана при его жизни. Потому что он ушел из жизни внезапно. Он хотел, чтобы в отношении него выводы были сделаны заново. И это его желание носит характер его завещания. Я попросил комиссию советников ЦК партии в официальном порядке доложить в ЦК КПК о моем мнении. После моего выступления Чжан Гуаннянь заявил о своем недовольстве Ху Яобаном. Хо Шилянь и другие согласились со мной. Чэнь Писянь спросил меня: присутствовал ли кто-нибудь еще при вашей беседе? Я ответил, что на протяжении всего разговора тут же были дети одного кадрового работника. При второй половине беседы присутствовал также и Ху Дэпин.

[После смерти Ху Яобана в среде руководителей партии сохранялось двойственное отношение к Ху Яобану. Одни требовали выполнения его политического завещания, то есть пересмотра решения 1987 г. и признания несправедливости и ошибочности и критики в адрес Ху Яобана и отстранения его с руководящего поста. Иными словами, это были голоса в пользу восстановления той линии в руководстве политикой партии, которая существовала при Ху Яобане как председателе ЦК КПК и генеральном секретаре ЦК КПК. Другие продолжали отрицательно относиться к Ху Яобану и его политике. Из этого следовало, что в, партии продолжалась борьба между представителями альтернативных путей развития страны. После смерти Мао Цзэдуна сначала постепенно возобладала линия, представителем которой был Ху Яобан, однако затем в результате интриг, начиная с 1987 г., другим руководителям удалось не только отстранить Ху Яобана, но и начать навязывать партии и стране иную политическую линию. — Ю.Г.]

15 апреля (1989 г.) я написал следующее траурное четверостишие:

Если бы очиститься от странных и чудовищных для всей Поднебесной несправедливых обвинений;

Как было бы славно, если бы на всей нашей священной земле больше не было бы оскорбленных душ, которым пришлось покинуть мир, так и не добившись снятия с них несправедливых обвинений.

Именно такими были чувства, именно такой была картина в Чжанцзяцзе,

Потому что пока человек живет в сердцах людей, он живет вечно.

В первой сроке я писал о необходимости восстановить доброе имя Ху Яобана, очистить его от всех облыжных обвинений и осудить все ошибочно начатые против него дела.

Во второй строке был заложен двойной смысл: то есть речь шла и о помыслах, думах и желаниях Ху Яобана, связанных с его деяниями при жизни; в то же время это был и протест, жалоба на те обиды, которые были нанесены Ху Яобану при жизни. Ведь именно он, тот самый человек, который восстановил доброе имя такого большого числа людей, сам в конечном счете оказался оклеветан и обесчещен!

Третья строка описывала события 1988 г., когда Ху Яобан приехал в Чжанцзяцзе, что в провинции Хунань, и там на улицу высыпали тысячи и тысячи людей, они теснились по обе стороны улицы и наперебой стремились пожать ему руку. Они все хотели сфотографироваться с ним на память. После этого, когда он прибыл в Наньнин, ему оставалось лишь сидеть взаперти, то есть не показываться из дома.

Четвертая строка не требует пояснений; она и так очевидна.

[В китайской политической культуре свое место продолжает занимать традиция, в соответствии с которой человек стремится в произведении искусства, в словах, да и в каллиграфии, запечатлеть для современников и потомков свою политическую позицию, выразить свои убеждения. Это издревле присуще культуре и менталитету китайцев.

По сути дела, в стихотворении Ли Жуя отражено его убеждение в том, что Ху Яобан проводил правильную политику, которая была поддержана людьми. Даже спустя год после его отстранения с поста первого руководителя КПК простые люди были с Ху Яобаном. Ли Жуй напоминал, что именно Ху Яобан сыграл главную роль при осуждении реальной политики Мао Цзэдуна и его приверженцев во время «культурной революции», направленной против человека в Китае, против людей в Китае. В этом великая заслуга Ху Яобана перед китайцами.

В то же время Ли Жуй со всей решительностью осуждал других руководителей КПК, которые были настолько несправедливы, что создали «дело» Ху Яобана, его самого несправедливо отстранили от руководящего поста. Тем самым они бросили тень и на процесс реабилитации миллионов пострадавших от репрессий периода «культурной революции», да и вообще эпохи правления Мао Цзэдуна.

Ли Жуй фактически показывал, что масса населения страны, большинство народа в Китае, поддерживали Ху Яобана в его борьбе против несправедливой и антинародной, бесчеловечной политики Мао Цзэдуна. Ли Жуй, по сути дела, утверждал, что в руководстве партии после смерти Мао Цзэдуна сохранились, а к 1987–1989 гг. возобладали последователи Мао Цзэдуна, которые в конечном счете сумели путем интриг добиться отстранения Ху Яобана и практически навязать стране свою политику, в которой не было места для обновления и высвобождения из-под воздействия вредоносных для людей идей Мао Цзэдуна или которая состояла ° из двух несовместимых частей: попыток продвигаться вперед в сфере экономики и попыток сохранить в сущности прежнюю маоцзэдуновскую систему в области политики, политической жизни в стране. — Ю.Г.]

«Как было бы славно, если бы в нашем святом отечестве больше не было душ, которым пришлось уйти из мира, из жизни, будучи несправедливо обвиненными, то есть так и не дождавшись того, чтобы с них сняли несправедливые обвинения». Вот уже много лет мои мысли занимает эта мысль. Она снова и снова всплывает и никуда не уходит. И эта его длительная беседа со мной, и его предсмертное желание, его завещание — все это такие вещи, которые мне всегда хотелось в конце-то концов обнародовать. Добиться того, чтобы люди узнали о них, поведать об этом миру. Я чувствую, что это — моя ответственность, это — мой долг. Это тот долг, та ответственность, которую я не могу оттолкнуть, которую я не могу снять с себя, которую я не могу равнодушно отложить в сторону. В 1999 г. исполнилось десять лет с той минуты, как он ушел из жизни. Я уже начинал приводить в порядок свою запись содержания той беседы. По различным причинам в свое время я не смог завершить эту работу над рукописью. В настоящее время я сосредоточился специально на том, чтобы привести в порядок и в хронологической последовательности изложить три его пространные беседы со мной, а также рассказать обо всем том, что связано с этими беседами. Я надеюсь, что благодаря этому я смогу дать возможность душе Ху Яобана найти успокоение на небесах. Время уходит быстро, и я постоянно опасаюсь, что так и не успею сделать того, что должно совершить. Я буду ощущать, что снял с себя бремя и выполнил свой долг только тогда, когда закончу отработку этих материалов. В предлагаемой ниже рукописи жирным шрифтом выделены собственные высказывания Ху Яобана. В круглых скобках помещены мои пояснения. Курсивом выделены записи в моем дневнике того времени.

[Ли Жуй считал, что он должен был выполнить свою главную задачу в конце жизни. Это — мысли, которые приходят к человеку, когда он не только знает, что скоро умрет, но и торопится успеть сказать, оставить людям самое главное.

Главное в данном случае в том, что в КНР и при Мао Цзэдуне и после его смерти, вплоть до начала третьего тысячелетия, преобладали силы, которые не давали проводить политику, отвечавшую интересам народа. В трудных обстоятельствах, которые они сами же и создавали своими неверными действиями, Мао Цзэдун и его приверженцы были вынуждены выпускать на сцену, «на первую линию», давать возможность действовать тем, кто понимал нужды людей, чтобы восстановить спокойствие в стране, а затем убирали тех, кто действовал в интересах народа. Таким образом, при Мао Цзэдуне и после него, на протяжении всей второй половины двадцатого столетия, в КНР лишь на короткие периоды, на несколько лет, удавалось проводить правильную, с точки зрения Ли Жуя и, как он считает, народа, политику, а в остальное время господствовали Мао Цзэдун и его последователи. Следовательно, перед китайским народом продолжает стоять задача — избавиться от наследия и от «тени» Мао Цзэдуна и от его приверженцев и последователей. — Ю.Г.]

Ху Яобан, каким я его знал

До того времени, когда Ху Яобана сняли с поста генерального секретаря ЦК КПК, у меня с ним были только рабочие контакты, у наших отношений не было исторических корней. Когда я работал в комитете по делам молодежи в Яньани, я слышал о Ху Яобане исключительно одобрительные высказывания.

Впервые мы с ним встретились или столкнулись по работе в марте 1958 г. Тогда группа во главе с премьером Чжоу Эньлаем выехала для обследования положения в район Санься, то есть Трех ущелий на реке Янцзы. Мы оказались тогда на одном речном судне. Кто-то играл в облавные шашки, а мы со стороны наблюдали за игрой. В 1959 г. во время Лушаньского совещания, или пленума ЦК КПК в Лушане, мы с ним не были в одной группе. В «Протокольных записях» выступлений на заседаниях этих групп не было почти никаких его высказываний. В мае 1975 г., когда меня выпустили из тюрьмы Циньчэн, я был возвращен на гидростанцию Моцзытань в провинции Аньхой «вести трудовую жизнь». Ранним утром 24 декабря 1977 г., узнав из сообщения по радио о том, что ЦК партии назначил Ху Яобана заведующим организационным отделом ЦК, я всю ночь писал длинное письмо, в котором требовал, чтобы мне было возвращено мое доброе имя. На следующий день я отправил это письмо. Одновременно моя старшая сестра (Ли Инхуа, член партии с 1938 г.) со своей дочерью Ли Наньян неоднократно приходила в дом Ху Яобана. И тогда я получил возможность сначала отправиться в Хэфэй на лечение, а затем в январе 1979 г. я вернулся в Пекин и был восстановлен на работе, в должности. В том же году я написал статью «Воспоминания о Тянь Цзяине». В то время еще не был проведен митинг, на котором Тянь Цзяину было возвращено его доброе имя. Я опасался, что возникнут трудности с публикацией этой статьи, если просто отправить ее в редакцию газеты «Жэньминь жибао». Поэтому я сначала послал ее на прочтение Ху Яобану. Немедленно появилась его резолюция: «Нет никаких оснований не публиковать эту статью; допустим и стиль Лу Синя для этой статьи».

[Из описания истории взаимоотношений Ли Жуя с Ху Яобаном видно, что речь идет о двух людях, которые, каждый своим путем, пришли к сходным или одинаковым выводам относительно политики Мао Цзэдуна. Ху Яобану было прекрасно известно, что Ли Жуй пострадал за поддержку позиции Пэн Дэхуая, за то, что он осудил «великий скачок» и «народные коммуны». Ху Яобан также подержал Ли Жуя в его желании восстановить доброе имя другого политического секретаря Мао Цзэдуна Тянь Цзяина, который был вынужден покончить с собой во время «культурной революции». Следовательно, основным объединяющим Ху Яобана и Ли Жуя моментом было критическое отношение к Мао Цзэдуну. Ху Яобан считал, что именно тот человек, который хорошо знал Мао Цзэдуна и был принципиален, пострадал за это, и может стать его помощником в гигантской работе по реабилитации миллионов китайцев, репрессированных во время «культурной революции». — Ю.Г]

В начале 1982 г. мне исполнилось 65 лет. Я решил уйти на пенсию из министерства энергетики. В это время Чэнь Юнь решил, что меня следует направить в организационный отдел ЦК партии для организации и создания управления по выдвижению молодых кадровых работников. Было решено значительно повысить роль этого управления. Людей в него отбирали особенно строго. Говорили, что с этим делом в организационном отделе тянули целый год и никак не решали вопрос. Причина состояла в том, что в составе организационного отдела ЦК КПК имелись управления, которые ведали местными кадрами или кадрами на местах, в провинциях, кадрами для сферы различных отраслей экономики, кадрами для сферы пропаганды и образования; иначе говоря, в соответствии с распределением участков работы, распределением обязанностей, каждое управление ведало всеми кадровыми работниками, которые работали в той или иной системе, в той или иной области. Вполне естественно, что сюда, конечно же, входил вопрос об отборе и выдвижении кадров из числа молодежи или молодых кадров. И когда возникла мысль создать отдельно такое управление, то разве это действительно не было похоже на то, как в свое время внутри государственного планового комитета появился на время еще и некий «малый Госплан». Я знал, что это крайне трудная работа. У меня имелся опыт, я «поварился» в аппарате ЦК партии в свое время. Мне не хотелось снова погружаться в эту кухню. Мне хотелось «спокойно провести остаток лет». Однако Чэнь Юнь был настроен весьма решительно. Он побуждал меня вступить в должность. К тому же он по недоразумению полагал, что я «могу согласиться только на повышение и не могу согласиться на понижение», а именно по этой причине не желаю становиться начальником всего лишь управления. И тогда мне оставалось лишь подчиниться. В марте того же 1982 г. я был переведен в организационный отдел ЦК КПК. Я всем сердцем и совершенно искренне поддерживал курс ЦК партии на то, чтобы «кадровые работники проникались духом революционности, то есть революционного подхода к работе, чтобы они учились и набирались знаний, чтобы кадровый корпус омолаживался, а также чтобы кадровые работники становились специалистами и профессионалами в своем деле». Я был намерен со всей решительностью проводить в жизнь курс партии на то, чтобы на упомянутой основе отбирать и выдвигать смену, то есть воспитывать кадровый резерв (в то время это именовалось созданием «третьего эшелона»).

[В 1982 г. руководящую роль при решении важных кадровых вопросов в партии играл Чэнь Юнь. Именно тогда мне доводилось слышать от знакомых в Китае, что в КПК двум людям достаточно сказать «всего два слова», чтобы все выполняли их указания. Этими людьми были Чэнь Юнь и Дэн Сяопин, Дэн Сяопин и Чэнь Юнь. Из этого следовало, что после смерти Мао Цзэдуна в известном смысле была восстановлена старая партийная иерархия, сложившаяся после VIII съезда КПК, состоявшегося в 1956 г.

В свое время Чэнь Юнь был выше Дэн Сяопина в табели о рангах. Он занимал пост заместителя председателя ЦК КПК, в то время как Дэн Сяопин был при Мао Цзэдуне всего лишь генеральным секретарем ЦК КПК.

После смерти Мао Цзэдуна из старого состава руководства выжили только Чэнь Юнь и Дэн Сяопин. Чэнь Юнь, конечно же, полагал себя старшим по положению в партии лидером. Дэн Сяопин также претендовал на это. Руководство политикой партии стало на время «двухголовым».

В начале 1980-х гг. Чэнь Юнь имел возможность решать вопросы о назначениях в аппарате ЦК партии. Вполне очевидно, что это делалось по согласованию с другими руководителями и, прежде всего, с Дэн Сяопином. Тем не менее инициатива принадлежала Чэнь Юню.

Представляется не случайным то, что Ли Жуя выдвинул Чэнь Юнь. Вероятно, политически Ли Жуй представлялся Чэнь Юню более близкой по духу фигурой, чем Дэн Сяопину, который и при жизни Мао Цзэдуна, и после его смерти проявлял необычайную осторожность, когда речь шла о тех, кто не нравился Мао Цзэдуну.

Свою роль тут могло сыграть и то, что и Ли Жуй, и, вероятно, Ху Яобан были близки к группе военачальников, которые входили в группу маршала Пэн Дэхуая.

Дэн Сяопин же относился к другой группе, к военачальникам, служившим под командованием маршала Лю Бочэна.

Важно отметить, что Чэнь Юнь решился в 1982 г. на подлинную революцию в кадровой политике партии. Он полагал, что устоявшаяся система работы организационного отдела ЦК ПК не позволяет обновить руководящий кадровый состав партии. Поэтому, наряду с существовавшими отраслевыми подразделениями орготдела ЦК, Чэнь Юнь решил создать некий орган, стоящий выше упомянутых подразделений, управление по подбору новых кадров для руководства всеми областями жизни партии и государства. Руководителем этого управления Чэнь Юнь и решил назначить Ли Жуя. Иными словами, Чэнь Юнь доверил Жую формирование «будущего партии», «третьего эшелона» ее руководителей, молодой смены тогдашнего руководства ЦК КПК и провинциального руководства партии.

Примечательно и еще одно обстоятельство, характерное для мышления руководителей КПК Чэнь Юнь думал, что Ли Жуй отказывался от предложенного ему поста по той причине, что номинально это был пост ниже по рангу, чем его прежняя должность. В то же время Ли Жуй, узнав о таких настроениях Чэнь Юня, поспешил согласиться с предложением, чтобы отвести от себя подозрения в карьеризме. — Ю.Г.]

Конкретные задачи управления по делам молодых кадров орготдела ЦК партии состояли в том, чтобы отбирать и выдвигать кадровый резерв, то есть работников на уровне руководителей провинций и министерств (в общей сложности в итоге проведенной работы были изучены кандидатуры свыше тысячи человек).

Первый этап этой работы заключался именно в том, чтобы обеспечить обновление кадрового состава применительно к делегатам XII съезда партии. В мае 1982 г. была создана группа по подбору кадров для XII съезда. Руководителем этой группы стал Ху Яобан; заместителями руководителя были Юй Цюли, Чэн Цзыхуа. За повседневную практическую работу отвечал Юй Цюли. В группу входили более десяти человек. Я отвечал за работу канцелярии этой группы. В число сотрудников канцелярии входили заведующий управлением делами орготдела и другие сотрудники; они должны были связываться со всеми центральными министерствами и ведомствами, а также с провинциями. Они должны были также готовить и выпускать «Краткие доклады», направляя их на рассмотрение в ЦК партии. Группа работала в Юйцюаньшане. Ху Яобан также отвечал за работу группы по подготовке политического доклада XII съезду партии (Ху Цяому был его заместителем по этой работе). Все работали в Юйцюаньшане. Ху Яобан лишь изредка участвовал в заседаниях группы по подбору кадров. Группа по подбору кадров имела своей задачей подготовку трех списков к XII съезду: список членов ЦК партии, список членов комиссии по проверке дисциплины и список членов комиссии советников ЦК КПК. Мы провели тогда в Юйцюаньшане месяца три-четыре. Работа, конечно же, была сложной и объемной и очень трудной. Иной раз, только для того, чтобы ввести в список одно новое имя и снять из списка только одно старое имя, было необходимо провести длительное исследование вопроса. Изучать проблему снова и снова, неоднократно; принимать решение оказывалось возможным только спустя очень длительное время. Помнится, что мне довелось дважды или трижды представлять Ху Яобану систематизированные доклады. Обычно он легко сходился с людьми. Обмениваться с ним мнениями было просто. Самое глубокое впечатление оставил такой факт. Речь шла о человеке средних лет или даже о молодом человеке, который в то время был довольно известен, но за которым тянулся «должок» времен «культурной революции». Это был работник из системы министерства угольной промышленности. Стоял вопрос о том, оставлять ли его в ЦК партии, так как он был членом ЦК КПК 11-го созыва. Мы с Ху Яобаном дважды или трижды возвращались к дискуссии по этому вопросу. У каждого из нас были свои доводы. В конечном счете Ху Яобан подчинился общему мнению. Этого человека не оставили в списках. У меня же в то время было такое ощущение, что, с точки зрения Ху Яобана (а он был в то время генеральным секретарем ЦК партии), в общем и целом я мог заслуживать его доверия (дело было в том, что я всегда поступал так, как считал нужным, то есть гнул свою линию, невзирая на мнения других людей, и это мне же потом и икнулось; как говорится, кто бубенцы на шею тигра привязал, тому их и развязывать, иначе говоря, сам заварил кашу, самому и пришлось расхлебывать; но об этом я тут говорить не буду, потому что в данном случае речь идет о Ху Яобане). Выполняя обязанности в этой группе по кадровым делам, я был вынужден выдвигать людей и отбирать их, а также утверждать их ввод в состав ЦК КПК, внесение их в список членов ЦК партии. Я никоим образом морально не был готов к такого рода работе. Затем состоялся XII съезд партии. Его историческое значение общеизвестно. В свое время по предложению журнала «Шикань» я написал стихи, восславил этот съезд и выразил свои надежды на него.

[Открывается закулисная сторона подготовки XII съезда КПК, состоявшегося в 1982 г. Оказывается, практическая работа по подготовке и политического доклада съезду, и списка будущего ЦК партии велась под руководством Ху Яобана. В то же время политический доклад ему помогал готовить Ху Цяому, который был известен как один из идеологов партии, сохранивших верность, по крайней мере, части идей Мао Цзэдуна. Что же касается формирования нового состава ЦК КПК, то, судя по словам Ли Жуя, он сам был настроен более решительно, хотел исключить из ЦК КПК всех, кто активно проводил в жизнь установки «культурной революции», в то время как Ху Яобан был более осторожен и лишь под большим давлением согласился с некоторыми предложениями Ли Жуя. Иными словами, Ху Яобан играл тогда ведущую роль в организации всей практической работы партии, сочувствовал новым веяниям, обновлению, но в то же время был вынужден считаться с инерцией прошлого. — Ю.Г.]

У XII съезда КПК был эпилог: о нем не сообщалось в печати, не осталось и кинокадров, его запечатлевших, не осталось и ни одной фотографии. Съезд вот-вот должен был завершиться.

Прозвучали слова Ху Яобана: Вновь избранные делегаты съезда из числа людей среднего возраста и молодежи выразили желание, чтобы я отобрал из их числа от 30 до 40 человек и представил их политбюро ЦК партии и чтобы предварительно были отпечатаны и распространены краткие сведения об этих людях.

Осуществить предложенное оказалось легко. Все было сделано очень быстро. В день закрытия в одном из залов Дома ВСНП, насколько мне помнится, собрались маршал Е Цзяньин, Дэн Сяопин, Чэнь Юнь, Ли Сяньнянь, Дэн Инчао, Пэн Чжэнь. (Со времени пленума в Лушане в 1959 г. мне не доводилось видеть маршала Е Цзяньина. Но почтенный старец меня все-таки узнал.) Председательствовал Ху Яобан. Мне было поручено представлять эту группу молодых людей и людей среднего возраста, одного за другим. Почтенные старцы широко улыбались. Они были очень рады.

[В политической культуре современного Китая это — знаковое событие. Имела место встреча старых руководителей партии с будущими преемниками. При этом все эти 30–40 человек были отобраны сторонниками обновления, реформаторами-демократами.

Иначе говоря, XII съезд партии завершился, по крайней мере, внешним согласием ветеранов с тем, чтобы их в будущем заменили люди, не связанные общим прошлым с политикой Мао Цзэдуна, особенно с политикой периода «культурной революции». Конечно, совсем не обязательно, что это было искреннее приятие некоторыми ветеранами и самой идеи обновления, и ее представителей, включая Ху Яобана, однако важно подчеркнуть, что в момент проведения съезда сложилась ситуация, при которой оказывалось возможным в определенной мере осуществлять процесс обновления и высвобождения от оков старых маоцзэдуновских догм. — Ю.Г]

Начиная со времени после XII съезда партии и вплоть до 1984 г., когда я ушел с поста, мне, исполняя свои служебные обязанности, доводилось иной раз присутствовать на заседаниях секретариата (ЦК КПК). Я своими глазами видел, как проходили заседания секретариата, я видел, как генеральный секретарь вел эти заседания и как решались некоторые вопросы. В 1958 и 1959 гг. мне тоже доводилось присутствовать на некоторых широких и узких заседаниях ЦК партии. Я своими глазами видел, как руководил Мао Цзэдун. Все это дало мне возможность почувствовать, что мы действительно вступили в некую новую эру. То, что раньше представляло собой театр одного актера, арену для одного-единственного оратора, ныне стало местом, где выступали все. (Однако в заседаниях секретариата оба почтенных старца не принимали участия; в новое время мне не довелось присутствовать на заседаниях постоянного комитета политбюро.) Генеральный секретарь в присутствии других людей был просто одним из равноправных участников совещания. Он был человеком небольшого роста. Иной раз, когда он выступал, казалось, что даже стоя он выглядел ростом ниже, чем те люди, которые сидели. Ху Цяому призывал Ху Яобана выступать сидя. Это выглядело как некая опека и никак не радовало.

[Ли Жуй снова и снова обращался к главной теме своего выступления с этими воспоминаниями. Он сопоставлял то, свидетелем чего ему довелось быть в конце 1950-х гг., и то, что существовало в начале 1980-х гг. при руководстве Ху Яобана. Главное отличие было в том, что Мао Цзэдун властвовал единолично, не допуская никакой демократии, никакого обсуждения проблем. При Ху Яобане впервые в истории КПК и КНР установилась атмосфера демократии или относительной демократии, каждый мог свободно высказать свое мнение. Ху Яобан в ходе такого рода обсуждений умел быть лишь одним из равноправных участников совещаний.

Ху Яобан был человеком небольшого роста. Ноу него не было «комплекса Наполеона». В то же время оказавшийся в составе руководства старый идеолог партии Ху Цяому пытался занимать положение некоего «покровителя» Ху Яобана. Вполне вероятно, что Ху Цяому выполнял, прямо или опосредованно, волю или демонстрировал настроения, присущие, возможно, Дэн Сяопину.

Наконец важно еще раз отметить, что политический механизм, сформировавшийся к первой половине 1980-х гг. в КПК, представлял собой сложную конструкцию. Наверху располагались «два старца», Чэнь Юнь и Дэн Сяопин. Они, подобно императрице Цыси, руководили «из-за бамбукового занавеса». На практике это означало, что они, с одной стороны, считая себя выше всех остальных членов руководства партии, не присутствовали на заседаниях руководящего органа партии, постоянного комитета политбюро ЦК КПК. В случае необходимости они вмешивались вход событий, не принимая участия в равноправном по характеру обсуждении вопросов на заседаниях руководства.

В то же время снова возникал известный феномен политической жизни в КПК-КНР. Руководство практическими делами доверили или «свалили» на Ху Яобана. На его долю досталось разгребание горы трудностей, которые оставила эпоха Мао Цзэдуна. Чэнь Юнь и Дэн Сяопин, каждый по-своему, оставались от этого в стороне и лишь по мере необходимости вмешивались в этот процесс. Над Ху Яобаном и другими членами руководства партии постоянно висел дамоклов меч в виде «незримых» «двух старцев», ибо их решение могло перечеркнуть и политическую деятельность, и судьбы официальных членов руководства партией.

Наконец особенностью политического театра того времени была ситуация, напоминавшая описанное в «Театральном романе» М. Булгакова. Существовал механизм руководства партией, во главе которого были «два старца», которые никогда не общались между собой, что затрудняло практическую работу и создавало обстановку неустойчивости. При этом каждый из «старцев» имел в руководстве партии свою креатуру.

Ху Яобан не был креатурой ни Чэнь Юня, ни Дэн Сяопина. Он был вынужденно приемлем на некоторое время и для Чэнь Юня, и для Дэн Сяопина. С ним пришлось мириться, потому что он отражал настроения большинства членов партии и большинства населения страны, когда речь шла об отношении к последствиям правления Мао Цзэдуна и в первый период после окончания эпохи Мао Цзэдуна.

Можно посмотреть на то, что происходило, и с другой стороны, приняв во внимание, что сами Чэнь Юнь и Дэн Сяопин были настолько связаны с эпохой Мао Цзэдуна, что не могли лично выйти на авансцену, ибо, вполне вероятно, быстро допустили бы ошибки в практической работе, вызвав возмущение большинства в партии и в стране своими шагами и проявлением своего «политического нутра». — Ю.Г.]

Мне запомнились два случая применительно к тому, как решались кадровые вопросы. Однажды, когда обсуждались соответствующие вопросы, выступал Ху Цяому. Резким тоном и с суровым видом он грозно вещал: Чжоу Ян, Ся Янь, Ба Цзинь — это троица главарей того, что именуется либерализацией. (Мне доводилось слышать, что Ван Чжэнь, выступая в партийной школе ЦК партии, поносил «этого, как его там, и фамилия у него какая-то чудная, какой-то Ба…».) Тогда никто не возразил, и это предложение как будто бы прошло. Однако Ху Яобан смог защитить Ба Цзиня; правда, ему не удалось защитить Чжоу Яна.

[В начале 1980-х гг. параллельно и одновременно развивались два процесса.

С одной стороны, реабилитация пострадавших во время «культурной революции», возвращение людям, погибшим и выжившим, их доброго имени или их репутации.

С другой стороны, под флагам защиты чистоты коммунистических идей, идеологии социализма, идей Мао Цзэдуна предпринимались попытки заткнуть рот тем деятелям культуры, литературы и искусства, которые только что были реабилитированы и начали активно осуждать идеологию КПК, идеологию времен Мао Цзэдуна, в результате применения которой на практике они и были репрессированы. Главное, с точки зрения этих деятелей культуры, было в том, чтобы осознать бесчеловечность идей Мао Цзэдуна и не допустить их существования в какой бы то ни было форме в Китае.

Внутри высшего руководства КПК в то время сразу же начала активно действовать группа ревнителей «чистоты» коммунистической идеологии, идей Мао Цзэдуна. Самыми заметными фигурами среди них были Дэн Лицюнь и Ху Цяому, а также близкий к Дэн Сяопину генерал Ван Чжэнь. Очевидно, что они ощущали сочувствие к своим взглядам со стороны других членов руководства партии, но прежде всего, возможно, Дэн Сяопина.

Их выступление против обновления велось под лозунгом борьбы против того, что они именовали либерализацией или буржуазной либерализацией или буржуазным загрязнением.

Мишенями своих атак они выбрали Чжоу Яна, Ся Яня, Ба Цзиня. Чжоу Ян до «культурной революции» был заместителем заведующего отделом пропаганды ЦК КПК. Ся Янь был фактическим руководителем китайской кинематографии. Ба Цзинь — один из самых известных китайских писателей двадцатого столетия.

Именно Ба Цзинь наиболее активно выступал за то, чтобы до конца осудить «культурную революцию» и разоблачить ее организаторов и активных проводников. В апреле 1986 г. председатель союза китайских писателей Ба Цзинь в беседе с друзьями сказал: «Я призываю создать музей «культурной революции». Она принесла нашей стране и народу неисчислимые бедствия. Боюсь, что ее воздействие не исчезнет на протяжении жизни нескольких поколений людей. Поэтому необходимо всеми силами ниспровергать «культурную революцию». Это не пустые слова. Необходимо как следует обобщить этот горький исторический урок. Я призываю создать музей «культурной революции» для того, чтобы все, включая нас самих и последующие поколения наших потомков, не забывали этот кровавый урок». Высказывание Ба Цзиня было опубликовано 29 апреля 1986 г. в газете «Янчэн ваньбао».

Характерна также та ненависть к Ба Цзиню и, думается, вообще к свободным и культурным людям, которая сквозила в высказывании близкого к Дэн Сяопину генерала Ван Чжэня, пытавшегося издеваться даже над псевдонимом писателя. Вряд ли Ван Чжэнь знал, что этот псевдоним составлен из фамилий двух людей, которые по духу были близки Ба Цзиню. Речь шла о Бакунине и Кропоткине. Из первого слога в китайской транскрипции фамилии первого из них и последнего слога в фамилии второго и составлен псевдоним «Ба Цзинь». В годы «культурной революции» Ба Цзинь далеко не случайно тайком переводил на китайский язык «Былое и думы» А.И. Герцена, подчеркивая в беседах с друзьями, что в этой книге можно найти многое такое, что помогает увидеть в подлинном свете и поведение Мао Цзэдуна, и его образ мыслей. Ван Чжэнь, вероятно отражая общие с Дэн Сяопином настроения, еще больше ненавидел Ба Цзиня за то, что этот талантливый и влиятельный китайский писатель питал дружественные чувства к нашей стране, особенно к нашей культуре. — Ю.Г.]

Второй случай касался кадров редакции газеты «Жэньминь жибао». Когда критиковали «призыв абсолютно повиноваться всему, что было сказано Мао Цзэдуном, во всем действовать так, как завещал Мао Цзэдун», Ху Яобан был еще в партийной школе ЦК КПК (руководил этой школой). Он очень хорошо наладил сотрудничество с газетой «Жэньминь жибао». Благодаря этому газета действительно сыграла роль рупора курса на последовательное осуществление реформ и на открытость. Именно по этой причине газета и подвергалась более всего нападкам со стороны Ху Цяому, Дэн Лицюня. Редакция газеты «Жэньминь жибао» оказалась в данном случае той самой важной последней позицией, которую они не могли поставить под свой контроль в той области, где они руководили делами. Общеизвестно, что после того, как были репрессированы Ху Цзивэй и Ван Жошуй, в издательстве газеты «Жэньминь жибао» остался один лишь Цинь Чуань, который не подчинялся их приказам. Отдел пропаганды ЦК КПК направил в издательство газеты руководящую группу из четырех человек во главе с Ван Жэньчжи Они хотели скопом выгнать всю прежнюю руководящую команду. В орготделе ЦК КПК некоторые руководители предполагали или были намерены утвердить или санкционировать такое решение. В этот момент появились разговоры о том, что этот самый Ван Жэньчжи на 2-м пленуме ЦК КПК распалился и заявлял: на всех фронтах мы уже подверглись серьезному духовному загрязнению, дело обстоит таким образом, что представляется, что капитализм уже как бы полностью реставрирован. И вот тогда я посоветовался с Чэнь Епином (который в то время был заведующим орготделом ЦК партии), и мы пришли к выводу о том, что представленный на утверждение список (нового руководства «Жэньминь жибао») состоит из одних лишь теоретических работников. А это, пожалуй, не годится. 7 января 1983 г. при обсуждении этого вопроса у Си Чжунсюня присутствовавшие там Цяо Ши, Сун Жэньцюн, Чэнь Епин не согласились с представленным списком. Мало того, я еще и сказал слово в защиту Ху Цзивэя. А также заявил, что Ху Цяому нетерпим к людям. И тогда мы вернулись в отдел и продолжили обсуждение там. Поставили заслон на пути этого проекта. 12 января начальник управления кадров отдела пропаганды явился в орготдел с целью поторопить с решением этого вопроса. Чэнь Епин также сказал мне, что ему звонил Дэн Лицюнь и в разговоре сказал, что я выступаю против предлагаемого решения. В январе я принимал участие в заседании секретариата, на котором обсуждался вопрос о руководстве в Гуанси-Чжуанском автономном районе (ГЧАР) и в провинции Хунань, а также вопросы, оставшиеся в наследство от «культурной революции». Ху Яобан, говоря о статье Лю Цзунъюаня «Осудить стремление мстить», обратил внимание на содержащуюся в ней фразу: «Если члены одного рода будут все время мстить один другому, то разве кому-либо удастся избавить всех нас от хаоса, смуты и беспорядка, которые наступят в результате такого поведения?» Ху Яобан сказал в этой связи, что следовало бы нам учиться у наших предков. Вернувшись домой после этого заседания, я нашел оригинальный текст и понял, что эти высказывания никоим образом не связаны с ситуацией в ГЧАР. И тогда я написал письмецо Ху Яобану, пояснив ситуацию. 19 января на заседании секретариата обсуждался вопрос о кадрах для «Жэньминь жибао». На заседании несколько человек заявили, что выступление Ван Жэньчжи на 2-м пленуме ЦК партии было слишком «левым». А потому никак нельзя допустить, чтобы он принял в свое ведение эту газету. Ху Яобан же сосредоточился на мысли о том, что никак нельзя превращать газету в теоретический орган. Я выступал последним и сказал, что представленный список не подходит, что газета должна реагировать на явления сегодняшней действительности, что это бремя тяжелое, которое нельзя опустить ни на один день, что книжники не способны вести газету. Ху Яобан добавил одну фразу: слово «книжники» надо поставить в кавычки. Дэн Лицюнь присутствовал, но не сказал ни слова. Таким образом, представленный список был отклонен. То, как решался вопрос о кадрах для «Жэньминь жибао», вероятно, углубило у Ху Яобана представление обо мне.

[Борьба в руководстве КПК не прекращалась ни на минуту и после смерти Мао Цзэдуна. Руководство отделом пропаганды ЦК КПК попало в руки Дэн Лицюня и Ху Цяому. Им удалось поставить под свой контроль почти все СМИ в КНР. Только газета «Жэньминь жибао» проводила идеи обновления. В редакции этой газеты прогрессивные позиции занимали Ван Жошуй, Ху Цзивэй, Цинь Чуань. ДэнЛицюню и другим удалось добиться отстранения Ван Жошуя и Ху Цзивэя. Они попытались заменить главного редактора своим человеком — Ван Жэньчжи. Лишь благодаря усилиям орготдела ЦК КПК, в том числе Ли Жуя, удалось найти аргументы, и не допустить назначения Ван Жэньчжи. Ху Яобан был за обновление, но нуждался в доводах, которые формально позволяли ему отвести кандидатуру Ван Жэньчжи. Ли Жуй представил такой аргумент, назвав Ван Жэньчжи «книжником», теоретиком. Ху Яобан зацепился за это и заявил, что газета «Жэньминь жибао» — это не теоретический орган партии, а орган пропаганды практической политики, поэтому «книжникам» в реакции этой газеты делать нечего. Все это свидетельствовало о том, что борьба в руководстве партии была острой, что позиции Ху Яобана и его сторонников последователи Мао Цзэдуна считали ни больше ни меньше, как скатыванием к капитализму. — Ю.Г.]

У моей супруги были двое хороших знакомых — супруги Янь Бинь и Юаньюань. Их родители были в тесных отношениях с Ху Яобаном и его женой. Мать Юаньюань училась вместе с женой Ху Яобана Ли Чжао в университете для женщин в Яньани. На церемонии похорон Ху Яобана я видел, что упомянутые мной люди стояли рядом с родными Ху Яобана. Они часто бывали у нас дома. Поэтому Юаньюань иной раз исполняла роль «связной» между мной и Ху Яобаном тогда, когда нужно было сообщить какую-нибудь новость. От нее я также узнавал о настроениях и размышлениях Ху Яобана, да и о нем как о человеке. Вот кое-что из того, что мне запомнилось.

Ху Яобан наиболее последовательно отрицал «культурную революцию». Он наиболее твердо придерживался «критерия истины». Он считал, что партия больше не может терпеть опасность «левизны». Он до мозга костей запомнил зло, которое принесла «левизна». Он делал упор на таких принципах, как свобода, демократия, гуманность. Он был хорошо знаком с историей развития этих процессов на Западе. Он очень хотел воспринять новые идеи, приходившие извне. У него было всестороннее представление и знание того, что собой представлял Мао Цзэдун. Еще во время «культурной революции» он не подчинялся вслепую. Он всегда думал и имел собственное мнение. Он часто говорил, что ни в коем случае нельзя слепо верить во что бы то ни было, допускать суеверие, нельзя слепо верить никому. Необходима самостоятельность мышления. После того как была разгромлена «четверка», он внес три предложения: во-первых, прекратить критику Дэн Сяопина; во-вторых, вернуть доброе имя тем, кто был осужден несправедливо или по ошибке; в-третьих, взяться за производство. Когда обсуждался вопрос о «критерии истины», то сопротивление исходило не только со стороны Хуа Гофэна, Ван Дунсина, но наиболее решительно против этого выступал Ху Цяому. Когда возвращали доброе имя тем, кто был несправедливо оклеветан или осужден по ошибке, Ван Дунсин не передал архивы первой, второй и третьей канцелярий. Что касается некоторых дел, например дела о 61 человеке, то Ху Яобан, только преодолев сопротивление, зайдя с другой стороны, изыскав иные пути, сумел добиться их пересмотра.

[Итак, именно Ху Яобан, последовательно отрицая «культурную революцию», внес предложение прекратить критику Дэн Сяопина после смерти Мао Цзэдуна. Так Ху Яобан содействовал процессу консолидации внутри руководства партии сил, которые, в различной степени и исходя из различных соображений, понимали необходимость отказа от многих установок Мао Цзэдуна. При этом Ху Яобан первым выдвинул установку о том, что при подходе к любым вопросами следует исходить из того, что все это означает для народа на практике. И здесь основным противником Ху Яобана сразу же выступил Ху Цяому. Вероятно, Ху Цяому пользовался известной поддержкой Дэн Сяопина. Таким образом, отношения между Ху Яобаном и Дэн Сяопином носили не однозначный характер.

Ху Яобан первым в руководстве партии выступил и за реабилитацию пострадавших во времена Мао Цзэдуна. При этом именно он настоял на там, чтобы самые главные и самые «секретные» «дела» периода «культурной революции», находившиеся в ведении члена политбюро ЦК КПК Ван Дунсина, были переданы в орготдел ЦК партии, дабы можно было реабилитировать в конечном счете всех, кто в этом нуждался, вплоть до Лю Шаоци. Иными словами — это был полный пересмотр кадровой политики Мао Цзэдуна.

Наконец, Ху Яобан предложил партии сосредоточиться на вопросах экономического характера. С точки зрения Ху Яобана, экономика должна была получить приоритет перед политикой. И в этом Ху Яобан полностью пересмотрел политику, проводившуюся при Мао Цзэдуне.

В совокупности позиция Ху Яобана состояла из отрицания приоритета «теории» Мао Цзэдуна перед таким критерием ее поверки, как практика; далее, из отрицания политической практики Мао Цзэдуна, прежде всего, его отношения к людям; и, наконец, из отрицания тезиса Мао Цзэдуна о том, что во главу угла следует ставить политику. «Три отрицания» Ху Яобаном теории и практики Мао Цзэдуна, по сути, были равнозначны и «трем утверждениям» Ху Яобана, а именно: утверждению приоритета реального дела, практики перед пустыми фантазиями или иллюзиями, «идеями» Мао Цзэдуна; приоритета значимости человека, человеческой личности перед установкой на правоту лишь одного вождя; приоритета экономики перед пустопорожней, а то и вредоносной для людей, для сотен миллионов людей, политики. Представляется, что именно в этом и состояло то, что стало в дальнейшем именоваться в КНР и в КПК реформами.

Мало того, Ху Яобан, судя по высказываниям тех, кто хорошо знал его настроения, выступал за свободу, демократию и гуманность. Думается, что именно в этом для него состояло то, что в дальнейшем стало именоваться в КПК и в КНР открытостью Китая. — Ю.Г.]

Работая в центральной комиссии (ЦК КПК) по проверке дисциплины, он сосредоточил свои главные усилия на нормализации, демократизации внутрипартийной жизни, исходя из того, что добиться здорового развития можно лишь при том непременном условии, что будем избегать таких ошибок, как функционирование патриархальной системы, существование ситуации, при которой считается, что если один человек (первый руководитель) что-то сказал, то, значит, так тому и быть. Под его руководством был выработан проект «Некоторых правил внутрипартийной политической жизни». Ху Яобан взялся за партийное строительство, начав именно с этой основной ее стороны.

[Ху Яобан проводил внутри партии мысль о том, что нельзя допускать никакого культа личности. Это означало полное отрицание культа личности Мао Цзэдуна. — Ю.Г.]

Занимаясь отбором и выдвижением молодежи, он был в этом деле активнее всех, он крепко взялся за проблему и не ослаблял усилий. (В ходе работы по отбору и выдвижению «третьего эшелона», я убедился в этом на своем личном опыте. Кое-кто лишь болтал языком, иные были настойчивы, лишь когда речь шла о детях функционеров, кадровых работников, либо чрезмерно опекали своих сыновей и дочерей; третьи твердолобо добивались «сочетания кадров старшего, среднего и молодого поколений, то есть того, чтобы дело обстояло следующим образом: «мы подсаживаем кого надо на лошадь и ведем ее за узду на протяжении некоторого времени».) Именно в те годы наверху и обратили внимание на Чжао Цзыяна, Цзи Дэнкуя. Еще в 1964 г. Ху Яобан предлагал сделать Чжао Цзыяна преемником на посту руководителя ЦК КСМК.

[Ху Яобан уделял особое внимание отбору и продвижению на высшие руководящие посты тех, кто разделял его же, демократические, убеждения. Важно подчеркнуть, что именно Ху Яобан еще в 1964 г., до «культурной революции» и как раз в то время, когда ситуация в партии и в стране в известной степени выправлялась после провала «великого скачка», предлагал сделать Чжао Цзыяна своим преемником на посту первого секретаря КСМК. Впоследствии, в 1987 г., именно Чжао Цзыян сменил Ху Яобана на посту генерального секретаря ЦК КПК. — Ю.Г.]

У Ху Яобана напрочь отсутствовали мысли о создании каких-либо блоков или фракций. Он был настроен резко против фракционности. Ему претили выражения типа: «Это — человек такого-то». Он часто повторял: «Я — человек партии»; «Мао Цзэдун, Чжу Дэ, Е Цзяньин, Хэ Лун, Тань Чжэн… помогали мне; Линь Бяо тоже очень хорошо относился ко мне; после того как была одержана победа в войне сопротивления (Японии), он настоял на том, чтобы я вместе с ним отправился на фронт». После того как возникло «дело Линь Бяо», Ху Яобан еще глубже осознал и прочувствовал вред таких явлений, как горное местничество, фракционность. В этой связи он говорил: «В этих случаях и проявляется самый большой отрыв от масс».

[Ху Яобан оказался приемлемой для большинства в руководстве КПК фигурой на посту руководителя партии в значительной степени потому, что он действительно стремился не принадлежать ни к одной из фракций. В то же время весьма показателен перечень имен тех, кто, по словам Ху Яобана, помогал ему. Ху Яобан начал с Мао Цзэдуна, а затем фактически называл исключительно военачальников, причем принадлежавших к различным группировкам внутри армии и партии. Таким образом, у Ху Яобана имелась в определенной степени и на определенное время, при определенных обстоятельствах поддержка со стороны ряда военачальников, в частности маршала Хэ Луна. Попутно можно отметить, что Ху Яобан позволял себе позитивно отзываться о Линь Бяо и выделял в качестве упрека ему не выступление против Мао Цзэдуна, а отрыв от масс. — Ю.Г.]

Всю жизнь он любил читать. Уважал знания. Весьма уважал знающих людей. В Яньани Мао Цзэдун хвалил его за то, что «у него острый ум и он речист, у него хорошо подвешен язык». Он часто повторял, что следует оберегать интеллигенцию, то есть людей, обладающих знаниями. А также всеми силами оберегать тех среди упомянутой категории людей, кто пострадал от «упорядочения», от репрессий. После «культурной революции» он со всей решительностью выступал против всего того, что в прошлом оборачивалось репрессиями. Выступал за то, чтобы по-настоящему осуществлялся курс на то, чтобы «расцветали сто цветов и соперничали между собой сто школ». При этом дело не ограничивалось только высказываниями. Напротив, он добивался последовательного проведения в жизнь этих установок; добивался того, чтобы видны были результаты этой работы.

[В отличие от Мао Цзэдуна, который предпочитал использовать людей, представлявшихся ему «чистым листам бумаги», Ху Яобан с уважением относился к знаниям, к их носителям и действительно добивался реабилитации именно этих людей, может быть даже в первую очередь. — Ю.Г.]

Конечно же, у него тоже были недостатки, слабости. Хотя при подходе к возникавшим вопросам он всегда формировал свое мнение после углубленного обдумывания ситуации, однако иной раз он проявлял излишнюю горячность; когда говорится слишком много слов, трудно избежать промахов. Он никогда не ставил себя в положение непререкаемого авторитета, никогда не занимался сооружением вокруг себя линии обороны. Иной раз он даже не ощущал того, что кое-кто строил против него темные замыслы. После «культурной революции» он проводил по отношению к партийным работникам, к кадровым работникам или функционерам партии политику, которая выражалась в формуле: «Большая часть работы состоит в том, чтобы добиваться изменения у людей их ментальности, их мышления, понимания ими хода вещей и ситуации, и при этом надо поменьше заниматься заменой одних людей на других». Его решения использовать некоторых людей также вызывало нарекания и критические соображения.

[Горячность Ху Яобана, увлеченность идеей о том, что любого человека можно использовать в интересах общего дела, лишь бы он изменил свое мышление в правильном направлении, и связанное с этим нежелание устранять или отстранять тех, кто очевидно не мог изменить свой образ мыслей и кто строил козни против самого Ху Яобана, — вот основной недостаток Ху Яобана и в то же время его же весьма привлекательная черта как человека. — Ю.Г.]

После того как Ху Яобан был смещен со своего поста, после того как довелось выслушать нападки на него во время «совещания, посвященного образу жизни», проблемам быта или поведения в быту Ху Яобана, все просто кипели от возмущения и никак не могли успокоиться. Одновременно очень беспокоились о нем. Тогда я написал стихи. Мне хотелось как-то успокоить его.

Я попросил Юаньань передать ему книгу Цянь Чжуншу «Тань и лу» («Об искусстве»). На титульном листе я написал последнюю фразу из приведенного выше стихотворения.

[Загадка отстранения Ху Яобана продолжает волновать и сторонников Ху Яобана, и многих в самом Китае и за его пределами. Вполне очевидно, что Ху Яобан выражал настроения и мысли подавляющего большинства людей тогда, когда он пришел к руководству КПК Очевидно, что он последовательно осуществлял свою программу. В то же время его смещение в начале 1987 г., через семь лет после прихода на руководящий пост в партии, оказалось результатом не только закулисных действий ряда лиц внутри руководства КПК, но актом, который не встретил решительного отпора со стороны значительной части руководства, да и массы членов партии. Что-то изменилось в настроениях людей за эти семь лет. Вероятно, дело было в том, что и известное отрицание «культурной революции» и реабилитация пострадавших во время нее людей — все это было уже осуществлено. Бороться дальше против «наследства» «культурной революции» многие не хотели по разным причинам, в том числе и потому, что желали покоя и думали, что можно обойтись без последовательного разоблачения неправоты Мао Цзэдуна и его приверженцев. Все это затянуло период застоя в КПК и в КНР, усугубило болезнь и сделало ее хронической. — Ю.Г.]

Одновременно я послал ему с Юаньюань свои книжки «Лундань цзы цзи» и «Лунь Санься гунчэн» с просьбой прочитать их. Последняя из этих книжек была опубликована в 1985 г. Я передал тогда в редакцию газеты «Жэньминь жибао» предисловие к этой книжке. Цин Ян переслал его в секретариат ЦК партии. Кто-то сказал мне, что Ху Яобан запретил печатать эту мою болтовню.

Мне не было известно о том, что Ху Яобан любит классическую поэзию. Вскоре Юаньюань принесла мне три стихотворения Ху Яобана с просьбой внести в них исправления. Первое называлось «Я вновь поднимаюсь на гору Тайшань». Два других это «На память Ли Жую» и «Отклик на труд товарища Ли Жуя, который не согласен с сооружением водохранилища в Санься». Мне показалось, что он довольно хорошо понял и мои настроения, и меня как человека, а также в подробностях понял то, что происходит на строительстве в районе Санься, и вред этого. В его стихах появился образ Святой с гор Ушань, а в последних строках он выражал свои обиды. Он говорил о той ране, которая появляется в душе человека, когда «течение жизни и работы» прерывается или останавливается на полпути. Во всех трех его стихотворениях я сделал поправки формального характера и попросил Юаньюань вернуть их автору. Попутно попросил передать ему десяток сборничков древней поэзии и книги о размере и рифме в поэзии.

[Важно отметить, что и Ли Жуй и Ху Яобан, очевидно, в разной степени, но отрицательно относились к идее соорудить плотину на реке Янцзы в районе ущелий Санься. С нашей точки зрения, перегораживание реки Янцзы наносит непоправимый ущерб людям, сотни тысяч которых вынуждены переселяться из родных мест, представляет собой насилие над природой, насилие над рекой, за которое, возможно, придется заплатить огромную цену, но, к сожалению, не инициатору этого строительства, в свое время главе правительства КНР Ли Пэну, и не тем, кто его в этом поддерживал. — Ю.Г.]

Продолжительная беседа с Ху Яобаном в 1984 г. в организационном отделе ЦК КПК

20 января 1984 г. мне позвонили из канцелярии ЦК КПК и сообщили, что Ху Яобан приглашает меня для беседы в три часа дня 21 января. Я тогда подумал, что мне придется выслушать замечания по поводу моей работы с кадрами. Оказалось, что Ху Яобан долго говорил со мной о том, что у него наболело. Придя на работу в орготдел ЦК партии, я без перерывов вел дневник. Поэтому о многом я имею возможность писать в соответствии с фактами. Вот мои дневниковые записи за 20 и 21 января 1984 г.

20 января. Тезисы к завтрашней беседе:

1. Надеюсь, что обстановка в ЦК будет нормальной (то есть вернется к ситуации в прежние годы). Что замыслил Дэн Лицюнь? Вопрос об очищении от духовного загрязнения. Вопрос о газете «Жэньминь жибао».

[Тезисы Ли Жуя важны, они позволяют лучше понять обстановку в руководстве партии к началу 1984 г. Обновление было на подъеме. Уже имелись определенные успехи и в создании более демократичной обстановки при обсуждении вопросов в ЦК партии, и в деле восстановления репутации многих людей, оклеветанных в ходе «культурной революции».

Мне довелось тогда побывать в КНР. Ощущался подъем, воодушевление, удовлетворение «человека с улицы» тем, что уже было сделано и в первую очередь для деревни, и для города, и как вел себя Ху Яобан и те, кто его поддерживал, кто помогал ему вести работу. Люди считали, что тогда, в первой половине 1980-х гг., в КНР проходили процессы, напоминавшие то, что происходило в СССР после двадцатого съезда партии. В КНР говорили, что там уже имело место то, что можно называть «девятнадцатым с половиной съездом партии». Иначе говоря, люди тонко чувствовали, что идет борьба сторонников обновления с теми, кто упорно цеплялся за остатки культа личности Мао Цзэдуна.

Записи в дневнике Ли Жуя свидетельствовали о том, что, наряду с упомянутым подъемом, нарастала волна сопротивления обновлению. Обстановка в ЦК КПК становилась ненормальной. Ощущалось, что Дэн Лицюню и прочим не нравилась атмосфера, которую создавал Ху Яобан. В этой связи уже был выдвинут тезис о «духовном загрязнении». Под «духовным загрязнением» Дэн Лицюнь, да и его возможные покровители понимали выступления Ху Яобана в пользу демократии, обновления не только в сфере экономической политики, но и в политической системе. Им представлялось, что Ху Яобан ведет дело к отказу и от идеологии, и от политической практики Мао Цзэдуна. Это Дэн Лицюнь и иже с ним считали недопустимым. При этом в ходе политической борьбы внутри КПК по-прежнему вещи не называли своими именами. В ходу были «политические формулировки», идеологические штампы; в данном случае себя Дэн Лицюнь представлял как борца за «очищение от духовного загрязнения», а своих противников — как сторонников и проводников «духовного загрязнения», угрожавшего «чистоте идей Мао Цзэдуна». — Ю.Г]

2. То, что мне известно о Ху Цяому; мой взгляд на него: ему никогда не приходилось заниматься проблемами самых насущных материальных потребностей людей (то есть того, что по-китайски называется хворост, рис, масло, соль); ему никогда не приходилось тащить самостоятельный участок работы, то есть единолично отвечать за какую-то работу. Всю жизнь он был просто «пером» или «кистью», то есть только писал, готовил документы. Бывает, что он не признает своих прошлых ошибок. Он стремится утверждать свое превосходство, свой авторитет.

[Серьезным вопросом, с точки зрения Ли Жуя, было то, что идеология находилась в ведении таких лиц, как Ху Цяому — образцового идеолога времен Мао Цзэдуна. Эти лица не только всю жизнь служили лишь «перьями» для изложения мыслей вождя, но и сами «как сыр в масле катались», принадлежа к высшим слоям номенклатуры партии, просто ничего не знали и не хотели знать о реальных условиях существования подавляющего большинства китайского народа. Сила Ху Яобана была прежде всего в том, что он-то был из тех, кто знал истинное положение вещей, кто исходил из заботы о разрешении реальных проблем простых людей в Китае. — Ю.Г.]

3. Вопрос о секретаре и о детях. Предельная осторожность. Внимание или настороженность в отношении слухов.

[Представляется, что Ли Жуй хотел предостеречь Ху Яобана, обратить его внимание на необходимость бдительности в отношении происков политических противников. Ли Жуй был обеспокоен недостатком Ху Яобана, который всегда старался оставаться как бы «вне и выше» интриг в руководстве партии. — Ю.Г.]

4. Вопросы науки и техники — это прежде всего (вопрос о том, что государством управляют специалисты). Наука включает в себя марксизм.

Вопрос о непомерном честолюбии (Санься). Министерство ирригации: «одна гидро– и три атомных». (Поездка Цянь Чжэнъин в США: получить американскую помощь, заем для строительства в районе Санься и трех атомных электростанций.)

[Позиции Ли Жуя и Ху Яобана были, очевидно, близки или совпадали в том, что касалось вопросов управления страной. Речь, прежде всего, шла о том, что вместо «ганьбу», то есть «кадрового костяка партии», практически «партийных чиновников», номенклатуры, политкомиссаров государством должны были управлять профессионалы и специалисты.

Очевидно, что Ли Жуй, как и Ху Яобан, стремился к тому, чтобы переставить местами в сознании членов партии, да и всего общества науку и марксизм. При Мао Цзэдуне считалось, что марксизм и «идеи Мао Цзэдуна» превыше всего, что наука должна «подчиняться революции», «идеям Мао Цзэдуна» и марксизму в его маоцзэдуновском же понимании. Ху Яобан и его приверженцы, очевидно, видели свою задачу в том, чтобы ориентироваться на науку, полагая, что марксизм — это лишь одна из составных ее частей.

Характерным представляется и то, что в Китае в двадцатом веке всегда то подспудно, то явно происходила борьба по вопросу о том, что есть «учителя» Китая или кто такие «учителя Китая», кого можно считать «учителями Китая». Одни, такие как Мао Цзэдун, считали, что «учителя Китая» — это в какой-то степени Маркс, Ленин, но прежде всего, сам Мао Цзэдун и их идеи. Другие полагали, что двумя главными «учителями Китая» были «госпожа Наука» и «госпожа Демократия». Вполне очевидно, что Ху Яобан принадлежал к тем, кто разделял такого рода убеждения. Наконец, здесь затрагивались важные вопросы политического, международного и экономического характера. Речь шла о столкновении внутри руководства КПК и КНР сторонников разных мнений по совершенно конкретным вопросам. Это были проблемы обеспечения страны электроэнергией. Существовал амбициозный план создания одной громадной гидростанции на реке Янцзы в районе ущелий Санься и трех атомных электростанций. Причем были те, кто полагали возможным и нужным обратиться к США с предложением сотрудничать в сооружении четырех этих объектов. Предполагалось просить США предоставить громадный заем для строительства этих станций.

Таким образом, речь шла о перспективах стратегического сотрудничества с США на столетие вперед. Это был очень сложный вопрос.

Здесь также существовали разногласия. Одни, такие как Ли Пэн, считали это возможным. Другие, вероятно и Ху Яобан, проявляли осторожность и относительно всех такого рода громадных проектов, стремясь быть «поближе к земле», к реалиям китайской жизни, да и не думая, что США пойдут на такого рода сотрудничество.

Важно заметить, что речь шла, очевидно, и о будущих отношениях и с США и с СССР. По сути, Дэн Сяопин предполагал после смерти Мао Цзэдуна, на рубеже 1979–1980-х гг., что можно будет «склониться в одну сторону», в сторону США, на основе создания «общего всемирного фронта борьбы» против СССР, и в результате добиться от США громадных кредитов.

Тут просматривалась инерция мышления, стремление повторить в новом варианте то, что было сделано в 1949 г. применительно к СССР. Однако при этом не учитывалось, что США — это не наша страна, которая в 1949 г. действительно и дала КНР заем, и оказала неоценимую помощь, особенно предоставив в ее распоряжение умы наших лучших специалистов.

Вероятно, Ху Яобан, в отличие от Ли Пэна и Дэн Сяопина, выступал за сбалансированную политику в отношении СССР и США, выступал за то, чтобы вести дело к нормализации отношений с нашим государствам.

Ли Жуй хотел обменяться мнениями с Ху Яобаном по этим вопросам, обратив внимание на амбициозность и честолюбие авторов упомянутых проектов, сомнительных, по крайней мере, применительно к гидростанции в районе Санься, прежде всего, потому, что не было уверенности в том, что плотина на Янцзы окажется надежной, а также в связи с последствиями перегораживания плотиной высотой до 185 метров такой громадной реки, как Янцзы. Причем речь шла не только о министре Цянь Чжэнъин, но и о Ли Пэне, который, очевидно, хотел, спекулируя на этом проекте, заполучить в конечном итоге высшую власть в партии и в государстве. — Ю.Г.]

5. Вопрос об опасениях в связи с «уклоном в сторону отрыва от социализма».

[Спустя менее десяти лет после ухода из жизни Мао Цзэдуна, после того, как крестьяне стихийно разобрали землю из коллективных хозяйств по своим семейным наделам, было начато обновление в городах, в политической и экономической жизни, внутри партии, в ее высшем руководстве, уже возникло мощное сопротивление этим процессам. Причем было выдвинуто «страшное обвинение» в адрес Ху Яобана и его приверженцев — обвинение в «уклоне в сторону отрыва от социализма».

Представляется, что спекуляции на слове «социализм» могли оказаться действенными, особенно они могли воздействовать на номенклатуру партии, которая именно при прежнем «социализме» имела все свои привилегии.

В то же время очевидно, что для Ху Яобана и Ли Жуя было ясно, что не менять ситуацию нельзя, нужно продолжать обновление, преодолевая, если это требовалось, сковывающие рамки прежнего маоцзэдуновского социализма. — Ю.Г.]

6. Вопрос о Хунани. (После реформы структуры на уровне провинций и министерств, вопросы о кадрах, оставшиеся применительно к Хунани, являются сравнительно серьезными; плюс к тому там есть вопросы фракционного характера, оставшиеся от «культурной революции».)

[Перед Ху Яобаном стояла серьезная задача воссоздания вертикали власти в стране. Требовалась новая централизация в условиях новой же относительной демократизации. Но дело было еще и в том, чтобы «выдернуть корни» «культурной революции», ликвидировать остатки той системы, которую создавал Мао Цзэдун в последнее десятилетие своей жизни. Иными словами, в партии существовали две фракционные системы. Одна — сложившаяся с 1920–1930-х гг., где громадную роль играли высшие военачальники, маршалы КНР и их окружение. Другая — сформированная сторонниками и активистами «культурной революции» в последние годы жизни Мао Цзэдуна. — Ю.Г.]

7. Поговорить о деле Дин Лин. (Орготдел ЦК предполагает полную и окончательную реабилитацию Дин Лин, восстановление ее доброго имени.)

[Ли Жуй последовательно выступал за то, чтобы полностью восстановить доброе имя всех тех, кто пострадал в годы правления Мао Цзэдуна. Важно было показать мыслящим и читающим, да и просто грамотным людям в стране, что правы были известные писатели, которых несправедливо «наказывал» Мао Цзэдун. Одним из таких писателей, имевших имя в Китае, и была Дин Лин. — Ю.Г.]

Последней в этот день в дневнике шла такая запись: обстановка в целом — это поддержка Ху Яобана. У Хуан Кэчэна то же самое ощущение. (В то время, в тот год я часто навещал Хуан Кэчэна.)

[Ли Жуй хотел ободрить Ху Яобана, донести до него свое ощущение того, что в целом и в аппарате ЦК партии, и в стране люди настроены в пользу курса, который он проводил.

При этом Ли Жуй, далеко не случайно упомянул имя Хуан Кэчэна. В свое время Хуан Кэчэн был начальником генерального штаба НОАК при министре обороны маршале Пэн Дэхуае. Он стоял вместе с Пэн Дэхуаем в 1959 г., когда единственный член политбюро ЦК КПК Пэн Дэхуай осудил практику «великого скачка» и попытался защитить миллионы крестьян, умиравших от голодной смерти в результате политики Мао Цзэдуна. Хуан Кэчэн был репрессирован вместе с Пэн Дэхуаем. Однако он выжил, пережил «культурную революцию» и вернулся к активной деятельности. Хуан Кэчэн заменил Пэн Дэхуая в качестве руководителя мощной группы военных, служивших под началом Пэн Дэхуая. Поддержка со стороны Хуан Кэчэна могла давать Ху Яобану дополнительную уверенность в своих силах. — Ю.Г.]

21 января (1984 г.). В три часа пополудни я пришел в дом Ху Яобана в Чжуннаньхае. Мы беседовали до шести часов вечера. Целых три часа. Жаль, что это не записано на магнитофонную ленту. Со своей стороны, я в основном изложил свое мнение по подготовленным мной вопросам. Ниже я излагаю то, о чем говорил Ху Яобан.

О дискуссиях 1981 и 1982 гг. (В конце 1980 г. на заседаниях политбюро ЦК и секретариата ЦК имела место дискуссия относительно темпов развития экономики страны в 1981 г. В конце 1981-го дискуссия возникла снова.) По вопросу об экономике выступал несколько острее; ключ именно в вопросе о темпах. Говорил, что нельзя держаться за старые шаблоны и не быть в состоянии оторваться от них. И тогда это вызвало ошибочное понимание у Чэнь Юня, Чжао Цзыяна.

[Ху Яобана, прежде всего, беспокоила ситуация, которая складывалась в экономике КНР. Очевидно, что он хотел поддерживать верные направления в развитии экономики, исходя из своей общей позиции, курса на приоритет решения экономических проблем перед осуществлением неких устаревших политических или идеологических установок.

После того как в конце 1970-х гг. было начато решение насущных и актуальных задач по исправлению последствий «культурной революции» применительно к судьбам людей, неизбежно встали задачи в сфере экономики. Речь пошла и о темпах ее развития. В начале 1980-х гг. Дэн Сяопин настаивал на более высоких темпах. Чэнь Юнь считал, что следовало исходить из реалий и выступать за постепенное сбалансированное развитие, не ставя задачу достижения слишком высоких темпов. Чжао Цзыян, с которым уже побеседовал Чэнь Юнь, поддержал мнение Чэнь Юня.

Ху Яобан тогда не считал возможным противоречить Дэн Сяопину в беседе с ним.

В то же время Ху Яобана в 1984 г. беспокоило то, что Чэнь Юнь и Чжао Цзыян не поняли его позиции. Он всего-навсего был против неких сложившихся в прошлом шаблонов. Однако на практике это могло представляться как возвращение к оторванным от реальной жизни высоким темпам развития экономики. Тут могло возникать недопонимание между Ху Яобаном и, по сути, его единомышленниками по общему подходу к направлению развития страны, в частности в данном случае с Чжао Цзыяном, который в период руководства Ху Яобана занимал пост главы правительства КНР. — Ю.Г.]

Дискуссия о списке объектов производственного характера. (В октябре 1979 г. в газете «Жэньминь жибао» по настоянию и при поддержке Ху Яобана развернулась дискуссия о перечне объектов социалистического производства. Однако кое-кто ошибочно счел, что все это направлено против ряда людей; Ху Цяому тогда заявил, что это может вызвать напряженность, «а это может вызвать взрыв»; на Ху Яобана было оказано давление, а в результате эта дискуссия была вынужденно прекращена.) Никого тогда вовсе и не подвергали критике.

Вопрос об увеличении ВНП в два раза. Летом 1980 г. в Ухане обсуждались вопросы экономического характера, об увеличении ВНП к 2000 г. в два раза. У Чжао Цзыяна, Яо Илиня не было ясного представления об этом, твердого мнения по этому вопросу. Дэн Сяопин задал вопрос: «Как можно добиться увеличения в два раза?» Я ответил: «Добиваться ежегодного увеличения на 7,2%. Стремиться к тому, чтобы достичь 7%, нельзя опускаться ниже 6%». Яо Илинь сказал, что можно установить показатель на уровне 6%; в 1981 г. бороться за 5%, гарантировать 4%. Я рассердился, сказал обидные слова, но они не были обращены ни к кому персонально. В то время никто никого не смог убедить. И тогда все отправились на места. Я набирался энергии на низовом уровне. Готовился к тому что когда я буду выступать на XII съезде, вспыхнет дискуссия. Кое-кто пожаловался на то, что при своих встречах с людьми на местах я говорил, что нам необходимы 10% годового роста. Об этом доложили Ху Цяому. А Ху Цяому доложил Дэн Сяопину. И тогда Дэн Сяопин вызвал меня и поставил ряд вопросов.

Действительно ли я ратую за еще более высокие показатели? Я ответил, что не имею в виду переходить за 7%. (2) Говорил ли я, что не нужно выделять главные объекты строительства? Я ответил, что этого не было. (3) Надо ли осуществлять упорядочение партии? Я ответил, что нужно проводить упорядочение; но весь вопрос в том, как будут написаны соответствующие документы. Фактически я вписал это в доклад на съезде партии.

[Ху Яобан оказался в этом вопросе между двух огней. С одной стороны, Чжао Цзыян, Яо Илинь, Чэнь Юнь полагали, что темпы развития должны быть ниже, чем те, о которых говорил Ху Яобан. С другой стороны, Дэн Сяопин, ориентируясь на донос Ху Цяому, подозревал, что Ху Яобан намеренно выступает за более высокие темпы, чем предлагал он сам.

Ху Яобану приходилось оправдываться и перед теми и перед другими. Таковы были издержки желания найти решение, приемлемее и для тех и для других.

Мало того, Дэн Сяопин с сомнением относился к намерениям Ху Яобана осуществить упорядочение партии после «культурной революции».

Несмотря на все эти трудности, Ху Яобан оставался первым руководителем партии и сумел включить в доклад на XII съезде КПК свои тезисы относительно упорядочения партии.

Все это свидетельствовало о том, что Ху Яобан не принадлежал к фракциям в партии, не принадлежал ни к крылу Чэнь Юня, ни к крылу Дэн Сяопина и на протяжении известного времени сумел проводить курс, представлявшийся ему правильным. — Ю.Г.]

После 2-го пленума ЦК я говорил на заседании комиссии советников ЦК партии: «Разве всем вам не известно, что я вырос в условиях, когда мне неоднократно пришлось терпеть обиды?» (В особых исторических условиях поднялся наверх; это высказывание убедило всех.)

[В первой половине 1980-х гг. в партии с уважением относились к тем, кто пострадал от репрессий и сумел продвигаться наверх, несмотря на трудности при Мао Цзэдуне. Ху Яобан был вынужден напомнить об этом на пленуме ЦК партии уже после XII съезда. Это был и скрытый намек на то, что те, кто выступал с критикой деятельности Ху Яобана, либо не страдали при Мао Цзэдуне, либо лишь формально теряли на время свое положение в руководстве, что относилось, в частности, и к Дэн Сяопину. — Ю.Г]

Ху Цили понравился Дэн Сяопину. Дэн Сяопин дважды ставил передо мой вопрос о его продвижении. Этот вопрос был решен только после того, как он снова поставил его передо мной уже в третий раз. Об этом в ЦК всем известно. Вне ЦК говорят многое; говорят, что я использую кадры из аппарата ЦК КСМК. Дэн Сяопин защитил Ли Сюефэна.

[Ху Яобана пытались обвинить в том, что он создает свою «комсомольскую» фракцию в руководстве партии. При этом называли имя члена политбюро ЦК КПК Ху Цили, который действительно работал с Ху Яобаном в ЦК КСМК до «культурной революции». Тогда руководящую группу в ЦК КСМК обычно именовали «Сань Ху и Ван» то есть «Три Ху и один Ван», имея в виду Ху Яобана, Ху Цили и Ху Кэши, а также Ван Чжаохуа.

Ху Яобан заявил, что не он, а Дэн Сяопин причем трижды ставил вопрос о выдвижении Ху Цили, который и должен был стать в будущем преемником Ху Яобана на посту первого руководителя ЦК КПК. — Ю.Г.]

Дэн Сяопин считал Ху Цяому пером номер один в партии, но не политиком. В январе 1983 г. в своей речи «Об осуществлении четырех модернизаций, или об осовременивании, о выходе на современный уровень в четырех областях и о проблемах реформ» я говорил о необходимости всесторонних реформ. В то время Ху Цяому находился в Куньмине. Я послал ему текст моего выступления для ознакомления. Он сказал, что весь текст очень хороший, лишь кое-какие мелочи надо опустить, сократить. Оказалось, однако, что в конечном итоге он снова пожаловался Дэн Сяопину. Заявил, что я раздуваю ветер реформ, поднимаю ветер реформ и тому подобное. Ху Цяому считал, что Дэн Лицюнь вовсе не способен что-либо написать. (После того как я высказал свое мнение об этом человеке, Ху Яобан добавил следующее.) Что касается Дэн Лицюня, то в настоящее время пока еще невозможно до конца понять его или узнать о нем всю подноготную.

[Здесь раскрывается еще одна сторона расстановки сил внутри руководства КПК.

Дэн Сяопин исходил из того, что именно он лучше всех разбирается в вопросах политики и должен определять основные направления политики партии. Сюда он включал и вопросы теории и идеологии, которой партия должна была руководствоваться в то время.

Очевидно, что в Ху Яобане Дэн Сяопин видел подходящего на определенное время организатора и пламенного пропагандиста той политики, которую вырабатывал только он сам. Более того, Дэн Сяопин «при живом Ху Яобане» продвигал на руководящий пост Ху Цили, в котором видел замену Ху Яобана. Таким образом, Дэн Сяопин, во всяком случае, стремился создавать некий баланс сил внутри руководства и оставлять Ху Яобана в подвешенном состоянии, в ожидании момента, когда Дэн Сяопин сочтет нужным заменить его Ху Цили. Возможно, что Дэн Сяопин таким образом рассчитывал создать противостояние или противоречия между Ху Яобаном и Ху Цили.

Далее, Дэн Сяопин считал необходимым иметь на посту руководителя идеологической работы, отдела пропаганды ЦК КПК, человека, который, с одной стороны, противостоял бы Ху Яобану, будучи твердым приверженцем идей Мао Цзэдуна и самого Дэн Сяопина, и, с другой стороны, который не был бы самостоятельным политиком, а был бы лишь «лучшим пером партии» в руках у того же Дэн Сяопина. Такую роль выполнял для Дэн Сяопина Ху Цяому.

Ху Цяому понимал и отношение к нему Дэн Сяопина, и свое положение в аппарате ЦК КПК. Он ориентировался исключительно на Дэн Сяопина и вел себя двулично в отношениях с Ху Яобаном. Например, в глаза он мог хвалить то, что предлагал или писал Ху Яобан, а за глаза жаловался на него Дэн Сяопину, утверждая, что Ху Яобан стремится осуществлять такие изменения, которые могут подорвать принципиальные, с точки зрения Дэн Сяопина, устои власти КПК в стране. Дэн Сяопин поощрял систему доносительства, поддерживал тех, кто приходил к нему с доносами, в частности, на Ху Яобана.

Ху Яобан считал, что Дэн Лицюнь, так же как и Ху Цяому, претендовавший на роль главного идеолога в партии, вообще не способен грамотно и убедительно излагать, тем более на бумаге, свои мысли.

Таким образам, оказывалось, что внутри руководящей группы в ЦК КПК Дэн Сяопин, очевидно совершенно сознательно, держал двух лиц — Ху Цяому и Дэн Лицюня, которые были ему необходимы как противовес Ху Яобану, особенно в случаях, требующих вместо Дэн Сяопина защищать те или иные идеологические позиции и на этом основании проводить политические и кадровые изменения и решения.

В то же время Дэн Сяопину было прекрасно известно о том, что Дэн Лицюнь и Ху Цяому несовместимы и не могут ужиться друг с другом. Это был, с точки зрения Дэн Сяопина, еще один плюс такой расстановки сил в политбюро ЦК КПК. Здесь Дэн Сяопин, как верный ученик Мао Цзэдуна, продолжал традицию, заложенную председателем: держать в руководящей группе тех, кто не может t сговориться за твоей спиной и выступить единым фронтом против тебя. — Ю.Г.]

Я сам, то есть Ху Яобан, готовлюсь уйти с поста в 1987 г. Ху Цяому, Дэн Лицюнь и прочие тоже уйдут. За следующие три – пять лет нужно добиться того, чтобы в руководство пришли новые люди, десятки новых людей. В состав секретариата ЦК партии также необходимо ввести людей лет сорока с небольшим; пусть уйдут пять человек, пусть их заменял пятеро молодых людей.

[Ху Яобан был своего рода политическим идеалистом. Он в принципе полагал, что занимать руководящие посты должно не дольше чем до семидесяти лет. Он предлагал выдвинуть в конце 1980-х гг. в состав высшего руководящего органа партии новое поколение руководителей, людей, которые родились уже после образования КНР в 1949 г., но которые на своем жизненном опыте познали, что такое «культурная революция» Мао Цзэдуна.

В то же время Ху Яобан считал, очевидно, возможным пренебрегать реальной ситуацией, которая заключалась в том, и это он видел своими глазами, что никто из «старцев» и вообще старых руководителей не желал подобру-поздорову и по собственной воле уходить с руководящих постов.

Здесь Ху Яобан совершал еще одну тактическую ошибку. Его принципиальная позиция означала, что предполагался уход на пенсию и Дэн Сяопина, а этого Дэн Сяопин не мог допустить. Дэн Сяопин видел себя в качестве единственного преемника Мао Цзэдуна по посту единственного высшего руководителя Китая, который позволял продолжать движение по пути, начатому Мао Цзэдуном. — Ю.Г.]

Необходимо смело действовать на практике, заниматься практическими делами. Ленин в 1920 г. (?) говорил об этом. Это первостепенный вопрос; нужно добиться открытия новой обстановки. Нужно выкорчевывать бунт и смуту и возвращаться к норме. Нужно выступать против «культурной революции». Добиться того, чтобы все вернулось к норме, в начальный период после освобождения. Новая обстановка — это подлинное начало и открытие творческого процесса; это не то, что называется или именуется так называемым выкорчевыванием смуты и возвращением к норме, к правильному положению вещей.

[Идея Ху Яобана состояла в данном случае в том, что практическая деятельность в современном ему Китае была важнее любых теоретических изысков. Из этого вытекало критическое отношение и к марксизму-ленинизму, и к «идеям Мао Цзэдуна». Конечно, Ху Яобан не выступал прямо ни против марксизма-ленинизма, ни против «идей Мао Цзэдуна». Однако полагал, что новая обстановка, условия жизни людей в Китае требуют исходить из необходимости искать на практике решение реальных проблем, не будучи при этом связанным никакими идеологическими путами или теориями.

При этом у Ху Яобана было свое толкование того, что именовалось тогда в КПК и в КНР «выкорчевыванием смуты и возвращением к нормальному положению вещей». Некоторые видели в этом лишь исправление «негативов» «культурной революции», ее «эксцессов», при сохранении всех теоретических положений или основных принципов марксизма-ленинизма, «идей Мао Цзэдуна» и всей практики деятельности партии как в сфере экономики, внешней политики, так и особенно в области внутренней политики, включая идеологию. Ху Яобан приходил к мысли о том, что следовало, прежде всего, целиком и полностью отрицать «культурную революцию» во всех ее аспектах. В этом было его расхождение, в том числе и с Дэн Сяопином.

Далее, Ху Яобан полагал, что необходимо, так сказать, вернуться к ситуации, которая сложилась в Китае сразу же после завоевания власти и создания КНР. А это означало, что все предстояло начинать с основания, что только предстояло создавать это самое основание, а не развиваться дальше на уже имевшемся, построенном в основном и главным образом на фундаменте Мао Цзэдуна. Это относилось и к идеологии, и к теории, и к практике работы в сфере внутренней политики, внешней политики и экономики. По мысли Ху Яобана, в 1949 г. существовала возможность вести Китай по пути, который дал бы ему возможность избежать всего негативного, что принес своей политикой и теоретическими упражнениями Мао Цзэдун. — Ю.Г.]

Сам Ху Яобан, решительно отстаивает два следующих положения: во-первых, ни в коем случае не строить планы в своих личных эгоистических интересах; во-вторых, всегда просить указаний, когда речь идет о великих вещах, о крупных вопросах. Везде и во всем, а особенно на местах, нужно смело действовать в творческом духе; в настоящее время творческого начала недостаточно. В противном случае, например в ситуации, когда старые руководящие кадровые работники уйдут из жизни, возможно возникновение паники и замешательства, когда никто не будет руководящей силой. Применительно к местам необходимо разделение власти; власть не должна быть слишком сконцентрирована.

Цинь Шихуанди погиб из-за демобилизации костяка административного аппарата, когда военачальники стали властителями тридцати шести уделов и в результате на местах возникла смута.

Династия Сун погибла из-за слишком высокой концентрации власти; тогда вся власть была сконцентрирована во дворце. «Когда полководцы находятся вдали от дворца, тогда они не подчиняются приказам».

[Здесь раскрываются важные принципы, которыми руководствовался Ху Яобан в своей практической деятельности.

Во-первых, он всегда доказывал своей практической деятельностью отсутствие у него личных амбиций. Это исключало появление культа его личности. Это отвечало настроениям «двух старцев» — Дэн Сяопина и Чэнь Юня. Из этого следовало, что Ху Яобан не покушался на их положение и власть. Но в этом же заключался намек на то, что никто в партии не должен считать себя единственным и незаменимым до конца своих дней. А это не могло нравиться ни Чэнь Юню, ни Дэн Сяопину.

Во-вторых, Ху Яобан, считаясь с исторически сложившейся ситуацией, прямо заявлял о том, что ни по одному из крупных и важных вопросов он не намерен действовать самостоятельно, но лишь в соответствии с указаниями тех же «двух старцев». Это соответствовало их настроениям. Здесь можно отметить, что Ху Яобан всегда старался соблюдать дистанцию и никогда не противопоставлял одного «старца» другому, никогда не демонстрировал свою большую близость к одному из них.

В-третьих, Ху Яобан подчеркивал необходимость творческого начала в работе руководителей на всех уровнях. Это, с одной стороны, отвечало реальным потребностям ситуации. Однако, с другой стороны, это могло рассматриваться последователями Мао Цзэдуна как намек на отрицание прежних истин и принципов. Мало того, с точки зрения Ху Яобана, отсутствие достаточного творческого начала в то время означало, что люди везде, и в центре и на местах, привыкли просто повторять то, что сказано «двумя старцами». С точки зрения Ху Яобана, это могло в будущем, когда «старцы» уйдут, привести к смуте, к потере управления партией и государством. Это могло в той или иной степени не нравиться Дэн Сяопину и Чэнь Юню, и потому, что здесь имел место намек на то, что оба они смертны, и потому, что Ху Яобан указывал на большой, может быть коренной, недостаток их подхода к вопросам идеологической работы в партии, который не давал возможности на местах и на всех ступенях аппарата управления партией и государством мыслить самостоятельно.

В-четвертых, Ху Яобан говорил о соотношении концентрации и разделения власти. С его точки зрения, в КПК и в КНР в то время не удалось найти оптимального решения или оптимального соотношения этих двух процессов. Власть, по мнению Ху Яобана, не должна была быть так сконцентрирована в центре, как это было при Мао Цзэдуне, и как это, по сути, оставалось при Дэн Сяопине и Чэнь Юне. В то же время на местах военачальники и иные местные руководители должны были обладать только частью власти, не посягая на прерогативы центра.

Все эти задачи стояли, по мнению Ху Яобана, и перед партией, и перед государством. — Ю.Г.]

В настоящее время только в четырех областях работа поставлена должным образом:

1. Курс в области внешних дел; политика, можно считать, представляет собой единое целое.

2. Внутрипартийная жизнь, кадры; тут имеются «нормы жизни». Кадрам нужно «модернизироваться в четырех отношениях»; пожилых товарищей необходимо устроить должным образом.

3. Сельское хозяйство все еще продолжает развиваться. Систему ответственности довести до специализации и разделения труда; это еще одно крупное или великое развитие. Это носит характер вехи.

4. Единый фронт. Тайвань, Сянган и Аомэнь, вопрос о нацменьшинствах, или национальный вопрос, вопрос о религиях. (Чжэн Бицзяню дано поручение подготовить документ по вопросу о религии; с той поры прошло уже три месяца; были прочитаны документы исторического характера; в них имеются противоречия.)

[Беседа Ху Яобана с Ли Жуем состоялась в начале 1984 г. Это был своего рода рубеж в деятельности Ху Яобана на посту первого руководителя ЦК КПК. Закончилась первая половина срока, отмеренного ему судьбой для пребывания на этом посту. С 1980 по 1984 г. Ху Яобану удалось немало сделать. Конечно, он встречался с большими трудностями и объективного, и субъективного характера. И все же главным в его работе были его достижения. В дальнейшем, в 1984–1987 гг., главным стала борьба с противодействовавшими силами внутри партии. Эта борьба была вызвана тем, что Ху Яобан продолжал идти по избранному им пути. Рассказ об этом периоде его жизни впереди.

Пока же отметим, что в беседе с Ли Жуем Ху Яобан подвел итоги своей деятельности за первую половину срока руководства ЦК КПК. Он перечислил то, что считал наибольшими достижениями.

Прежде всего, речь шла о внешней политике государства. Она, по мнению Ху Яобана, стала представлять собой единое целое.

Очевидно, что это означало следующее. При Мао Цзэдуне существовали, по крайней мере, две основные установки, которыми определялась внешняя политика КНР.

Во-первых, Мао Цзэдун считал войну неизбежной, и, во-вторых, враждебно относился к нашей стране, идя даже на инициативные военные действия на границе.

Такая внешняя политика не давала возможности обеспечить стабильные мирные и благоприятные условия для решения прежде всего экономических проблем внутри континентального Китая. После смерти Мао Цзэдуна необходимость решения назревших, прежде всего экономических, задач потребовала решительно изменить прежнюю внешнюю политику. Руководство пришло к выводу о необходимости пересмотреть свое отношение и к тезису о неизбежности войны, и к тезису о конфронтации с СССР. Главный спор шел по вопросу об отношениях с нашей страной. Решение вопроса осложняло то, что в руководстве КПК часть лиц полагала, что идеологическое противостояние с КПСС и СССР совершенно необходимо для сохранения в чистоте идеологии, присущей КПК.

Представляется, что за отказ от обеих упомянутых установок Мао Цзэдуна выступали Ху Яобан, Чжао Цзыян и Чэнь Юнь.

В результате внешняя политика КНР стала основываться на установке о том, что мировая война вовсе не является неизбежной, а следовательно, нужно и можно ориентироваться на мир.

Правда, имели место разногласия по вопросу о том, следует ли использовать угрозу применения военной силы при решении споров на мировой арене. Дэн Сяопин выступал за то, чтобы такой рычаг, как угроза применения вооруженных сил, в том числе и против тайваньцев, должен сохраняться в арсенале внешней политики КНР. На словах такая установка существует и в начале третьего тысячелетия, хотя на практике преобладает точка зрения, что КНР должна выступать за мир и развитие.

В отношении нашей страны был взят курс на отказ от конфронтации. В этой связи была отброшена установка Мао Цзэдуна об СССР как о «современном ревизионизме» или «социал-империализме». Конечно, рецидивы имели место, но все-таки главным стало стремление вести дело к нормализации отношений.

По сути, после эскапад Дэн Сяопина, в том числе и военной авантюры против Вьетнама, закончившейся провалом, и после его же призывов к США создавать вместе с КНР всемирный единый фронт борьбы против СССР, был взят курс на практически параллельное установление и развитие нормальных отношений КНР и с СССР, и с США.

Все эти изменения отвечали настроениям и образу мыслей Ху Яобана. Поэтому он считал внешнюю политику того времени цельной и видел в ней свое достижение.

Вторым своим успехам Ху Яобан полагал налаживание внутрипартийной жизни в КПК. Действительно, благодаря настойчивой работе по реабилитации пострадавших атмосфера внутри партии стала меняться. Времена Мао Цзэдуна начинали уходить в прошлое.

Третьим своим достижением Ху Яобан считал перемены к лучшему в положении крестьян. В то же время Ху Яобан видел и новые проблемы в этой области.

Четвертая сфера, где, по мнению Ху Яобана, имелись успехи, — это состояние вопроса о китайской нации и вопроса о религиях. Были сделаны шаги к решению вопросов о Сянгане, Аомэне, а также о Тайване. В последнем случае имелась в виду, скорее всего, позиция маршала Е Цзяньина, который в конце 1970-х гг. предлагал сосредоточиться на развитии взаимоотношений между людьми, живущими на континенте и на острове. Важно также и то, что Ху Яобан понимал необходимость нового подхода к вопросам религии. Он указывал на непоследовательность решения этого вопроса во времена Мао Цзэдуна.

Итак, по мнению Ху Яобана, достижения были в области внешней политики, внутрипартийной жизни в КПК, в китайской деревне, а также в вопросах о китайской нации и о религии. — Ю.Г.]

Что касается министерства культуры или министра культуры, то тут сплошная тишь да гладь, совершенно нет ничего нового в обстановке.

В Госплане обстановка слишком стабильная; всеобщее недовольство старыми шаблонами. На уровне руководителей департаментов следует заменить группу или ряд чиновников; произвести обмен; некоторые могли бы отправиться в провинции; подходящие могли бы стать заместителями губернаторов провинций, и таким образом можно было бы решить вопросы.

Эта беседа кое в чем была рассуждениями общего характера, однако в ней было и то, что входило в компетенцию орготдела ЦК партии.

[Ху Яобан отмечал и недостатки, к числу которых он относил отсутствие обновления в сфере культуры, а также в работе Госплана КНР. Из его высказываний следовало, что необходим совершенно иной подход к вопросам развития культуры. Он также намекал на то, что прежняя система плановой экономики устарела, не является эффективной, что требовало пересмотра отношения к плановой экономике в целом. — Ю.Г.]

Отставка Ху Яобана

Начиная с 1985 г. хотя я уже и не занимал постов, однако по-прежнему интересовался происходившими изменениями и событиями. Положение, в котором находился Ху Яобан, в общем и целом было известно. Ежегодно на пленумах ЦК партии я все еще выступал с речами, иногда высказывался все еще довольно остро. Затем на еженедельных собраниях ячейки в комиссии советников ЦК КПК я также выступал, не слишком заботясь об осторожности. Если я считал, что о чем-то нужно сказать, я все-таки говорил об этих вещах. Вот по вопросу о Ху Цяому я высказывался. В 1986 г. после совещания в Бэйдайхэ мне также довелось услышать кое-какие новости о расстановке кадров на «XIII съезде партии». В конце года на заседании ячейки в комиссии советников ЦК КПК иной раз имели место то более пространные, то краткие высказывания с нападками на Ху Яобана. Говорили, например, что он «создает фракцию молодых и красных» и т. п. (то есть использует и кадры из КСМК). В январе 1987 г. произошли изменения на так называемом «заседании с целью обсуждения образа жизни» Ху Яобана (на этом заседании ему приписали немало высказываний, которые в действительности не делались; кроме того, его вынудили уйти с поста); я всему этому уже не удивлялся.

Для того чтобы читателям было легче разобраться в «проблеме Ху Яобана», я считаю необходимым сделать следующие важные пояснения, позволяющие понять, как произошло его отстранение с поста генерального секретаря ЦК КПК.

После того как началось осуществление политики реформ и открытости, Ху Цяому по-прежнему твердо настаивал на проведении курса, который выражается формулой Мао Цзэдуна «политика — руководящая сила». По сути дела, это и была формула: «считать программной установку о классовой борьбе». Он всего-навсего не говорил со всей ясностью об этом и все. С тем, что говорилось на совещании по идейно-политическим аспектам теории Ху Цяому был совершенно не согласен; он возражал и во все горло трубил о том, что в то время обстановка «была похожа на наступление правых в 1957 г.»; он также говорил, что «не нужно вынуждать председателя Хуа Гофэна не выступать против правых». И тогда (Ху Цяому) от имени Дэн Сяопина, вместо Дэн Сяопина составил проект выступления на тему «Твердо настаивать на четырех основных принципах»; в этом

проекте он во всю разглагольствовал о диктатуре, осуждал демократию, из-за чего совещание, как говорится, началось во здравие, а завершилось за упокой, или начало его было, как голова у тигра, а конец был таким, как хвост у змеи, то есть конец совещания был скомкан. В августе 1980 г. политбюро только-только приняло важную речь Дэн Сяопина на тему «Реформирование руководящей структуры партии и государства» или «системы руководства партией и государством», в которой критике подвергалась идеология феодальной системы, подчеркивали тезис об управлении политикой и экономикой государством и демократизации общественной жизни. Ху Цяому тогда использовал возникшие в то время польские события и подал жалобу, высказал предостережение, из-за чего эту речь отложили в долгий ящик, или положили под сукно.

[Отставка Ху Яобана произошла в начале 1987 г. Однако все годы его пребывания на посту руководителя партии, то есть 1980–1986 гг., были наполнены борьбой.

Ху Яобан последовательно выступал за то, чтобы приоритет в работе партии был отдан решению экономических проблем. Из этого следовало, что политика должна была быть подчинена экономике. Ху Яобан исходил из того, что за годы правления Мао Цзэдуна экономику завели в тупик, людей в стране довели до нищеты. В случае продолжения осуществления линии Мао Цзэдуна из создавшегося тупика не было выхода. Позиция Ху Яобана, по сути дела, состояла в том, что надо было отказаться от классовой борьбы в КНР и решать прежде всего и главным образом проблемы экономического характера. При этом политические лозунги и установки не должны были мешать решению экономических проблем.

Ху Цяому, как справедливо отмечал Ли Жуй, в свою очередь последовательно отстаивал тезис Мао Цзэдуна — «политика — руководящая сила», а по сути дела, призывал к продолжению классовой борьбы.

При этом Ху Цяому пользовался поддержкой Дэн Сяопина, который стремился, с одной стороны, использовать Ху Яобана и решить таким образом экономические проблемы, но, с другой стороны, сохранять идеологию времен Мао Цзэдуна.

Дэн Сяопин проявлял непоследовательность. Он понимал необходимость сосредоточения усилий на решении экономических проблем. Он даже сначала соглашался с Ху Яобанам и другими и готовился поддержать предложенную ими реформу системы руководства партией и государством, то есть помимо экономических реформ начать реформы и в сфере политической жизни. Однако затем, прислушавшись к мнению Ху Цяому и иже с ним, Дэн Сяопин отложил проведение политических реформ и выступил за соблюдение «четырех основных принципов», то есть за сохранение прежней идеологии и прежней политической системы. — Ю.Г.]

После этого Ху Цяому непрестанно и в широких масштабах преследовал тех, кто настаивал на реформах в экономической сфере, а особенно тех, кто ратовал за высвобождение мышления от сковывавших его пут прошлого, а также добивался осуществления реформ в сфере политической жизни, применительно к политической системе или политической структуре. Ху Цяому делал это, навешивая ярлыки, обвиняя в «преступлениях», которые он характеризовал как «отказ от четырех основных принципов», «следование по пути капитализма», «осуществление буржуазной либерализации» и т. п. Одно за другим возникали дела, острие которых было направлено против Ху Яобана, которого рассматривали как главного закулисного руководителя всех вышеупомянутых людей.

[Ху Цяому, пользуясь поддержкой Дэн Сяопина, о которой руководители партии знали, хотя она и не афишировалась, яростно нападал на активных сторонников обновления идеологии, экономической политики, не говоря уже о политических реформах. При этом именно Ху Яобан был конечной целью нападок со стороны Ху Цяому, когда он говорил о «буржуазной либерализации» и о «следовании по пути капитализма». В определенном смысле Дэн Сяопин повторял при этом в новых условиях то, что делал Мао Цзэдун в период подготовки и проведения «культурной революции», когда на Лю Шаоци навешивался ярлык «современного ревизиониста» и «идущего по капиталистическому пути». Просто на сей раз борьба такого рода велась главным образом внутри партийной номенклатуры и в нее не вовлекались «широкие массы»; методы борьбы были иными, а ее направленность оставалась прежней. — Ю.Г]

Возникло дело о партийной школе. В 1981 г. некто донес Чэнь Юню, что в журнале, издающемся партийной школой ЦК партии, «Лилунь дунтай», напечатана статья, в которой содержались завуалированные или скрытые нападки на Чэнь Юня. В результате Ху Яобан получил порицание. Чэнь Юнь стал выяснять и задавать вопросы. Ху Яобан ответил, что ничего этого не было и можно провести расследование. И тогда орготдел ЦК КПК направил для проведения расследования специальную группу в партийную школу. Проверили руководителей редакции упомянутого журнала: У Цзяна, Жуань Мина, Сунь Чанцзяна. В результате выяснилось, что вовсе и не было никаких нападок на Чэнь Юня. Однако вскоре после этого Ван Чжэнь стал руководителем партийной школы, после чего было объявлено, что все трое вышеупомянутых людей переводятся из партийной школы. Кроме того, было отдано приказание, в соответствии с которым Жуань Мин был исключен из партии.

Возникло также дело об особых районах или о специальных зонах. В связи с этим в то время руководители Гуандуна и Фуцзяни подверглись критике и преследованиям.

Появились также дело Чжоу Яна, дело газеты «Жэньминь жибао» и т. д.

[Для ситуации было характерно поведение «обоих старцев», Дэн Сяопина и Чэнь Юня, каждый из которых благоволил доносчикам. Чэнь Юнь, например, поверил поклепу на Ху Яобана. Доказать обвинения не смогли, но сторонников Ху Яобана наказали, а руководство высшей партийной школой попало в руки недоброжелателя Ху Яобана Ван Чжэня, человека, близкого к Дэн Сяопину. Возникали новые «дела» и в провинциях, и в центре, суть которых сводилась к одному — к преследованию тех, кто поддерживал курс Ху Яобана на обновление идеологии, на демократию во внутрипартийной жизни и т. д. Важно подчеркнуть, что и Дэн Сяопин, и Чэнь Юнь не встали на защиту Ху Яобана, в принципе отмежевывались от его новаций.-Ю.Г.]

В 1986 г. под руководством Ху Яобана для внесения на обсуждение на 6-м пленуме ЦК КПК был разработан проект документа: «Решение о руководящем курсе в сфере строительства духовной цивилизации». В этом документе не было формулировок: «придерживаться четырех основных принципов» и «выступать против буржуазной либерализации». В нем содержались следующие формулировки: поставить в центр внимания экономическое строительство, настойчиво и без колебаний и отклонений осуществлять реформу экономической системы или экономической структуры, реформу политической системы или политической структуры, усилить строительство духовной цивилизации. Иными словами, это был документ, который стал сокращенно именоваться: «один центральный пункт и три неизменных направления в работе». При этом с особой настойчивостью подчеркивалась необходимость придания открытого характера строительству духовной цивилизации; указывалось на необходимость изучения передовой науки и культуры зарубежных стран. Выпукло представлялась необходимость политической демократизации, демократизации в сфере политики, говорилось, что «понятия демократии и свободы, равноправия, гуманизма или любви составляют великое освобождение в сфере духа применительно к человечеству в целом». В этом документе был также сделан следующий вывод: «Главные исторические уроки развития социализма в нашей стране состоят, во-первых, в том, что мы не сконцентрировали наши усилия на развитии экономики, и, во-вторых, в том, что мы не создавали реально и по-настоящему демократическую систему в политической сфере, то есть применительно к политической жизни общества». В этом документе также утверждалось, что с тех пор, как началось осуществление курса на реформы и открытость, «без демократии не будет и модернизации», «демократия требует институционализации и превращения ее в систему законов», «партия должна действовать в рамках конституции и законов». Кроме того, устанавливалось, что «среди народа в целом необходимо распространять юридические знания, повышать гражданское сознание», «перед законом и дисциплиной все равны, ни в коем случае нельзя допускать появления неких особых личностей, власть которых превосходила бы власть закона и норм дисциплины», «необходим принцип уважения конституции, осуществление свободы в сфере науки, свободы творчества, свободы обсуждений и дискуссий, свободы критики и ответа на критику».

[В 1986 г. Ху Яобан сделал самый решительный шаг по пути обновления и демократизации. Свои мысли и предложения он изложил в документе, предназначенном стать решением очередного пленума ЦК КПК, тем самым поставив Дэн Сяопина и Чэнь Юня перед необходимостью принять решение по принципиальным вопросам. — Ю.Г.]

Ху Цяому и Дэн Лицюнь выступили против этого документа. Они представили проект со своими поправками и направили его Дэн Сяопину и Чэнь Юню. При этом они настаивали на необходимости «очищения от духовного загрязнения» и выступления «против буржуазной либерализации», то есть завели все ту же старую песню. В то время Чэнь Юнь наложил резолюцию, выразив согласие с исправленным проектом. Дэн Сяопин наложил резолюцию, выразив согласие с первоначальным проектом, отвергнув исправленный проект. Вслед за тем, во время дискуссии на заседании политбюро в Бэйдайхэ, Ху Цяому, Дэн Лицюнь были особенно активны, что вызвало бурную дискуссию. Ху Яобан пошел на компромисс. В свой проект он добавил следующую формулировку: «Что такое осуществление буржуазной либерализации? Это понятие включает в себя отрицание социалистического строя, выступление за капиталистический строй; это в корне идет вразрез с интересами народа и потоком истории; широкие массы со всей решительностью выступают против этого». Ху Яобан стремился с помощью этой формулировки ограничить толкование термина «буржуазная либерализация». Однако эта формулировка натолкнулась на резкий протест со стороны Лу Динъи. Он выступал на упомянутом заседании три раза. С исторической точки зрения он считал тезис о «выступлении против либерализации» абсурдным и опасным. Он указывал при этом на то, что такая формулировка была выдвинута в то время, когда в СССР выступали против нашего курса «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ». А затем, во время «культурной революции», «четверка» также использовала эту формулировку для того, чтобы критиковать Лу Динъи, Чжоу Яна и Дэн Сяопина. Если огульно, то есть в самом общем порядке, ставить вопрос о «выступлении против либерализации», то это не только в принципе войдет в противоречие с правами народа на свободы, обусловленными конституцией страны, но и крайне неблагоприятно отразится на расцвете нашей науки и культуры и на демократизации политической жизни.

Последний акт этой дискуссии происходил 28 сентября на заключительном заседании 6-го пленума ЦК КПК. Я присутствовал при этом лично. Перед голосованием по вопросу о принятии «Решения» Лу Динъи еще раз поднялся и выступил с речью. Он отстаивал свое мнение. Требовал, чтобы в «Решении» был опущен соответствующий абзац. Это вызвало горячие аплодисменты всех присутствовавших. С нашей стороны, то есть там, где сидели члены комиссии советников ЦК КПК, аплодисменты были самыми горячими. Вань Ли выступил и поддержал мнение Лу Динъи. Юй Цюли, Ян Шанкунь в своих выступлениях возражали против мнения Лу Динъи. Ху Яобан занял примиряющую позицию. Он выступил за то, чтобы временно все-таки оставить этот абзац в документе. Вслед за тем Дэн Сяопин выступил с речью, изобиловавшей резкими формулировками. Он говорил о том, что сам он больше всех выступал против буржуазной либерализации, что в настоящее время среди молодых людей существует идейное течение в пользу либерализации, что либерализация по сути своей — это буржуазное явление. В заключение он сказал, что о борьбе против либерализации придется говорить еще 10–20 лет.

После закрытия пленума Ху Яобан говорил, что не нужно доводить до низов содержание этой дискуссии, надо сосредоточить внимание на обсуждении в низах самого «Решения». Однако Ху Цяому, Дэн Лицюнь использовали эту возможность для того, чтобы свергнуть Ху Яобана. В центральной партийной школе Ван Чжэнь отпечатал и распространил речь Дэн Сяопина. На собрании коллектива школы он, осуждая Ху Яобана, говорил: вот ведь нашелся же кое-кто, кто умышленно не желает распространять это выступление Дэн Сяопина, кто хотел бы скрыть его; товарищи Дэн Лицюнь, Ху Цяому доложили обо всем этом Дэн Сяопину; Дэн Сяопин сказал, что на пленуме он говорил о выступлении против либерализма, и выступать против либерализма нужно будет 20 лет; сейчас к этому сроку нужно добавить еще 50 лет, выступать против либерализма и в следующем столетии, в двадцать первом веке. И тогда все это дело, да еще в совокупности с выступлением студентов, с их демонстрациями на улицах в конце 1986 г., превратилось в тот бикфордов шнур, с помощью которого дело довели до взрыва, — то есть вынудили Ху Яобана уйти в отставку.

[Итак, через десять лет после смерти Мао Цзэдуна в КНР завершался этап, который по аналогии можно сравнить с «оттепелью» в нашей стране. В каком-то смысле годы руководства Ху Яобана были похожи на годы пребывания у власти Н.С. Хрущева. Появление фигур типа Н.С.Хрущева и Ху Яобана было закономерным. Оба они, отражая настроения многих людей, решительно отрицали главные недостатки в политике своих предшественников, в одном случае И.В.Сталина, в другом — Мао Цзэдуна.

Каждый из них попытался провести некое обновление, при этом в КНР это происходило спустя четверть века после смерти И.В. Сталина, поэтому и Ху Яобан намеревался пойти значительно дальше Н.С.Хрущева по дороге демократизации, не говоря уже о том, что в КНР начинали осуществляться и экономические реформы.

Н.С.Хрущева и Ху Яобана сближало, прежде всего, желание осудить репрессии и реабилитировать людей.

Причем и в СССР после смерти И.В. Сталина, и в КНР после ухода Мао Цзэдуна продолжали активно действовать политические силы, которые находились в руководстве правящей партии и выжидали удобного случая, дабы свернуть «оттепель» и в той или иной степени восстановить «уважение» к И.В. Сталину у нас и к Мао Цзэдуну в КНР.

В Китае этот процесс имел свои особенности. Когда Ху Яобан стал настаивать на том, чтобы предлагавшийся им курс был закреплен в качестве решения пленума ЦК КПК, силы, испытывавшие ностальгию по временам Мао Цзэдуна и полагавшие, что следовало сохранять «в чистоте» прежнюю идеологию, решительно отвергать всякую демократизацию и политические реформы, перешли в наступление. Мы уже говорили о том, что спустя десять лет после смерти Мао Цзэдуна настроения недовольства его правлением некоторым образом ослабли.

Итак, перед пленумом возникли два проекта решения. Один — проект Ху Яобана. Другой — предложения Дэн Лицюня и Ху Цяому.

Надо сказать, что Чэнь Юнь прямо поддержал Ху Цяому и Дэн Лицюня, следовательно, один из двух главных «распорядителей дел» в партии допускал некие изменения в экономической политике, но был против каких бы то ни было новаций в политической жизни.

Дэн Сяопин колебался. Сначала он поддержал предложения Ху Яобана, видимо полагая тогда возможным как-то совмещать экономические реформы и начало процесса политических реформ.

И все-таки Дэн Сяопин оставался при этом сторонником целого ряда идеологических установок Мао Цзэдуна и, что еще более важно, сторонником созданной Мао Цзэдуном системы политической власти. Возможно, что он пришел к выводу, что продвижение по пути Ху Яобана разрушит основу его власти в стране, приведет к разрушению и его партии, и его государства.

Дэн Сяопин выступил с речью, в которой осудил то, что Дэн Лицюнь и Ху Цяому именовали «буржуазной либерализацией» и что, по сути, было обновлением и демократизацией в понимании Ху Яобана.

Создалась ситуация, в которой «оба почтенных старца» выступили против Ху Яобана. Ху Яобан предпринял маневры с целью оставить возможность для продвижения по пути обновления. Он согласился с некоторыми поправками и предложил не выносить на обсуждение всей партии содержание дискуссии, состоявшейся на заседании руководства КПК.

Однако его противники, учитывая позицию Чэнь Юня и Дэн Сяопина, пошли в наступление. Они представили дело таким образом, что Ху Яобан хотел скрыть от партии мнение Дэн Сяопина, последний предпочел согласиться с этой трактовкой, по крайней мере не возразив против такой постановки вопроса.

В результате ситуация стала развиваться быстро, обвинения в адрес Ху Яобана росли как снежный ком. Все это привело к отставке Ху Яобана в начале 1987 г. — Ю.Г.]

В этой связи в моем дневнике за 1987 г. появились следующие записи:

Новый год. Юй Гуанъюань сообщил по телефону: «Началась критика прямо по имени. Его критикуют за то, что он якобы “лишь на словах ратует за справедливость для всех, а на деле действует в своих личных и корыстных интересах”, а также за то, что он “только предстает в облике человека, который высоко поднимает голову, смотрит вдаль и стремится увидеть далекие перспективы, а на самом деле предпочитает смотреть поближе, искать деньги, материальную выгоду, то есть, опуская голову, видит только деньги”. Сам же он намерен выступить с апелляцией, подать жалобу, то есть задать вопрос: как же можно увязывать его позицию с “всесторонней вестернизацией ”?»

[Дневниковые записи Ли Жуя позволяют как бы изнутри увидеть то, что происходило в последние две недели перед отстранением Ху Яобана с поста генерального секретаря ЦК КПК.

Прежде всего, характерно желание его врагов опорочить Ху Яобана как человека, приписать ему корыстные и эгоистические интересы, каковым он никогда не был. Его противники, претендующие на «чистоту» их коммунистической идеологии, проявили себя в данном случае как ничтожные и нечестные интриганы.

Следствием того, что произошло за последние два десятилетия двадцатого столетия в КНР, является стремительный рост недоверия населения страны к коммунистической номенклатуре, в среде которой погоня за наживой, взяточничество приобрели колоссальные масштабы.

Вероятно, это, то есть возникновение «идеологического вакуума», можно объяснить тем, что сначала Мао Цзэдун своей деятельностью подорвал веру в основу своей же идеологии, веру в правильность установки о «классовой борьбе», а затем Дэн Сяопин своим призывом «обогащаться», обращенным к тем, кому это удавалось прежде других, а это оказалась партийная номенклатура, окончательно разрушил формальные коммунистические начала идеологии КПК.

Именно взяточничество и погоня за наживой присущи многим из тех, кто делал успешную карьеру и в годы «культурной революции» при Мао Цзэдуне, и на выступлении против Ху Яобана. Исключения только подтверждали правило.

Важно подчеркнуть, что «старцы», Дэн Сяопин и Чэнь Юнь, заняли позицию «небожителей», которые находятся как бы выше «мирской суеты», хотя на самом деле для руководителей из лагеря, например, Мао Цзэдуна, это типичное поведение. В нем проявляется еще одна особенность высшей партийной номенклатуры, а именно: мелочность и полное нежелание нести ответственность за что бы то ни было, но продолжать сохранять власть в своих руках. Фигура умолчания — обычный прием высших руководителей в тех случаях, когда они предпочитают, чтобы кто-то иной делал за них «грязную работу».

И если распространение слухов о корыстолюбии и эгоизме Ху Яобана было предназначено для номенклатуры, вполне очевидно в расчете на ее менталитет и на то, что таким образом удастся использовать недоверчивость и подозрительность номенклатуры к своим коллегам, особенно к вышестоящим, то одновременно с этим самого Ху Яобана вынуждали оправдываться, доказывать, что предлагавшийся им курс не представляет собой «всестороннюю вестернизацию».

Это была уже «игра ума высокого полета». Это было то, что представлялось возможным выносить на обсуждение на самом высоком уровне. Ху Яобан предлагал совершенно очевидные и разумные вещи. В обобщенном виде речь могла идти о всестороннем обновлении и о всесторонней демократизации. Спорить против этого прямо в условиях, когда еще свежи были раны, нанесенные политикой Мао Цзэдуна, было пока невозможно.

Поэтому вопрос поставили иным образом. Дело попытались представить так, будто бы Ху Яобан отказывается от специфики Китая и выступает за замену всего китайского иностранным. Здесь просматривалось и желание противопоставить «правильную» позицию Дэн Сяопина, как сторонника «социализма с китайской спецификой», «неверной» позиции Ху Яобана, якобы выступавшего против мнения Дэн Сяопина.

С одной стороны, это была попытка создать образ Ху Яобана как нового своеобразного «национального предателя»; во время «культурной революции» таким пытались сделать Лю Шаоци.

С другой стороны, это было приспособление к менталитету подавляющей части высших руководителей страны, которые были мнительны и подозрительны, видя во всем вероятность уступок иностранцам, принесения в жертву неких абстрактных национальных интересов Китая.

Ху Яобана стремились поставить в положение человека, изначально виноватого в предательстве национальных интересов и проводника «всесторонней вестернизации». Таким образом, к обвинению в «буржуазном загрязнении» и «буржуазной либерализации» было добавлено обвинение в «преклонении перед Западом». Все это весьма типично для Мао Цзэдуна, его приверженцев и последователей. — Ю.Г.]

2 января. Мне сообщили, что ранним утром, в два часа ночи, на улице Чанъанъцзе по направлению с запада на восток прошли демонстранты, сотни людей провозглашали лозунги: «Да здравствует свобода», «Сурово наказать убийц, любовь к отечеству — это не преступление». Это были отзвуки событий, которые вчера имели место на площади Тяньаньмэнь. Поговорил по телефону с Ли Се и Цинь Чуанем: необходимо открывать путь воде. Нельзя «под предлогом защиты народа, по сути дела, защищаться от потока жизни»; «народ — это основа страны, если основа чувствует себя прочно, то и в стране царит спокойствие». Пришел Ли Пу. Вместе с ним пошли к Цинь Чуаню. Не спеша обсудили ситуацию. Невозможно отделаться от горьких сожалений: вот ведь в СССР никогда не допускали крупного вмешательства в культуру, образование, науку и технику; интеллигенции всегда предоставляли свободу; поэтому и основа у них намного лучше, чем у нас.

[Вернемся к вопросу о том, каковы были особенности ситуации в стране в то время. К 1986 г. стал проявляться дисбаланс в положении крестьян и городского населения. Крестьяне, стихийно и самовольно разобрав после смерти Мао Цзэдуна землю по своим семейным наделам, с чем была вынуждена согласиться КПК, получили на несколько лет возможность несколько улучшить условия своего существования. Ситуация в деревне стала, с точки зрения властей, относительно стабильной.

В то же время жизнь горожан относительно ухудшилась. Действовали ножницы в ценах на продукцию сельского хозяйства и промышленности. В этой связи росло недовольство довольно широких слоев городского населения.

Одним словом, ситуация в экономике и в городе и в деревне становилась тревожной. Требовалось либо углубление и развитие экономических реформ при параллельном проведении политических реформ, либо закручивание гаек.

В деревне пока не было серьезных протестов и волнений, но волнения начинались в ряде городов.

При этом в крупных городах, прежде всего в Пекине, проходили демонстрации, в ходе которых лозунги экономического характера, протесты против роста цен соседствовали с требованиями демократическими. Города — средоточие студенческой молодежи, а она особенно восприимчива к демократическим призывам.

В начале 1965 г. мне довелось видеть в Пекине предутреннюю массовую демонстрацию в поддержку избрания Лю Шаоци председателем КНР на второй срок. Колонны людей шли к центральной площади, и каждый демонстрант нес древко с портретом Лю Шаоци. Не было ни одного портрета Мао Цзэдуна.

Нечто подобное происходило и в 1986 г., только теперь не было портретов Дэн Сяопина и Чэнь Юня.

Наконец, нужно отметить, что в среде прогрессивной интеллигенции из числа членов КПК довольно широко распространено мнение о том, что в СССР интеллигенция находилась в лучшем положении, чем в КНР, особенно при Мао Цзэдуне. Китайские интеллигенты уверены в том, что в СССР широко были открыты двери для знакомства с мировой культурой, а интеллигенты имели большую свободу для выражения своих талантов и т. д.

Все такого рода настроения создавали атмосферу1986–1987 гг. — Ю.Г]

3 января. Приходил Сян Нань. Снова обсудили ситуацию с поддельными лекарствами. Он уже виделся с Ху Яобаном. Ху Яобан сказал, что вопрос о его работе в провинции Фуцзянь уже полностью решен. Он также сказал: у кого не бывает промахов; у него же промахов еще и больше, чем у других; он также говорил о том, что ему очень тяжело.

Во второй половине дня комиссия советников ЦК КПК распространила документ — запись состоявшейся 30 декабря 1986 г. беседы Дэн Сяопина с Ху Яобаном, Чжао Цзыяном, Вань Ли, Ху Цили, Ли Пэном, Хэ Дунчаном; в основном беседа была посвящена «обстановке летом» 1986 г.: в настоящее время студенты поднимают шум; по-прежнему, как и на протяжении ряда последних лет, это вызвано тем, что не подняли и не обозначили четко и ясно знамя выступления против течения либерализации; отрицал, что при проведении «кампании за очищение от духовного загрязнения» переборщили. Фан Личжи, Ван Жована, Лю Биньяня, всех троих, надо исключить из партии. В прошлом была проявлена мягкотелость, слабина в отношении них. Что касается Ван Жована, то в Шанхае одни требуют его исключения, а другие защищают его; в ЦК партии тоже кое-кто защищает его. Польские события показали, что диктатура необходима. Если кто-то будет выходить на площадь Тяньаньмэнь, то нужно всех их арестовывать. Необходимо укреплять позиции в области литературы и искусства, пропаганды. Нужен список тех, кого следует наказать, однако не следует торопиться с осуществлением этих намерений.

[В начале января Ху Яобану было очень тяжело.

30 декабря состоялась последняя встреча Ху Яобана с Дэн Сяопинам. При этом присутствовали Чжао Цзыян и другие.

Дэн Сяопин разъяснил свою позицию: над КПК и КНР нависла серьезная угроза, поэтому диктатура необходима, и тех, кто будет выходить с демонстрациями на площадь Тяньаньмэнь, следует подвергать аресту. Дэн Сяопин показал себя сторонником методов диктатуры и арестов по политическим соображениям. Главным для него было удержаться у власти, а не решать накопившиеся политические и экономические проблемы. Он не желал находить компромисс с Ху Яобаном и его сторонниками. Таким образом, вопрос о смещении Ху Яобана к концу 1986 г. был для Дэн Сяопина решен.

Дэн Сяопин, очевидно прислушиваясь к голосу противников Ху Яобана, полагал, что Ху Яобан виноват в отказе от борьбы против «духовного загрязнения» и «буржуазной либерализации», а также в том, что он не исключал из партии сторонников демократизации.

Одним словом, повторим, Дэн Сяопин пришел к выводу, что в сложившейся ситуации следовало сместить Ху Яобана с поста генерального секретаря ЦК КПК и отправить его на работу в одну из провинций. — Ю.Г.]

4 января. Ходит довольно много слухов: Чжао Цзыяна поставят на место генерального секретаря, Ху Яобана переведут в комиссию советников ЦК КПК и т. д. Говорят, Чэнь Юнь согласен с политикой открытости, однако полагает, что размах или масштабы капитального строительства не должны быть слишком велики; клетка необходима (в этой клетке экономика может летать как птичка, но не вылетать из нее). В госплане очень трудно изменить привычный для него старый стиль работы и подхода к вопросам.

[Важно отметить позицию Чэнь Юня. Он, уже высказавшись по вопросу о «буржуазной либерализации» и в принципе осудив позицию Ху Яобана, предпочел, как он это делал неоднократно, отступить в тень или рассуждать только об экономической политике. Для Чэнь Юня на протяжении всей его жизни характерным было присоединяться к большинству или к лидеру, в свое время к Мао Цзэдуну, а затем к Дэн Сяопину, по политическим вопросам и предлагать свое мнение по экономическим проблемам.

В вопросах экономики Чэнь Юнь одобрял предлагавшееся Ху Яобаном открытие Китая для внешнего мира, однако при этом он полагал, что следовало дать возможность экономике КНР жить, но жить, как живет птичка в клетке. Клетка может быть и поменьше и побольше, но следовало сохранять крепкие прутья, дабы х экономика не вырвалась из нее. Вероятно, под клеткой Чэнь Юнь имел в виду социалистическую экономику или социалистическую рыночную экономику.

Заметим, что и Чэнь Юнь, и Дэн Сяопин видели экономику как некое живое существо. Для Чэнь Юня это была «птичка». Для Дэн Сяопина — «кошка». При этом Чэнь Юню было важно обеспечить для этой «птички» минимум жизненного пространства, держать ее в известных социалистических рамках. Для Дэн Сяопина важно было, чтобы «кошка» была эффективной, в то же время он полагал, что «кошка» должна быть только китайской и никакой иной. Таким образом, мнение Чэнь Юня и Дэн Сяопина совпадало. Оба стремились сделать экономику страны эффективной, оба при этом не желали допускать того, чтобы экономика КНР становилась в полной мере частью мирового хозяйства. Думается, что в этом и состояло отличие позиции Ху Яобана от позиций Дэн Сяопина и Чэнь Юня.

Смещение Ху Яобана привело к тому, что роль Чэнь Юня в руководстве делами партии и государства уменьшилась. Он уже перестал быть одним из двух равновеликих главных руководителей. Не случайно, как отмечал в 1989 г. в беседе с М.С. Горбачевым тогдашний генеральный секретарь ЦК КПК Чжао Цзыян, после XIII съезда КПК, состоявшегося в 1987 г., было решено за указаниями по важным вопросам обращаться к Дэн Сяопину. Чэнь Юня при этом уже не упоминали. — Ю.Г.]

5 января. В первой половине дня состоялось заседание ячейки комиссии советников ЦК КПК. Обсуждение шло на повышенных тонах. Хуан Хоцин был на грани того, чтобы поименно обрушиться на Ху Яобана. Он говорил, что Дэн Сяопин — это наш рулевой. Кое-кто осуждал Лу Динъи и Юй Гуанъюаня. Однако был поставлен и вопрос о ценах на товары, а это касается всех и каждого. Во второй половине дня был в госпитале, попрощался с умершим Хуан Кэчэном.

[В процессе принятия решения об отстранении Ху Яобана стало вырисовываться противопоставление Ху Яобана и Дэн Сяопина. Сторонники Дэн Сяопина именно тогда начали говорить о том, что Дэн Сяопин — это их рулевой.

Таким образом, пока Ху Яобан был генеральным секретарем ЦК КПК, Дэн Сяопин играл важнейшую роль, но не выдвигался в качестве единственного и главного руководителя партии. Ху Яобан тем более не претендовал на это положение. С точки зрения Ху Яобана, Китай нуждался в демократии и больше не нуждался в единственном и главном вожде. С точки зрения Дэн Сяопина, КНР и КПК необходима была, прежде всего, диктатура, и уже при ее наличии некоторая ограниченная демократия. При этом диктатура означала, что руководство всеми вооруженными силами должно было быть сосредоточено в одних, то есть в его, Дэн Сяопина, руках, и партия должна была по важным вопросам испрашивать мнение вождя или «генерального конструктора», или «генерального архитектора» реформ, как стали именовать Дэн Сяопина.

Примечательно, что отстранение Ху Яобана совпало со смертью Хуан Кэчэна и ослаблением группы военачальников, которых в свое время возглавлял Пэн Дэхуай.

В определенном смысле пребывание Ху Яобана у власти пришлось на время, когда было восстановлено доброе имя Хуан Кэчэна, людей, солидаризировавшихся с Пэн Дэхуаем. Уход Хуан Кэчэна и Ху Яобана из жизни означал, что группа приверженцев Пэн Дэхуая стала играть значительно более скромную роль, а группа сторонников Лю Бочэна, Дэн Сяопина возобладала.

Надо сказать, что при жизни Мао Цзэдуна и в годы после его смерти многое в политической жизни в Китае определялось тем, группы каких военачальников занимали преобладающие позиции в руководстве вооруженными силами и аппаратом партии. — Ю.Г.]

6 января. Гао Ян сказал: все происходящее имеет давние истоки; эти противоречия имеют многолетнюю историю; редко созывались заседания постоянного комитета политбюро; в секретариате царит самоуправство; секретари по своим участкам работы раздельно проводят заседания; не советовал мне высказывать свое мнение.

[Дэн Сяопин и Чэнь Юнь оказывали воздействие на ситуацию: каждый из них считал необходимым держать под своим контролем важнейшие дела в партии. В то же время они не только не давали генеральному секретарю ЦК КПК Ху Яобану наладить нормальную работу партийного аппарата, но старались создавать сложности для последнего, подрывать его позиции, оставлять его в одиночестве, в положении, когда всем в аппарате ЦК КПК известно, что помимо генерального секретаря, а практически над ним есть еще и «два старца», мнение которых решающее.

Именно поэтому Ху Яобану не удавалось наладить регулярное проведение заседаний постоянного комитета политбюро. Сами «старцы» считали ниже своего достоинства присутствовать на каких бы то ни было заседаниях высшего руководства в качестве равноправных членов этого же руководства.

Далее, стараниями Дэн Сяопина и Чэнь Юня была создана такая обстановка в секретариате ЦК КПК, при которой каждое направление работало самостоятельно и отдельно. Руководитель каждого из направлений ориентировался на Дэн Сяопина и на Чэнь Юня, но не на Ху Яобана. Именно это и дало возможность Дэн Лицюню и Ху Цяому действовать не только самостоятельно, но находиться на протяжении всех 1980-х гг. в оппозиции к Ху Яобану.

Все это означало, что Дэн Сяопин, всегда стремившийся создавать такую обстановку, при которой все нити руководства армией, партией и государствам находились бы у него в руках, хотел быть единоличным вождем. Первые десять лет после смерти Мао Цзэдуна у него этого не получалось, существовали такие фигуры, как Е Цзяньин, Ху Яобан. 1986–1987 гг., а особенно 1989 г., стали тем рубежом, с которого наступила эра Дэн Сяопина, времена его единоличного правления в КПК и в КНР. Конечно, Чэнь Юнь продолжал играть определенную роль, в частности при назначении Цзян Цзэминя на пост генерального секретаря ЦК КПК после вынужденной отставки Чжао Цзыяна летом 1989 г. — Ю.Г.]

7 января. Позвонил Ли Шу и рассказал, что его сосед вернулся из Тяньцзиня, где студенты ложатся на рельсы, под колеса; среди их требований есть и вопрос о высоких ценах на товары. Во второй половине дня принял участие в церемонии прощания с Хуан Кэчэном. Не было видно Ху Яобана.

8 января. Цинь Чуанъ узнал о том, что Ван Хэшоу уведомил Цянь Лижэня, что Фан Личжи, Лю Биньянь исключены из партии. Цянь в этой связи спросил: соответствует ли это уставу партии? Ответ: да, соответствует.

9 января. Побывал в малом торжественном зале в Доме ВСНП. Принял участие в собрании по случаю учреждения «Института для изучения Хуася». Было довольно торжественно. Воздержался от выступления. Встретил там Ху Цзивэя, Юй Гуанъюаня, Су Шаочжи и других. Говорят, что уже назвали целый ряд людей поименно. Ван Чжэнь также назвал имя Ба Цзиня.

[Все говорило о нарастании напряженности. Назревал взрыв, кадровые изменения. Становилось ясно, что вопрос о Ху Яобане предрешен. — Ю.Г.]

12 января. В первой половине дня принял участие в заседании ячейки комиссии советников ЦК КПК. Большинство выступавших говорили о конкретных кадровых вопросах. Наиболее резкие заявляли, что следовало бы заставить Дэн Сяопина уйти: у него есть честолюбивые замыслы; он хотел бы стать председателем военного совета; он является главным закулисным дирижером кампании в связи с буржуазной либерализацией; схватился с Чжун Цзэнгэнем; проявил самоуправство и раскритиковал посещение Китая тремя тысячами японских молодых людей и т. д. Наверху решили, что как будто бы каждый будет обязан высказаться.

14 января. Продолжение заседания ячейки. Уважаемая Цзэн Чжи тоже высказалась. Однако закончила она справедливыми словами: все-таки следует видеть все стороны; после 3-го пленума было сделано много хорошего. В конечном счете сформировалось общее мнение: ни в коем случае нельзя допустить ухода Дэн Сяопина. Приходили Ли Шу и его супруга, Ли Пу, Цинь Чуань. У всех есть опасения. Полагают, что следует принимать во внимание реакцию за рубежом.

[Накануне отстранения Ху Яобана все еще предпринимались попытки откровенно высказываться.

Для части руководства партии предпочтительным был бы уход не Ху Яобана, а Дэн Сяопина. Люди прямо говорили о том, что у Дэн Сяопина есть честолюбивые замыслы, что он хочет сосредоточить в своих руках руководство вооруженными силами и т. д.

В то же время обсуждался вопрос об оценке общего направления движения страны после 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва. Высказывались сомнения в том, что решения пленума были правильными. Оппозиция надеялась добиться изменения курса пленума. Столкнулись две точки зрения. Одни полагали, что курс, проводившийся после пленума, следовало осудить, а следовательно, отстранить и Ху Яобана как главного проводника этого антимаоцзэдуновского курса. Другие одобряли сделанное после этого пленума.

Вопрос стоял предельно остро: кто должен руководить партией — Дэн Сяопин или Ху Яобан. Большинство предпочло Дэн Сяопина. Решение о смещении Ху Яобана с поста генерального секретаря было следствием первого и главного решения.

В январе 1987 г. руководители КПК приняли решение отказаться от курса Ху Яобана и подчиниться курсу Дэн Сяопина. — Ю.Г.]

15 января. Мне позвонили и сказали: Ху Яобан приостановил выполнение своих обязанностей и будет проходить процедуру расследования; после окончания расследования может остаться членом политбюро.

16 января. Сообщение по телевидению: Ху Яобан снят с поста, остается членом постоянного комитета. Вот и конец состояния беспокойства, которое продолжалось так долго. Впереди долгая история. Кто-то сказал, что у него такое ощущение, как в свое время в Венгрии, когда реформы остановились на десять лет. Хотелось бы, однако, чтобы мы не шли по чужим стопам. Трудно осуществить систему руководителей предприятий; у всех предприятий есть потенциальные силы; все знают, что если мы хотим добиться развития производительных сил, тогда нам никак не обойтись без частной собственности, ее не избежать.

[Часть руководителей КПК считали, что с уходом Ху Яобана в КНР остановятся реформы. В то же время они полагали, что объективные закономерности развития экономики не позволят остановить начавшиеся процессы и избежать частной собственности в Китае не удастся. Следовательно, предстояла борьба между субъективными представлениями и объективными закономерностями экономического развития. — Ю.Г.]

3 июля 1987 г. Юанъюань пришла ко мне и рассказала, что Ху Яобан явно похудел. Она слышала, как кто-то сказал, что многое из того, что бросалось в его адрес как упреки, в чем его заставляли каяться, это то, что на самом деле говорил Дэн Сяопин. В свое время мы все удивлялись, почему он должен во всем этом каяться.

19 июля. Приходила Юаньюань с мужем. Вчера Юаньюанъ была дома у Ху Яобана. Разговаривала с ним один на один. Он впервые после того, что случилось, говорил по душам с посторонним человеком. С самого начала Юанъанъ сказала Ху Яобану, что все мы за него переживаем. Изложила наш взгляд на него: он — это самый демократичный руководитель за всю историю партии; выбрав его, мы попали в точку; о своих проблемах нужно думать, имея в виду обстановку в целом.

[Важно отметить, что в борьбе против Ху Яобана аппарат ЦК КПК распространял различного рода слухи, при этом упрекая Ху Яобана в том, что делал Дэн Сяопин. Так при правлении Дэн Сяопина возрождались и сохранялись традиции, заложенные при Мао Цзэдуне.

С другой стороны, в КПК были люди, которые считали, что Ху Яобан — самый демократичный руководитель за всю историю партии, что в свое время был сделан правильный выбор руководителя ЦК КПК. — Ю.Г]

Юаньюань изложила главные мысли Ху Яобана. Вот они:

На протяжении этих последних нескольких лет я не смотрел телевизор, а сосредоточился специально на чтении полного собрания сочинений Маркса и Энгельса. (Полное собрание сочинений Ленина Ху Яобан читал во время «культурной революции».) Я сделал некоторые записи. Я также перечитал материалы объемом в несколько сотен тысяч иероглифов — это все то, что я написал и говорил за последние годы, все то, что стало документами и было отпечатано в виде текстов. И я успокоился. Никаких ошибок там нет.

[Эти высказывания Ху Яобана свидетельствуют о его настроениях после смещения с поста генерального секретаря ЦК КПК. Ху Яобан думал о том, справедливы ли обвинения в его адрес в том, что он «отступил от социализма» и «пошел по капиталистическому пути». Ответ он искал в работах Ленина, Маркса. Энгельса. Сопоставив все, что было им сказано или написано, с их трудами, Ху Яобан пришел к выводу, что его невозможно обвинить в отступлении от их теоретических положений.

Свою позицию Ху Яобан считал вполне приемлемой с точки зрения общих положений теории марксизма-ленинизма. Он видел в своей позиции развитие тех же положений в соответствии с новой обстановкой.

Характерно, что Ху Яобан ни словом не обмолвился о трудах и идеях Мао Цзэдуна.

Из этого следовало, что Ху Яобан пришел к выводу о том, что нападки на него не имели оснований. Свой практический курс Ху Яобан продолжал считать правильным. — Ю.Г.]

Что касается предложения о том, чтобы Дэн Сяопин ушел совсем, а я ушел бы наполовину, то это именно то, что было предметом нашей с ним частной беседы. (В мае 1986 г. Дэн Сяопин пригласил Ху Яобана для беседы к себе домой поговорить о расстановке кадров на предстоявшем тогда ХШ съезде КПК. Ху Яобан говорил тогда в этой беседе: «Мне уже за семьдесят лет, в будущем году на XIII съезде партии я непременно должен уйти». Дэн Сяопин сказал: «Я, Чэнь Юнь, Ли Сяньнянь — все мы совсем уйдем. Тебе если же и уходить, то надо уходить только наполовину, то есть больше не быть генеральным секретарем ЦК партии; а после ХШ съезда еще на один срок остаться председателем военного совета ЦК КПК или председателем КНР; а потом придет время и можно будет снова обсудить вопрос». Ху Яобан искренне согласился с этим.) И тогда он был совершенно с этим согласен. Я несколько раз заявлял о желании уйти с поста генерального секретаря. Во время 6-го пленума ЦК КПК я представил доклад в ЦК партии, в котором заявил, что необходимо учредить систему, при которой люди уходили бы на пенсию. (Об этом Дэн Сяопин говорил и с Чжао Цзыяном; но тогда Чжао Цзыян не согласился с тем, чтобы уходил Дэн Сяопин. В этой связи люди и говорили, что Ху Яобан оказался недостаточно мудрым человеком; но Ху Яобан из-за такой постановки вопроса высказывался очень сердито.) Я не могу допустить того, чтобы спустя десятилетия меня будут задним числом укорять или ругать за это.

[Ху Яобан выдвигал главный вопрос, который и стал причиной его устранения от руководства партией: о своем отношении к Дэн Сяопину.

В политической культуре, присущей руководителям КПК, обычным является недоверие друг к другу. Для того чтобы проверить искренность собеседника, тот, кто ему не доверяет, высказывает намерение уйти в отставку, на пенсию, оставить руководящий пост, делает это для того, чтобы выяснить реакцию собеседника. Вот и Дэн Сяопин провел в 1986 г. беседы с Ху Яобаном и Чжао Цзыяном. В обоих случаях Дэн Сяопин выразил намерение уйти с поста, причем в разговоре с Ху Яобаном предлагал собеседнику остаться на постах «хотя бы наполовину», то есть не на всех постах, а лишь на одном из них.

Ху Яобан считал, что все руководители, кому перевалило за семьдесят лет, должны уйти на покой. Он был намерен сделать это и сам.

Дэн Сяопин истолковал позицию Ху Яобана таким образам, что тот желает, чтобы ушел Дэн Сяопин, и добивается этого любой ценой, даже обещая уйти сам. Для Дэн Сяопина главным было обманным путем выяснить, согласен ли Ху Яобан с его отставкой. Дэн Сяопин счел, что он это выяснил. После этого, в мае 1986 г., Дэн Сяопин и пришел к выводу, что Ху Яобана необходимо устранить. Сам же Дэн Сяопин и не собирался оставлять пост руководителя всеми вооруженными силами. Его устраивало положение, при котором формально он не был ответственным за руководство практической деятельностью партии, но фактически распоряжался всеми делами и в армии, и в партии, и в государстве. Чжао Цзыян разгадал замыслы Дэн Сяопина и в беседе с ним твердо заявлял, что он ни за что не может согласиться с тем, чтобы Дэн Сяопин уходил на пенсию. Вероятно, это и привело Дэн Сяопина к решению заменить Ху Яобана Чжао Цзыяном на посту генерального секретаря ЦК КПК. — Ю.Г.]

Я никак не ожидал, что будет организовано «заседание для обсуждения моего образа жизни», то есть что прибегнут к такому методу, чтобы облить меня грязью. Документ за № 19 — это для меня позор, срам, оскорбление и унижение. (В документе№ 19, выпущенном ЦК КПК в 1987 г., перечислялись «некоторые серьезные ошибки в работе в сфере экономики», которые приписали Ху Лобану. 2 января Ху Яобан направил письмо Дэн Сяопину; 10 и 15 января на заседании по вопросу об образе жизни кадровых работников партии первого разряда в ЦК партии Ху Яобан представил два документа: «Моя самокритика» и «Моя позиция».) Многое из того, что в этом документе приписано мне, выдано за мои слова, говорил это не я. А кое-что — это вообще клевета. Например, пригласить три тысячи японцев предложило министерство иностранных дел. Речь шла о том, чтобы до конца 1989 г. приехали 10 000 человек; члены постоянного комитета политбюро ЦК КПК поставили знак, что прочитали и одобрили эти предложения; все были с этим согласны; я же дал санкцию на приезд лишь 3000 человек. Неужели же у генерального секретаря нет даже такой малости власти? (На заседании ячейки в комиссии советников ЦК КПК я также слышал нападки на Ху Яобана в этой связи.)

[Ху Яобан считал, что по отношению к нему поступили нечестно. Это относилось и к Дэн Сяопину. — Ю.Г.]

Я все-таки проявлял осторожность. В прошлом о системе ухода на пенсию руководителей говорили и Дэн Сяопин и Чжао Цзыян. Я же не говорил. В то время мне представлялось, что это никак невозможно, поэтому я настаивал на системе двух линий. Ведь отправить человека на пенсию, на отдых — это означает нанести урон чувствам и моральному состоянию старых товарищей по партии.

Что же касается вопросов, связанных с Сянганом, то я вообще в прошлом не читал эти материалы, избегал вмешательства.

[Ху Яобан неоднократно возвращался к мысли о том, правильно ли, достаточно ли осторожно он вел себя по отношению к Дэн Сяопину и другим старым руководителям. Он всегда с должным уважением относился к Дэн Сяопину, Чэнь Юню, Е Цзяньину и другим лидерам старшего поколения. Он никогда не поднимал вопрос об ограничении срока их пребывания на постах или об уходе кого бы то ни было из них со своего поста. Ему представлялось, что обвинения в его адрес, выдвигавшиеся в этой связи, были надуманными.

Ху Яобан подчеркивал, что не он первым заговорил об уходе на пенсию руководителей старшего поколения. Фактически это означало, что Дэн Сяопин спровоцировал разговоры на эту тему, чтобы «выпытывать мысли», «узнать о намерениях» Ху Яобана и других Здесь можно усмотреть нечто подобное поведению Мао Цзэдуна в отношении Линь Бяо. Мао Цзэдун сначала загнал Линь Бяо в безвыходное положение, а когда Линь Бяо ничего не оставалось, как спасать свою жизнь бегствам, представил все это партии и населению страны как «предательство» Линь Бяо и следствие неудачной попытки или попыток «убить» Мао Цзэдуна. Дэн Сяопин многому учился у Мао Цзэдуна.

Ху Яобана он таким путем фактически поставил в безвыходное положение. Ху Яобан был вынужден высказаться по вопросу, по которому он сам и не предполагал ничего говорить. Ху Яобан высказался самым осторожным образом, уговаривая Дэн Сяопина не уходить на пенсию, а если тот слишком настаивает, то просто, как это и было в истории с Мао Цзэдуном, отойти «на вторую линию».

Дэн Сяопин счел это проявлением замыслов Ху Яобана избавиться от него, заставить его уйти от руководства партией и государствам. — Ю.Г.]

Впредь я буду руководствоваться правилом: спокойно провести оставшиеся годы. Возможно ли это спокойствие? Существуют два условия. Во-первых, мне уже исполнился семьдесят один год, силы уже не те, природа не позволяет. Во-вторых, мне бы хотелось, чтобы партия оздоровилась. Но вот возможно ли это? (Юаньюань говорила, что дядя Ху Яобан был крайне разочарован. Он говорил, что когда старые друзья, с которыми в прошлом вместе вели борьбу на протяжении нескольких десятилетий, доверяли друг другу, например такой человек, как Ван Хэшоу, начинают тебя разоблачать, это действительно ранит чувства и сердце.)

[Ху Яобан полагал, что он сможет успокоиться, приняв мысль о своем возрасте, а также убедившись в том, что партия оздоровилась.

Следовательно, решение руководства партии в отношении Ху Яобана представлялось ему решением больной партии, во всяком случае, ее руководства. В здравом уме, по мнению Ху Яобана, такое решение принять было нельзя.

Отсюда следовало, что внутри КПК, со времен Мао Цзэдуна, таилась болезнь, стремление решать персональные вопросы, исходя из мнительности, подозрительности, недоверия ко всем и вся.

Именно поэтому Ху Яобан так переживал, когда некоторые из его старых боевых товарищей, знавшие его десятилетиями, обрушились на него с несправедливыми нападками.

Ху Яобан не доводил эту мысль до логического продолжения, а оно могло состоять в том, что старые руководители даже кожей ощутили опасность, почуяли, что демократизация политической жизни грозит их положению, и отбросили Ху Яобана как источник опасности для каждого из них. — Ю.Г.]

У Маркса есть такая мысль: если что-то происходит, нужно искать корни, причины, вскрывать то, что находится в глубине, за поверхностью явлений. «Культурная революция» — это, конечно, дело плохое. Но после того как она произошла, результат получился хороший, то есть она больше не сможет возникнуть. Что же до моего дела, то на его надо смотреть как на данность.

(После разгрома «четверки» Чэнь Юнь приглашал Ху Яобана и на протяжении трех дней беседовал с ним о перспективах Китая. Затем в редакционной статье «Жэньминь жибао» и в статье обозревателя нашли отражение целый ряд вопросов, о которых тогда шла речь. Юаньюань сказала, что дядя Ху Яобан неизменно с уважением относился к Чэнь Юню.)

[Ху Яобан сравнивал то, что с ним произошло, или, точнее, то, как с ним поступили, с «культурной революцией». При этом единственный позитив он видел в том, что когда-нибудь эти уроки будут усвоены и таких ошибок повторять не будут. Ху Яобан не признавал решений, которые были приняты в отношении него. Он ушел с поста генерального секретаря ЦК КПК, но в глубине души не соглашался с теми, кто принял такое решение: ни с Дэн Сяопином, ни с Чэнь Юнем, ни с другими руководителями.

Ли Жуй указывает и на то, что в свое время Ху Яобан стал первым руководителем ЦК КПК, в частности когда в поддержку этого назначения выступил Чэнь Юнь. Иными словами, Дэн Сяопин знал о настроениях Ху Яобана, о его политических взглядах и считал, что именно Ху Яобан должен возглавить КПК после ухода Хуа Гофэна. Чэнь Юнь также ознакомился с взглядами Ху Яобана и считал, что это — подходящая фигура для руководства партией в первый период после смерти Мао Цзэдуна.

Возможно, дело было в том, что Ху Яобан не был в глазах массы членов партии скомпрометирован ни близостью к Мао Цзэдуну, ни участием в репрессиях, чем был, в часности, в 1957 г. запятнан Дэн Сяопин.

Очевидно, что в конце 1970-х гг. и Дэн Сяопин, и Чэнь Юнь ощущали, что в качестве публичной фигуры во главе партии может стоять только Ху Яобан. Это отвечало настроениям в партии и в стране. Изменение их отношения к Ху Яобану произошло позднее, после того, как они поняли, что линия на обновление и демократизацию, предлагавшаяся и проводившаяся Ху Яобаном, вела, по их мнению, к концу самовластия, власти КПК над Китаем. — Ю.Г.]

Когда я руководил партийной школой ЦК партии, то я поставил вопрос таким образом: вести занятия следует на основе документов ЦК КПК именно того времени или же читать лекции на основе марксизма? (Здесь имеется в виду вопрос о «двух абсолютно», или о курсе на «абсолютное повиновение», то есть об установке того времени, когда призывали во всем поступать так, как писал Мао Цзэдун, во всем действовать в соответствии с его указаниями. Например, тогда утверждали, что «четверка» тоже принадлежит к тем, кто «стоит у власти в партии и идет по пути капитализма». Ху Яобан был не согласен с таким утверждением. В этой связи он ставил такой вопрос: «Против чего следует вести борьбу в сфере идеологии и политики или в других областях? В конце-то концов следует выступать против капитализма, против ревизионизма или же выступать против феодального абсолютизма, против люмпенпролетариата?»)

[Одно из главных разногласий между Ху Яобаном и его оппонентами состояло в ответах на вопрос о там, что должно рассматривать в качестве основополагающих идей в работе партии. Именно Ху Яобан первым смело выдвинул предложение о том, что следовало руководствоваться марксизмом; примечательно, что Ху Яобан при этом не говорил отдельно о ленинизме; некоторые в КПК, например тогдашний директор Института марксизма-ленинизма, идей Мао Цзэдуна, Су Шаочжи, в 1978 г. заявлял, что v следовало бы именовать этот институт просто институтом марксизма.

Позиция Ху Яобана означала, что следовало с позиций марксизма оценить все документы периода Мао Цзэдуна, что означало постановку под сомнение правильности политики и теории последнего.

Более того, Ху Яобан исходил из того, что в идеологии и политике главным противником КПК были феодальный абсолютизм и люмпенпролетариат, подразумевая политическую систему, которую создал Мао Цзэдун, а также ту социальную опору, которую он пестовал.

По сути дела, Ху Яобан, следуя за Марксом, выступал против теории и практики Мао Цзэдуна, которая выражалась в «расчеловечивании» человеческой личности и превращении людей в «политических животных».

Ху Яобан был не согласен с тем, чтобы считать главными врагами партии то, что Мао Цзэдун именовал «капитализмом» и «ревизионизмом». Это, кстати, создавало в то время новую основу для взаимоотношений КНР с СССР.

Ху Яобан шел гораздо дальше не только своих коллег по руководству КПК, но и руководителей компартий в других странах, в том числе в СССР. Ху Яобан сделал самые глубокие выводы из уроков «культурной революции» в КНР.

Одним словом, Ху Яобан занял пост первого руководителя КПК не только потому, что он оказался приемлемой фигурой для Чэнь Юня, Дэн Сяопина, для группировок внутри партии, но и потому, что он как теоретик и мыслитель оказался впереди всех в КПК после смерти Мао Цзэдуна.

Представляется, что тогда, в первый момент после «культурной революции» и ухода Мао Цзэдуна, Дэн Сяопин, Чэнь Юнь были согласны с Ху Яобаном, шли за ним, принимая высказывавшиеся им идеи. В дальнейшем оказалось, что их политической смелости и мудрости хватило лишь на ограниченные шаги. Они отстали в своем мышлении. — Ю.Г.]

Что касается вопроса о «буржуазной либерализации», то перед 6-м пленумом ЦК КПК во время совещания в Бэйдайхэ Лу Динъи предложил опустить эту формулировку, исключить из текста документа, Вань Ли согласился с этим. Когда же этот вопрос обсуждался на самом пленуме, оба они по-прежнему настаивали на своем мнении. Я же лишь сказал, что хотелось бы найти устойчивый компромисс. В настоящее время все же лучше было бы оставить эту формулировку в тексте. А в будущем еще раз обдумать вопрос и тогда уже решать, оставлять ее или нет. В конечном счете все свалили на меня. А потом я был вынужден выступить с самокритикой.

Юаньюань сказала, что она неоднократно слышала, как Ху Яобан говорил, что в принципиальных вопросах у него не было ошибок. Юаньюань чувствовала, что он очень сильно переживает случившееся и страдает. Тогда она сказала ему: «Для нас все равно, являешься ли ты генеральным секретарем или не являешься, нам ближе всего твои высокие благородные человеческие качества. У тебя нет вины перед людьми и перед историей. В возрасте 14 лет ты вступил в союз коммунистической молодежи; тебе довелось пройти через столько битв внутри партии и через такие политические бури. Но ты по-прежнему сохранил открытую душу и сердце. А это самое дорогое у человека». Услышав эти слова, Ху Яобан засмеялся и сказал: «Это верно; Маркс тоже говорил об открытом сердце».

[Ху Яобан понимал, что внутри руководства КПК слишком много тех, кто не мог отказаться от того, что именовалось борьбой против «буржуазной либерализации». Ху Яобан считался с этим и предлагал временно сохранять формулировки такого рода, надеясь, что со временем все поймут их ненужность.

Это также означало, что главная идеологическая претензия к Ху Яобану заключалась в том, что он выступает за некие «свободы», которые в КПК считали «буржуазными». Ху Яобан полагал, что понятия свободы и свобод ни в коем случае нельзя характеризовать как принадлежность или собственность буржуазии. Свое мышление Ху Яобан также не считал буржуазным.

Очень важным для характеристики мировоззрения Ху Яобана представляются заявления близких ему людей, которые уже после его отстранения говорили, что у него нет вины перед людьми и перед историей, что у него открытое сердце и высокие благородные человеческие качества. Думается, что Ху Яобана и его сторонников объединяло стремление ориентироваться на человеческие качества, в частности на открытые сердца. Ху Яобан искал при этом опору и в высказываниях К Маркса. Не случайными предстают в этом свете разногласия между руководителями КПК по вопросу о человеке, человечности, человеческих качествах. Складывается представление о Ху Яобане, как о лидере, который разделял такого рода подход к человеку. Преданность гуманизму и гуманистическим идеям разделяла Ху Яобана и его оппонентов в руководстве КПК.

Наконец, важно подчеркнуть, что в руководстве партии и в то время были смело выступавшие за демократизацию политической жизни в стране союзники Ху Яобана. К их числу принадлежали, в частности, Лу Динъи и Вань Ли. В целом в руководстве КПК после смерти Мао Цзэдуна выделялась группа реформаторов-демократов — Ху Яобан, Чжао Цзыян, Вань Ли, которые и были подлинными «моторами» реформ. — Ю.Г.]

Вот запись в моем дневнике, датированная 2 января 1988 г.:

Вечером приходили Янь Бинь и Юаньюань с супругом. Рассказали о некоторых высказываниях Ху Яобана, сделанных им в самое последнее время:

От Дэн Сяопина несколько раз звонили. Кажется, 30 декабря я ходил к нему. Но мы только играли в бридж и ни о чем не разговаривали. После этого от Дэн Сяопина звонили и снова приглашали прийти. Отговорился нездоровьем и отклонил приглашение. Мне и самому не ясно, чем же заняться в дальнейшем. (Цинь Чуань посоветовал ему написать воспоминания.) В настоящее время я только тем и занят, что принимаю участие в заседаниях политбюро, читаю книги, учусь, обдумываю вопросы, и настроение у меня все еще хорошее. Чэнь Юнь говорит, что я не разбираюсь в экономике, но ведь, по сути дела, они по-прежнему толкутся на одном месте, поют все ту же прежнюю песню. (Я сам) всегда ожидал добра от людей; при подходе к людям не понимал, что человек в душе может замышлять что-то дурное, замышлять обман. Я прозрел только тогда, когда в начале прошлого года меня сняли с поста. Что касается вопроса о Фан Личжи, Лю Биньяне и Ван Жоване, то мне приходится очень сожалеть. Когда меня об этом спрашивал Дэн Сяопин, я не высказался со всей ясностью об обстоятельствах, связанных с каждым из них, не выступил с официальным заявлением; я лишь сказал, что не обращал на все это внимание, и больше ничего. (Впоследствии он никогда так и не смог отделаться от этих все время возвращавшихся к нему мыслей.)

[Спустя год после отстранения Ху Яобана ситуация вокруг него продолжала оставаться странной.

Дэн Сяопин приглашал его к себе, но не беседовал с ним о политике, а лишь предлагал сыграть в бридж.

Вероятно, Дэн Сяопин хотел на всякий случай сохранять нормальные отношения с Ху Яобаном. Может быть, у него были некие угрызения совести.

Чэнь Юнь говорил, что Ху Яобан не разбирается в экономике.

В то же время Чэнь Юню хотелось создать впечатление, что сам он предлагает верные экономические решения, а Ху Яобан якобы не мог этого делать.

Важно, что Ху Яобан и в данном случае оказался на высоте.

С одной стороны, он ни о чем не просил Дэн Сяопина, не писал ему писем с покаянием в ошибках, как это делал в свое время сам Дэн Сяопин во взаимоотношениях с Мао Цзэдуном. Кстати, Ху Яобан и во время «культурной революции» не писал писем и Мао Цзэдуну. Далее, Ху Яобан полагал, что и в экономике после его ухода продолжают топтаться на месте. Пожалуй, это верная оценка того, что делали Чэнь Юнь и другие.

Наконец, за этот год Ху Яобан пришел к мысли о том, что его коллеги, оказывается, были способны замышлять что-то дурное по отношению к нему и были способны на обман. Это — суровое обвинение прежде всего в адрес Дэн Сяопина и Чэнь Юня, ибо без их согласия или их инициативы Ху Яобана никогда бы не сняли с его поста. Ху Яобан глубоко переживал то, что в свое время он не защищал со всей решительностью тех, кто занимал верные позиции в КПК. Очевидно, тогда ему казалось, что раз он и его сторонники не делали ничего предосудительного ни с точки зрения теории, ни на практике, то невозможны и решительные действия, причем основанные на обмане и ложных обвинениях, против них. Теперь он избавился от идеализма и иллюзий в отношении своих оппонентов в руководстве ЦК КПК. — Ю.Г.]

Видимо, Ху Яобан тогда все еще не осмыслил глубоко все свои малые беды и большие несчастья, да и не было у него способных помощников. Янь Бинь слышал, что Ван Чжэнь сетовал в разговорах с другими людьми, что он вовсе и не хотел наказать или репрессировать Ху Яобана. Еще один имевший к этому отношение старый человек тоже говорил, что он никак не думал, что, когда будет поднят вопрос о Ху Яобане, это вызовет нарекания со стороны такого большого числа людей; он также говорил: «Я тоже поступил по подсказке»; и тогда хотел, чтобы сыновья и дочери боролись сами, понимали, что им невозможно опираться на старшее поколение.

[Вслед за Дэн Сяопином и другие делали вид или на самом деле сожалели о там, как они поступили с Ху Яобаном. Возобладало стремление подстроиться к тому, что представлялось мнением Дэн Сяопина и Чэнь Юня. Такова была обстановка в руководстве КПК в то время. — Ю.Г.]

Янь Бинь также сказал мне, что Ху Яобан очень хотел бы поговорить со мной.

В январе 1988 г. Ху Яобан пригласил меня к себе домой для обстоятельного разговора

10 января 1988 г. Юаньюань позвонила и сказала, что в четверг во второй половине дня Ху Яобан приглашает меня к себе домой.

14 января 1988 г. во второй половине дня пришел Янь Бинь, и мы вместе с ним отправились к Ху Яобану домой. Для меня это было первое посещение его дома. Как только мы вошли в гостиную, Ху Яобан широко раскрыл руки и сказал мне:

«Здравствуй. Ты мыслишь самостоятельно. У тебя есть чувство справедливости и упорство в характере».

Наша беседа продолжалась с 14 часов 40 минут до 20 часов 20 минут. Ху Яобан оставил меня на ужин. Мы поужинали отдельно от членов его семьи. На последних страницах моего дневника за 1988 г. я записал основное содержание нашей беседы с Ху Яобаном (первоначально наспех; я сделал записи по памяти; предлагаемые ниже заметки включают исправления в соответствии с содержанием беседы):

(«Заседание в целях обсуждения стиля жизни» или «Совещание, посвященное образу жизни, проблемам быта или поведения в быту», состоявшееся в январе 1987 г.) Это было для меня совершенно неожиданным. Сначала я считал, что после того, как я подал заявление об отставке с поста (генерального секретаря), дело закончено. (Но на упомянутом «заседании») Вступительное слово Бо Ибо было совершенно обычным, он просто попросил всех присутствующих высказаться. Изложить замечания в отношении друг друга. И предложил начать с меня, с Ху Яобана. Первый выстрел в мой адрес сделал не кто иной, как Юй Цюли. А Дэн Лицюнь говорил часов пять или шесть подряд. Я никак не ожидал, что меня будут до такой степени критиковать, уничтожать, дискредитировать. Если бы я заранее знал, что поступят таким образом, я бы не подавал заявления об отставке.

[В январе 1988 г., за прошедший год глубоко продумав то, что с ним сделали в январе 1987 г., Ху Яобан прямо заявлял, что если бы он знал, как к нему отнесутся, то не подавал бы заявления с просьбой об отставке. Следовательно, Дэн Сяопину удалось обмануть Ху Яобана даже в этом. Ху Яобана подвели к подаче прошения об отставке, создав впечатление, что на этом все закончится, что такое решение является единственно возможным и вынужденным в сложившейся ситуации.

Иными словами, обман состоял в том, что, вынудив Ху Яобана уйти с поста и так обойдя проблему обсуждения по существу курса, проводившегося Ху Яобаном, его оппоненты, когда он уже не был генеральным секретарем ЦК КПК, набросились на него с несправедливыми и нечестными обвинениями.

Ху Яобан был, таким образом, лишен возможности, находясь на посту генерального секретаря, отстаивать свою правоту. — Ю.Г.]

(И именно такой характер упомянутого «заседания» тоже был специально разработан заранее. Си Чжунсюнь заранее не знал об этом. Поэтому, придя в зал, где проходило заседание, и увидев, что происходит, он страшно возмутился. Он спросил: почему заранее не уведомили о столь важном заседании? Начиная с ноября 1986 г. в ЦК КПК была создана группа из семи человек, состоявшая из Бо Ибо, Ян Шанкуня, Сун Жэньцюна, Яо Илиня, Ван Чжэня, У Сюцюаня, Гао Яна. Группе было поручено связываться с соответствующими людьми, чтобы собирать предложения относительно персонального состава ЦК партии после XIII съезда. Со мной на эту тему говорил Чжоу Хой. Обо всем этом Ху Яобан ничего не знал.)

Они даже ездили во все провинции и собирали материалы. Но ничего не собрали. Только в провинции Хунань один товарищ сказал что-то из ряда вон выходящее. За всю мою жизнь я никогда за спиной у кого-то не обсуждал его, ибо в противном случае могло быть еще хуже. После того как все это произошло, я перечитал все свои выступления за прошедшие семь-восемь лет, прочитал записи моих бесед и мои статьи. Все это было отпечатано. Общий объем всего этого — это несколько миллионов иероглифов. Я читал все это на протяжении целых трех месяцев, я спросил себя по совести, виноват ли я, и ответил, что нет, не виноват.

[Отставку Ху Яобана готовили несколько месяцев. Его оппоненты создали за спиной генерального секретаря специальную группу, которая собирала компрометирующие материалы по всей стране. Собрать ничего не удалось. Но это свидетельствовало о методах действий Дэн Сяопина. — Ю.Г]

(Таким же было и наше мнение. Ху Яобан был представителем правильной линии, появившейся в результате и после 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва; все его действия были продиктованы заботой о том, чтобы уберечь от кризиса партию и государство, поисками того, как обеспечить здоровое развитие, ответом на вопрос о том, по какому пути идти. Поэтому все мы, то есть друзья Ху Яобана, люди, общавшиеся с ним и хорошо знавшие его как человека, в один голос говорили, что он не должен подавать заявление об отставке, а также что он не должен выступать с такого рода самокритикой.)

В своей самокритике я все взял на себя; говорил о самых крупных вопросах, о самом главном. После того, что случилось, я с уважением отношусь к новому руководству (Ху Яобан не говорил, что он подчиняется); храню единство партии. Я просил только одного, то есть того, чтобы мне была дана возможность спокойно провести, прожить оставшиеся мои последние или поздние годы.

[Ху Яобан повел себя на заседании руководства партии достойно. Он понимал, что большинство, идущее за Дэн Сяопином и Чэнь Юнем, настроено заменить его на посту генерального секретаря ЦК КПК. Предотвратить это у него не было сил. Поэтому он предпочел спасать других, взяв на себя ответственность за предъявленные обвинения.

Ху Яобан заявлял, что он с уважением относится к новому руководству, к Чжао Цзыяну и другим. Однако, и это важно, Ху Яобан не говорил, что он подчиняется кому бы то ни было или каким бы то ни было решениям нового руководства. Он отстранился от ответственности за курс, который стали проводить после его отставки. Ху Яобан полагал, что тем самым он хранит единство партии. — Ю.Г.]

(Мне довелось слышать, что из-за того, что он находился в таком состоянии души, Ху Яобан, будучи вынужден выступить на упомянутом заседании с самокритикой, после этого, выйдя из зала, где проходило заседание, беззвучно горько зарыдал. Человек не будет так рыдать, если ему не нанесены страшные обиды и если его сердце просто не разрывается. Особенно при подобных обстоятельствах. Ху Яобан начал свой путь из красных дьяволят; он пережил карательные экспедиции или карательные походы против красных районов; прошел северо-западный великий поход; его опалило огнем войн; он пережил, и ему пришлось перенести тяжкие испытания и страдания, мучения за десять лет «культурной революции». На протяжении всей своей жизни во время неоднократных чисток он никогда не репрессировал никого. После 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва, будучи лишен каких бы то ни было эгоистических побуждений, какого бы то ни было своекорыстия и эгоизма, не ведая страха, он действовал, проявляя великую мудрость и великую смелость, и прокладывал новый путь нового этапа социализма. Вступая в должность генерального секретаря ЦК партии, он говорил: «Я с уважением отношусь к людям старшего поколения и в то же время я мыслю самостоятельно».)

[Важной представляется и мысль о том, что Ху Яобан никогда никого не репрессировал. Более того, именно ему, единственному из высших руководителей КПК за всю ее историю, принадлежит заслуга реабилитации пострадавших от массовых репрессий. В этом свете его отставка выглядит еще большей несправедливостью и трагедией для людей в Китае и для него самого.

Ху Яобан понимал, что он ни в чем не виноват перед представителями старшего поколения; в отличие от многих из них, он не занимался интригами и не готовил их отставки.

В то же время он всегда мыслил самостоятельно и остался на этой позиции до конца. Поэтому он пришел, очевидно, к мысли о том, что главной причиной его смещения была его самостоятельность, самостоятельность его мышления. Оказывалось, что при Дэн Сяопине и Чэнь Юне нужно было приспосабливаться к их мнениям и только в этом случае можно было усидеть на своем посту.

Десять лет после смерти Мао Цзэдуна, особенно надо подчеркнуть, что в 1980–1986 гг., когда первым по рангу руководителем партии был Ху Яобан, в Китае не было культа личности, в том числе культа личности Дэн Сяопина; причем не существовало не только показного или рекламируемого культа личности, но не было и фактического единовластия Дэн Сяопина. Ху Яобан и граждане проявляли уважение к старым руководителям, вернувшимся на посты; студенты в 1984 г. на демонстрации в Пекине даже несли лозунг «Здоровья Вам, товарищ Сяопин!»; но преклонения, обожествления Дэн Сяопина не было. На протяжении всех этих десяти лет Дэн Сяопин играл важную роль при выработке и принятии решений, но не был единственным и единовластным распорядителем дел в партии.

Самостоятельность Ху Яобана сочеталась с принципиально иным подходом к решению проблем Китая; по сути, Ху Яобан предлагал иной путь развития Китая. К сожалению, Дэн Сяопин и Чэнь Юнь отвергли эту инициативу, а партия и народ не выступили в поддержку Ху Яобана. Так еще раз в истории Китая, после пришествия Мао Цзэдуна, китайский народ либо совершил ошибку, либо упустил шанс на то, чтобы идти не путем Мао Цзэдуна и не путем его последователей, в данном случае Дэн Сяопина и Чэнь Юня. Все, о чем говорилось выше, в совокупности и стало для Дэн Сяопина и Чэнь Юня побудительным мотивам при принятии решения об отстранении Ху Яобана с поста генерального секретаря ЦК КПК. — Ю.Г.]

(Он изо всех сил старался налаживать сотрудничество между двумя представителями старшего поколения, двумя властными старцами. Когда появлялись крупные проблемы, он обязательно запрашивал их указания. Одновременно он также должен был сталкиваться с различными препятствиями и помехами, а также с открытыми выстрелами или ударами и скрытыми стрелами или ударами в спину двух этих «левых князей», «князей, находящихся с левой стороны от трона», «двух вельмож из царства левых» [Ху Цяому и Дэн Лицюня. — Ю.Г.] И в конечном счете его сжали в тиски и подвергли ударам с обеих сторон. И в этой ситуации его личные проблемы были для него делом малозначительным. Он страдал и переживал из-за больших проблем, из-за обстановки в целом. Так как же он мог не лить слезы молча, не рыдать, но не в голос!)

[На протяжении всех этих семи лет, в 1980–1986 гг., Ху Яобану пришлось работать на посту руководителя партии в сложной обстановке. Он нес ответственность за все, что на практике происходило в стране.

При этом ему нужно было постоянно, каждый день, иметь в виду настроения и действия «двух гнезд».

Одно из них располагалось фактически над его головой, было выше него по положению. Таким образом, он должен был запрашивать его указания по всем важнейшим вопросам. При этом это «гнездо» было разделено на две половины глухой стеной; хозяева каждой из половин почти не общались между собой, но претендовали на роль распорядителей всей жизни партии и страны. Это были Дэн Сяопин и Чэнь Юнь.

Другое «гнездо» находилось формально как бы и «под властью» Ху Яобана или «на одном с ним уровне». Но оно вело себя не только самостоятельно, но крайне оппозиционно и враждебно. Главной заботой двух «хозяев этого гнезда», а ими были Дэн Лицюнь и Ху Цяому, которых в партии считали «двумя князьями левой руки» или «двумя воеводами левого крыла», ибо они занимали промаоцзэдуновские позиции, было постоянное, ежедневное противодействие курсу Ху Яобана на обновление и демократизацию, а по сути, на решение экономических и политических проблем Китая. При этом Дэн Лицюнь и Ху Цяому использовали тактику «жалобщиков»: пользуясь склонностью Дэн Сяопина и Чэнь Юня прислушиваться к тем, кто им что-то нашептывал на ухо, они все время внушали мысль о том, что Ху Яобан якобы, с одной стороны, хотел добиться ухода Дэн Сяопина и Чэнь Юня из политической жизни и, с другой — проводил курс на «возврат к капитализму», на внедрение в Китае «буржуазных свобод».

К началу 1987 г. оба «гнезда» объединили свои усилия и «взяли Ху Яобана» «в клещи», что и привело к его устранению с поста генерального секретаря ЦК КПК. — Ю.Г]

(Во время этой беседы я спросил, почему не созывались заседания постоянного комитета политбюро ЦК КПК в тех случаях, когда имелись расхождения во мнениях?) (Он ответил) Заседания постоянного комитета вообще созывались очень редко. Дэн Сяопин говорил: если разговор не клеится, не нужно созывать эти заседания. Я вот, например, всего один раз в год посещаю дом Чэнь Юня. (Я почувствовал, что о многом Ху Яобану трудно говорить, и не стал задавать дальше вопросы.) Дэн Сяопин был человеком легковерным, доверчивым. (Имелось в виду, что иной раз он тоже принимал на веру кое-что из того, что говорили эти два «левых князя».) Что же касается будущего (ухода полностью, ухода наполовину), то об этом я в частном порядке дважды беседовал с Дэн Сяопином. Мы обменялись мнениями по существу этого вопроса или о характере этого вопроса. (Говорили, что впоследствии Дэн Сяопин спрашивал Вань Ли: «Почему (Ху Яобан) хотел, чтобы я ушел?» Вань Ли ответил: «Вероятно, это обмолвка, оговорка». Дэн Сяопин сказал: «Да, нет; просто хотел сесть на мое место». Из этого видно, каким же глубоко ошибочным было понимание Дэн Сяопином Ху Яобана. Жаль, слишком жаль!)

[Итак, Ху Яобан говорил о том, что Дэн Сяопин и Чэнь Юнь практически не общались между собой. Они просто были не способны работать вместе. Чэнь Юнь считал себя старше по положению в партии. Он никогда не навещал Дэн Сяопина. Он также не считал нужным присутствовать на всех заседаниях постоянного комитета политбюро ЦК КПК.

Дэн Сяопин не желал сидеть на заседаниях постоянного комитета политбюро или на других заседаниях вместе с Чэнь Юнем. Дэн Сяопин считал себя единственным достойным руководителем партии и государства. Он полагал, что ему приходилось терпеть Чэнь Юня. Дэн Сяопин тоже признавал, что у него с Чэнь Юнем «не клеится». Так сложилась чудовищная обстановка в руководстве партией после смерти Мао Цзэдуна.

Два ее главных по положению руководителя годами не общались между собой. Дэн Сяопин полагал, что он и так делает большой шаг вперед, соглашаясь один раз в год посетить Чэнь Юня и обменяться с ним мнениями по некоторым вопросам.

Ху Яобану не удалось побудить Дэн Сяопина и Чэнь Юня наладить проведение регулярных заседаний постоянного комитета политбюро ЦК КПК. Партия работала без своего в прошлом главного руководящего органа.

При этом практические вопросы нужно было решать. Для этой роли и был избран Ху Яобан. Можно себе представить, каково ему приходилось.

Ху Яобан постоянно ощущал, что Дэн Сяопин руководствовался слухами, и Дэн Сяопин, будучи в этом смысле учеником Мао Цзэдуна, любил ставить людей в положение оправдывающихся. Для него не существовало презумпции невиновности. Дэн Сяопин создавал ситуацию, при которой Ху Яобан вечно должен был ждать удара из-за угла, со стороны Ху Цяому, Дэн Лицюня или Дэн Сяопина. В то же время Ху Яобан должен был заботиться о том, чтобы ни один из «двух старцев» не смог «приревновать» его к другому.

Судя по словам Ху Яобана, Дэн Сяопин дважды прощупывал его позицию по вопросу о его отношении к уходу Дэн Сяопина «на заслуженный отдых». Поэтому он и добивался от Ху Яобана слов, которые можно было бы истолковать как подтверждение заранее сложившегося у Дэн Сяопина мнения.

В целом Ху Яобану пришлось работать в совершенно ненормальной обстановке, и тем более весомыми выглядят его заслуги в проведении нужного народу и стране курса. — Ю.Г.]

Кажется, в 1980 г. мы вместе с Чжао Цзыяном, Яо Илинем, Фан Вэйчжуном ездили в Ухань. Докладывали там о ситуации Дэн Сяопину. Говорили о раскладе на следующую пятилетку, о годичных темпах роста на уровне 4,5%. (Так это было определено в то время.) Дэн Сяопин считал, что с такими темпами трудно будет добиться удвоения ВВП, и в этой связи спрашивал, какими должны быть темпы, чтобы добиться указанной цели. Никто из упомянутых троих не стал отвечать на этот вопрос. Я ответил и сказал, что 7,2%. У всех троих лица вытянулись, они помрачнели; никто из них не промолвил и слова. Дело было в том, что, оказывается, изначально Чэнь Юнь предполагал снизить темпы до 4%. Дэн Сяопин снова спросил: «Если мы удвоим ВВП за пятьдесят лет, то какими при этом должны быть темпы?» Только я смог ответить, что 2,5%. Обычно, эти цифры были в центре внимания, и их все помнили крепко. (В прошлом приходилось слышать, что люди, близкие к Чэнь Юню, говорили, что Чэнь Юнь имел две претензии к Ху Яобану: не разбирается в экономике и не умеет подбирать кадры. Впоследствии, когда все осуждали Ху Яобана, одним из обвинений был упрек в том, что он предлагал слишком высокие темпы.)

[Одним из главных разногласий между Дэн Сяопином и Чэнь Юнем был вопрос о темпах развития экономики КНР; Дэн Сяопин предлагал темпы почти в два раза выше тех, которые считал реальными Чэнь Юнь, при этом он исходил из формулы: сделать государство сильным, а тогда и народ будет богатым, хотя на словах это звучало наоборот. Дэн Сяопин исходил из субъективного желания в обозримом будущем добиться ощутимого роста, усиления государства и его мощи. Поэтому он и выдвинул задачу удвоения ВВП, потребовав от подчиненных обеспечить соответствующие темпы годичного роста экономики.

Чэнь Юнь считал, что он исходит из реалий Китая, из возможностей повышения жизненного уровня населения; при этом вопрос о положении КНР на мировой арене был для него не первостепенным — это положение должно было укрепляться вслед за экономическим ростом. Чэнь Юньруководствовался формулой: сделать страну и народ богатыми, в результате чего и государство станет сильным. Чэнь Юнь считал, что только он лучше всех, и, конечно, лучше Дэн Сяопина, разбирается в вопросах экономики. Чэнь Юнь исходил из мысли о необходимости медленного, но устойчивого и обоснованного роста экономики. Поэтому он ставил задачу продвигаться вперед более низкими темпами, чем Дэн Сяопин.

Трудно сказать, что получилось бы, если бы была принята концепция Чэнь Юня. В то же время принятие концепции Дэн Сяопина привело к высоким темпам роста и крупнейшим проблемам. Итак, в начале 1980-х гг. были выдвинуты две концепции. Одна — Дэн Сяопина. Другая — Чэнь Юня. Как уже отмечалось, сами они не встречались и не обсуждали даже эти вопросы.

Поэтому обсуждение вопроса о темпах у Дэн Сяопина вызвало замешательство. Руководители правительства до того обсудили этот вопрос с Чэнь Юнем. Вполне вероятно, что Чэнь Юнь сам был инициатором обсуждения у себя проблем экономического положения и развития. Тогда у Чэнь Юня все присутствовавшие согласились с предлагавшимися им более низкими темпами развития. Теперь у Дэн Сяопина нужно было отвечать на поставленные им вопросы. Все молчали. Ху Яобан взял ответственность на себя, по сути дела поддержав предложения Дэн Сяопина; правда, он сумел предложить столь высокие темпы, обеспечивавшие решение задачи, поставленной Дэн Сяопином, что это могло заставить здравомыслящих людей задуматься над предложениями Дэн Сяопина. Этого, однако, не произошло, ибо «старец» был упрям и не менял своего мнения, а все остальные предпочитали не вступать с ним в спор.

После этого Чэнь Юнь, которому тут же доложили о случившемся, пришел к убеждению, что Ху Яобан, во-первых, ничего не смыслит в экономике и, во-вторых, ближе к Дэн Сяопину, чем к нему, к Чэнь Юню.

До той поры поддерживалось равновесие, и Чэнь Юнь не выступал против Ху Яобана, теперь Чэнь Юнь не возражал против устранения Ху Яобана с поста генерального секретаря ЦК КПК.

Представляется, что Ху Яобан был тогда в безвыходном положении. Он должен был в присутствии Дэн Сяопина поддержать его позицию. Может быть, Ху Яобан рассчитывал на то, что сама жизнь покажет, какие темпы реальны. Ведь имелся опыт, когда Мао Цзэдун тоже выдвигал невозможные цифры во время «великого скачка», от которых потом приходилось отказываться. — Ю.Г.]

Более тридцати министерств (Государственного совета КНР) представили свои доклады и хотели, чтобы члены секретариата ЦК партии были в курсе всех дел в экономике. (Работая в министерстве энергетики, я тоже принимал участие в составлении такого рода докладов. Ху Яобан в этой связи задавал вопрос о том, когда мы сможем по производству электроэнергии перегнать Америку? Я ответил, что в пересчете на душу населения никогда не догоним. Вполне можно понять настроения Ху Яобана в то время. Но когда на него нападали, обвиняя в том, что он, дескать, вознамерился снова начать «великий скачок», то это было уж слишком, уж слишком.) Затем почувствовали, что Чжао Цзыян негативно относится к этой практике, и тогда она была прекращена.

[По сути, Ху Яобан лишь на словах поддержал Дэн Сяопина, чтобы не лишиться возможности проводить свой курс и оставаться для этого на посту руководителя партии.

Ху Яобан прекрасно понимал иллюзорность многих замыслов Дэн Сяопина и прилагал усилия для того, чтобы на практике постепенно утвердить реальное представление о возможностях экономического развития.

К сожалению, Дэн Сяопин упрямо стоял на своем. Чэнь Юнь не сумел понять Ху Яобана. Чжао Цзыян, будучи тогда председателем правительства, проявил еще большую осторожность, чем Ху Яобан. — Ю.Г.]

Избрание меня генеральным секретарем было итогом совета между несколькими людьми старшего поколения. Тогда один только маршал Б Цзяньин все-таки предлагал дать возможность Хуа Гофэну еще поработать в этой должности. Посмотреть, как пойдут дела, а потом уже снова обменяться мнениями. Но затем и он согласился. (В Яньани Е Цзяньин хорошо знал Ху Яобана. После 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва Е Цзяньин сказал Ху Яобану: «Тебе надо быть одним из заместителей председателя ЦК партии. Ху Яобан ответил: «Да как это можно».) Список членов политбюро и секретариата в итоге XII съезда КПК был согласован в результате обсуждения его несколькими людьми старшего поколения.

[Вопрос о составе руководства ЦК КПК решался в конце 1970-х – начале 1980-х гг., закулисно несколькими старыми руководителями, прежде всего «двумя старцами». Оба они в свое время поддержали кандидатуру Ху Яобана.

Примечательно, что Е Цзяньин некоторое время выступал за сохранение на посту первого руководителя ЦК КПК Хуа Гофэна. Е Цзяньин после смерти Мао Цзэдуна и в период устранения «четверки», а также непосредственно после него был почти «третьим старцем». Он тоже ценил Ху Яобана и в конце 1978 а считал, что Ху Яобан должен стать заместителем председателя ЦК КПК, то есть склонялся к тому, что именно Ху Яобан должен стать фактическим руководителем повседневной практической работы ЦК КПК — Ю.Г.]

(После того как я пришел на работу в орготдел ЦК КПК, мне пришлось столкнуться с некоторыми кадровыми вопросами, и тогда я, бывалый, опытный человек, конечно же, ощутил, что существуют некие противоречия между Чэнь Юнем и Ху Яобаном, узнал о том, что Чэнь Юнь очень сильно недоволен Ху Яобаном.) В начале 1983 г. на заседании постоянного комитета политбюро ЦК КПК Чэнь Юнь и обрушился с критикой, обращенной против моих девяти предложений. (За то, что Ху Яобан вносил хаос в экономику.) (В то время Ху Яобан побывал с инспекцией на местах и постоянно говорил о тезисе Дэн Сяопина относительно «удвоения» ВВП; Дэн Лицюнь доложил Чэнь Юню, что перегрев в сфере экономики создан действиями Ху Яобана. Фактически в 1982 г. темпы роста в промышленности составили 7,7%, хотя по плану они должны были составить всего 4%.) Дэн Сяопин отнесся к этому неодобрительно и тогда же сказал: «Хватит, надо на этом остановиться». Мало того, он сурово и беспощадно сказал: «Не нужно созывать рабочее совещание ЦК партии». (Используя критику, высказанную Чэнь Юнем, Ху Цяому тогда и предложил созвать совещание секретарей провинциальных и городских комитетов КПК. А Дэн Лицюнь после этого совещания на совещании кадровых работников тех двух ведомств, которые были ему подчинены, то есть в сфере пропаганды, изложил критические соображения Чэнь Юня. На некоторое время и внизу и наверху наблюдалось некое бурление; никто не мог понять, какие это важные события происходят в ЦК партии.) Затем Дэн Сяопин поставил перед Ху Цяому и Дэн Лицюнем вопрос по существу: «Чем это вы там занимаетесь, что вы творите?» (На «заседании по вопросу о стиле и образе жизни» в 1987 г. Дэн Лицюнь в своем выступлении по этому поводу даже выступил с легкой самокритикой.)

[Заняв пост руководителя ЦК КПК, Ху Яобан оказался «между двух огней». С одной стороны, он стремился проводить курс на обновление, в том числе на замену старых руководителей новыми кадрами. Чэнь Юнь, который нуждался в поддержке многих из этих старых руководителей, был недоволен деятельностью Ху Яобана в кадровых вопросах. Имела место парадоксальная ситуация. Чэнь Юнь сам выдвинул вопрос о подготовке молодых кадров, и в то же время он предпочитал работать с известными ему старыми кадровыми работниками.

С другой стороны, Ху Яобан был вынужден пропагандировать линию Дэн Сяопина на ускорение темпов экономического развития. Это также вызывало недовольство Чэнь Юня, которому Дэн Лицюнь нашептывал, что «во всем виноват Ху Яобан».

Ситуация в экономике, как и предполагал Ху Яобан, стала ненормальной. Проявилось то, что называли «перегревом экономики». Дэн Лицюнь и Ху Цяому поспешили сыграть на этом и добиться отстранения Ху Яобана. Однако Дэн Сяопин увидел в этом угрозу себе и потому «притушил» тогда деятельность Дэн Лицюня и Ху Цяому, — Ю.Г.]

Когда я вступил в должность в орготделе ЦК партии, надо было заменить Чжан Пинхуа на посту заведующего отделом пропаганды ЦК КПК, и тогда мне было предложено выдвинуть кандидатуру. Я предложил Ху Цяому. (По отзывам других людей и тех, кого я хорошо знал, Ху Яобан всегда с уважением относился к Ху Цяому.) Дэн Сяопин не согласился, сказав, что у него нет способностей администратора, что он лишь прекрасно пишет. (Давным-давно Дэн Сяопин уже называл Ху Цяому человеком бесхарактерным, безвольным и при этом упрямым и несговорчивым. Об этом высказывании стало широко известно.) Спустя неделю меня еще дважды запросили о рекомендации; оставалось только рекомендовать самого себя. После того как я стал заведующим отделом пропаганды, Ли Сяньнянь говорил, что мой авторитет в этом качестве уступал моему же авторитету в то время, когда я был заведующим орготделом ЦК партии. Что же касается дела о «Жэньминь жибао», то тут я взял себя в руки, потому что тут всегда можно было и дров наломать. (Речь шла о газете «Жэньминь жибао», как о том учреждении, над которым Ху Цяому, Дэн Лицюнь не могли установить свой контроль; после того, как они вынудили снять с поста Ху Цзивэя, а потом выкинули оттуда Ван Жошуя, они заменили Цинь Чуаня. Мне неизвестно, чувствовал ли Ху Яобан, что «эти двое вельмож из царства левых», начиная с того времени, как в партийной школе ЦК КПК было организовано обсуждение тезиса о практике как критерии истины, все время занимались тем, что можно назвать «чисткой».)

[Бросается в глаза характер продвижения Ху Яобана в аппарате ЦК КПК Сначала его поставили на место руководителя организационного отдела ЦК КПК, где он осуществлял реабилитацию пострадавших и репрессированных и благодаря этому его авторитет в стране значительно вырос.

Затем его передвинули на пост заведующего отделом пропаганды ЦК КПК. Там ситуация оказалась еще более сложной. С одной стороны, «старцы» не могли четко определить, чего они хотели тогда в идеологии, ибо было ясно, что сохранять поклонение Мао Цзэдуну и всему, что с ним связано, в новых условиях невозможно, но в то же время они не желали расставаться с Мао Цзэдуном. С другой стороны, они интуитивно чувствовали опасность в направлении мыслей Ху Яобана для привычного для них образа мыслей. Именно поэтому еще один «полустарец», наряду с Е Цзяньином, Ли Сяньнянь, и утверждал, что Ху Яобан лучше справлялся с задачами в орготделе, чем в отделе пропаганды ЦК КПК. — Ю.Г]

Ху Цяому — это человек, который «и одного дня не может прожить в покое, если над ним нет государя». (Похоже, что это обобщенная оценка этого человека.) Каждый день он посылал несколько записок, то и дело звонил по телефону, он был человеком тяжелым до крайности. Как только было объявлено о том, что Ху Цили стал секретарем постоянного комитета политбюро ЦК партии, Ху Цяому, оказавшись в такой ситуации, стал жаловаться. Дэн Сяопин также тяготился им. Однажды в 1983 г. Ху Цяому как-то вдруг прибежал и, рыдая и жалуясь, сказал: «Если ты (даже) не будешь генеральным секретарем, ты (все равно) сумеешь делать что-то иное; наша дружба будет вечной». Мне это тогда показалось очень странным; я просто не знал, в чем тут причина. После того как Ху Цяому все это выпалил, он перестал рыдать и засмеялся, заговорил совсем о другом. Раньше Ху Цяому говорил мне: «У тебя образования всего-навсего начальная школа. У тебя очень широкий взгляд на вещи; в дальнейшем давай мне свои работы для внесения поправок; я сумею их поправить, и они будут еще лучше». Статью к 90-летию Мао Цзэдуна я написал всего за неделю (и не давал ее для исправлений Ху Цяому); Ху Цяому сам ничего по этому случаю, однако, не написал. Ху Цяому также говорил, что Дэн Лицюнь не способен писать статьи. (Ху Яобан затем остановился на этом.) Когда на заседании секретариата обсуждали дело сына Ху Цяому, Дэн Лицюнь выступил первым и был согласен с тем, чтобы дело было решено по закону. (В 1984 г. Ху Инъинь был привлечен в Пекине властями к суду по делу о мошенничестве. Однако в связи с тем что речь шла о сыне Ху Цяому, вопрос обсуждался на заседании секретариата ЦК КПК, и было решено, что его следует арестовать и судить по закону. Впоследствии его приговорили к полутора годам тюремного заключения. Однако вскоре он был освобожден из тюрьмы под тем предлогом, что «нуждался в лечении за границей».)

[Здесь Ху Яобан раскрывал истинное лицо Ху Цяому и Дэн Лицюня: стремление приспособиться к «сильным мира сего»: и угодничество, и двоедушие, и неспособность находить общее даже в отношениях с единомышленниками. И это два главных идеолога «левого» направления в КПК после смерти Мао Цзэдуна.

Весьма характерным предстает и поведение Ху Цяому в тот момент, когда он узнал о повышении Ху Цили, которое на практике могло означать выдвижение его на роль преемника Ху Яобана. Ху Цяому фактически просил Ху Яобана защитить его в случае неблагоприятной для него ситуации. — Ю.Г.]

При осуществлении курса на реформы и открытость сохранение стабильности и сплоченности, конечно же, важно, однако высвобождение мышления, идеологическая раскованность, стремление к истине в основе на факты — тем более важно. Если существует правый уклон, нужно выступать против правого уклона, если существует левый уклон, нужно выступать против левого уклона. (Это предложил в свое время, в том же году Хуан Кэчэн.) Ху Цили в своем выступлении в провинции Шаньси говорил и об одном и о другом, (но) таким образом невозможно решить проблему. (Вслед за тем Ху Яобан заговорил о трех вещах, о трех делах, о трех важных принципах.) Если вопрос о генеральном секретаре ЦК партии решается не на основе принципа поисков истины в опоре на факты, то где же тут следование партийным правилам или нормам? Если так будет продолжаться преследование интеллигенции (то есть когда кто-нибудь скажет то, что не совпадет с известным мнением, с тем, что «наверху есть мнение», то это будет считаться «гвоздем в глазу», если будут действовать не на основе принципа поисков истины в опоре на факты, тогда людей будут произвольно исключать из партии, будет твориться произвол, следствием которого и будут исключения из рядов партии), тогда как можно добиться стабильности, сплоченности? Студенты всегда относительно продвинуты вперед или всегда идут относительно впереди, занимают относительно радикальные позиции; по отношению к студентам, к их шуму или к тому, что они поднимают шум, существует известный взгляд. Существует вопрос о взгляде на студенческие волнения и на то, каким должен быть курс при подходе к таким вопросам и при их разрешении. Эти три вещи, три важных принципа, по сути дела, не осуществлены, вопрос о необходимости их проведения в жизнь не закрыт. С точки зрения исторической ответственности или ответственности перед историей необходимо ставить эти вопросы, ставить вопрос о необходимости воплощения в жизнь этих трех принципов, необходимо подчеркивать установку на поиски истины в опоре на факты, это основа основ. Также необходимо твердо придерживаться следующего курса: расковывать мышление, высвобождать мышление, искать истину в опоре на факты, сплачиваться воедино для того или с той целью, чтобы смотреть в будущее. (Эти три вещи, эти три принципа, особенно последний из них, то есть необходимость сплочения исключительно в целях осуществления известного будущего, в целях устремленности в будущее, это прозрение, пророчество Ху Яобана; он был пророком.)

[Внутри высшего руководства КПК после смерти Мао Цзэдуна и устранения с политической арены «четверки» постоянно говорили о стабильности в стране, в обществе, в партии. Для Дэн Сяопина с течением времени стабильность даже оказалась превыше всего. Забота о сохранении стабильности, что, по сути дела, означало сохранение существующей политической системы, затмила даже продвижение вперед и необходимость решения важнейших проблем для населения страны. Выбор делался в пользу стабильности или сохранения существующей политической системы, когда вставал вопрос о продвижении вперед с известным нарушением стабильности.

Ху Яобан оказался препятствием для Дэн Сяопина и других именно и главным образом потому, что он по-иному смотрел на соотношение прогресса и стабильности. Ху Яобан предлагал расковывать мышление, высвобождать мышление, искать истину в опоре на факты, сплачиваться воедино с той целью, чтобы смотреть в будущее. Таким образом, Ху Яобан прежде всего говорил о необходимости расковать мышление, то есть освободиться от догм периода правления Мао Цзэдуна. Далее он полагал, что истину следовало искать, опираясь на факты. И в этом он был за отход от практики времен Мао Цзэдуна. Таким образом, на первый план у Ху Яобана выходила необходимость разрыва с маоцзэдуновским прошлым и постоянного поиска решения реальных проблем в опоре на исследование фактов или реальной действительности. Никакая «теория» или никакие «идеи» Мао Цзэдуна не должны были, согласно мысли Ху Яобана, мешать решать реально существующие проблемы. Нацеленность на решение этих проблем должна была стоять на первом месте. Что же касается сплоченности, а Ху Яобан предпочитал говорить не о стабильности, а о сплоченности, то она должна была выступать лишь в качестве средства, помогающего продвигаться вперед; сама сплоченность или сама стабильность хороша оказывалась лишь тогда, когда ее достигали с единственной целью продвижения вперед. Если стабильность не содействовала продвижению вперед, то в ней не было смысла. Более того, она оказывалась вредной. Стабильность или сплочение Ху Яобан видел лишь как условие продвижения вперед. Он был против застоя, топтания на месте, ссылок на необходимость сплочения или стабильности в целях обоснования отказа от обновления, от демократизации, от перемен и в сфере политики, и в области экономики. В этом было одно из главных, если не главное идейно-теоретическое и политическое расхождение между Ху Яобаном, с одной стороны, и Дэн Сяопином, с другой стороны.

Важно отметить, что Ху Цили «приглянулся» Дэн Сяопину и тот выдвинул его в качестве возможного будущего преемника Ху Яобана, очевидно учитывая позицию Ху Цили, который пытался говорить и о стабильности, и о стремлении к истине в опоре на факты. Дэн Сяопина это устраивало больше, чем позиция Ху Яобана, для которого приоритетом должна была пользоваться установка на поиск истины в опоре на факты, а вопрос о стабильности можно было считать относительно второстепенным. Иными словами, Ху Яобан считал необходимым основываться на реальном положении, решать реальные проблемы, а не заботиться в первую очередь о сохранении самого себя у власти в партии и в стране. В этом было коренное отличие Ху Яобана от Дэн Сяопина, — Ю.Г.]

За всю мою жизнь были два случая, когда дело касалось двух человек и когда я пошел на сделку с совестью. В первом случае речь шла о Су Цзине. После бунта в Нинду на протяжении длительного времени существовали сомнения, и только в 1942 г. он был принят в партию. Во время «культурной революции» меня восемь раз пытались вынудить дать показания относительно Су Цзиня. Но тогда я сказал лишь то, что у него были недостатки, связанные с пониманием проблем, со сферой идеологии. Во втором случае речь шла о Сян Нане. После 1959 г. его объявили или отнесли к числу оппортунистов. Во время проведения кампании за выживание, за принятие срочных мер в целях спасения в Яньани в главном политуправлении не выявили ни одного агента. В прошлом расследование по этому вопросу проводили неоднократно. Разыскали и привлекли несколько человек, которые были абсолютно чисты, у которых в прошлом не было никаких неясностей или проблем, вопросов к ним. Их начали допрашивать, выбивать из них показания. И тогда все они признались во всем, чего от них требовали. Когда председателю Мао Цзэдуну доложили о результатах, когда он ознакомился с докладом по этому делу, он высказался по этому вопросу и изложил свой взгляд на движение под лозунгом спасения или выживания (в то время Мао Цзэдун все еще прислушивался к тому, что ему внушали другие люди), и только тогда появился сформулированный в виде документа из девяти пунктов курс под общим лозунгом: никого не убивать, большую часть не хватать, не арестовывать. В свое время в Яньани у меня сложились очень хорошие отношения с Тао Чжу и Ван Хэшоу; нашу троицу тогда даже называли «трое братьев из Персикового сада». (В свое же время Ху Яобан в разговорах с Ван Хэшоу высказывал свои сокровенные мысли, а потом во время заседания с обсуждением образа жизни Ху Яобана в 1987 г. Ван Хэшоу выложил перед всеми все это, из-за чего Ху Яобан был очень расстроен и сильно переживал.)

[Ху Яобан казнил себя за два случая, когда он не помог невинным людям ходе политических кампаний внутри партии.

Он считал правильным курс на то, чтобы никого не убивать, большую часть не арестовывать. В «культурной революции» он видел нарушение Мао Цзэдуном этого, в свое время одобренного им самим, принципа.

Ху Яобан переживал, когда кто-либо из его друзей в корыстных целях выносил на публичное осуждение сокровенные разговоры в частном порядке.

Можно отметить, что на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва были реабилитированы два самых высокопоставленных руководителя КПК, загубленных Мао Цзэдуном, доведенных им до смерти. Это были Пэн Дэхуай и Тао Чжу. Именно они были теми людьми, с которыми Ху Яобан либо подчеркивал свою близость, как в случае с Тао Чжу, либо близость с теми, кто входил в их круг, как в случае с Хуан Кэчэном, близким соратником Пэн Дэхуая. — Ю.Г.]

Нужно заново обдумать вопрос о том, что означает быть и оставаться человеком. В этом смысле я с большим уважением отношусь к Чжан Чжичжуну и преклоняюсь перед ним. В те времена, когда после великой революции и победы в войне сопротивления Японии дважды произошел раскол между Гоминьданом и КПК, Чжан Чжичжун дважды представлял Чан Кайши послания объемом в десять тысяч слов, то есть объемные документы, и выражал свое резкое несогласие с этими расколами. После событий 1949 г. он не критиковал Чан Кайши. Пожалуй, во время «великого скачка» однажды он поднимался на трибуну над Воротами небесного спокойствия, то есть над воротами Тяньаньмэнь, и в лифте встретился с председателем Мао Цзэдуном. И тогда Чжан Чжичжун сказал Мао Цзэдуну: «Председатель, ты продвигаешься слишком быстрыми темпами, за тобой просто никак не поспеть». Надо бы создать телесериал о Чжан Чжичжуне.

[Примером для себя Ху Яобан считал человека, который всегда оставался на принципиальных позициях. В частности, он полагал достойным возражение Мао Цзэдуну относительно «великого скачка». — Ю.Г.]

Обстановка в целом очень сильно тревожит. Наблюдается падение нравов, люди деморализованы, цены только растут, экономика стала самым важным звеном (самой важной проблемой). Стиль партии не нормален, некоторые партийные работники делают совершенно недопустимые вещи, бесчинствуют, безобразничают, правды не говорят, не поддерживают единство народа, и тут самое важное — это говорить правду.

[Спустя год после того, как его сняли с поста руководителя ЦК партии, Ху Яобан оставался на своих принципиальных позициях и точно указывал на главные недостатки ситуации в партии и в стране. — Ю.Г.]

После того как я был снят с поста, Дэн Сяопин много раз приглашал меня играть в карты. 30 декабря я к нему ходил, и опять мы ни о чем не поговорили.

[Ху Яобан не отказывался от встреч с Дэн Сяопином. Однако он не напрашивался и ни о чем не просил. Дэн Сяопин, в свою очередь, не счел нужным обсудить с Ху Яобаном важнейшие политические проблемы; не поговорил он с Ху Яобаном и о том, как произошло отстранение Ху Яобана с руководящего поста. Это — важные штрихи к портрету Дэн Сяопина, которому не хватало смелости поговорить на равных с Ху Яобаном. — Ю.Г.]

(Затем Ху Яобан рассказал о своей жизни.) Мои родные места стали красным районом. В средней школе Люян я проучился лишь полгода в начальной школе. Я учился в одном классе с Ян Юном (его двоюродным братом). В пограничном районе провинций Хунань и Аньхой я редактировал газету для детей. Сам вырезал иероглифы и печатал с помощью восковых пластин. Когда началось физическое уничтожение «Союза АБ» или того, что именовалось «Антибольшевистской группировкой» или «Антибольшевистским союзом», то я попал под подозрение, насчет меня высказывались сомнения. Из центрального советского района прибыли представители. Фэн Вэньбинь взял меня с собой (то есть спас Ху Яобана). Как-то мне довелось услышать, как Гу Цзолинь (секретарь ЦК комсомола) в разговоре с Фэн Вэньбинем сказал, что не похож я на контрреволюционера. И тогда я был оставлен для работы в ЦК комсомола. В Яньани с самого начала я был секретарем ячейки в большой бригаде в Антияпонском университете. Однажды мне довелось выступать на собрании. Я говорил о необходимости улучшить работу, считал необходимым в этих целях идти в гущу масс, в самую глубинку. Это выступление похвалил председатель Мао Цзэдун. Он и выдвинул меня на пост генерального секретаря политотдела Антияпонского университета. Нашлись те, кто не был с этим согласен. В противовес этому мнению Мао Цзэдун тогда предложил повысить меня в должности, и я стал заместителем заведующего политотделом. В Антияпонском университете я занимался выпуском газеты; сам писал для нее статьи. Более того, я попросил написать статью председателя Мао Цзэдуна; в результате и появилась та самая известная статья под заголовком «Против либерализма». До 1955 г. у меня состоялись семь бесед с председателем Мао Цзэдуном. (Затем Ху Яобан изложил высказывания Мао Цзэдуна о некоторых людях; здесь это опущено.)

Когда я был в Цзянси, Жэнь Биши не был согласен с борьбой против контрреволюционеров; Чжу Дэ тоже не был с этим согласен. Мао Цзэдун высказывал много сомнений; из Яньани он написал десяток писем, все уговаривал Жэнь Биши. (Это история о том, как вычистили представителей того, что именовалось «левоуклонистской» линией.) Жэнь Биши умел осмысливать проблемы самостоятельно. Он не действовал вслепую. Он никогда не был согласен с формулировкой «линия Ван Мина».

[Возвращаясь мыслями к истории КПК, Ху Яобан всегда выделял тех, кто отстаивал свою правоту в спорах с Мао Цзэдуном.

Важным представляется и то, что Ху Яобан скептически относился к формулировке «линия Ван Мина». Это — еще одно подтверждение одновременно уважительного отношения к Мао Цзэдуну в прошлом и неприятия многих принципиальных сторон его политики.

Интересная деталь — входивший в группу маршала Пэн Дэхуая генерал Ян Юн был двоюродным братом Ху Яобана. — Ю.Г.]

Очень много решений по важным кадровым вопросам принимал Дэн Сяопин. Но все это по недоразумению свалили на мою голову. Например, перевод Ляо Чжигао из Фуцзяни, Ма Вэньжуя из Шэньси, Ху Цили из ЦК и т. д. Есть еще и несколько вопросов, которые возникали просто в процессе работы и которые на протяжении многих лет вызывали обиды. Например, вопрос о Хуан Хоцине в те три года, когда имели место трудности и когда я был направлен в Шэньян для того, чтобы разобраться в ситуации; разница тогда была в том, что не хватало всего 2 миллиардов цзиней зерна (1 миллион тонн), но он упрямо требовал 3 миллиарда цзиней. В то время я не согласился с этим. (На заседании комиссии советников ЦК КПК Хуан Хоцин высказывал очень много критических замечаний в адрес Ху Яобана, и выступал он также очень много.)

[Ху Яобан принимал много решений по кадровым вопросам, правда, часть из них были решениями Дэн Сяопина. Многие в партии были недовольны именно этими решениями.

Ху Яобан хранил лояльность Дэн Сяопину и никогда публично не отмежевывался от этих решений. Он принимал удар на себя, фактически защищая Дэн Сяопина.

Это еще одно подтверждение смелости Ху Яобана, а также еще один показатель политического поведения Дэн Сяопина, который прятался за спину Ху Яобана, а потом, интригуя, добился устранения последнего, видя в нем в тот период соперника в борьбе за высшую власть в партии и государстве. — Ю.Г.]

Продолжительная беседа с Ху Яобаном за десять дней до его смерти

В два часа дня 5 апреля 1989 г. пришла Юаньюань, вместе с которой мы отправились домой к Ху Яобану, где проговорили до половины десятого вечера.

В начале беседы Ху Яобан коснулся статьи опубликованной Ху Цяому накануне его поездки в США. (С 9 января по 20 февраля по приглашению центра исследований по Восточной Азии Гарвардского университета я, Ли Жуй, провел в США сорок дней в качестве ученого, находящегося там в поездке с научными целями. В США я встретился с Ян Чжунмэем, ученым, который жил в Японии. Он подарил мне изданную на китайском языке свою книгу «Биография Ху Яобана». По возвращении домой я передал эту книгу Ху Яобану через Юаньюань. Вскоре после того как я вернулся на родину, Ху Цяому готовился посетить США по приглашению Ли Чжэндао; он знал о том, что я тогда только что возвратился из США. 5 марта он специально попросил Чжэн Хоя посетить меня и поговорить со мной о моих впечатлениях о посещении Америки. Чжэн Хой на протяжении многих лет служил в качестве помощника у Ху Цяому. В то время он занимал пост заместителя заведующего отделом исследований истории партии ЦК КПК. Ему было известно о многолетней истории моих взаимоотношений с Ху Цяому, о том, что в личном плане между нами, как двумя людьми, не было ни симпатии, ни антипатий; особенно ясно это было, если принимать во внимание то, что Ху Цяому предложил, чтобы я написал «Лушань хойи шилу», то есть «Подлинные протоколы совещания в Лушане», и оказал в этом помощь. 4 апреля Ху Цяому был тронут, ознакомившись с моими пояснениями и соображениями к его статье «Почему Китай на протяжении двадцати лет был в положении, когда совершались ошибки левоуклонистского толка». [Непонимание тогда вызвало то, что он употребил термин «Китай», а не термин «КПК».] Создавалось впечатление, что Ху Цяому думал некоторым образом изменить сложившееся о нем представление. А вот действительно ли он изменился, это нужно было определить после внимательного ознакомления с его словами и делами.) Вслед за тем я рассказал Ху Яобану о своей поездке в США. При этом я упомянул, что не только очень многие студенты, обучавшиеся в США, но и ученые, изучавшие Китай, интересовались его положением. Мы довольно много говорили о положении в США и о моих взглядах. Например, говорили о том, что с точки зрения истории США в одно и то же время и не имеют никаких традиций, и имеют традиции; у них есть особенности, которые присущи им как стране иммигрантов; для них существует и проблема поочередного нахождения у власти двух политических партий; в США с уважением относятся к личной свободе человека и к вопросу о равноправии людей; мы говорили и о положении в сфере жизни общества и социальных гарантий; говорили о процессе социализации капитала, придания капиталу общественного характера; о политике в налоговой области; о проблеме черных и т. д. Будучи в Гарварде, я жил в доме у Эзры Вогеля, автора книги «Является ли Япония номером один?». Я встречался с Лю Биньянем, который жил там же. Лю Биньянь побывал с лекциями более чем в сорока университетах и был намерен издавать журнал. Я советовал ему лучше сохранять связи с Китаем. (Это издание потом так и не состоялось.) Я также высказал свое мнение об американской демократии. Я рассказывал о посещении многих музеев, о том, что видел памятник Марксу в полный рост, о том, что на Западе Маркса рассматривают как основоположника экономической школы.

После того как закончил свой рассказ, Ху Яобан остановился на десяти вопросах. Я тогда же сделал в своем дневнике следующую запись: «Говорил о десяти расхождениях; ключ — это так называемое желание «самого себя утвердить на месте первого руководителя»; бикфордов шнур или то, что привело к взрыву, это формулировки: «был согласен с тем, чтобы все ушли», а «сам хотел уйти только наполовину». (Тут имелся в виду диалог между двумя людьми.) Вот таким было мое тогдашнее впечатление. (Таковы ли были факты, оценку или ответ на этот вопрос даст история.)

[За десять дней до смерти, спустя два года после отстранения от поста генерального секретаря ЦК КПК, Ху Яобан продолжал размышлять о причинах того, за что его сняли. Он приходил к выводу о том, что его недруги считали, что он хотел стать «первым руководителем» и был согласен на уход Дэн Сяопина. Таким образом, Ху Яобан остался в убеждении, что единственной причиной его устранения была уверенность Дэн Сяопина в том, что Ху Яобан допускал его, Дэн Сяопина, уход с политической сцены. — Ю.Г.]

Первый вопрос. Вопрос о Хуа Гофэне. (В 1962 г. Ху Яобан на протяжении короткого времени находился на низовой работе в провинции Хунань, где выполнял обязанности первого секретаря сянтаньского окружного комитета КПК; таким образом, в его жизни был краткий период, когда у него было общее дело с Хуа Гофэном. В партийной школе ЦК КПК он также сотрудничал с Хуа Гофэном. Ху Яобан довольно хорошо знал этого человека. В свое время или тогда, когда в среде высшего руководства обсуждали вопрос о Хуа Гофэне, Дэн Сяопин полагал, что Хуа Гофэн был из тех, кто взлетел наверх на вертолете, на летательном аппарате с вертикальным взлетом, что Хуа Гофэн и родом был из бунтарей периода «культурной революции». Ху Яобан, со своей стороны, считал, что) Главная проблема Хуа Гофэна заключается в том, что он действовал, навязывая формулу «два абсолютно», или курс на «абсолютное повиновение» (то есть: «все, что отвечает идеям Мао Цзэдуна, мы энергично поддерживаем; всему тому, что соответствует идеям Мао Цзэдуна, мы оказываем полную поддержку. Это еще именовалось: «два во всем». — Ю.Г), а также вопрос о культе личности. Во всем этом Хуа Гофэн оказался под воздействием группы сюцаев, или псевдоученых мужей, борзописцев, которые группировались или кучковались возле Ван Дунсина. Решая вопрос о Хуа Гофэне, не нужно слишком торопиться и слишком нервничать. Тут нужно смотреть на вопрос несколько шире. Тут лучше сохранить его в составе политбюро ЦК партии, не нужно чернить его образ. К тому же тогда, когда разгромили «четверку», Хуа Гофэн и Ван Дунсин все-таки сыграли при этом важную роль. (Взгляд Ху Яобана получил общее одобрение. Ху Яобан произнес на эту тему очень длинную речь. Пэн Чжэнь в этом случае особенно хвалил его: «Это он очень хорошо сказал». Когда решали вопрос о Хуа Гофэне, проект решения представил Ху Цяому. Но этот проект прошел правку Ху Яобана, который сделал формулировки относительно мягче. После того как Хуа Гофэн был снят с поста, он и сам тоже так никогда и не высказывался слишком резко.)

[Здесь раскрывается подоплека событий, связанных с именем Хуа Гофэна. В последние годы жизни Мао Цзэдун выбрал именно Хуа Гофэна в качестве своего преемника. Мы уже говорили о том, что после смерти Мао Цзэдуна Хуа Гофэна называли «мудрым вождем»; в этом содержался и намек на преемственность, ибо Мао Цзэдун при жизни был «великим вождем», и в то же время намек на отличие одного вождя от другого. Здесь соблюдались традиции КПК при Мао Цзэдуне и его последователях: система вождя для всех первых руководителей партии, но для каждого свой титул.

Хуа Гофэн после смерти Мао Цзэдуна занимал все четыре важнейших руководящих поста: главнокомандующего всеми вооруженными силами, то есть председателя военного совета ЦК КПК; первого по рангу руководителя партии, председателя ЦК КПК; главы государства, председателя КНР; главы правительства, премьера Государственного совета КНР.

При этом Хуа Гофэн после ряда колебаний сумел встать на сторону старых руководителей и был на стороне маршала Е Цзяньина в момент ареста «четверки».

Через некоторое время стало очевидно, что Хуа Гофэна следовало заменить, однако по этому вопросу возникли разногласия.

Дэн Сяопин исходил прежде всего из того, что Хуа Гофэн «взлетел вверх как самолет с вертикальным взлетом» или «как вертолет». С точки зрения Дэн Сяопина, чиновник в руководящем аппарате партии должен был долгие годы продвигаться к вершинам власти. Дэн Сяопин не говорил при этом о политической платформе Хуа Гофэна.

Ху Яобан считал, что главное то, как тот или иной деятель относится к теоретическому и практическому или практическо-политическому наследию Мао Цзэдуна. Хуа Гофэн во всем полагался на оставленные Мао Цзэдуном указания, на его теоретическое наследие. Возможно, Хуа Гофэн и допускал, что на практике нужно действовать как-то иначе. Но в реальной жизни проявлялось только стремление Хуа Гофэна идти под знаменем Мао Цзэдуна. Именно с этим не был согласен Ху Яобан.

Вероятно, в этом и состояли принципиальные расхождения между Ху Яобаном и Дэн Сяопином, который считал, что интересам партии и государства, даже интересам страны и народа отвечало сохранение имени и портрета Мао Цзэдуна на главной площади Пекина. Критика некоторых сторон деятельности Мао Цзэду на представлялась Дэн Сяопину делом второстепенным.

Далее, Ху Яобан при решении вопросов о судьбе того или иного че ловека был очень осторожен.

Например, он предлагал не смещать Хуа Гофэна сразу и полностью; в пользу Хуа Гофэна, по мнению Ху Яобана, говорили два обстоятельства.

Во-первых, у него были заслуги в деле устранения с политической арены «четверки». Ху Яобан учитывал, что на практике Хуа Гофэн содействовал ликвидации значительной части «наследия» Мао Цзэдуна.

Во-вторых, следовало учитывать, что Хуа Гофэн оказался под воздействием некоторых сил, которые в гораздо большей степени, чем он сам, представляли собой опасность продолжения движения «курсом Мао Цзэдуна».

Важно подчеркнуть, что к таким силам Ху Яобан относил прежде всего Ван Дунсина. Ван Дунсин был при Мао Цзэдуне всесильным фактическим начальником его охраны и начальником канцелярии ЦК КПК, управления делами ЦК КПК. Практически это был орган, который распоряжался судьбами руководителей партии. Именно в ведении Ван Дунсина после смерти Кан Шэна находились подразделения, создававшие и разрабатывавшие «дела» руководителей КПК, которых репрессировали во время «культурной революции». С большим трудом Ху Яобану удалось добиться передачи этих «дел» в ведение организационного отдела ЦК КПК. Иными словами, столкнулись две позиции — Ху Яобана, ратовавшего за реабилитацию пострадавших во время «культурной революции», и Ван Дунсина, препятствовавшего полной и окончательной реабилитации пострадавших.

Хуа Гофэн попал под воздействие Ван Дунсина.

Мало того, при Ван Дунсине был и «мозговой центр», который снабжал Хуа Гофэна идеями. В частности, по рекомендации упомянутого мозгового центра, отражавшего точку зрения Ван Дунсина, Хуа Гофэн и предложил всей партии и всей стране после смерти Мао Цзэдуна во всем продолжать следовать его теории и практике.

Все это было важно, с точки зрения Ху Яобана. Он хотел, чтобы все это учитывалось и чтобы переход Хуа Гофэна на иные роли осуществлялся неуклонно, но плавно и постепенно. — Ю.Г]

Второй вопрос. Решение вопроса о «четверке». Все единодушно были согласны с тем, чтобы суд над ними был публичным. В самом начале кое-кто настаивал на том, чтобы приговорить Цзян Цин, Чжан Чуньцяо непременно к смертной казни, и приговор немедленно привести в исполнение. Маршал Е Цзяньин и я, а также Чжао Цзыян, выступили против этого. Маршал Сюй Сянцянь был решительно против этого. Чэнь Юнь сказал, что если я проголосую против, то это нужно зафиксировать в деле. Тогда те, кто настаивал на смертной казни, тоже согласились с общим мнением.

[Думается, что картину того, что происходило, можно представить себе следующим образом.

Когда высшие руководители партии решали вопрос о том, как поступить с «четверкой», позиции разошлись.

Кстати, судьба этих лиц и приговор им определялись не судом, а совещанием ряда тех, кто обладал реальной властью в КПК.

Ху Яобан, Чжао Цзыян и маршал Е Цзяньин высказались против смертной казни. Именно в этом вопросе проявились главные противоречия.

Чэнь Юнь, Дэн Сяопин выжидали и могли и не возражать против смертной казни.

Чэнь Юнь даже угрожал Ху Яобану и возлагал на него ответственность, подчеркивая, что для истории важно зафиксировать документально, что Ху Яобан был против смертной казни. — Ю.Г.]

Третий вопрос. Принятие решения о «тех, кого относили к трем категориям». Вопрос о том, как подходить к делу, мягко, снисходительно, проявляя снисхождение, или строго, сурово, дебатировался вплоть до проведения упорядочения партии в 1983 г. В некоторых провинциях противоречия были очень острыми. Например, в Шаньдуне, Гуанси, Цзянси, Хунани, во Внутренней Монголии и т. д. Ведь если бы вопрос не удалось решить должным образом, могли бы возникнуть волнения, беспорядки, смута. Я поставил заслон на пути тех, кто ратовал за чрезмерную резкость; я настаивал на том, чтобы подходить к решению вопроса хладнокровно, на трезвую голову; в особенности в тех случаях, когда речь шла о первых руководителях некоторых провинций, которые в истории имели заслуги; тут тем более требовалось проявлять осторожность и осмотрительность, и тут предпочтительнее было подходить к решению вопросов мягко и проявляя снисхождение. (Ху Яобан говорил о Лю Цзяньсюне, Лю Цзыхоу, Ли Сюефэне, Бай Жубине и о ситуации в случаях с другими людьми.) В высшем эшелоне имела место дискуссия и споры по вопросу о том, сохранять их или не сохранять. Однажды во время заседания комиссии по проверке партийной дисциплины ЦК КПК Чэнь Юнь сказал, что «культурная революция» возникла в особых исторических условиях. Я был совершенно согласен с этим. Я ухватился за эту мысль и стал всемерно развивать ее.

[Здесь проявился осторожный подход Ху Яобана к решению персональных вопросов, а также его способность быстро обращать в свою пользу высказывания того или иного «старца». — Ю.Г.]

Четвертый вопрос. Проблема очищения от «духовного загрязнения». Ху Цяому, Дэн Лицюнь все время выступали против Чжоу Яна, Ся Яня и Ба Цзиня, полагая, что эти трое и есть главари «либерализации», считая, что они обладали слишком большим влиянием. Я всегда сдерживал такой подход, полагая, что этих троих ни в коем случае нельзя подвергать упорядочению или репрессировать, с ними нельзя расправляться. (Общеизвестно как эти «двое вельмож из царства левых» расправлялись с Чжоу Яном и Ван Жошуем, используя вопрос о «расхождениях, отчуждении, диссимиляции, расподоблении». Впоследствии эти двое побудили Дэн Сяопина действовать, и тогда на 2-м пленуме ЦК КПК 12-го созыва и было положено начало трудностям, было начато восстание, то есть кампания за очищение от духовного загрязнения.) В свое время я критиковал Ван Чжаого, говоря, что ему не следовало бы выступать с речью: «Ты ведь не знаком даже с историей жизни Чжоу Яна; для чего же ты и с какой целью ты выступаешь с речью». А Ху Цяому еще и подготовил проект соответствующего документа. А потом этот документ был разослан на места по всей стране; при этом имелось намерение заставить всех и каждого пройти через заставу и выступить с покаяниями и самокритикой. Тогда я позвонил Ху Цяому и сказал ему: «Так поступать нельзя; кроме того, нужно вернуть назад уже разосланный документ». (Это также свидетельствует о том, что в характере Ху Яобана не было скрытности; он никогда не имел привычки использовать ошибки и недостатки людей; как говорится, «хвататься за косички»; он также не оставлял у себя и не хранил у себя такого рода документы.) В то время Дэн Лицюнь тоже развоевался и расшумелся; он вынудил «Жэньминь жибао» и агентство Синьхуа опубликовать и распространить статью под заголовком «Развернем борьбу против духовного загрязнения». Благодаря тому что я и Чжао Цзыян совместно поставили преграду на этом пути, сдержали это, и другие члены секретариата тоже не были с этим согласны. Все знали, что это движение за «очищение от загрязнения», то есть эта кампания типа «культурной революции» продолжалась всего 28 дней, а затем была остановлена. Чжао Цзыян сказал тогда на заседании в ВСНП, что ЦК несет за это ответственность. Однако Ху Цяому, Дэн Лицюнь, оба они всегда были не довольны таким поворотом дела. Они были злопамятны, у них это крепко засело в мозгу, и тогда впоследствии они начали осуществлять борьбу против буржуазной либерализации. Когда я был в Японии, японские корреспонденты намеренно поставили вопрос об «очищении от загрязнения», и тогда я ответил: «Японский милитаризм — вот самое большое духовное загрязнение».

Оба они (Ху Цяому и Дэн Лицюнь) всегда стремились спровоцировать споры и конфликты в кругах работников литературы и искусства. Например, вопрос о критике Бай Хуа, о статье в «Цзефанцзюнь бао»; к счастью, Ху Цяому тоже был не совсем согласен. В противном же случае мне этого тоже не удалось бы сдержать.

[Ху Яобан считал, что кампания борьбы против «духовного загрязнения», или «буржуазной либерализации», — это, по сути дела, «второе издание» «культурной революции», это — «восстание» против правильного курса в деятельности партии.

В этой борьбе Ху Яобан до конца своей жизни оставался на этой позиции. Дэн Сяопин встал на сторону приверженцев борьбы против «духовного загрязнения», то есть, по сути дела, сохранения идеологии и политической практики времен Мао Цзэдуна. Важно отметить, что по этому вопросу Ху Яобан и Чжао Цзыян практически занимали одинаковые позиции. — Ю.Г.]

Пятый вопрос. Проблемы внешней политики. До 1982 г. говорили о союзе с США и выступлении против СССР; маршал Сюй Сянцянь не был с этим согласен. Я два раза выступал с систематизированными речами; применительно к внешней политике выдвинул десять предложений, говорил о пяти принципах, о независимости, суверенитете, самостоятельности и т. д. Чжао Цзыян пришел ко мне и сказал, что я выступил слишком смело; мы осмелились напечатать это. Когда у нас был Енек из ГДР, мы попросили его передать устное послание в СССР. Мы (то есть Ху Яобан и Чжао Цзыян) оба выступали каждый отдельно; каждый из нас говорил свое; но дух того, что мы говорили, был единым. (Я также обсуждал с Ху Яобаном проблемы отношений с Восточной Европой, проблемы китайско-японских отношений. В апреле 1980 г. Берлингуэр (Италия) посетил КНР; тогда он имел беседу с Ху Яобаном.) Направление Советским Союзом своих войск в Афганистан — это агрессия против другой нации; за пять лет они свалились в трясину; от этого позора им не отмыться. Я согласен с постановкой вопроса итальянцами: война не является неизбежной. (Об этом он начал говорить довольно рано.) «Я как та крыса, которая сама себя нанизала на крюк весов, она сама себя взвешивает». В том же году до руководства дошло очень резкое высказывание: «Тебе нужно самому утвердить свой образ».

[Ху Яобан выступал против принятой при Мао Цзэдуне установки на союз с США и выступление против СССР. Такая установка сохранялась до 1982 г. Иначе говоря, тогда, когда Дэн Сяопин оказывал решающее воздействие на внешнюю политику, предложив вместе с США создать единый всемирный фронт борьбы против нашей страны и развязав военную авантюру против Вьетнама.

Важно отметить, что курс на нормализацию отношений с СССР был, начиная с 1982 г., общим курсом Ху Яобана и Чжао Цзыяна. Таким образом, можно говорить о том, что в высшем руководстве КПК и КНР за нормализацию отношений с СССР выступали Ху Яобан и Чжао Цзыян. Именно они больше кого бы то ни было ратовали за это и в конечном счете заставили все руководство пойти на это.

Важно отметить позицию Ху Яобана по вопросу о мировой войне. Именно он считал, что война не является неизбежной. Ху Яобан и в этом вопросе пересмотрел подход Мао Цзэдуна.

Ху Яобан занял отличную от Мао Цзэдуна позицию и по вопросу об отношениях с СССР и с США, и по вопросу о неизбежности войны. Именно Ху Яобану принадлежит мысль о политике мира и развития вместо политики подготовки на случай войны или подготовки к войне. Начиная с 1982 г. внешняя политика КНР — это в основе своей политика Ху Яобана, на которой, к сожалению, продолжает иной раз сказываться политика Мао Цзэдуна — Дэн Сяопина.

Таким образом, в вопросе о неизбежности войны и в вопросе о нормализации отношений с нашей страной Ху Яобан занимал разумные позиции. Прогресс в действиях китайской стороны в этих вопросах — это в значительной степени его инициатива и заслуга. Дэн Сяопин лишь вынужденно присоединился к такому общему решению руководства КПК. — Ю.Г]

Шестой вопрос. В январе 1983 г. Ху Яобан выдвинул 28 предложений в своей речи на совещании по идейно-политической работе среди рабочих и служащих. В 1980 г. Дэн Сяопин в своей пространной речи «Реформа системы руководства партией и государством» говорил о необходимости разделить партию и государство. (Но это так и не было сделано.) Эту формулу председатель Мао Цзэдун критиковал, он говорил: «Партия и государство в одно и то же время и отдельны и неразделимы». (Ху Яобан далее сказал) В своей речи я сказал, что необходимо четко разделить функции партии и государства, при этом вся партия должна разбираться в вопросах экономики. Мне нравятся такие слова: «Наше скрытое богатство — это наш народ». Эти 28 предложений прочли все члены секретариата. Ху Цяому в то время находился в Юньнани; он поправил несколько слов и прислал документ обратно, то есть согласился. Дэн Сяопин сказал, что документ очень хороший и не высказал несогласия или замечаний. Чжао Цзыян полагал, что в настоящее время не стоит торопиться и горячиться и затевать всесторонние реформы, осуществлять реформу политической структуры или системы, а следует доложить обо всем Дэн Сяопину. Ху Цяому впоследствии сказал еще, что он и не знал о существовании этого документа, что документ этот и не проходил через секретариат. При таких обстоятельствах оставалось только поговорить с Дэн Сяопином, рассказать ему, что документ прошел через секретариат, и только после этого он не стал сердиться. И вот тогда-то и было заключено соглашение: пока документ не рассылать. (Этот случай тоже связывали с обвинением Ху Яобана в том, что он «хочет создавать свой авторитет» как единственного первого по рангу руководителя.)

[Мао Цзэдун исходил из необходимости соединения партийного и государственного аппарата. Государственный механизм был для него неотъемлемой частью системы власти партии над страной. В случае необходимости, допускал Мао Цзэдун, государство должно было выглядеть как нечто отдельное от партии. Но и это следовало делать в интересах партии. А партия, как считал Мао Цзэдун, — «это я».

После смерти Мао Цзэдуна стало очевидно, что сохранять прежнюю политическую систему на необозримо длительное время не удастся. Следовательно, приходилось признать правоту мысли о необходимости отделения государства от партии. Дэн Сяопин даже выступил с этой идеей.

Однако на практике ничего не было сделано. Это — характерная черта стиля Дэн Сяопина. Он был способен иной раз говорить правильные вещи, но, когда дело доходило до их осуществления, мог откладывать все на неопределенное время.

После выступления Дэн Сяопина прошло три года. Ху Яобан выдвинул совершенно конкретные предложения, направленные на разделение функций партии и государства.

При этом речь шла об одновременном осуществлении политических и экономических реформ.

Чжао Цзыян хорошо разбирался в менталитете Дэн Сяопина и предлагал Ху Яобану не настаивать на одновременном проведении реформ и в политике, и в экономике.

При этом Чжао Цзыян исходил из того, что такого рода вопросы лучше сначала доложить Дэн Сяопину, а затем уже говорить о них внутри партии.

Действительно, впоследствии пришлось доказывать Дэн Сяопину, что это — не личная инициатива одного лишь Ху Яобана, а предложения, одобренные секретариатом ЦК КПК.

Только тогда Дэн Сяопин успокоился и не стал наказывать за такую инициативу.

Правда, это дорого обошлось Ху Яобану, так как его недоброжелатели представили все это Дэн Сяопину как очередную попытку Ху Яобана начать выступать в роли первого руководителя партии.

И в самом деле, Ху Яобан мог быть таким руководителем, и данная инициатива была шагом реального первого по праву и по достоинству руководителя партии. Именно это и не понравилось Дэн Сяопину. Но Ху Яобан не мог поступить иначе, ибо он исходил из необходимости одновременно осуществлять и политические, и экономические реформы; с точки зрения Ху Яобана, этого требовали интересы народа, страны, и это было так. И в этом случае Ху Яобан оказался впереди всех руководителей партии, включая и Дэн Сяопина.

Таким образом, Дэн Сяопин был вынужден еще в 1980 г., а может быть, в 1980 г. он только и мог выступать с предложением о разграничении функций партии и государства, а затем забыть об этом, а далее с подозрением отнестись к тому, кто выступил снова с этим предложением. В конечном счете все было положено под сукно, и на том Дэн Сяопин успокоился. Хотя в дальнейшем это явилось еще одним поводом для отстранения Ху Яобана.

К этому можно добавить, что при всей осторожности Чжао Цзыяна и при всей его ориентации на мнение Дэн Сяопина, когда пришла пора самому Чжао Цзыяну быть генеральным секретарем ЦК КПК, он, очевидно, понял, что без выдвижения такого рода предложений не обойтись. В итоге Чжао Цзыян сделал решительные шаги по пути к демократизации и поплатился за это своим постом. А Дэн Сяопин санкционировал не только отстранение Чжао Цзыяна от должности генерального секретаря ЦК КПК, но и применение вооруженных сил против невооруженных демонстрантов на площади Тяньаньмэнь в Пекине в июне 1989 г. — Ю.Г.]

В 1984 г. был созван 3-й пленум ЦК КПК 12-го созыва. Сначала определенной темы для обсуждения на пленуме не было. Впоследствии пришла мысль о двух темах: или все-таки обменяться мнениями о реформах, или о докладе о задачах на год, поставить семь-восемь вопросов. Дэн Сяопин считал, что существуют трудности, связанные с программой реформ; поэтому он считал необходимым говорить о первом из упомянутых мной вопросов. И это именно и был поворот на сто восемьдесят градусов. Одновременно я заручился поддержкой Чжао Цзыяна и внес 12 предложений, подробно высказался по этим темам, и о программе я тоже поговорил с Чжао Цзыяном. По сути дела, я хотел поговорить о некоторых теоретических вопросах. Тут предстояло объединить второе, третье, четвертое предложения. На темы теории тоже ведь нельзя говорить слишком много. Я никогда не был согласен с утверждением о том, что «осмысливать ситуацию и делать выводы следует, исходя из состояния цен на товары»; иными словами, что «теория должна быть следствием состояния цен на товары». Чжао Цзыян выдвинул тезис: «Цены на товары — это ключ к реформам». В результате неоднократного обсуждения вопросов мы изменили эту установку на следующее положение: «Цены на товары — это ключ к успеху или к поражению реформ». С этим докладом все были согласны. В устах всех это стало «политэкономией социализма» в ее китайском издании или китайским изданием «политэкономии социализма». (Ху Яобан всегда, с начала и до конца, со всей решительностью поддерживал выступление Дэн Сяопина в 1980 г. Речь в нем шла о том, чтобы осуществлять всесторонние реформы, реформы и экономического, и политического характера; при этом имелось в виду, что следовало продвигаться одновременно и в том и в другом направлении. Проблема возникла тут именно из-за того, что по этому коренному, или основному, или главному, вопросу существовали противоречия между «двумя старцами». Одновременно и «двое вельмож из царства левых» фактически вцепились в старые шаблоны, насмерть стояли за отжившие догмы. Например, они полагали, что если кто-то нанял семь наемных работников, то это уже и называется осуществлением капитализма. Они считали, что главное состоит в том, чтобы пропагандировать идеалы коммунизма и тому подобное. Они вовсе не были согласны с курсом на реформы и открытость. Они постоянно и всегда были готовы при каждом представлявшемся им удобном случае или возможности, как говорится, поднимать ветер и гнать волну. Они также выискивали все щели в отношениях между «двумя старцами», искали лазейки и пользовались ими для того, чтобы давать или вбрасывать ложные сведения о ситуации и благодаря этому добиваться успеха в своих интересах. Вот вследствие этого и появилось «движение за очищение от духовного загрязнения», развернулась в широких масштабах критика «буржуазной либерализации». Все такого рода факты, или явления, или реалии, из недавней истории, из того прошлого, которое только-только ушло, можно сказать, оказались незавершенной историей, то есть тем, что еще не кончилось; вред «левизны», которая имела глубокие и прочные корни, опять давал рецидивы. Время при этом как бы возвращалось вспять; выяснялось или оказывалось, что люди все еще не выработали единого отношения к этому, единого понимания всего этого, а потому в отношении всех этих явлений, всех этих реальных дел, всего того, что еще не пришло к своему концу, с чем еще не покончили, нужно было, требовалось полностью и окончательно выяснить все до самого конца. Надо было обобщить опыт и вынести уроки, дабы избежать повторения с тяжелыми последствиями, повторения старых ошибок, попадания в ситуацию, когда опыт прошлого не пошел впрок. Именно в этом и состояли причины, по которым я, присутствуя с правом совещательного голоса на XV съезде партии, представил текст своего выступления в письменном виде под заголовком «Мои чувства, размышления и мое мнение относительно необходимости поставить заслон на пути «левизны» и защититься от «левизны».)

[Важным представляется тезис о том, что между Чэнь Юнем и Дэн Сяопином существовали разногласия по вопросу о соотношении политических и экономических реформ. Чэнь Юнь полагал, что возможны исключительно экономические реформы, и был решительно против всяких политических реформ. Дэн Сяопин допускал, по крайней мере, рассуждения об одновременном проведении политических и экономических реформ. В этой обстановке и приходилось действовать Ху Яобану, не говоря уже о позиции и обструкции со стороны «двух вельмож левого крыла», Дэн Лицюня и Ху Цяому.

В то же время примечательным представляется описание того, как пришли к согласию по вопросу о соотношении цен на товары и успехе или поражении реформ Ху Яобан и Чжао Цзыян. Оба они, будучи единомышленниками и представителями прогрессивного реформаторско-демократического крыла в партии, в конечном счете сошлись в том, что реформы обязательны, но при этом следует следить за тем, как складываются цены на товары, ибо это может и принести успех реформам, а может обречь их на поражение. — Ю.Г.]

Седьмой вопрос. Проблемы в работе в сфере экономики. На меня надели колпак с надписью на нем: «Он выступал за высокие потребительские расходы». Я против высоких потребительских расходов, против роста потребительских расходов, против их повышения. Я выступаю за то, чтобы соответствующим образом, то есть в разумных пределах, стимулировать потребление и содействовать, таким образом, развитию и росту производства, стимулировать его. Маркс говорил или рассуждал на тему о диалектических взаимосвязях между производством и потреблением, говорил о том, что между ними существует известная общность, единство. (После дискуссии по вопросу о тезисе «практика — критерий истины» Ху Яобан выступал в поддержку развертывания обсуждения такой темы: «Цель производства при социализме»; однако Ху Цяому насильственно сдержал осуществление этого предложения.) Я всегда подчеркивал значение сельского хозяйства, капитального строительства, природных ресурсов; говорил или считал, что необходимо развивать третью сферу производства, привлекать в страну иностранный капитал и технологию; одновременно, по-моему, нужно сдерживать или ограничивать ввоз в страну товаров, относящихся к сфере высокого потребления, дорогостоящих товаров. Кое-кто, однако, считал, что с помощью импорта товаров с высокой потребительской стоимостью, товаров высшего сорта можно изымать деньги из обращения, обеспечивать обратный приток денег, возвращать деньги; вместо одного юаня получать восемь юаней. Существовал и вопрос о первых десяти годах и о вторых десяти годах, о первом и втором десятилетиях; для первого десятилетия было решено иметь определенные темпы. 6 августа 1980 г. в беседе, состоявшейся в Учане, Дэн Сяопин поставил вопрос об удвоении ВВП, о необходимых в этих целях годичных темпах, и только лишь я один ответил, что тут необходимы темпы в 7,2% в год. В то время Чэнь Юнь определил их в 4% в год. Дэн Сяопин тоже согласился с тем, что именно таким путем и можно будет удвоить ВВП. Я говорил, что все мы самое большее сможем действовать, работать еще 10 лет. (Ху Яобан много раз говорил, что он готовится уйти в 1987 г.) И мы не должны оставлять такие тяжелые заботы следующему поколению. В этой связи Дэн Сяопин спросил меня: «Ты так полагаешь? Ты полагаешь, что нельзя оставлять эти заботы Ху Цили?» Но ведь если бы в 1981–1982 гг. пришлось приостановить работу, если бы тогда подул слишком студеный ветер, тогда им пришлось бы нести за это ответственность. В конце 1980 г. на рабочем совещании ЦК КПК использовали высказывание некоего молодого человека по имени Вэн Юней: «Сдерживать потребности, стабилизировать цены; поступиться развитием, добиться стабильности; замедлить реформы, сосредоточиться на урегулировании; больше концентрировать, меньше рассредоточивать» (и это было напечатано и распространено в качестве материала исследовательским отделом секретариата ЦК партии под председательством Дэн Лицюня); причем эти установки предлагалось взять в качестве программы в сфере экономики, и это получило согласие Чэнь Юня. (Вот это как раз и явилось проявлением требования осуществить меры по сокращению и сворачиванию, подавить явление «перегрева экономики», которое имело место в том году; в противном случае оказывалось невозможным восполнить дефицит бюджета, а это могло вызвать экономический кризис.) Я из-за этого рассердился, а это привело к тому, что Чэнь Юнь оказался очень недоволен. (В 1982 г. положение в экономике всей страны выглядело прекрасным; стоимость валовой продукции сельского хозяйства выросла на 11,2%; стоимость валовой продукции промышленности выросла на 7,7%.) На известном совещании 1983 г. (имеется в виду рабочее совещание ЦК КПК, которое инициировал Ху Цяому, но проведение которого предотвратил Дэн Сяопин) первоначально, по сути дела, планировалось «поменять лошадей», и это Дэн Сяопин защитил меня. Я никогда не соглашался с всеобщим или крупномасштабным урегулированием цен; не был согласен с предложением выдвинуть установку на так называемые «разумные цены»; я полагал, что в ситуации, когда нет материалов, которые бы с исчерпывающей убедительностью доказывали, что цены неизбежно будут скакать, то повышаться, то понижаться, этого делать не нужно. Когда в 1986 г. проходило обсуждение доклада о пятилетием плане, Ху Цяому, Дэн Лицюнь, оба были не согласны с формулировкой относительно «социалистической товарной экономики». (Насколько мне известно, имело место и еще одно невообразимое событие: когда в 1986 г. Ху Яобан находился в поездке в Хунани, к нему внезапно приехал Дэн Лицюнь с предложением совместно выступить против Чжао Цзыяна, которое Ху Яобан решительно отверг.)

[Позиции Ху Яобана по экономическим вопросам отнюдь не были дилетантскими. При этом он учитывал мнение Дэн Сяопина и не допускал появления «слабых мест», не давал Дэн Лицюню и Ху Цяому возможности «прицепиться» к нему, не делал промахов в экономической политике.

Чэнь Юнь еще в 1983 г. хотел заменить Ху Яобана на посту генерального секретаря ЦК КПК. Ху Яобану удалось тогда занять такую позицию, что за него вступился Дэн Сяопин; ему также удалось еще три года удержаться на посту генерального секретаря ЦК КПК.

В 1986 г. Ху Яобан смог утвердить тезис о «социалистической товарной экономике», несмотря на сопротивление Дэн Лицюня и Ху Цяому. Иными словами, Ху Яобан сумел за годы своего руководства продвинуть дело экономических реформ, и основные достижения в этой области неотделимы от политики и действий Ху Яобана. Именно он был в 1980-х гг. лидером экономических реформ в КНР. Важно отметить, что в 1986 г. Дэн Лицюнь предложил Ху Яобану совместно выступить против Чжао Цзыяна. Вероятно, Дэн Лицюнь рассчитывал на то, что Ху Яобан находится в слишком большой зависимости от мнения Дэн Сяопина относительно высоких показателей и способен согласиться на отстранение Чжао Цзыяна с поста главы правительства. Однако Ху Яобан прекрасно понимал, что они с Чжао Цзыяном единомышленники, и не согласился на предложение Дэн Лицюня. — Ю.Г.]

Восьмой вопрос. Вопрос о строительстве духовной цивилизации. Сначала я не был согласен с такой постановкой вопроса. За это несут ответственность везде — и наверху и внизу. Вообще говоря, усиливать идейно-политическую работу — это старая и известная постановка вопроса. При этом имеется в виду, что такой курс осуществляется сверху по отношению к низам. Кампанию под лозунгом «Очистимся от духовного загрязнения» осуществляли всего только 28 дней; в секретариате все были с этим не согласны. Оказалось невозможным не остановить ее. (Об этом вопросе он лишь упомянул вскользь. А далее перешел к самому важному вопросу.)

[Важно подчеркнуть то, что Ху Яобан был в принципе против лозунга о строительстве духовной цивилизации. Он видел в нем перелицованные призывы к борьбе против «буржуазного либерализма» и против «духовного загрязнения». Ху Яобан считал неверным весь подход к идейно-политической работе партии как к нескончаемой цепи политических движений и кампаний. Он гордился тем, что ему, с помощью единомышленников, удалось остановить в свое время массовую кампанию под лозунгом «Очистимся от духовного загрязнения». — Ю.Г.]

Девятый вопрос. Вопрос о «буржуазной либерализации». На 6-м пленуме ЦК КПК Лу Динъи в своем выступлении настаивал на том, чтобы снять эту формулировку — «буржуазная либерализация». В связи именно с этим и подняли тоща большой шум. (Это и есть тот самый самый главный вопрос, тот самый корень зла, из-за которого в конечном счете дело и пришло, это и привело к снятию Ху Яобана. В беседе он сказал всего одну эту фразу. И не стал развивать свою мысль. Вероятно, что он исходил из того, что он знал, что такие люди, как мы, были с начала и до конца полностью в курсе дела, нам все это было совершенно ясно; вероятно, также, что он не хотел много говорить на эту тему, так как она была для него слишком болезненна, слишком сильно затрагивала его чувства.)

Десятый вопрос. Вопрос о политике и законе. Я выступаю за то, чтобы здесь была внесена ясность, причем начиная с теории. А именно: следует осуществлять управление на основе закона, или что должен править закон. На основе закона управлять государством. Не нужно опять поступать точно так же, как это делал старик Мао, то есть подчеркивать установку о том, что нужна диктатура, настаивать на диктатуре. На основании законов надо наносить удары по уголовным преступникам. Я не согласен с разного рода предложениями о том, чтобы «осуществить несколько (каких-то) крупных сражений»; не нужно опять затевать и создавать новые фальшивые и ошибочные несправедливые дела. Пэн Чжэнь мне говорил: ты то говоришь о «четырех принципах», то не упоминаешь о них. Студенты, обучающиеся за границей, говорили, что если опять осуществлять «четыре принципа», то пути обратно или выхода назад к нынешней ситуации из этого состояния не будет, окажется невозможным вернуться оттуда. Дэн Сяопин несколько раз говорил, что в выступлении против правых не было ошибки, что, выступая против них, не совершили ошибки, просто всего лишь слишком сильно расширили сферу выступления, его масштабы и рамки. У меня головная боль, тягостные раздумья, но не о своем персональном деле. Не о себе лично. А о том, что история несправедлива, что истории дается несправедливая оценка.

[Ху Яобана беспокоил вопрос о соотношении закона и диктатуры. В этом он видел одно из главных своих расхождений с Мао Цзэдуном, который ратовал за диктатуру и для которого не существовало никаких законов.

Ху Яобан намекал на то, что его взгляды и взгляды Пэн Чжэня были близки; Пэн Чжэнь разделял его мысль о том, что в стране должен править закон и только закон.

Одновременно Ху Яобан поддерживал студентов, которые требовали демократии и царства закона, понимали, что возвращение к «четырем принципам», о которых говорили Дэн Сяопин, Дэн Лицюнь, Ху Цяому, не только лишит Китай возможности продвигаться к демократии, но даже способности вернуться из царства «четырех принципов» к тому состоянию, в котором он находился при руководстве Ху Яобана.

Ху Яобан прекрасно видел, что в этом вопросе Дэн Сяопин совершает принципиальную ошибку, полагая, что в свое время в ходе «борьбы против правых», в борьбе против инакомыслящих в 1950-х гг., даже не совершили ошибку, а лишь сильно расширили рамки выступления. Таким образом, Дэн Сяопин был с Мао Цзэдуном, когда речь шла о диктатуре, при защите того, что им обоим представлялось интересами партии, а практически было интересами созданной ими политической системы.

Наконец, Ху Яобан переживал из-за того, что в КНР так и не удавалось верно оценить результаты и последствия правления Мао Цзэдуна. — Ю.Г.]

(В самом конце Ху Яобан говорил о себе, о своих делах.) (Он имел в виду то, что делалось на протяжении семи-восьми лет с того момента, когда начали проводить политику реформ и открытости, причем под его, Ху Яобана, руководством.) Необходимо возвратить истории ее подлинный облик, вернуть подлинный облик истории. Надеюсь, что будут сделаны новые выводы, отвечающие фактам и подлинному лику, ситуации. Если же этого нет, то я не могу насиловать себя и просить об этом, не могу насильно заставить сделать это. Я отправлюсь на свидание с Марксом или повидать Маркса и сделаю это спокойно, со спокойной душой. Я уже больше ничего не могу сделать. Конечно, после смерти уже ни о чем не узнаешь. (Ху Яобан также говорил о следующем.) В свое время представил самокритику, я сделал это, исходя из заботы о ситуации в целом, то есть для того, чтобы спасти и защитить целую группу или целый слой кадровых работников. (А также для того, чтобы защитить своих родных, свою семью. Об этом он говорил в беседах с другими людьми.)

(В самом конце он говорил о следующем.) Снова выйти на сцену и вернуться к работе для меня уже невозможно. Я уже стар. Ну поработал бы я еще два-три года, что за это время можно сделать? Старый человек в политике уже не имеет возможности что-то сделать, уже бессилен. Надеюсь, что будет новое решение, что ЦК партии примет официальную или правильную, отвечающую истине, фактам формулировку.

Я попросил Юаньюань во время этой беседы записывать ее главное содержание. Когда же Ху Яобан в такой официальной форме излагал свое мнение об этих «десяти расхождениях» или «десяти разногласиях», я тоже зафиксировал их в своей записной книжке. Впоследствии мы привели в порядок стенограмму, сделанную Юаньюань. Я дважды сверил свои записи с заметками Юаньюань. Конечно, я не могу гарантировать абсолютную точность или безошибочность того, что изложено выше, и слов Ху Яобана. Вполне естественно, что я несу ответственность за все, что в этих записках не соответствует тому первоначальному смыслу, который вкладывал в свои слова Ху Яобан.

Заключение

Что же касается оценки, данной Ху Яобану, то траурная речь, которую произнес Чжао Цзыян 20 апреля 1989 г. от имени ЦК КПК на траурном митинге, посвященном кончине Ху Яобана, речь, которая была обсуждена с участием Дэн Сяопина и ответственных товарищей из ЦК партии, представляется все-таки довольно справедливой или относительно справедливой. Однако из-за того, что в январе 1987 г. на «совещании по вопросу об образе жизни» прозвучали и были навязаны ему оценки, которые не соответствовали фактам, а также из-за того, какими методами его вынудили уйти с поста, широкие массы членов партии и населения страны, то есть люди и внутри партии и вне ее, были возмущены, и их возмущение не было должным образом успокоено; все это и привело к тому, что после того, как в апреле 1989 г. он попрощался с жизнью, это событие вызвало политическую бурю. Сделать полностью и целиком справедливые и соответствующие фактам общие выводы относительно деятельности или деяний Ху Яобана в период осуществления политики реформ и открытости и пребывания его на посту генерального секретаря ЦК КПК — это вопрос, который касается не только его лично, не только его одного, но это и вопрос о том образе нашей партии, который существует в глазах и представлениях у людей и в нашей стране, и за рубежом. Необходимо осознать, что без правильного и точного знания прошлого, без понимания прошлого невозможно должным образом осмыслить и настоящее, и сегодняшний, и завтрашний день.

[Ли Жуй полагал, что в КПК до сих пор не дали верной оценки того, как поступили с Ху Яобаном, а также его деятельности, а без этого действительно невозможно осуществлять правильный курс. — Ю.Г.]

После того как Ху Яобан сошел со сцены в 1987 г., на XIII съезде партии несколько раз состоялось голосование по выборам; и тогда проявились представления людей о справедливости, об истине и лжи. Когда на этом съезде избирали членов ЦК партии, то за Ху Яобана было подано более 1800 голосов; для избрания членом ЦК партии ему не хватило всего лишь нескольких десятков голосов. Впоследствии, на 1-м пленуме ЦК КПК, избирали членов политбюро ЦК партии. В ЦК партии тогда в общей сложности было 173 человека. А Ху Яобан получил 166 голосов. В дальнейшем стало известно, что среди семи голосов, не поданных за него, был и его голос.

И именно во время этих выборов ЦК КПК Дэн Лицюнь не попал в число членов ЦК партии. Говорили, что с той целью, чтобы проявить о нем заботу, после того, что случилось и в нарушение процедуры, его в порядке исключения включили в список кандидатов в члены комиссии советников ЦК партии (это было перед голосованием по этому вопросу). И он получил наименьшее число голосов. Вслед за тем проходили выборы в состав членов постоянного комитета комиссии советников ЦК КПК. Тогда наверху, в руководстве, имелась также мысль о том, чтобы позволить ему стать членом постоянного комитета этой комиссии (дело дошло даже до того, что перед выборами, когда готовились делать групповую фотографию тех, в ком видели будущих членов постоянного комитета, то Дэн Лицюня даже поместили в первый ряд). Во время самих выборов обстановка была чрезвычайно напряженной. (Я сам тогда был свидетелем этого.) В голосовании участвовали 187 человек. В результате Дэн Лицюнь набрал всего только 85 голосов. Он не набрал даже круглого числа голосов. И он снова проиграл, не был избран. А Ху Цяому получил только 135 голосов. Он оказался одним из тех двух человек, которые получили наименьшее число голосов. После окончания выборов вновь избранные члены постоянного комитета были сфотографированы на память группой. Тут пришлось убрать место, которое предназначалось для Дэн Лицюня. Последним пришел на фотографирование Ху Цяому. Он был смертельно бледен. И ни один человек не поздоровался с ним. Еще раньше, в июне – июле мне довелось слышать, что Ван Чжэнь развил самую бурную деятельность, стараясь добиться избрания Дэн Лицюня генеральным секретарем. Потом кто-то написал письмо Дэн Сяопину и вскрыл в письме этот факт, а также раскрыл целый ряд неблаговидных поступков Дэн Лицюня. Дэн Сяопин наложил на этом письме резолюцию: лишить его всякой работы.

Когда был созван XV съезд партии, я участвовал в нем с совещательным голосом. Тогда я представил свое выступление в письменном виде объемом около десяти тысяч иероглифов под заголовком: «Ощущения и размышления, а также критические соображения относительно предотвращения «левизны». В этом своем выступлении я писал, что «необходимо начать обобщать опыт и уроки этих двадцати лет (1978–1998 гг.)»; необходимо точно так же, как это было сделано в случае с появлением предыдущих «решений по истории партии», создать третье по счету «решение по истории» партии; «вопрос в том, произойдет ли это стихийно или все-таки под организованным руководством; окажется ли этот документ материалом для сведения и для обсуждения во внутрипартийном порядке или все-таки будет позволено органам печати, средствам массовой информации развернуть его обсуждение? По сути дела, очень много дискуссий проходит вне установленных рамок; немало издается и книг, и журналов. Когда речь идет об изучении истории, нельзя создавать запретные зоны… Ведь только представьте себе, что было бы, если бы не появилось второе «решение по вопросам истории партии»; разве в этом случае мы смогли бы так пройти эти 20 лет, как прошли их в действительности? Как бы там ни было, а никак нельзя считать, что на протяжении этих последних 20 лет не было искривлений и зигзагов, не было трудностей, не было помех». В этом своем выступлении я также поставил семь вопросов, от которых никуда не уйти. В том числе пятым вопросом именно и назвал «вопрос о смещении с поста Ху Яобана в 1987 г.».

За истекшие многие годы о Ху Яобане издано крайне мало книг. Недавно в Сянгане издали книгу «Хуайнянь Яобан» («Воспоминания о Ху Яобане»). Это двухтомник. Он составлен из 52 статей общим объемом около 600 тысяч иероглифов. Авторы, а их 60 человек, это соратники Ху Яобана на разных этапах его деятельности, его коллеги и подчиненные. Эти статьи посвящены Ху Яобану как человеку; в них содержатся и материалы по истории партии; эта моя статья, конечно же, тоже может быть включена в число этих материалов.[1066]

Так заканчивает Ли Жуй свои воспоминания о Ху Яобане.