Смерть в салоне восковых фигур

Глава 4 Знакомство с Тимофеем Зрякиным

Утром следующего дня Фома Фомич отправился по адресу, что узнал у Прохора.

Как успел выяснить начальник сыскной, Тимофей Зрякин, который якобы видел привидение в салоне восковых фигур, был мелким лавочником. Торговал материалами для сапожников: кожа, гвозди и прочее, что может понадобиться при пошиве обуви. Запойным пьяницей Тимофей не слыл, но в стакан время от времени заглядывал, потому верить всему, что он мог рассказать, нужно было с большой оглядкой.

Лавочка Зрякина находилась на улице Фабрикантской, по соседству с Красной. Маленькая, втиснутая между кирпичными домами-красавцами, она производила впечатление дровяного сарая. И было совсем непонятно, как она здесь оказалась и, главное, как её до сих пор терпят. Почему не снесут?

Сначала Фома Фомич бегло осмотрел лавку снаружи, потом толкнул дверь и вошёл внутрь. Полумрак. Покупателей нет. Остро и удушливо пахло свежевыделанной кожей. За прилавком стоял человек в сыромятном фартуке и взвешивал на рычажном безмене сапожные гвоздики, а затем рассыпал их в бумажные кульки.

– Здравствуйте! – коснувшись рукой шляпы, проговорил фон Шпинне.

– Доброго здоровья! – ответил стоящий за прилавком мужчина, широколицый, с мясистым угреватым носом и маленькими, точно пуговки, настороженными глазками.

– Как мне увидеть Тимофея Зрякина? – спросил, глядя в эти пуговки, Фома Фомич.

– А зачем он вам? – человек перестал взвешивать гвоздики, пуговки совсем исчезли в прищуре.

– Поговорить нужно.

– О чём?

– Может, ты мне, братец, скажешь, где он, а я уж ему самому доложу, о чём хочу поговорить.

За прилавком стоял сам Зрякин, Фома Фомич это знал, так как Прохор показал ему лавочника вчера вечером. Однако начальник сыскной не подавал вида, что это ему известно.

Насторожённость в глазах Зрякина превратилась в подозрительность. Он молча смотрел на вошедшего, который мало чем походил на хозяина сапожников, а на сапожника тем более.

– Что молчишь, забыл, как тебя зовут? – спросил фон Шпинне, нарушая тягостную тишину унылого, дурно пахнущего места.

– Нет, помню…

– Ну и?

Снова молчание и каменное выражение лица.

– Хорошо! – кивнул Фома Фомич. – Начнём с меня, я – полковник фон Шпинне, начальник сыскной полиции, а теперь ты скажи!

– А я, это… Иван Иванов!

– Правда? – рассмеялся Фома Фомич, он даже был несколько озадачен подобным поведением.

– Правда! – Глаза-пуговки не моргали, глядели точно нарисованные.

Полковник выглянул из лавки и поманил кого-то пальцем. В дверь протиснулись два дюжих молодца. Начальник сыскной взял их с собой намеренно. Прохор рассказывал: «Зрякин – человек буйный, и чего от него можно ожидать – неизвестно».

– Так, ребята, хватайте этого и в сыскную!

– За что? – снимая через голову фартук, закричал Иванов-Зрякин.

– А разве не за что?

– Не за что, я не разбойник!

– Вот мы там и разберёмся, кто ты такой, Иван Иванов! Везите его – и сразу в подвал, пусть посидит.

Мелкого лавочника отвезли в сыскную и, как велел начальник, посадили в камеру. Вытащили оттуда только под вечер. Ввели в кабинет Фомы Фомича и усадили на стул.

– Теперь вспомнил, как тебя зовут? – Фон Шпинне сидел за столом и с плохо скрытой неприязнью смотрел на Зрякина.

– Иван Иванов!

– Да! – тяжело вздохнул Фома Фомич и развёл руками. – Одно из двух: ты либо дурак, притом полный, либо не понимаешь, куда попал.

Начальник сыскной провозился с лавочником больше часа, пытаясь правдами и неправдами заставить того назвать своё настоящее имя. Однако Зрякин продолжал твердить, что он – Иванов Иван.

Его упрямство было сродни упрямству гимназиста, который понял, что его поймали на вранье, но продолжал упорствовать. У Фомы Фомича даже возникли сомнения относительно душевного здравия Зрякина. Может быть, человек не в себе и не понимает, чего от него хотят? Однако опыт подсказывал начальнику сыскной, что лавочник, скорее всего, в своём уме, а упрямится с умыслом, что его примут за дурачка и отпустят на все четыре стороны. Тогда Фома Фомич решил перехитрить хитрого. Он вызвал Кочкина и сказал следующее:

– На улице Фабрикантской есть мелкая лавочка, принадлежит некоему Зрякину Тимофею.

– Так! – На лице Меркурия отобразилась полная готовность и решимость сделать всё, что прикажут. Прикажут спалить её, поедет и спалит!

– Эта лавка оказалась без хозяина.

– Как это?

– Мы не можем найти ни самого Зрякина, ни его родственников, поэтому губернатор распорядился эту лавку продать с аукциона. Строение едва ли кого заинтересует, а вот земля под ним… Словом, я поручаю вам, Меркурий Фролович, организовать этот аукцион.

Кочкин был хитёр, он понял, в чём дело, и тут же подыграл начальнику.

– Зачем аукцион? У меня и без аукциона есть покупатель! У него уже и деньги приготовлены, в два счёта всё обделаем.

– Ну что же, это ещё лучше, – выпятив нижнюю губу, мотнул головой фон Шпинне. – Значит, нам нужно будет эту лавку продать, а деньги внести в городскую казну, они пойдут на благотворительные цели… купим на них капусту кроликам. – Начальник сыскной не смотрел на Зрякина, он чувствовал его. – Да, и ещё, нужно будет установить личность вот этого человека. – Он кивнул на лавочника. – По всей видимости, у него нет паспорта, и совсем непонятно, что он делал в лавке Зрякина. Может быть, воровал! Прознал, что хозяина нет, и залез туда… в общем, место его в тюрьме.

– Это как же… как же это? – Зрякин медленно встал со стула и протянул руки к фон Шпинне.

– Сидеть! – приказал Фома Фомич.

– Не буду! – закричал лавочник.

Начальник сыскной выразительно посмотрел на Кочкина, тот всё понял. Через несколько минут Тимофей Зрякин сидел на стуле, а руки его были скованы ручными кандалами под коленом левой ноги.

– Ты будешь сидеть! – сказал Фома Фомич. – И это тебе говорю я – полковник фон Шпинне! – Повернувшись к чиновнику особых поручений, он сообщил: – Итак, Меркурий Фролыч, приступайте. Что тянуть? Требования губернатора нужно выполнять, чтобы не получить по шапке.

– Так это ведь я хозяин лавки! – не имея возможности разогнуться, выкрикнул Зрякин.

– Фамилия? – зло спросил Фома Фомич.

– Чья?

– Твоя, болван!

– Зрякин!

– Имя?

– Тимофей…

– А почему ты называл себя Иваном Ивановым?

– Да не знаю… от страха, наверное…

– И чего ты так боишься, Тимофей?

– Полиции.

– Почему же ты её боишься?

– Так ведь… – Зрякин замолчал, покусывая губы и глядя то на фон Шпинне, то на Кочкина.

– Не молчи, говори, а то нам с Меркурием Фролычем уже скучно становится.

– Да я по молодости, эта, на каторгу угодил…

– За что?

– Да в том-то и дело, что ни за что, напраслину на меня возвели, люди невозможные, злые. Потом-то всё разъяснилось, что не я это, а уж и поздно, четыре лета я там отбыл. С тех пор и боюсь, кабы снова какой ошибки не случилось.

– Ну всё, теперь можешь не бояться. Твои страхи в прошлом, ты уже в полиции, а вскорости поедешь и в тюрьму…

– За что? – Зрякин попытался вскочить на ноги, но ему не удалось, смог только приподняться, как снова рухнул на стул.

– За то, что ты, сын собачий, обманул представителя власти, называя себя чужим именем…

– Я не хочу в тюрьму! – закричал Зрякин, – он, похоже, не умел говорить спокойно.

– Туда никто не хочет, потому что там не сахар. Но для того она и тюрьма, чтобы человек мог понять – воля лучше, чем неволя. Единственное преимущество тюрьмы – это крыша над головой, да ещё, может быть, приятные соседи по нарам. Потому-то все и стараются, из кожи вон лезут, чтобы в неё не попасть, а ты сам туда стремишься…

– Да это вы меня хотите упечь!

– Скажи ещё, не за что.

– Не за что! Ведь я ничего не сделал.

– А за обман?

– Да разве это преступление, – хрипел Зрякин, – это не преступление!

– А что же это, по-твоему? – удивился фон Шпинне.

– Шалости!

– Дурак ты, Зрякин, это у тебя с женой шалости будут, а здесь, – начальник сыскной постучал ногтем по крышке стола, – это называется преступление, и за него, хочешь или не хочешь, нужно отвечать. Попал ты по самую макушку и не в болото, а в трясину из дерьма!

– И что же это… – Зрякин заговорил тихо, исподлобья глядя на Фому Фомича, – никак нельзя меня простить?

– Как думаешь, Меркурий Фролыч, можно простить Тимофея Зрякина? – Фон Шпинне вопросительно посмотрел на чиновника особых поручений.

– Можно, наверное,… – начал тот, противно растягивая слова, – но лучше будет наказать, чтобы другим неповадно было. А то простим, а он хвастаться начнёт, что ему никто, даже полиция, не указ, и другие, глядя на него, тоже начнут себя чужими именами называть… Нет, надо сажать в тюрьму, там ему самое место.

– Видишь, что умные люди говорят, надо тебя сажать, другого выхода нет, если, конечно… – Начальник сыскной, оценочно глядя на лавочника, замолчал.

– Что? – ухватился тот за это молчание, как за соломинку.

– Если, конечно, не хочешь верой и правдой послужить отечеству…

– Это как же?

– Ну, скажем, поработать на сыскную полицию в качестве добровольного помощника… – Фома Фомич внимательно посмотрел в глаза Тимофея, но, кроме тупого отчаяния, не нашёл там ничего. – Понимаешь, о чём я говорю?

– Нет!

– Если вдруг что-то услышишь или увидишь, придёшь сюда к нам и расскажешь об этом. Теперь понял?

– Да!

– Тогда по рукам?

– По рукам! – кивнул Зрякин, переводя взгляд с Фомы Фомича на кандалы. – Мне можно уже идти?

– Не так быстро! – качнул головой полковник. – Вначале мы должны наш с тобой устный договор сделать письменным.

– А зачем?

– Знаешь, как иногда бывает, я тут тебе наобещаю с три короба, потом ты придёшь ко мне, а я скажу – ничего не помню. А всё почему, потому что уговор был устный, а когда он будет письменный, тогда мне нипочём не отвертеться, придётся выполнять договорённости.

Кочкин снял со Зрякина кандалы, и тот под диктовку начальника сыскной написал бумагу, которая делала его полицейским осведомителем. Таких бумаг от «добровольных» помощников в нижнем ящике стола фон Шпинне был целый ворох. Какие-то были, по разным причинам, совершенно бесполезными, а какие-то сильно помогали во всевозможных расследованиях. И тут не угадаешь, где обретёшь, а где потеряешь, поэтому Фома Фомич придерживался правила, что всех недостаточно виноватых для судебного преследования записывать в осведомители. Кто знает, вдруг когда-нибудь эта писулька сгодится. К тому же так у мелких, копеечных нарушителей не создавалось впечатления безнаказанности. Чтобы они всю свою дальнейшую жизнь чувствовали на себе длань закона.

– Подписывать надо? – спросил лавочник почему-то у Кочкина.

– Конечно! – кивнул тот.

Когда всё было сделано, Фома Фомич аккуратно выдернул из-под рук Зрякина листок и помахал им в воздухе, чтобы чернила быстрее высохли. Пробежал глазами по кривым строчкам, удовлетворённо хмыкнул и спрятал бумагу в зелёную папку. Прихлопнув по ней ладонью, почти торжественно заявил:

– Всё, Тимофей, теперь мы с тобой, если можно так сказать – коллеги!

– Мне можно идти? – гнусавил Зрякин.

– Да, тебе можно идти! – благодушно проговорил начальник сыскной. – Но прежде чем ты нас покинешь, хотелось, чтобы ты ещё немного задержался. У меня есть вопрос, на который ты должен ответить… А вот когда ответишь, правдиво ответишь, тогда гуляй! Мы препятствовать не будем.