Смерть в прямом эфире

Родерик Аллейн

Он родился в чине инспектора-детектива Скотленд-Ярда в дождливую субботу, в полуподвальной квартирке рядом со Слоун-сквер в Лондоне. Шел 1931 год.

Весь день брызги луж из-под ног прохожих, спешивших по своим делам, окатывали мокрые стекла на уровне моих глаз. Дождевая вода веером летела из-под колес машин, стекала по ступенькам к моей двери, затапливала весь квартал. Определение для такой погоды было «неумолимая», и самый звук этого слова казался невыразимо безотрадным. Но если учесть приближавшиеся события, обстановку можно было считать на редкость подходящей.

Я читала детективный роман, взятый в скупо освещенной библиотечке писчебумажного магазина напротив, – не то Кристи, не то Сэйерс, не помню. К четырем пополудни, когда уже начинались сумерки, я дочитала детектив. Дождь лил по-прежнему. В жаровне у меня тлели угли – типичное лондонское отопление в те времена, и я загляделась на них, праздно гадая, по силам ли мне написать нечто подобное. В тот год в Англии на вечеринках была популярна игра в убийство: одному из гостей подсовывали листок, где он или она назначались «убийцами»; некоторое время «убийца» выбирал «жертву», а потом начиналось «расследование». По-моему, за этими головоломками – их уже тогда так называли – теплился неподдельный интерес, не найдется ли в доме настоящий труп взамен притворившегося. К счастью, лишь много позже я узнала, что одного французского спеца тоже посещала подобная догадка.

Тешась этой идеей, я ворошила угли в жаровне и мысли в голове, чувствуя, как в неких мрачных глубинах зарождается новый персонаж – хитроумный детектив, разоблачитель преступников.

В комнате стало совсем темно, когда я натянула макинтош, взяла зонтик, поднялась по крутым ступенькам на мостовую и поплыла в дробившемся от дождя свете уличных фонарей в магазин канцтоваров напротив. В магазине пахло сырыми газетами, дешевыми журналами и промокшими посетителями. Купив шесть тетрадей, карандаш и точилку, я пошлепала по лужам обратно домой.

И там, с чувством неведомого доселе удовольствия, я всерьез задумалась о персонаже, который начинал обретать характер.

В детективной литературе того времени сыщик нередко представал эксцентричной натурой, снабженной набором легко узнаваемых причуд и привычек (это если говорить о традиции Шерлока Холмса). Непревзойденный мсье Пуаро Агаты Кристи обладал холеными усами, страстью к порядку и привычкой постоянно упоминать свои «серые клеточки». Лорд Питер Уимзи пера Дороти Л. Сэйерс мог, как я сейчас почти уверена, замучить своими остротами. Милейший Реджи Форчун по воле своего создателя Генри Кристофера Бейли то и дело приговаривал: «Голуба моя! Моя ж вы голуба!» А по ту сторону Атлантического океана действовал некий Фило Вэнс, изъяснявшийся на странном наречии, которое его автор, С. С. Ван Дайн, не постеснялся приписать оксфордскому Баллиол-колледжу.

Насмотревшись на этот паноптикум знаменитых эксцентриков, в тот дождливый день я сочла, что выгодным литературным приемом станет сравнительная обыкновенность моего героя: создам-ка я человека с биографией примерно как у одного из моих друзей-англичан и ярлыки причуд ему на лоб клеить не стану! (Теперь-то я понимаю, почему мои первые книги вообще не имели успеха.)

Мне хотелось, чтобы мой сыщик был профессиональным копом, немного нетипичным в некоторых отношениях: мужчина выгодной внешности и хорошего воспитания, с которым приятно поговорить и куда менее приятно не поладить.

Персонаж мой постепенно обретал плоть.

С самого начала я обнаружила, что довольно много о нем знаю. Ей-богу, я склонна думать, что, начни я писать не детективные романы, а серьезную литературу, мой сыщик все равно появился бы и проявил себя даже в иной обстановке.

Он был высок, худощав, небрежно элегантен и настолько требователен в вопросах чистоты, что окружающие порой диву давались, как это он выбрал профессию полицейского. Он был не лишен сочувствия. Он обладал своеобразным чувством юмора, глубоко страдал от недооценки, однако при всем своем нежелании лезть на первый план и доброжелательной манере общаться иногда представал грозной фигурой со значительными полномочиями. Что до его биографии, она у меня сложилась сразу: младший сын в семье из Бакингемшира, получил образование в Итоне. Старший брат, которого мой сыщик про себя считал недалеким, подвизался на дипломатическом поприще, а мать, которую он любил, обладала сильным характером.

Помню, как я была польщена, когда в начале карьеры моего сыщика один из литературных обозревателей назвал его «этот славный парень Аллейн», потому что так я его и представляла: приятный человек с незаметной на первый взгляд твердостью характера – исключительной твердостью, которая, как я надеялась, еще проявится. В прессе Аллейна в первые годы называли «красавчиком инспектором», что порождало у него чувство острой неловкости.

В дождливый день появления Аллейна на свет у меня мелькнула идея сюжета, отчего он ушел из дипкорпуса в полицию, но отчего-то этот рассказ так и не состоялся.

Возраст Аллейна? Тут мне придется сделать отступление. Его возраст бросил бы вызов теории Эйнштейна, но в этом мой Аллейн не одинок: Эркюль Пуаро, по общепринятому счету, дожил до 122 лет. Дело в том, что вымышленные расследования протекают в эксклюзивном пространственно-временном континууме, где мистер Бакит из «Холодного дома» ведет следствие бок о бок с новейшими, так сказать, поступлениями. Достаточно заметить, что в день появления Аллейна на свет его возраст меня не заботил, и до сих пор так и остается.

Аллейн появился неожиданно и, как возможно решит читатель, из ниоткуда. Один из вопросов, которые часто задают литераторам, – списаны ли их персонажи с «живых людей». Некоторые из моих героев, безусловно, списаны, хотя они прошли целый ряд мутаций и в процессе весьма отдалились от прототипов. Но не Аллейн. Он, насколько я могу судить, не имел иного источника, кроме своего автора. Он вошел, не отрекомендовавшись; и, может быть, в его образ это и вносит крупицу нереальности, но для меня он достаточно реален.

Дороти Л. Сэйерс сурово критиковали – возможно, не без оснований – за ее влюбленность в Уимзи. Может, это действительно было проявлением дурного вкуса и плохого знания людей, хотя ее горячие поклонники этого не признавали. Не скажу, чтобы я питала подобную слабость к своему персонажу, однако постепенно я прониклась к нему симпатией, как к старому приятелю. Смею думать, что и Аллейн в моем обществе весьма удачно развился в трехмерном плане. Мы с ним ездили в ночном экспрессе через новозеландский Норт-Айленд среди вскипавших грязью гейзеров и покрытых снегом гор. Мы катались по английским каналам и исходили Рим, осматривая исторические памятники. По служебной необходимости Аллейн возил нас на остров у берегов Нормандии и водил за кулисы нескольких театров. Он плыл на одном судне с психопатом-убийцей от Тилбери до Кейптауна и произвел аресты минимум в трех деревенских коттеджах, одной больнице, церкви, венецианской гондоле и пабе. Неудивительно, что наш кругозор значительно расширился под давлением этих обстоятельств, ни одно из которых и в проекте не брезжило в ту дождливую субботу в Лондоне.

В первое свое появление Аллейн являлся холостяком. Будучи неравнодушен к противоположному полу, он, однако, не прыгал из койки в койку безответственным образом, пока вел расследования (а если и прыгал, мне об этом ничего не известно). Аллейн был свободен во всех отношениях, пока на лайнере, шедшем из Сувы на Фиджи, не увидел Агату Трой, писавшую картину на палубе. Но до этого оставалось еще полдюжины книг.

Издателей и редакторов ничуть не смутило, когда после еще парочки расследований леди приняла предложение. Это стало свершившимся фактом, и с тех пор мне пришлось иметь дело с женатым сыщиком, его знаменитой супругой и, чуть позже, с их сыном.

Благодаря череде совпадений (и к вящему неудовольствию Аллейна) двое последних нередко оказываются замешанными в его профессиональную деятельность, но в целом мой сыщик умеет разделять работу и семью. О делах он говорит со своим напарником и другом инспектором Фоксом, толстым, спокойным и прямодушным, который вполне степенно вошел в повествование. Они уже давно работают вместе и любезно продолжают брать меня с собой.

Однако в ту памятную субботу все это, как пишут авторы детективов, еще скрывалось за таинственным покровом грядущего. Пламя весело плясало в жаровне, ему вторили тени на стенах моей лондонской квартиры. Я включила свет, открыла тетрадь, заточила карандаш и начала писать. И вот сыщик появился, скромно ожидая своего выхода в четвертой главе, на 58 странице первого издания.

Коль скоро ко мне пожаловал гость, не годилось оставлять его безымянным.

За несколько дней до этого я побывала в Далвич-колледже. Эта школа-пансион (что во всех других странах, кроме Англии, означаетчастную школу) была основана и весьма щедро облагодетельствована знаменитым актером эпохи Елизаветы I. При колледже есть замечательная картинная галерея и уникальное собрание реликвий театра Шекспира и Марлоу, совершенно очаровавшее меня, большую поклонницу этого театра.

Мой отец был выпускником Далвич-колледжа, «старым аллейнцем», ибо актера елизаветинской эпохи звали аллейном.

Инспектор-детектив Аллейн, Скотленд-Ярд? Звучит.

Разобравшись c фамилией, я какое-то время колебалась по поводу имени, однако новый визит, на этот раз к друзьям в горную Шотландию, познакомил меня с носителями звучных имен, среди которых был Родерик (Рори) Макдональд.

Родерик Аллейн, детектив-инспектор Скотленд-Ярда?

Да!

Кстати, ударение на первый слог.

Портрет Трой

Трой впервые появилась в шестой из книг об Аллейне. В те дни я увлекалась живописью, причем довольно серьезно, и имела привычку оценивать все, что вижу, как возможную тему для новой картины.

По пути из Англии в Новую Зеландию мы зашли в порт Сувы. День был облачный, безветренный и душный: в такую погоду звуки кажутся необыкновенно четкими, а краски – удивительно интенсивными, бьющими по глазам. Пристань Сувы, насколько мне удалось разглядеть с палубы «Ниагары», оказалась весьма примечательной в этом отношении: пронзительная зелень связок бананов, завернутых в банановые листья более темного тона, долговязый фиджиец с копной волос кислотно-малинового (в точности как сари стоявшей рядом индианки) цвета, шлепанье босых ног по мокрым доскам и густые, как из кувшина, гудящие низкие голоса – все это впечатляло, и у меня буквально зачесались пальцы от желания взяться за кисть.

Наш лайнер отчалил от берега, пристань отдалилась, и я осталась с неначатой, несуществующей картиной, отчетливость которой нисколько не изгладилась до сих пор.

Не будет преувеличением сказать, что, когда я начала «Маэстро преступлений», именно тоска по несостоявшемуся побудила меня описать другую художницу на другой палубе, занятую наброском пристани Сувы, и эта мастерица кисти справилась с картиной гораздо лучше меня.

Это была Трой. Именно у Сувы они с Аллейном и познакомились.

Я всегда старалась удерживать обстановку своих произведений в границах личного опыта; наткнувшись на Трой, я решила, что Аллейну тоже суждено ее встретить, и перенесла действие романа в богемную среду. Детектив писался еще до отмены смертной казни в Великобритании, и Трой горячо разделяла мое отвращение к этому ужасному обычаю. Узнав из разговора с одним инспектором-детективом, что и в полиции многие против смертной казни, я сделала Аллейна одним из них. Тень смертного приговора незримо легла между ним и Трой, и только в финале следующего романа, «Смерть в белом галстуке», они наконец соединились. В «Смерти и танцующем лакее» Аллейн и Трой уже были женаты.

Мой лондонский литературный агент, помнится, засомневался, стоит ли женить Аллейна: в то время в детективной литературе преобладала доктрина, что любовную линию сыщика, ведущего расследование, следует оставлять в тени или, в крайнем случае, обращаться с ней с предельной осмотрительностью и избавляться с наискорейшей прытью. Конан Дойл, например, держался такого мнения.

«Для Шерлока Холмса она всегда оставалась “Этой Женщиной”», – начинает он рассказ об Ирен Адлер, но после двух-трех фраз о романтической привязанности отбрасывает эту идею, утверждая, что эмоции (особенно сексуальное влечение) были «ненавистны холодному, точному и удивительно уравновешенному уму» Холмса.

Так на мисс Адлер был поставлен крест.

Исключение из повального негативного отношения к романтике мелькает в классическом «Последнем деле Трента» авторства Бентли, где увлечение Трента одной из подозреваемых легло в основу расследования. Дороти Л. Сэйерс сама переворачивает все с ног на голову, влюбившись в собственного персонажа и усадив в лужу и себя, и его.

Трой появилась в тот период, когда стопроцентно порядочных литературных героинь звали Далси, Эдит, Сесили, Мона, Мадлен и даже, увы, Глэдис. Я же хотела, чтобы имя у моей художницы было самое обыкновенное, и мне на ум пришла Агата (не из-за Агаты Кристи!), зато фамилию я подбирала необычную, но чтобы сочеталась с именем. И стала она Агатой Трой2, и неизменно подписывала свои картины «Трой», и так ее все и звали. «Смерть в белом галстуке» могла называться «Осада Трой».

Живопись Агаты Трой далека от академической, однако ее нельзя назвать абстрактной. Ее манеру отличает неуловимо-тонкое ощущение движения, возникающее из кажущегося хаоса форм и линий. Трой не перестает сожалеть, что так и не написала портрет Изабеллы Соммиты, заказанный ей в романе, который я сейчас пишу. Певица пожелала быть запечатленной с широко открытым ртом, издающей свое знаменитое «ля» третьей октавы сразу после «до». Вряд ли бы дива осталась довольна результатом, но рабочее название портрета было «Звук торжества».

Из Трой и Аллейна получилась прекрасная пара. Ни тот, ни другая не совали нос в работу супруга (и) без спросу, что в случае Трой означало то и дело спрашивать, вскипать из-за ответов и обязательно высказывать свои предположения. В разлуке она очень тоскует по Аллейну, а разлуки у них случаются часто, учитывая характер их деятельности. Тогда каждый из них чувствует, будто лишился самой важной своей части, и они осыпают друг друга письмами, словно любовники.

Пожалуй, мне стоит рекомендовать ревнителям правдоподобия не придираться к количеству совпадений, в результате которых Трой оказывается участницей расследований мужа: Аллейн и так мирится с этим скрепя сердце. Агата – персонаж малоразговорчивый и замкнутый и по болезненной чувствительности составит конкуренцию морскому ежу, но она учится быть смелее и даже развивает в себе хладнокровие.

«В конце концов, – размышляет Агата, – я вышла за него замуж, и из меня выйдет очень скучная супруга, если я буду то и дело вздрагивать, как кисейная барышня».

Мне импонирует Трой. Когда я пишу о ней, я так и вижу ее короткие темные волосы, узкое лицо и руки. Она рассеянная, скромная и смешная, но свои картины пишет увлеченно, забывая обо всем на свете. Меня неизменно радует, когда Трой нравится и читателям.