Смотри на меня

1

Ворота распахнуты, за ними припаркованы уже несколько машин. Музыка шарашит на весь дачный массив, сразу понятно, где студенты успешно сданную сессию отмечают.

Мы с Егором выходим из его машины и направляемся ко входу, на крыльце которого уже толпится народ. Мороз, снега по щиколотку, но разве это помеха? Девушки в тонких коротких платьях, парни в футболках, какая там зима, когда сессия за плечами.

— Здорово, Верт!

— Привет!

Нас приветствуют, парни протягивают руки, девушки смеются громче.

Ну как нас… Егора. Это он суперзвезда универа, а я просто Юля.

Юля Сладкова, если быть точной. С Егором Вертинским мы выросли «на соседних горшках», как говорит моя мама, дружим с малых лет. Мне было три, а ему четыре, когда заселяли в пригороде новую коттеджную улицу. Наши дома стоят рядом, а окна комнат напротив.

Мы лучшие друзья, хотя мне не раз прилетало от его воздыхательниц. Потому что Вертинский тот ещё кобель. Ему смешно, а мне тёмную не раз устраивали, пока не разобрались, что мы с ним как брат и сестра.

Егор кому-то кивает, кому-то лениво жмёт руки и проходит в дом, широко расправив плечи. Я забредаю следом, оборачиваюсь в поисках Лили и Наташки — своих подруг-одногруппниц.

— Давай, Конфета, не балуйся, — он обнимает меня локтем за шею, снова примяв волосы, целует в макушку и направляется к своим друзьям-сокурсникам.

А я иду к своим девчонкам. Они обе выглядят очень эффектно. Наташа — яркая блондинка с короткой стильной стрижкой и в джинсовом костюме, и Лиля — с огненно-рыжими волосами до самой поясницы, в коротком красном платье.

С девочками мы познакомились четыре месяца назад, когда пришли учиться на первый курс Политехнического университета, в общежитии в комнате нас тоже поселили вместе. Мне и до дома в пригород недалеко, но каждый день ездить на автобусе не хочется.

Вообще, дружить с девушками для меня в новинку. Нет, конечно, у меня были приятельницы, одноклассницы, с которыми я хорошо общалась, но лучших подруг как-то завести не получалось. Потому что всегда был Егор. А зачем мне подруга, если есть лучший друг?

— Ю-у-уль, — у Лили вспыхивают глаза, как только она меня видит. — Ну пожалуйста!

— Нет.

— Ну Юля! Мы же с тобой лучшие подруги.

— А с Егором мы лучшие друзья.

Лиля хватает меня за руку и смотрит щенячьими глазками.

— Ну тебе что, так сложно? Я ведь никогда ни о чём тебя не просила.

Ну да.

«Юль, кажется, у меня фен накрылся, дай свой».

«Слушай, твоя кожаная юбка отлично подойдёт к моей новой кофточке, можно я в клуб надену?»

«Мои духи слишком сладкие для первого свидания, можно твоими цветочными брызнуть?»

Мелочи, конечно, хоть и раздражающие иногда. Не жалко, просто не ко времени. Юбку я сама надеть хотела, фен в итоге сгорел в её руках, а пахнуть одинаково вдвоём такое себе.

Но всё это незначимо в сравнении с тем, о чём она просит сейчас.

— Он ведь сейчас свободен, наконец бросил ту дуру с экономического.

— Лиля, сегодня её, а завтра тебя.

— Просто представь нас друг другу, а дальше уже не твоя забота. Юлька, ну пожалуйста!

Лиля жалобно смотрит и складывает в молитве ладони, и я сдаюсь, пообещав подумать над этим.

Мы отправляемся к столику, где разливают пиво. Если честно, я его не очень люблю, больше сладкие слабоалкоголки, но пойдёт и пиво.

Сегодня тут далеко не все первокурсники, но многие, а также много ребят со второго и третьего. Деньгами скидывались все понемногу на карту организаторам, но алкоголя столько, будто кто-то ограбил завод.

В углу гостиной стоит стол с горками пластиковых стаканов, под ним жестяные бочки, а на разливе какой-то парень в кислотно-салатовой футболке, которая прикольно светится под ультрафиолетовой лампой.

Музыка долбит по перепонкам, яркие вспышки установленного в углу под потолком колорченжера выхватывают лица и тела присутствующих фрагментарно. Народу весело, шум стоит невообразимый. Хорошо, что это дачный массив, и в это время года соседи тут не живут.

Мы берём по стакану пива и отходим в сторону, наблюдая, как быстро разгоняется вечеринка. Большинство собралось вокруг нескольких парней с третьего курса, среди которых и Егор. Он, кстати, толпу сейчас и развлекает.

Существуют люди, которые обладают настолько мощным обаянием, что другие готовы им в рот заглядывать. Они ведут толпу, управляют ею, и даже если косячат, то им прощается. Мой друг из таких.

В данный момент он сидит на шее у друга и с высоты наливает шампанское в стаканы, которые держат внизу девушки. В чей больше попадёт, с той поцелуется, эта игра уже знакомая.

Лиля, глядя на эту картину стеклянными глазами, толкает меня в бок, напоминая. Ну ладно, дорогая, потом не плач.

Познакомить их получается значительно позже. Час проходит как минимум. Лиля успевает опрокинуть ещё два бокала для смелости, отчего её глаза блестят, а походка становится слегка нетвёрдой.

Я представляю их друг другу, но Егор лишь мажет взглядом по подруге. Однако она не сдаётся, решает остаться в кругу ребят, с кем он сейчас болтает, а мы с Наташей отходим ближе к выходу. Там больше свежего воздуха, потому что то и дело кто-то хлопает дверью на улицу.

— Девочки, отдыхаем? — к нам подходят двое парней и протягивают ещё алкоголь.

Наташка принимает, а я отказываюсь. Хватит пока, я вообще-то особо не пью. А если точно сказать, то в таких количествах только второй раз. Сегодня мне хочется расслабиться, но вечеринка ещё не окончена, так что спешить некуда.

Слово за слово, мы узнаём, что парни второкурсники. Болтовня ни о чём. То какие у нас красивые глаза, то что-то о тачках. Мы выходим подышать свежим воздухом, снова возвращаемся.

Тусовка уже достигает апогея. Пьяные студенты отрываются на всю катушку. Наташка осталась болтать на улице, а я ищу взглядом Лилю. В центре танцуют под ритмичный бит, Егора среди отрывающихся вижу, а вот Лилю нет. Надо бы её найти.

И я нахожу. В коридоре, примыкающем к гостиной, тоже почти темно, на одном диване сидит парочка и воркуют, а на другом, уткнувшись носом в коленки, моя подруга.

— Лиль, — присаживаюсь рядом, трогая её за плечо, — я же тебе говорила, ну ты чего, а?

— Знаешь что, — выплёвывает она зло, подняв на меня заплаканные глаза, — да пошла ты! Ты и твой придурок Вертинский.

— Лиль… — шепчу поражённо, — ну не стоит так из-за парня переживать.

— Переживать? — она всхлипывает. — Я как дура… а он… На колени меня в какой-то коморке поставил, а потом «Спасибо, крошка, ещё пересечёмся»!

Ого. Ну, Вертинский, зачем же так. Хотя он же уже не в первый раз так поступает с девушками. И они это знают. Тем более, я Лилю отговаривала и предупреждала. Он блядун и засранец, это не секрет. Почему каждая считает, что именно она станет для него особенной?

Я пытаюсь успокоить подругу, даже приобнять, но она откидывает волосы и, презрительно глянув на меня, повергает в шок:

— Отвали. Ты разве не поняла, почему я таскалась с тобой? Мне нужно было подобраться к Верту!

Я отшатываюсь. История повторяется. Меня снова используют как трамплин в своих попытках заполучить популярного парня.

Ничего не говорю. Разворачиваюсь и ухожу. Мне так обидно, что едва сдерживаю предательские слёзы. Интересно, а Наташа тоже с какой-то целью дружит со мной?

— Может, всё-таки пива? — на пути снова вырисовывается один из тех парней, опять предлагая стакан.

— А давай! — выхватываю и начинаю пить залпом.

Напиться — прекрасная идея. Никогда этого не хотелось, бесили люди, что думают, что так можно что-то решить. Но сейчас я их, кажется, понимаю. Алкоголь проблем не решает, а помогает абстрагироваться от них хотя бы на время.

За этим стаканом идёт ещё один. И парень этот уже не кажется таким неинтересным. Наоборот.

Спустя время, даже не определить какое, становится весело. В теле появляется лёгкость, хочется смеяться. Даже без причины. А потом лёгкость превращается в странную тяжесть. Кажется, будто даже веки открывать и закрывать тяжело. Мысли путаются, но я всё осознаю.

— Ты какая-то уставшая, малышка, — говорит парень, что предложил выпить. Как его там? То ли Вадик, то ли Владик. — Пойдём, отдохнёшь.

Он берёт меня под локоть и куда-то ведёт. Всё будто в тумане, но через него, хоть и слабо, всё же пробивается красный свет опасности.

— Нет, не хочу, — вытаскиваю руку, но она почему-то не вытаскивается.

— Да ладно тебе.

От толчка в бок я пошатываясь, но не падаю, потому что меня и с другой стороны ловят под локти, а потом куда-то увлекают.

Мне плохо, ноги сами почти не идут, мне даже слюну сглатывать едва сил хватает. А она во рту копится и копится.

Тут светло, глазам больно. Ванная, кажется. Щёлкает щеколда изнутри. Я и двое парней. Как в жутком фильме, и даже оттолкнуть их нет сил.

— Давай, лапуля, иди сюда.

Эти твари ржут, говорят пошлости, пару раз толкают меня друг другу. Хочется закричать, но даже беззвучно заплакать не получается. Язык распух во рту, став жутко неповоротливым. Мозг с треском, но работает, а вот тело словно на автопилоте.

А потом один хватает меня сзади и задирает кофту, сдёргивает чашки лифчика вниз, а другой фоткает на телефон. Лифчик возвращают на место, но руки не убирают.

— Пустите… — получается прохрипеть кое-как.

Туман затягивает сознание, и я пропускаю, в какой момент здесь появляется ещё кто-то.

— Вы совсем дебилы?

— А чё такого, Славик? Весело же. Мы ничего такого не делаем.

Ржут. Так противно и неприятно.

— Это соска Верта, если ты не в курсе, придурок. Он тебе за это яйца оторвёт, предупреждал же на счёт неё.

— Бля, я не знал!

— Ему будет насрать, знал ты или нет.

Они ссорятся, кричат друг на друга, а я совсем отъезжаю от реальности, сползая спиной по стене, к которой меня приставили. Кажется, кофта сбилась под подбородком, но одёрнуть её сил нет.

— Оставь её, спрячь в ванной за шторкой, пусть проспится. Она обдолбанная, утром всё равно ничего не вспомнит.

— А если вспомнит?

— Молись, чтобы это было не так.

Я остаюсь в тишине. В ванной, куда они меня запихнули, холодно и неудобно. У меня наконец получается тихо плакать. Мысли бродят как в глухом тёмном лесу. Голова неподъёмная. И не очнуться, и не провалиться в забытье.

Последнее у меня выходит только когда я спустя какое-то бесконечное время чувствую знакомый запах и тепло. Выдыхаю, уткнувшись носом в знакомое плечо и проваливаюсь в темноту.

2

— Ты принёс нашатырь?

— Да, держи вот.

Резкий запах врывается в ноздри, заставляя встрепенуться как от пинка. Ну и вонь!

— Убери! — пытаюсь оттолкнуть, но руки не слушаются.

Круговерть перед глазами будто кто-то резко останавливает, и к горлу подкатывает тошнота.

— Её сейчас вырвет, Верт.

И да, меня выворачивает. Будто и правда наизнанку. Я не помню, чтобы у меня когда-нибудь так сильно сжимался желудок. Кажется, будто его сейчас вытолкнет наружу вслед за содержимым, а рёбра схлопнутся внутрь.

— Молодец, Конфета, давай ещё раз!

Чувствую, как больно стягивают волосы на затылке, вынуждая наклониться ещё раз. Я вообще не люблю, когда кто-то трогает мои волосы, но сейчас это уж точно не на первом месте.

После того, как меня рвёт второй раз, спазмы стихают, но появляется крупная дрожь, сотрясающая тело. Мне так холодно, что я даже челюсти разжать не могу.

Влажной рукой мне проводят по лицу, прикладывают к щекам снег, заставляя резко вдохнуть.

— Иди сюда.

На плечи ложится мягкая тяжёлая ткань, куртка, судя по всему. Она пахнет приятно и очень знакомо. Безопасно.

— Теперь пей.

Губ касается что-то горячее и приятно пахнущее. Я делаю глоток и, наконец, нахожу силы открыть глаза. Картинка с трудом, но складывается. Я уже в машине, на заднем сидении. С переднего, развернувшись, смотрит Семён Звягин — друг Егора, а сам Егор сидит рядом, обнимая меня, укутанную в его куртку. Смотрит сосредоточенно, напряжённо сведя тёмные брови.

Я в безопасности. Даже дышать становится легче. Дрожь немного отпускает, позволяя дышать свободнее, наконец расслабить сведенные в спазме плечи.

— Кто? — спрашивает он грозно, заметив мой осознанный взгляд.

— Не помню, — мотаю головой едва-едва, но даже от этого движения мир пошатывается.

— Верт, она вряд ли так накидалась сама, скорее всего «пыли» подсыпали.

— Вижу, — отвечает хмуро.

Егор берёт меня за подбородок и поворачивает лицо к себе, смотрит встревоженно.

— Юль, что ты помнишь? Тебя не… не тронули?

— Всё как в тумане, — не узнаю свой голос, настолько он сейчас севший и хриплый, — но нет, не тронули, это помню. Но, кажется, сфоткали, — мне так стыдно перед ним, хотя мы многим делились с детства, и я опускаю глаза, — почти голую.

Вертинский злится. Хоть изображение ещё не совсем чёткое, но я замечаю, как у него на лбу венка начинает пульсировать сильнее. Егор в бешенстве.

— Ей проспаться надо, Егор, — говорит Семён. — Что-то по-любому вспомнит.

— Давай к нам в общагу, Звяга. Завтра будем разбираться.

Машина заводится и начинает ехать, а меня от вибрации снова мутит. Егор держит крепко, и я прижимаюсь к нему, утыкаюсь носом в грудь. Мне так тепло и уютно, чувство безопасности успокаивает, дыхание становится ровнее.

— Мне было так страшно, Егор, — позволяю себе пожаловаться.

— Я им задницу на нос натяну за это, Юль.

— Особенно, что они… ну… особенно в первый раз.

— Не имеет значения, в первый это раз или нет, если это без твоего согласия, — отвечает тихо.

Семён за рулём, негромко играет музыка, и он нас не слышит. Мы с другом не впервые говорим на откровенные темы.

— Я ненавижу свою девственность.

— Глупости, Юля, в девственности нет ничего плохого.

— Мне было бы куда проще без неё.

И правда достало. Девочки обсуждают секс, рассказывают как это классно, а я как белая ворона. Ну кто почти в девятнадцать сейчас ещё этим не занимается? Фрик Юля Сладкова. На шутки парней вечно краснею, и вот этот страх внутри.

— Конфета, не спеши, ты обязательно найдёшь того, кому это сможешь доверить.

И тут я говорю то, что в будущем возымело жуткие последствия. Знала бы, что выдерну чеку из боевой гранаты, язык бы себе откусила.

— Я никому не доверяю. Только тебе. Сделай это, Егор, стань моим первым.

После этих слов наступает какой-то вакуум. Я понимаю, что сказала, и от этого становится не по себе. Но обратно забрать слова не хочется, ведь я и правда доверяю только ему. Разве не с Вертинским я впервые ездила в город без родителей? Впервые села на двухколёсный велосипед, впервые попробовала алкоголь? Он научил меня плавать и водить машину. Научил мухлевать в картах и как пронести смартфон на экзамены. Заставил научится давать сдачи. С ним было нестрашно, я всегда могла рассчитывать на подстраховку. Почему бы и первый секс не доверить лучшему другу? Он не обидит, не высмеет потом, знает что делать.

Егор молчит, молчу и я. Может, он не услышал? Не разобрал моё бормотание?

— Спи, Конфета, — отвечает всё же, но голос звучит странно, — ты ещё под кайфом.

Просыпаюсь от того, что у меня окоченели ноги. А вот спине очень тепло, и, продрав с трудом глаза, я понимаю почему, хоть и не сразу.

Комната в общежитии, окно, кажется, закрыто не полностью, на улице конец января. Одеяло сползло с ног, и даже то, что я в джинсах и носках, особо не спасает. А спине тепло потому, что сзади, обняв меня за талию, спит Вертинский.

Вообще-то, спать в обнимку нам не впервой. Пару раз было, что смотрели кино у меня или у него и задремали. Но не так, чтобы всю ночь, как сейчас.

Мне хочется в туалет и воды. Думаю, лёгкая дрожь не только из-за холода, а даже больше от похмелья.

Хочу аккуратно выползти, стараясь не потревожить друга, но его рука вдруг напрягается на моей талии.

— Не ёрзай, — слышу негромкий голос, ещё хрипловатый ото сна.

Затихаю и спустя пару секунд понимаю, почему он попросил об этом. Понимаю, потому что чувствую, как мне чуть ниже поясницы упирается что-то твёрдое.

У Егора эрекция, и ничего странного тут нет. Дело даже не в том, что мы лежим слишком тесно, просто, насколько мне известно, у всех здоровых парней она есть с утра.

Но смущает меня даже не это, а битый пазл вчерашних воспоминаний. Они заполняют голову, как вода улицы в наводнение.

Я поссорилась с Лилей и решила напиться.

Какие-то мудаки затащили меня в ванную, скрутили и сфоткали мою обнажённую грудь, а потом бросили в холодной ванной.

Не знаю как, но Егор нашёл меня, отогрел и привёл в чувство.

А потом… потом я попросила его переспать со мной.

Дерьмо.

И сейчас мы в постели, в его комнате в общаге, а его член упирается мне в задницу.

Сердце тревожно замирает в груди, а сушь во рту становится сильнее, чем в пустыне. Мы же не…?

Ну нет. Не может быть. Он бы со мной так не поступил, даже если бы я его умоляла Не в том состоянии, в котором я была.

Как мне вообще смотреть ему теперь в глаза?

— Мне надо в туалет.

А ещё мне надо посмотреть ему в глаза, чтобы понять, как он вчера отнёсся к тому, что я ляпнула. Не обиделся? Или, может, сердится?

Вертинский чуть отодвигается и поджимает ноги, позволяя выбраться из кровати. Вторая койка пуста, значит, Семён ночевал не в комнате, но одеяло, кажется, он забрал с собой.

Я опускаю ноги на пол, нащупываю мужские тапочки и встаю. Первым делом захлопываю плотнее окно. Стягиваю с вешалки Егорову спортивную мастерку и выползаю в коридор.

Время раннее, суббота, общага почти пустая. Мне бы очень не хотелось сейчас кого-нибудь встретить. Я, со следами похмелья и вчерашней туши под глазами да в мужской секции. Такое себе.

Делаю свои дела и возвращаюсь обратно. Медлю у двери, всё ещё испытывая смущение и стыд за вчерашнее, но всё же вхожу.

Егор уже встал и делает зарядку. Он не пропускает её никогда, даже когда болеет или после весёленькой ночи. Включаю чайник и залезаю в углу на высокий барный стул, откуда-то тут взявшийся. Отрешённо наблюдаю за тем, как Вертинский отжимается. Следующим будет турник, потом пресс. Это я уже наизусть знаю, выучила, каждое утро наблюдая в окно за небольшой площадкой рядом с нашими домами. Сколько Егор не пытался и меня склонить ко всем этим нормативам ГТО, ему не удалось. Спасибо, мне и так хорошо.

— И мне завари, — кивает на чайник, переводя дыхание между упражнениями. — Бутеры сделаешь? Там масло и сыр в холодильнике.

— Угу.

Пока он заканчивает, я достаю продукты и делаю нам лёгкий завтрак. На удивление, отмечаю, что мне дико хочется есть, хотя, по идее, должно быть наоборот — воротить от еды. Егор уходит умываться, а я переставляю чай и тарелку с бутербродами на столик и усаживаюсь с ногами на стул в ожидании.

Он возвращается с футболкой на плече, идёт к шкафу, чтобы надеть свежую, а я впервые отвожу глаза от его обнажённого тела. Я ведь раньше не раз видела его без футболки, но это никогда не вызывало смущения.

А всё вчерашняя глупость. Хочется извиниться за неё, но я даже мысль отметаю. Лучше сделаю вид, что не помню.

Он переодевается и присаживается на соседний стул, начинает есть свой бутерброд с аппетитом.

— Что? — спрашивает, толком не прожевав, когда замечает, как я пялюсь.

— Да ничего, — улыбаюсь. — Просто не понимаю, как ты можешь так отрываться, а потом с утра быть как огурчик. Я умираю от похмелья.

— Практика, — тоже улыбается Егор. — А вообще, Юль, тебя траванули, я уверен, — уже говорит серьёзно. — Расскажи, что помнишь. Я найду ублюдков и заставлю сожрать собственное дерьмо.

И он это сделает, я уверена. Егор никогда не бросает слов на ветер. В лепёшку расшибётся, но если сказал — сделает.

Рассказываю, что помню. Что поссорилась с Лилей, как взяла пиво у какого-то парня, и уже спустя два стакана почти не чувствовала ног. Как затащили в ванную и ржали как кони, как сфоткали, сдёрнув бельё. А потом пришёл третий и они ссорились, только не помню, почему. После меня оставили в холодной ванной, а потом уже помню, как была в машине с Вертинским.

— Всё как-то прерывисто. Помню, как ты дал мне понюхать нашатырь, а потом как пила чай.

Всё действительно туманно и прерывисто помнится, как в заезженном старом пленочном фильме. Только вот я всё же немного привираю, сделав вид, что не помню, как предложила другу заняться сексом.

— А как ты нашёл меня?

— Не я, Семён. Он пошёл в ванную, а там обнаружил тебя. При чём дверь была заперта на щеколду снаружи. Конфета, будешь баловаться — будешь дома сидеть.

— Конечно, папочка, — кривляюсь. — Если бы я не поссорилась с подругой, я бы не стала пить с тем парнем. Ты зачем её обидел?

Вертинский встаёт, вытирает губы салфеткой и убирает кружки под стенку. Парни есть парни. Зачем же мыть после чая?

— Ты про ту рыжую прилипалу?

— Она хорошая девочка.

Наблюдаю, как возвращается к своей кровати и начинает собирать вещи в дорожную сумку.

— Юля, хорошие девочки так не сосут.

Поперхаюсь конфетой, которую стащила из вазочки, решив, что Звягин не обеднеет, а Егор их всё равно не ест.

— Фу.

Я давным давно привыкла к подобным высказываниям. Дружить с парнем — уметь не впадать в ступор от пошлятины.

— Тебе за вещами надо? — спрашивает, собравшись.

— Нет, я вчера всё домой отвезла.

— Тогда поехали.

— Поехали.

Выбрасываю фантик в мусорку и встаю, обуваюсь и тянусь за курткой, что висит на вешалке. Вот не дал Бог росту, что поделать.

— А это что за хрень?

Я вздрагиваю от неожиданности, когда Егор вдруг подходит и задирает до самого лифчика мою кофту, а потом касается пальцами кожи.

— Эй! — дёргаюсь в сторону.

Сама шокировано смотрю на свой бок. То-то мне было как-то дискомфортно, но я решила, что просто стукнулась. От ремня джинсов и до самого бюстгальтера сбоку живота виднеется тонкая запёкшаяся царапина. Довольно глубокая, учитывая, что кожа рядом с ней даже немного покраснела.

— Часы, — воспоминание приходит вспышкой. — У того, кто схватил меня, на руке были часы, но на браслете что-то острое.

Егор прищуриваться, и его взгляд не сулит ничего хорошего. Я могу быть уверена, что тем утыркам с вечеринки не поздоровится.

По дороге домой я дремлю. Лучше не смотреть в окно, когда едешь в машине с Вертинским. Просить его сбавить скорость бесполезно. Лучше пристегнуться, помолиться или вовсе глаза закрыть. Но помолиться обязательно, и неважно, веришь в Бога или нет.

— Приехали, соня, — просыпаюсь от лёгкого тычка в плечо.

Вот вроде бы и не спала, всё слышала, а под конец таки вырубило.

— Я уснула? — пытаюсь проморгаться.

— Ага. Залила слюнями мне весь ремень безопасности.

Позорище. Хватаюсь ладонью за ремень, но он сухой. А Егор смеётся, и мне хочется его стукнуть.

— Я пошутил, Конфета. Топай, тёть Оля заждалась уже, наверное, котлет нажарила. Имей ввиду, я приду на ужин, так и передай.

— Хорошо, — улыбаюсь. — Звони.

Я выхожу из машины у своих ворот, а Егор проезжает чуть дальше к своему гаражу. Чувствую лёгкость, с облегчением отмечая, что всё, вроде бы, вернулось на круги своя. Я протрезвела, а Вертинский тактично пропустил мой пьяный бред мимо ушей.

Сегодня суббота, у мамы выходной, а отец ещё в рейсе. Он сопровождает какие-то серьёзные грузы на корабле, и дома бывает отсутствует по два-три месяца.

Едва вхожу домой, сразу ощущаю, как рот наполняется слюной от умопомрачительных запахов из кухни.

Моя мама любит готовить, для неё кухня — площадка для творчества и самореализации, она даже книгу собирается издать с рецептами и завела свой канал на Ютубе. Егор часто к нам на завтрак или ужин захаживал раньше, да и сейчас не прочь. Его мама готовит нечасто. Она бизнес-леди и много работает.

Отца у него нет. Точнее есть, но с семьёй не живёт. Ушел, когда Егору было два. Он вроде даже какая-то большая шишка, но с сыном отношения не поддерживает, подарок на день рождения — максимум их взаимодействия. Поэтому его маме было несладко. Она вынуждена много работать, чтобы содержать достойно себя и сына.

Сам Вертинский тоже работает, ещё с десятого класса помогает в местной автомастерской. Дядя Саша, хозяин, говорит, что у Егора талант к этому делу, машины ему открывают свои секреты и слушаются, стоит только тому прикоснуться.

— Юля, я думала, ты будешь позже, — мама выходит из кухни, отирая руки о маленькое полотенце.

— А я раньше, — улыбаюсь и целую её.

Чувствую вину за то, что соврала насчёт сегодняшних занятий.

Вчера перед тусовкой я ещё успела съездить домой. Хотелось спокойно принять ванную, поболтать с мамой, бабушка приезжала. Родителям, правда, пришлось наврать, что в субботу нужно на тренировку, а у меня порвались кеды, нужно взять из дому другие. Врать некрасиво, конечно, но кто из нас не врёт? Если бы я сказала, что иду на студенческую тусу, мама с бабушкой легли бы в дверях, чтобы уберечь чадо от растления, наркотиков, алкоголя, ЗППП и прочих ужасов вечеринок. Так что, как говорится, и кони целы, и волки сыты.

Но лучше бы они меня вчера всё же не пустили.

Я мою руки и сразу сажусь за стол. Мама действительно наготовила кучу всего.

— Только пирог не успела, — сетует, — вынимая горячий из духовки и протыкая деревянной палочкой. — Не готов ещё, ждать придётся.

— Мам, ну я же не уезжаю через час. До понедельника всё попробую. Мне ко второй паре, Егору тоже, вот и поедем, не будем в воскресенье.

— Засранец гоняет как чёрт на своей машине, — мама неодобрительно поджимает губы. — Может, лучше всё-таки автобусом?

— Сама ему скажи, — пожимаю плечами, отправляя в рот вкуснейший домашний пельмень. — Обещал зайти на котлеты.

Она-то скажет, а толку. Он мило сведёт брови домиком и скажет: «Ну тёть Оль!», и мама растает. Ещё раз предложит ему кусок пирога, перед которым Вертинский не устоит, а потом отгребёт от тренера за проваленное перед тренировкой взвешивание. Привычная картина.

Но на обед Егор сегодня к нам так и не приходит.

«Сорян, малая, — прилетает сообщение ближе к трём, — надо отъехать в мастерскую, просят меня, а потом по делам ещё. Тёте Оле привет и пусть припрячет для меня то, что так офигительно пахло даже нам во двор»

«Кубики заплывут от того, что так пахло» — отвечаю со смешком. Пирог у мамы и правда получился великолепный.

«Сгоним на площадке. Тебе бы тоже не помешало задницу подкачать, а то скоро джинсы треснут»

Вот пиздюк. Однажды я разревелась, что не влезаю в любимые джинсы. Это было в восьмом классе и вполне логично, потому что бёдра чуть раздались, я ведь росла, взрослела. Начала морить себя диетами втайне от родителей. Похудела, конечно, немного, джинсы натянула. А когда гуляли, неудачно присела за упавшей заколкой, они и треснули. Прямо в тот самом месте — на заднице. Слава Богу, увидел это только Егор. Дал свою спортивную куртку прикрыть позор. А по дороге домой хорошенько пропесочил мозги. Сказал, что если узнает, что снова сижу на диетах, матери всё скажет и задницу надерёт. Но потом время от времени всё равно прикалывался по этому поводу.

«Главное, чтобы у тебя при виде баб не треснули»

Отправляю и закусываю губу. Блин, наверное не стоило пошлить. Вертинский тоже удивлён, по ходу, о чём свидетельствует смайлик с выпученными глазами, а потом ещё один в виде значка с перечёркнутым числом восемнадцать.

Организм после вчерашней гулянки всё ещё не в порядке и я заваливаюсь в кровать. Достаю с полки любимую книжку про мальчика-волшебника и погружаюсь в чтение. Сама не замечаю, как проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь уже около одиннадцати вечера. Ни туда, ни сюда. Хочется и пить, и спать дальше. Хорошо, взяла с собой стакан, и не придётся спускаться в кухню. Только вставать всё равно надо, в домашних штанах и водолазке спать неудобно и жарко под одеялом. Надо переодеться в пижаму.

Стаскиваю одежду и достаю пижамные майку и шорты. Ещё не надев, подхожу к высокому зеркалу и рассматриваю царапину, что осталась от браслета того козла. Неприятные воспоминания снова вспыхивают в голове, заставляя ощутить тошноту.

Мотнув головой, натягиваю одежду. Хочется забыть вчерашнюю вечеринку как страшный сон. Уже дохожу до кровати и вдруг понимаю, почему в комнате так светло, хоть я только что и выключила торшер. С улицы падает свет фонаря, плюс всё заснежено, а окно незашторено. Мама же говорила, что протирала его сегодня, а я пропустила мимо ушей, забыла задёрнуть занавески и опустить жалюзи.

Но, собственно, окно моей спальни выходит так, что на улице ничего не видно, потому что смотрит в торец соседского дома. Это тоже не лучший вариант, потому что как раз напротив, буквально в нескольких метрах, спальня Егора.

Но его окно, к счастью, сейчас тёмное. Ещё не вернулся.

3

Егор

Загоняю машину в гараж и открываю окна. Пусть проветрится, а то у Конфеты духи такие пахучие, что запах долго держится. Они клёвые, но другие тёлки их сразу чуют и бузят. Проходили уже.

Матери дома нет. На столе записка, что будет поздно, а также просьба отвезти Айку в ветклинику на плановую прививку.

Двадцать первый век, а мама всё записки пишет, будто мессенджеров не существует. Интересно, она и на работе секретаршу по сотрудникам посылает, вместо того, чтобы кинуть объявление в Ватсапп?

Айка выходит из гостиной, приветливо виляя хвостом.

— Привет, шерстяная, — треплю собаку за холку, — как дела?

Она тихо скулит и поднимает морду, а потом лижет мне щёку.

— Фу, коза, псиной же воняешь!

Уговорить мать отправить немецкую овчарку на улицу в вольер оказалось бесполезным делом. Её «малышка» там будет страдать, пусть живёт в доме. Эта слониха мне теперь за такое предложение мстит. Сожрала перчатки прямо перед соревнованими, попортила защитные накладки на ноги. Принцесса, блин.

Ветеринарка до четырех, ещё куча времени. Можно срубиться в приставку, заглянуть к тёть Оле на обед. На этих выходных ни работы, ни тренировок. Надо отдохнуть, а то потом же начнётся без продыху.

Я делаю отопительный котёл чуть тише. Жарко дома. Мать почему-то считает, что его к моему приезду надо выводить на максималки, типа я в общаге намерзся. А то что и там окна открывать приходится, потому что жара, топят батареи как в последний раз, мамка не верит.

Хотя, Звяга вон мёрзнет. Закрывает форточки по ночам. Бабуля, с которой вырос, изнежила, теперь сквозняков боится. Дунешь на него — и губы херней заразной обсыпет, девок потом в клубе отпугивает от всей компании.

Поднимаюсь к себе, разбираю сумку из общаги. Грязные шмотки в корзину, мать потом запустит на нужный режим. Конспекты на стол, надо просмотреть до понедельника. Сессию сдал не очень гладно, но, слава Богу, закрыл. Ну его на фиг, лучше больше не тупить.

Уваливаюсь на кровать и достаю телефон. Фотки со вчерашней трусы прикольные, надо бы парочку выложить. Особенно вот эта, где Звяга с Артёмом. Надо ж было так залезть на те шкафы. Придурки.

Фоток много. Пролистываю, попутно поглядывая, на ком есть часы, а кого можно отмести сразу.

Муфлонов, что Юльку обидели, найду. Какой бы отрывной ни была туса, уроды, не способные склеить тёлку, кроме как «пылью», всегда становятся известны в определённых кругах. Если знать, у кого поинтересоваться.

Нельзя оставлять безнаказанно тех, кто по беспределу обидел кореша. А Конфета — кореш.

Мозги у неё так от стресса и бухла вчера съехали, что глупость сморозила. Я аж попутал, когда она попросила стать её первым.

Не то чтобы Юлька не была привлекательной. Напротив. Мне кажется, она сама не догоняет, насколько сексуальная. Но и хорошо это, пусть бы подольше не понимала. Успеет ещё.

Ещё с раннего пубертата, с первых пятен на простыне и первой просмотренной порнухи я поставил стену. Юлька — кореш. Просто с сиськами. Классными такими. Я аж выдохнул, когда она лет в двенадцать наконец-то лифон носить стала.

Но вчера она своей просьбой ткнула таким огромным тараном в мою стену. Не надо так, Конфета.

Видел, что утром всё вспомнила. Губы кусала и глаза отводила. Стыдно.

Замяли, короче. Ну его от греха подальше.

Звонит телефон, выдёргивая из раздумий. Дядь Саня из автомастерской.

— Привет, Егор, ты ещё в городе?

— Не, дядь Саш, приехал.

— Тут ляльку одну привезли. Тимоха не отстреливает, что с ней делать, а мне некогда, дочку надо отвезти в город. Глянешь?

— Через час буду.

— Спасибо, сынок!

Дядя Саша — классный мужик. Он мамкин какой-то через десять колен родственник, но лично я думаю, что ложь это. Любовниками они были, не иначе, теперь просто по верхах приятельствуют.

Мы как-то с пацанами, ещё лет в пятнадцать, стащили у матери ключи от гаража и взяли старую шестёрку. Новую машину не посмел я, конечно, а вот на старой захотелось прокатиться. Ну и раздолбали её, вжарившись в столб на обочине. Лбы поразбивали, но не сильно, а вот машину помяли. Мать, конечно, испугалась, но пиздюлей навешала, потом машину в ремонт отогнали к дяде Саше. А тот воспитывать взялся, сказал, что раз я разбил, то и чинить сам буду. Он научит.

Ну и научил чему смог. А мне так понравилось, что я и напросился к нему наблюдать. Подсматривал ролики тематические в интернете, журналы с обзорами покупал. Короче, нравится мне это дело. Интересно.

Мать всё в медицинский толкала поступать. Говорит, какая разница в чьих внутренностях копаться. Что машина, что человек. Но мне это совсем не интересно оказалось. Лучше уж финансы и кредит.

Отписываюсь Юльке, что с обедом не получится. А жаль, тётя Оля готовит охрененно. Мелкая коза ещё и пошлить решает, чем удивляет меня.

Отвожу Айку к ветеринару на прививку, а потом приезжаю в автомастерскую. Тимоха мило беседует с какой-то тёлкой. Хорошенькая, задница круглая торчком.

— Мне сказали, вы разбираетесь в таких машинах, — она улыбается на моё приветствие. — Я Оксана.

— Егор. Можно и на ты, — возвращаю улыбку, улавливая обиженное недовольство от Тимохи. — Сейчас посмотрим вашу красотку.

Аккуратная машинка кукольно-малинового цвета. У этой марки часто с ходовой проблема, особенно на автомате. Заводим с Тимуром машину на яму и спускаемся вниз.

— Долго ждать? — нетерпеливо спрашивает эта Оксана.

— Минут сорок, — отвечаю, и она решает пока сходить в соседний магазин.

— Вот скажи, как так, Егор, я тут её клеил час почти, пока тебя ждали, а ты пришёл и всё, баба поплыла.

— Не с того края клеил, значит, — пытаюсь открутить прикипевший болт, чтобы добраться куда надо. — У тебя был целый час, Тимоха.

— Они на тебя как мухи на дерь…

Договорить у него не получается, потому что его сгибает пополам от тычка.

— Ладно-ладно, — хрипит, — как пчёлы на мёд.

— Так-то лучше.

Заканчиваем через полчаса и ждём хозяйку. Хочется жрать, я же так и не успел дома. Утром как с Юлькой по бутеру съели, так ничего во рту больше и не было.

— Ставь чайник, Тимоха, я из-за твоей рукожопости не успел пообедать. К тёте Оле собирался на котлеты, а ещё от них вкусно пахло выпечкой.

— Тётя Оля всё подкармливает тебя в ожидании.

— В ожидании чего? — откусываю от яблока, пока древний агрегат закипятит воду.

— Что ты окучишь её Юльку.

— Придурок ты, Тимоха. Мы с Конфетой — друзья.

— Тогда почему мне не разрешаешь? Ты же знаешь…

— Яйца оторву.

Прерываю его шарманку, которую заводит уже не в первый раз, потому что возвращается клиентка. Оксана улыбается, радостно глядя на свою починенную тачку, оплачивает счёт и в благодарность предлагает меня подвезти. Я, конечно же, соглашаюсь.

— Ты же на своей, — бубнит Тимоха, в очередной раз оставшись с птицей «обломинго».

— Она сломалась.

И я, и хозяйка малиновой тачки знаем, что это ложь. Ну и ладно.

Домой я попадаю часа через два. Терпеть не могу трахаться в машине. Неудобно. Особенно в такой микроскопической как у Оксаны. Особенно с таким бревном как эта Оксана.

Мама уже приехала. Особо долго мы не болтаем, она не из любительниц переливать из пустого в порожнее. Ужинаем привезённой ею китайской едой в коробках и расходимся каждый к себе.

Я принимаю душ, часа два зубрю право, которое сдал только благодаря симпотной лаборантке в обмен на обещание всё-всё и правда выучить, а потом выключаю свет и заваливаюсь на кровать, воткнув наушники.

В соцсети попадается прикольный мемасик про треснувшие джинсы и я скриню, чтобы отослать Сладковой, но замечаю, что она уже давно не в сети. Отсыпается. Пусть, не буду тревожить.

Однако почти в тот же момент в её спальне напротив вспыхивает слабый свет.

Наверное, мне нужно было бы отвернуться. Не смотреть. Юлька же кореш.

Попросившая стать её первым, блядь.

Сидя в темноте как долбанный дрочер, я пялюсь, как Конфета стаскивает одежду и остаётся в одних трусах, подходит к зеркалу и разглядывает вчерашнюю царапину.

У неё охуенная грудь. Маленькая, высокая, с торчащими сосками. Я чувствую зуд в пальцах и движуху в штанах.

В мою стену снова с размаху всаживается таран, пуская паутину трещин.

Конфета переодевается и гасит свет. Наконец-то. Но это на сегодня не последний сюрприз.

Естественно, уснуть у меня не получается. С трудом заставляю себя не передёрнуть, представляя то, что недавно видел в окне напротив. Часа два ещё втыкаю в какие-то приколы, тупые видосы из Тик-тока. И вот уже собираюсь спать, как вижу непрочитанное от Сладковой. Пришло десять минут назад.

Открываю и бомба рвётся. Таран на хуй крушит многолетнюю стену.

Что же ты, Юлька, творишь?

4

Юля

Проспала половину дня и теперь ворочаюсь с боку на бок. Внутри першит какая-то неясная тревога. Дурное предчувствие, что ли. Всегда осуждала бабушку за эти «забубоны» типа чёрной кошки или пустого ведра, всяких там знаков, вещих снов и ощущений. Но сейчас у самой какое-то дрянное чувство внутри.

Наверное, просто организм не справился ещё до конца с той штукой, что, как считает Егор, мне вчера подсыпали придурки в пиво. Иначе как объяснить ещё и то, что я вместо лиц помню какие-то размытые блины. Свой страх и беспомощность ощущались сильнее, чем физическое воздействие со стороны, и сейчас будто снова эти странные ощущения, хоть и в значительно меньшей степени, вернулись.

Снова хочется пить. Не включая свет, выбираюсь из постели и всё-таки спускаюсь на кухню. Беру с собой целую полуторалитровую бутылку газировки и возвращаюсь к себе.

Уснуть мне всё же удаётся, но это больше похоже на вчерашнее наркотическое опьянение, чем на сон. Снова эти парни. Их цепкие, неприятные руки на моём теле, вызывающие отторжение и тошноту.

Просыпаюсь я тяжело дыша и с гулко колотящимся сердцем. На лбу выступает испарина и снова жутко хочется пить.

Выбираюсь из-под одеяла и распахиваю окно. Мороз не сильный, но есть. Меня тут же обдаёт ледяным воздухом. Так и заболеть можно, но иначе, мне кажется, я просто задохнусь.

Сон остался в темноте, но ощущения из него со мной. Я и раньше не особо контактировала с парнями в романтическом смысле, а теперь и желания никакого нет. Как-то сильно мной не интересовались. Точнее интересовались, конечно, но потом сливались. Кому нужна неопытная дурочка? На лбу я, естественно, об этом не писала, но парни это и так видят.

А мне тоже хочется нормальных отношений. Может даже влюбиться.

Но точно не сейчас, не после вчерашнего. Наверное, надо к психологу сходить. Или просто расстаться с этим дефектом уже и не заморачиваться. Может действительно легче станет, как девчонки говорят. Только как подпустить к себе кого-то, если мне страшно, особенно после случившегося вчера.

Настойчивая мысль снова пульсирует в мозгу. Ты знаешь, Юля, к кому обратиться.

Вчерашняя просьба уже не кажется такой глупой. Егор привлекательный, опытный и он меня не обидит. Я знаю, что он тщательно следит за своим здоровьем и не наградит какой-нибудь заразой.

В кино часто бывает секс по дружбе, почему мы не можем? Один раз. А потом забудем и всё будет как раньше, а я не буду такой зажатой.

Не знаю, сколько времени я меряю шагами комнату в темноте, обхватив себя за плечи. Нервничаю. Уже и в бутылке воды почти не осталось.

Сажусь за стол и открываю ноут. Долго смотрю на значок соцсети, не решаясь войти. Но потом открываю. Вертинский в сети.

Откажет так откажет.

«Я должна была извиниться перед тобой за вчерашнюю глупость. Я всё помню. Я действительно хочу, чтобы это был ты, Егор. Не собираюсь становиться твоей сумасшедшей фанаткой, но только тебе могу доверить свой первый раз. Ты это сделаешь?»

Отсылаю и зависаю, считая секунды. Но он не читает. А я всё тупо пялюсь и пялюсь на экран, на этот раз уже на трезвую голову заполняясь ужасом от собственного предложения. Уже собираюсь его удалить, но тут появляется уведомление, что сообщение прочитано.

Я замираю в ожидании ответа. Но он не приходит, Вертинский просто пропадает из сети.

Может, он спал и открыл во сне? И идея удалить всё ещё имеет актуальность?

Но я захлопываю крышку ноутбука и отправляюсь в кровать. Что ответит, то и ответит. Всё.

Уснуть удаётся на удивление быстро, и просыпаюсь я уже, когда меня будит мама около десяти утра, приглашая завтракать.

— Дочь, давай вставай. Там к нам Егор на завтрак пришёл, а то тебе ничего не достанется.

Продираю глаза и резко сажусь на постели, что аж голова немного кружится. Блин, ну он и резкий. Вот так взял и пришёл. А я ещё не готова к встрече после ночного сообщения.

Хотя, он и раньше так делал, это я веду себя как дура.

Иду в ванную, быстро обмываюсь и чищу зубы, собираю волосы повыше в скрученный пучок. Давно хотела подстричь их, слишком длинные и тяжёлые, иногда аж готова устаёт. Возвращаюсь к себе и переодеваюсь, а потом спускаюсь на кухню.

— Привет, — здороваюсь и присаживаюсь за стол напротив Егора, внимательно слежу за его реакцией.

Он как раз что-то рассказывает маме про последние соревнования, а она доделывает салат за другим столом, стоя вполоборота.

Вертинский мне кивает, не прерывая разговора. Вроде бы ведёт себя как обычно, но мимолётный взгляд какой-то слишком цепкий, что ли. Или это я уже надумала себе.

Мама приготовила розовый рис с подливой и куриные котлеты. Вкуснотища. И салат с маринованными грибами. Я точно стану толстой, если буду уплетать как сегодня её кулинарные шедевры. Раньше я как-то не переживала на этот счёт, ела и не поправлялась, но расти же перестала. Теперь расти будет только задница, так что надо поаккуратнее.

Как-то так получается, что весь завтрак Егор общается только с мамой. Ко мне не обращается. Это рождает некую неловкость, так что я тоже помалкиваю. Посмеиваюсь над шутками, поддакиваю обоим, но не инициирую прямого разговора, как и Вертинский. А когда периодически ловлю его внимательные взгляды, то как-то сковываюсь вся.

Раньше у него такое бывало, когда злился или сердился. Но достаточно было швырнуть полотенцем или как-то в шутку зацепить. Однако в этот раз я не решаюсь.

После завтрака Вертинский благодарит маму, кивает мне на прощание и уходит, так и оставив меня в непонятных ощущениях и смешанных чувствах.

Я возвращаюсь в комнату, открываю в смартфоне соцсеть и вижу непрочитанное сообщение от него.

Там только одно слово.

«Сделаю».

Реакция получается непроизвольная. Меня с головы до ног обдаёт жаром. До этого момента всё казалось каким-то ненастоящим, моими мыслями, а теперь вдруг обрело реальный контур.

Я должна обрадоваться, что он уступил мне, но вместо этого чувствую ту самую смутную тревогу.

Но я сама попросила. Это естественное волнение, так что всё в порядке.

Но ответить я смогла только «спасибо». Пусть сам скажет, когда и где это произойдёт. Быстрее бы только, чтобы уже скорее этот нервный мандраж остался позади.

Посвящаю день разным делам. Убираюсь в комнате, перебираю ящик с бельём в шкафу, наконец, выкинув свои столетние лифчики. Давно пора было избавиться от них, размер не подходит. Зачем храню?

Копаюсь в косметичке. Тут тоже куча кандидатов на утилизацию. Например, сиреневая помада. Зачем я вообще её купила? Кто красит губы сиреневыми помадами?

А ещё я перебрала на письменном столе органайзер с ручками и наточила все цветные карандаши.

Короче, делаю всё, чем только можно занять руки и мозги. И бесконечное количество раз заглядываю в ноут, проверяя, не пришло ли сообщение от Вертинского. Он в сети весь день с компа.

Первая я ничего не пишу. Для нас такая тишина в эфире странная и непривычная. Но я не решаюсь её прервать.

День подходит к концу, перетекая в серый зимний вечер. На улице сегодня тихо, мороз совсем небольшой — семь градусов. Днём шёл снег, и теперь всё стоит припорошенное. Красиво.

Я уже приняла душ и высушила волосы, переоделась в пижаму.

Случайный взгляд в окно выхватывает, что у Вертинского в комнате темно. Уехал куда-то. Он сейчас с местными ребятами видится редко из-за того, что живёт в общаге, но они стараются встречаться на выходных. Иногда мы ходим вместе. Но не сегодня, судя по всему. Да я и не хотела.

После уборки пытаюсь отыскать наушники, чтобы улечься и посмотреть фильм, но слышу звук сообщения. Ладони становятся влажными, когда вижу, что оно от Егора.

«Спускайся. Жду в машине»

Внутри снова всё опаляет жаром. Он же не решил сделать это сегодня? Сейчас? Ни слова не сказав, не договорившись.

Но это Вертинский, он долго сопли на кулак наматывать не будет. Сказал — сделал. Только у меня поджилки вдруг начинают трястись. Трусиха. Я даже порываюсь ответить, что сегодня не смогу. Приболела, допустим.

Но с другой стороны, если я не захочу, то ничего не будет. Поэтому стоит успокоиться.

Натягиваю свитер и джинсы, сообщаю маме, что иду гулять с Егором, набрасываю куртку и выхожу за ворота. Чёрная тачка Вертинского стоит между моим и его домами. В салоне негромко играет музыка.

Я подхожу и стучусь в стекло пассажирской двери. Егор отпускает замок, я открываю дверцу и сажусь.

Он встречает меня снова тем самым взглядом, которым смотрел утром. И снова молчит, ограничившись лишь коротким «пристегнись», когда снова защёлкивает замки.

Конечно, я пристегнусь, я помню, к кому в машину села.

Но, на удивление, Егор едет не быстро. Потому что бесцельно просто колесит. Он молчит, я тоже. Просто наблюдаю то за тем, как он крутит руль, то за белой полосой дороги, уползающей под чёрный капот. В свете фар видно, что в воздухе серебрится мельчайшее крошево снега. Лёгкое и блестящее. На улице к вечеру стало холоднее, а тут, в машине, тепло и уютно. Вот только тишина напряжённая и напрягающая.

Мы приезжаем к местному озеру, сейчас покрытому льдом и пустынному. В тёплое время года здесь никогда не бывает тихо. Это место гулянок молодёжи. Тут мы встречали рассвет на выпускном, тут отмечали дни рождений или просто веселились, поставив несколько машин по кругу и включив в них музыку.

Но сейчас тут тихо и сумрачно. Не темно, потому что всё вокруг засыпано белым снегом.

Егор останавливает машину носом прямо на покатом пляже, в нескольких метрах от кромки, молча ставит фары на ближний свет и выходит. Я остаюсь одна в машине в растерянности. Наблюдаю через лобовое, как он опирается бёдрами на капот, достаёт пачку сигарет и закуривает. А курит Вертинский очень-очень редко, потому что это всегда сказывается на тренировках, и тогда он получает жуткий нагоняй от своего тренера. А того лучше не злить, уж это знает каждый участник клуба.

Я отстёгиваю ремень безопасности и тоже выхожу. Становлюсь рядом и молчу, глядя на идеальную ледяную гладь озера.

— Ты правда этого хочешь? — спрашивает спустя несколько минут.

— Да.

Он не спрашивает причину, да я уже и назвала её, собственно. У нас так всегда было: мы не допытывались причин. Если одному нужно что-то, значит, нужно, второй не требует отчёта.

— Хорошо, — выпускает сизый дым, который клубится в морозном воздухе как-то по особенному.

Но тут меня вдруг осеняет мысль, которая почему-то до этого момента в голову не приходила. А что если он меня просто не хочет? До отвращения. Чувствует то же, что и я, когда лишь представляю себя с другим парнем в постели? Если я его физически просто не привлекаю? Я не имею право склонять его в этом случае к тому, что ему может быть неприятно. Да, он любитель пройтись по девкам, но, может, его привлекает какой-то определённый типаж.

— Слушай, Егор, я совсем не подумала. Если тебе неприятно, ну, со мной… В смысле ты не хочешь… Эй!

Вертинский резко набрасывает мне на голову капюшон и натягивает до самого носа.

— Балда, — слышу от него, а потом он обхватывает меня за шею и прижимает к себе. А затем говорит негромко в самое ухо, отчего вызывает толпу мурашек по спине. — Ты себя в зеркало вообще видела, Конфета? Тебя полунивера хочет. А вторая половина — это девки и педики. И то, за девок не ручаюсь.

— Дурной! — пихаю его в плечо, откидывая капюшон и поправляя шапку.

Сама же не знаю, куда глаза деть. Его слова слишком смутили меня.

— Хотя проблема не в зеркале, видимо, а в зрении. Вчера-то ты в него смотрела вечером, но, видать, не рассмотрела.

Вскидываю на Егора глаза, прекрасно понимая, о чём он. О Боже! Чувствую, как сначала вся кровь отливает от лица, а потом резко устремляется обратно, что даже уши будто возгораются.

— Да, стриптиз был зачётный, — нагло подмигивает, видя мой шок. — Я заценил.

— Боже! — теперь повторяю вслух, закрывая лицо ладонями.

— Окна надо закрывать, Юля, — говорит назидательно, — даже если напротив спальня всего лишь друга. Но ты не парься, у тебя всё на месте, стесняться нечего.

На месте-то на месте, только меня от этих слов топит смущением ещё больше. Я же с голой грудью вертелась у зеркала. В одних трусах была. А он всё видел. Сама виновата, что жалюзи не опустила. Прошляпила! Успокоила себя тем, что темно в его комнате, дома нет.

Егор смеётся и снова приобнимает за плечи, успокаивая. Я опускаю ладони и смотрю на ледяное озеро, позволяя холодному ветру остудить моё горящее лицо.

— Только всё будет по моему, Юля, — говорит уже серьёзно. — И не сегодня.

Да, не сегодня. Сегодня я уж совсем неготова.

5

Егор

— Когда Шевцов сказал сходить после тренировки в баню, он вряд ли имел ввиду со шлюхами, — говорит Марат и вся компания взрывается смехом.

— Пиздюлей от него и так выгребать, так что часом ебли со штангой больше, часом меньше…

— Да он и сам не паинька был в свои восемнадцать, я от брата наслышан, — кивает Тоха.

Наш тренер по рукопашке тот ещё фюрер. Бывший военный, сам по юности самбист, не одни соревы выиграл. Гоняет как проклятых и на групповых, и на индивидуальных. Но мы научились от него скрывать мелкие шалости типа сегодняшней тусы в бане с девками. Ну или он нам это скрывать просто позволяет.

Сегодня была тяжёлая тренировка, завтра тренер дал отдохнуть, а в среду соревнования областные. Вся неделя забита, пришлось даже в универе договариваться, отпрашиваться, потом надо отрабатывать пропуски. Хорошо, лекторная неделя.

Ну мы и решили отдохнуть. Баню на три часа заказали частную, Беляев девок подогнал. Пива взяли по минимуму, а то и правда на соревнованиях черепахами прославимся.

Марат наливает всем ещё по бокалу, и как раз в комнату входят девушки. Уже переоделись в купальники.

— Э, не-е-е, так не катит, снимайте вы вот эти свои тряпочки, — Гарик Леснов усаживает себе на руки рыжую девчонку и тянет с плеч лямки её купального лифчика.

Рыжуля кокетливо сопротивляется, но, естественно, поддаётся. Зачем ещё она сюда пришла?

Нас четверо, девок тоже. Все симпотные. Смотрю, кто на какую из парней поглядывает. Мне всё равно, я сегодня не хочу. Нет настроя почему-то.

— Мальчики, а вы спортсмены? — стреляет глазами на меня блондинка с короткой стрижкой. — Все четверо?

— Как ты угадала? — подмигивает Илюха, наливая ей в бока ещё вина.

— У вас бицепсы такие красивые, — подвигается ближе ко мне и ведёт пальцем с длинным оранжевым ногтем по руке, но тут же убирает её, увидев мой взгляд.

Тусовка продвигается как обычно. Парни шутят, девки ржут. Хихикают жеманно, точнее. Но одна точно ржёт. И зубы лошадиные. Но судя по всему, Илюхе она и нравится.

Девушки не местные, Леснов нашёл их на сайте. С виду просто сайт знакомств, но местные знают, что там снимают блядей. Даже можно пожаловаться модератору, если вдруг плохо отработали. Как по мне, в нашем селе, гордо именуемом городским поселением, можно девок и бесплатно снять, если вкусным бухлом угостить. И посимпотнее будут, хотя, и эти вроде ничего.

Гарик и Марат уходят с двумя девушками в парилку, а Илюха ведёт лошадку в комнату отдыха. Он у нас стеснительный.

Со мной на диване остаётся сидеть самая зажатая. Карина, если не ошибаюсь.

— Ты сегодня без настроения? — спрашивает, поправив на бок слишком длинную чёлку.

По крайней мере она меня не бесит. Ведёт себя нормально, не строит богиню секса.

— Ты очень наблюдательная.

Она замолкает и закусывает губы, не зная, что ещё мне сказать, видит, что я сейчас не склонен к общению.

Можно было бы списать на сложные соревнования, что грядут на неделе, но сам же понимаю, что они тут не при чём. Это всё Юлька, блин. Придумала себе, чтобы я её первым стал, а мне что делать? Как-то же надо к этому подойти, чтобы не похерить ей этот первый раз. Он же там очень важный для девушек и всё такое. Я теперь аж заморочился. В интернете даже смотрел, что и как. Позы там какие лучше, чтобы не очень больно было. С целкой мне уже не в первый раз, но это же Конфета. Она мне не чужой человек.

— Может, мне тоже лифчик снять, как девочки? — Карина обращается ко мне, вытаскивая из мыслей.

— Чего? — переспрашиваю, не сразу вникнув в её слова.

— Лифчик, говорю, снять? Ты только не сердись, я просто раньше не ходила вот так с девочками.

Ну да, святая невинность. Пытается подстроиться под клиента, мимикрируя под «я раньше этим не занималась за деньги, ты первый». Ага.

— Не надо, — обрываю её. — Расскажи про свой первый раз, — внезапно прошу.

Карина обескуражено зависает сперва от моего вопроса, но потом пожимает плечами и сама немного расслабляется. Хрен знает, может и правда первый раз на вызове.

— Тебе предстоит с твоей девушкой? — улыбается вполне даже мило.

— Условно, — подробности ей уж точно знать не к чему.

— Ну… — Карина немного подвисает, вспоминая подробности, — это произошло, когда мне только-только исполнилось восемнадцать. Мужчина был старше почти на пятнадцать лет — друг моего отца.

Мне это кажется каким-то ненормальным, что ли. Если друг отца трахает его дочь, то хреновый он друг. Ну или отец совсем долбаёб, чтобы не заметить нездорового интереса к дочке. Если бы дядя Валера, к примеру, друг Юлькиного бати, засмотрелся на Конфету, Николай Николаевич уже бы его с землёй сравнял.

А так он сравняет меня, блин.

— Больно было?

— Больно вообще-то. Даже очень. Я даже заплакала и попросила остановиться.

— А он не остановился? — охуеваю с рассказа. — Тебя что, изнасиловали?

— Нет! — усмехается девушка. — Конечно нет. Он был нежным и аккуратным, но в ответственный момент проявил твёрдость, а я смалодушничала. Всё равно было бы больно. Не в этот, так в следующий раз. А так всё закончилось быстрее.

Да уж. А что если Юлька тоже разрыдается и попросит остановиться? Надо ли мне будет проявить твёрдость как этот херовый друг Кариныного отца? Смогу ли?

Блин, я никогда не задумывался, что тыкнуть в тёлку членом может быть такой проблемой.

Карина что-то там ещё рассказывает, но я слушаю в пол уха, зарывшись снова в собственные мысли. Ну Юлька, подбросила ты мне проблему.

— Ещё что-то хочешь?

Кажется, Карина закончила свой рассказ, конец которого для меня потерялся. И спрашивает, видимо, не желаю ли я услышать ещё какую-нибудь информацию. Но я не желаю. Информацию уж точно.

— Да, — решаю разгрузить голову привычным способом. — Минет сделай.

Она захлопывает рот и пару раз удивлённо моргает, соображая, что словесная прелюдия окончена и пора работать.

— Хорошо, — отзывается чуть тише, опускается передо мной на колени и приступает к делу.

А я откидываюсь на спинку дивана и запускаю пальцы ей в волосы. Густые, гладкие, цвета тёмного шоколада. Это вызывает ассоциации. Нехорошие. Слишком опасные.

Мне надо научиться тормозить, чтобы однажды эти тормоза не сгорели, когда придётся резко дать по ним.

6

Юля

Вроде бы только-только закрыли первую сессию, как второй семестр окунул с головой под воду. В школе хоть каникулы были, а тут только в пятницу занятий не было, а с понедельника уже учёба.

Егор на этой неделе не учится, у него важные соревнования. Он в понедельник только утром меня отвёз и сам дела в деканате порешал.

Я забросила сумку в общежитие, не обнаружив девочек уже в комнате, и на пару успела вбежать в аудиторию почти со звонком. Кивнула Наташе и села рядом, проигнорировав Лилю. В выходные я как-то и не думала о ней, а сейчас увидела и всколыхнулись внутри обида и злость.

Преподаватель объясняет монотонно и неинтересно, так что приходится сильно напрягать мозги, чтобы вникнуть и не уснуть. Наташа, сидя между мной и Лилей, пытается держать невозмутимый нейтралитет, но пассивно-агрессивная атака с обеих сторон напрягает её.

На перерыве я ухожу в коридор ответить на мамин звонок, здороваюсь со знакомыми девчонками из другой группы.

— Привет, Юль, а ты Егора не видела? Его сегодня нет на занятиях, — окликает меня девушка из его группы. Рита, кажется.

— Нет, — рявкаю, — я его подруга, а не секретарь.

Рита обиженно поджимает губы и отворачивается. Я тоже отворачиваюсь к окну и медленно выдыхаю через чуть сомкнутые губы. Надоели. Сначала наезжают, типа как посмела кадрить парня, который, видите ли, им нравится. Потом, как поймут характер наших отношений, бесконечные вопросы: а где он? А с кем? Когда приедет? Не в курсе, дома ли он?

Бесят.

Будто я живу для того, чтобы докладывать, где и что сейчас делает Егор Вертинский.

После следующей пары мы спускаемся в кафетерий. Болтаю с Наташей, старательно делая вид, что нас двое, а не трое. Лиля помалкивает. Мне хочется съязвить, что может ей не стоит идти с нами, раз уж мы выяснили цель нашей дружбы, которая с её стороны достигнута. Пусть не так, как она себе представляла, но всё же.

В кафетерии полно народу. Перед раздачей очередь, а любимые мной булочки с розовой глазурью уже заканчиваются. Последнюю передо мной забирает Лиля. Вот стерва, знает, что я их люблю.

Беру пирожок с вишнёвым повидлом и несладкий чай. Я вообще ни кофе, ни чай с сахаром не пью. Только если с бутербродом с маслом и сыром.

Ставим с Наташей всё на один поднос, который я забираю, а она мой рюкзак, и идём к свободному столику, который заняла Лиля. Я бы лучше, как говорят, пешком постояла у подоконника, чем с ней сидеть, но рвать на части Наташу не хочется.

Когда идём к столику, чувствую себя как-то неуютно. Рядом компания парней обсуждает вечеринку на даче, смеются. И мне почему-то кажется, что они смеются именно с меня. А вдруг это те самые парни? Или кто-то, кому они показали те ужасные фото?

От предположения по коже ползут отвратительные кусачие мурашки. Настроение, и так испорченное присутствием подруги-обманщицы, совсем уж падает до нуля. Я сажусь за столик и начинаю молча есть, пялясь в телефон.

— Кхм, — ко мне придвигается тарелка с розовой булочкой, — Юль…

Поднимаю глаза на Лилю. Вид у неё пришибленный и виноватый, даже жалкий. Никогда её раньше не видела такой.

— Прости меня.

Нет. Мне было слишком больно и обидно.

— Пожалуйста.

— Ты просишь прощения с какой целью? — складываю руки на груди и смотрю на замешкавшуюся Лилю.

— Хочу помириться.

— Мирятся с подругами, а тебе для чего? Чтобы я попросила Вертинского и сама никому не рассказала, что ты ему отсосала в кладовке на вписке?

Жестоко, знаю. Но и мне было больно.

Наташа давится чаем, но молчит. Конечно, я говорю негромко, и кроме нас троих никто этих слов не слышит.

Лиля поджимает губы, а в глазах начинают блестеть слёзы. Мне даже становится стыдно за грубость.

— Извини, Юля, конечно же я дружила с тобой не из-за Верта, — при упоминании Егора, сглатывает. — Он обидел меня, и я была очень расстроена. Сорвалась, наговорила глупостей, только бы не чувствовать боль одной. Ты меня предупреждала на его счёт, а я не поверила. Прости, пожалуйста.

Часть меня, обиженная и уязвлённая, желает нагрубить, но другая часть хочет простить и снова дружить.

Придвигаю тарелку к себе, ломаю булочку пополам и отдаю часть Лиле. Она улыбается, и мы молча уплетаем свой перекус, улыбнувшись с появившегося на лице Наташи облегчения.

Больше случившееся мы не обсуждаем. Вернувшись в общежитие, сильно дружественным разговорам не предаёмся, но общаемся ровно. Я пока не готова совсем отпустить её злые слова, и она это понимает.

Неделя проходит спокойно. Учёба идёт своим чередом, с девочками у нас тоже всё ровно. Много занимаемся, часто вместе. Я и Наташа ходим на тренировки на волейбол, хоть мой рост совсем не для этой игры. Но кого выберут играть в сборной университета, будет получать повышенную стипендию. Деньги никогда не лишние.

В среду после обеда Егор присылает мне фотографии с соревнований, на последней — он с дипломом первой степени и наградной статуэткой. Я отсылаю кучу смайлов и поздравление, но на этом наше общение заканчивается. Непривычно быстро. Но, видимо, он занят. В программу соревнований входят не только сами поединки. Там ещё мастер-классы, показательные выступления, теоретические занятия. В общем, есть чем заняться.

И следующее сообщение приходит уже утром в пятницу, когда я как раз бегу в деканат по просьбе преподавателя — поставить печать в ведомости.

«Ты не передумала?»

В животе становится щекотно от этого вопроса.

«Нет»

«Заеду в шесть. Будь готова»

Снова пропадает из сети. Я убираю телефон в карман и делаю глубокий вдох. По телу бежит мелкая дрожь, вызывая в кончиках пальцев покалывание.

Всё нормально. Я сама просила. Я готова.

— Пока, девочки, — машу Лиле с Наташей, закидываю рюкзак за плечо и выхожу за дверь.

Пять минут назад Вертинский сбросил сообщение, что уже подъехал к общежитию. Я уже была собрана, так что набросить куртку, натянуть сапоги да взять рюкзак много времени не заняло.

Сколько раз бы я себе не сказала, что всё в порядке, я всё равно не смогу перестать нервничать. Особенно сейчас, в момент, когда выхожу в холл и иду через пропускной к выходу. От щекотки, завязавшей живот в узел, ноги становятся ватными, а язык присыхает к нёбу.

Всё в порядке, Юля, это произойдёт с человеком, которому ты доверяешь больше всех.

Однако, сколько бы я себе не повторяла эту мантру, мурашки всё равно никуда не деваются.

Только выхожу из парадного входа, чуть дальше моргает фарами знакомая машина. Непроизвольно задерживаю дыхание, когда открываю пассажирскую дверь и сажусь.

— Привет, — нейтрально говорит Егор, забирает мой рюкзак и забрасывает на заднее сиденье.

— Привет, — отвечаю в тон.

— Приветик, я Алина, — неожиданно слышу с заднего сиденья.

— Юля.

— Мама попросила подвезти дочь её подруги, — объясняет Вертинский, заводя мотор, пока я пристёгиваюсь.

Ну мне-то что, Алина так Алина, подвезти так подвезти. Просто не ожидала, что мы в машине будем не одни. Я слишком напряжена, а эта Алина оказывается слишком активной какой-то. Постоянно болтает. Уже через десять минут мне становится известно, что она учится в пединституте, занимается латинскими танцами, любит готовить фунчозу и боится шмелей. И всегда мечтала о прямых волосах как у меня, а то у неё кудрявые.

Егор отмазался тем, что он за рулём, и ему нельзя отвлекаться от дороги на болтовню. А вот моим ушам и мозгу едва не приходит конец. Где бы взять парочку шмелей?

Но она вдруг притихает, и в зеркало я замечаю её расширенные глаза. А всё потому, что мы выехали на федеральную трассу за город, и Вертинский прибавил газу. Меня-то этим не удивишь, а вот Алина кажется испуганной.

— Мне нужно сначала домой, — сообщаю Егору, когда он сворачивает на нашу улицу.

— Хорошо, — кивает. — Я пока Алину отвезу.

Он высаживает меня у моего дома, а сам уезжает. Захожу домой, здороваюсь с мамой, у неё сейчас клиентка, и она занята. Мама кроме основной работы подрабатывает ещё мастером маникюра. Папа неоднократно предлагал ей бросить, нам и так вполне достаточно той финансовой базы, что есть. Но ей, видимо, просто нравится. Творчество.

Я поднимаюсь к себе, разбираю сумку с общежития и раздеваюсь. На всякий случай проверяю, опущены ли жалюзи и заперта ли дверь. Оставшись в одном белье, рассматриваю себя в зеркало. Интересно, когда я стану женщиной, это как-то отобразится на моём внешнем виде? Логика подсказывает, что нет, но я как-то читала в интернете, что начало половой жизни влечёт за собой гормональные изменения, может грудь увеличиться и бёдра стать шире. Так это или нет — увидим.

Я подкалываю волосы повыше и иду в душ. Купаюсь, привожу себя в порядок, старательно игнорируя настойчивую тревожную пульсацию в голове. Когда скольжу ладонями по телу, вдруг задумываюсь, представляя.

Он будет так же трогать меня? Ласкать? Мне будет приятно или я не смогу расслабиться от смущения и страха?

После душа зависаю над ящиком с бельём. Что выбрать? Насколько это важно? Придаёт ли Егор вообще этому значение?

Помаявшись минут десять, в итоге выбираю светло-голубой комплект, гладкий, без кружев и принта. Надеваю синее платье, которое выбирала вместе с Егором. Точнее я ему демонстрировала, а он корчился в муках ожидания, потому что проспорил и пришлось идти со мной на шопинг. Платье короткое, чуть выше колен, свободного кроя, а сзади молния. Вроде бы простое, но мне идёт.

Натягиваю колготки, волосы оставляю распущенными. И вдруг замираю, теряя последние капли решимости. Страшно, если честно.

Может, я зря вообще всё это затеяла?

Но едва проскальзывает эта мысль, приходит сообщение от Вертинского.

«Я дома»

Что ж. Иду.

— Дочь, ты куда? — интересуется мама, когда спускаюсь в гостиную.

— Гулять. Я к Егору.

— Дома будете или куда-то поедете?

— Дома. Кино посмотрим, — мама скользит удивленно по моему платью, зная, что обычно смотреть кино к Вертинскому я иду в спортивных штанах и футболке. — А может и поедем куда. Я позвоню.

— Ладно. Привет передавай.

— Хорошо.

Мама целует меня в щёку, я набрасываю куртку и выхожу. Глубоко вдохнув морозный свежий воздух, направлюсь к соседской калитке на заднем дворе.

В дом Вертинских не звоню, вряд ли мама Егора сейчас дома. Нажимаю ручку и открываю. Незаперто. В гостиной Егора не вижу, поэтому поднимаюсь на второй этаж к его комнате.

Вертинский сидит на кровати, сложив ноги по-турецки. На коленях ноут, в ушах наушники. Играет, кажется.

Я же замираю в дверях, подперев плечом косяк.

Через несколько секунд Егор поднимает на меня глаза — почувствовал, что не один. Он стаскивает наушники и откладывает ноутбук в сторону.

— Не был уверен, что ты всё же придёшь, — говорит, внимательно глядя.

— Думал, испугаюсь? — отлепляюсь от косяка и прохожу в комнату, однако подойти к кровати и сесть не решаюсь.

— Возможно.

— Но я пришла.

— Вижу.

Я отхожу к окну, боковым зрением отмечая, что Егор встал с кровати и подошёл ко мне, остановившись в метре за спиной.

Я смотрю на заснеженную улицу. Из его окна видно мой двор и бок дома, окно моей комнаты, сейчас плотно зашторенное. Как представлю, что Егор в подробностях наблюдал, как я разделась и рассматривала себя в зеркало, так гореть всё начинает.

Вот и сейчас становится жарко. Будто кто-то поднёс сзади горщий факел. Я чувствую его взгляд кожей, и однозначно раньше такой реакции не было.

— Расскажи мне о сексе.

7

— Что именно ты хочешь знать?

— Одни говорят, что секс должен быть только по сильному душевному порыву, что без чувств это унижение себя, это неприятно. Другие, что это просто физиология, и чувства малозначимы, — говорю негромко, рассматривая точечный узор, которым коснулся стекла мороз. — Но вот у тебя же он был с разными девушками. Вряд ли ты был влюблён в каждую.

— Конечно нет, — Егор мягко посмеивается. — Секс бывает разным. Зависит от того, с кем им занимаешься.

Мы сотни раз были вдвоём в его спальне или в моей. Не раз обсуждали пикантные темы. Но сейчас мне кажется, я даже дышать свободно неспособна. Мышцы плеч и спины настолько напряжены, что аж больно. Я вздрагиваю, ощутив, с каким трудом воздух вошёл в грудную клетку, когда чувствую лёгкие прикосновения к своим кистям.

Егор прикасается кончиками пальцев к тыльной стороне моих ладоней и медленно, едва ощутимо ведёт вверх, вызывая на коже бесконечное количество мурашек. Я замолкаю и прикрываю глаза, умоляя себя попытаться расслабиться.

Это же Егор. И я сама его попросила.

Он добирается до плеч и убирает руки, а через пару секунд тянет вниз бегунок молнии платья на спине.

Делаю глубокий вдох и плавный выдох. Назад дороги нет.

— Выключишь свет? — оборачиваюсь.

Горит и так только лампа над столом, но я хочу, чтобы было темно. Я смотрю Егору в глаза и вижу совсем непривычный мне взгляд. Блестящий, словно пеленой затянутый.

— Нет, я хочу тебя видеть.

Отказ удивляет меня, но я ведь обещала, что всё будет, как он скажет.

Егор берёт меня за руку и ведёт за собой к дивану, двигается спиной, внимательно глядя в моё лицо. Не спешит, наверное, даёт возможность ещё отступить.

И, честно говоря, я к этому близка. Потому что слишком волнительно, но и вместе с тем интересно.

Он садится на диван и тянет меня к себе на колени. Я ставлю одно колено рядом с его бедром, а потом сажусь лицом к Егору. Мне не впервой сидеть у него на коленях, бывало если компанией к озеру на чьей-то машине ездили, а места мало было. Но не в такой позе конечно.

Вертинский кажется спокойным, но я слышу, что его дыхание тоже учащается.

Мы смотрим друг другу в глаза, пока он аккуратно стаскивает широкие бретели моего платья сначала с одного плеча, потом с другого. Делает всё медленно, с выжиданием. Только чего? Моей активности?

Я наклоняюсь и делаю то, что сейчас подсказывает внутренний голос — целую его. Егор на секунду замирает, а потом отвечает мне. Кладёт одну ладонь на шею, чуть придержав затылок, и уверенно углубляет поцелуй. Внутри затягивается узел, когда я чувствую вкус его языка. И вообще всё становится каким-то другим, кажется, даже воздух в комнате вокруг нас густеет.

Тепепь я понимаю, почему девушки ложатся штабелями перед Вертинским. Когда он к тебе прикасается, то будто окутывает каким-то парализующим электричеством. Попадаешь в магнитное поле, а потом хочешь ещё. Как наркотик.

Он отрывается от моих губ, а мне хочется ещё. Сладко и волнующе.

Я тянусь к нему снова, и Егор подаётся навстречу. Только этот поцелуй уже отличается. Он не такой мягкий. Всё намного острее и жёстче, я знакомлюсь с чем-то, чего в нём не знала. Мужское. Доминирующее. Такого раньше между нами не было.

Мы продолжаем целоваться, разжигая друг в друге внутренний огонь. Не знаю, как у Егора, а у меня точно всё начинает пылать внутри. Ощущение чего-то запретного кружит голову, заставляя сердце то и дело замирать, но гнать кровь по венам быстрее и быстрее.

Его ладони, пока губы заняты, медленно ползут вверх по моим бёдрам, пробираются под платье и сжимают немного ягодицы. Я чувствую, что в трусиках становится влажно, и данный факт кажется… неудобным. Особенно, когда пальцы Егора, оглаживая меня, касаются белья.

Я напрягаюсь и немного ёрзаю, когда он чуть сдвигает трусики и касается там. Поцелуй прерывается, и я вижу едва заметную улыбку на его припухших губах.

— Мокрая уже, — говорит негромко и замечаю, как слегка кусает изнутри нижнюю губу.

— Это плохо? — не нахожусь, что ещё сказать в ответ.

— Дурная? — улыбается шире, а глаза отдают блеском сильнее. — Это замечательно.

Тоже улыбаюсь, но куда более смущённо, чем Вертинский. А он встаёт, подхватив меня под бёдра и несёт к кровати.

Задыхаюсь от ощущений внутри, от предвкушения. А ещё от страха перед неизвестным. Кусаю нижнюю губу, сжимая и разжимая немеющие пальцы, пока Егор стаскивает с меня платье, а потом и лифчик сразу, не давая даже подготовиться морально. Нависает сверх. Рефлекторно поднимаю руки, пытаясь прикрыться, но получаю мягкий укор в тёмном взгляде и, сжав снова пальцы в кулаки, опускаю их вниз.

А Егор смотрит. Так внимательно и откровенно пожирая взглядом моё тело. Ему однозначно нравится. Это немного расслабляет меня, напоминая, что я девственница, а не статуя. Поэтому я кладу ладони ему на плечи и веду ими вниз по груди до самого края футболки, подцепляю её и тяну вверх, помогая освободиться.

Я и раньше видела Вертинского полуобнажённым, но того, что сейчас, не ощущала. Возбуждение. Даже неопытный в сексе человек прекрасно понимает, что оно собой представляет.

Егор ложится на меня, и мы продолжаем целоваться. Чувствовать его вес на себе приятно. Кожа к коже.

Мозг затуманен, но я вспоминаю, что должна уточнить. Это важно.

— У тебя есть презерватив? — смотрю на него, когда отрывается от моих губ.

— Есть. Не волнуйся.

На этот счёт я успокаиваюсь, но совсем не волноваться не получается. Вертинский спускается поцелуями мне за ухо и на шею, ведёт языком к ключицам и плечам. Плавлюсь от этих ласк, я и не знала, что моё тело может быть таким чувствительным.

Егор тоже возбуждён, он хочет меня, и это приятно осознавать. Бедром я чувствую его твёрдый член. Это добавляет острых ощущений. Пугает и будоражит одновременно.

— Ты такая сладкая, Конфета, — говорит негромко, спускаясь поцелуями к груди. — Одуреть. Всю хочу облизать.

Я лежу под ним обнажённая, казалось бы, куда ещё откровеннее, но от этих слов начинают пылать щёки.

Но я как-то и не смекнула, что говорит он в прямом смысле. Целует грудь, облизывает её, посасывает. Это вызывает во мне много ощущений. Смущение фоном, но никуда не девается, но ещё меня кружит и от других. Дыхание становится настолько тяжёлым, что уже похоже на тихие стоны. Я откидываю голову назад и прикрываю рот рукой, чтобы приглушить их. Но когда Егор спускается вниз, прокладывая влажную дорожку языком к самому пупку, а потом ещё ниже, я резко приподнимаюсь.

— Егор, не надо, — говорю хрипловато.

Голос дрожит, тело тоже. Особенно когда вижу картину, как его лицо уже почти между моих разведённых ног.

— Что не надо? — поднимает глаза в удивлении.

— Ну… то, что ты там собрался делать, — лицо пылает ярким пламенем, и я немного склоняю колени друг к другу.

— Юля, ляг и успокойся, ладно? — отвечает строго.

Это как «за рулём буду я, видишь, тут дорога ухабистая» или «беги домой, с соседом за разбитое окно я сам разберусь», но только секс.

«Делай как говорю, и всё будет хорошо»

Я привыкла доверять ему. Почему сейчас не должна?

Снова откидываюсь на спину и сжимаю в кулаках покрывало, когда Егор тянет вниз мои трусики.

Я обнажена. Теперь он может видеть меня всю.

Егор устраивается между моих ног и прикасается губами прямо там, вызывая волну невероятного тепла по телу.

То что там делает, заставляет меня выгибаться и стонать уже громко. Стыдно от собственного голоса, но прикушенной ладонью его больше не заглушить.

Егор снова нависает надо мной, заставляя в который раз смутиться, когда таким простым, недемонстративным движением облизывает губы. На них же моя влажность.

Ложится на бок рядом, смотрит в глаза. Наверное, надо бы что-то сказать, но я понятия не имею, о чём можно говорить во время секса.

— Готова? — приглушённый вопрос почему-то застаёт врасплох.

Я никогда не давала заднюю. Менять свои решения — удел слабых и влияние страха. Поэтому киваю, хотя в груди всё замирает.

— Хорошо, — отвечает лёгкой улыбкой.

Из-под полуопущенных ресниц наблюдаю, как Егор достаёт из тумбочки блестящий квадратик, вскрывает его, оторвав уголок зубами, и достаёт колечко презерватива. Раскатывает его по члену, но я на это уже не смотрю. Закусываю губы в напряжённом ожидании.

Когда он заканчивает, я резко вдыхаю и вытягиваюсь на кровати.

— Юль, ты чего? — спрашивает ласково и кладёт мне ладонь между ног. — Всё нормально будет.

Знаю, что будет.

Сначала он пробует меня пальцами. Я прислушиваюсь к непривычным ощущениям, одновременно пытаясь расслабиться. Аккуратные движения сначала очень плавные, потом чуть более ритмичные. Ощущения странные, но не неприятные.

— Успокоилась? — Вертинский склоняется и снова целует.

— Немного.

— Умница.

Как-то незаметно он уже оказывается на мне. Раздвигает коленями шире мои бёдра, устраиваясь между ними. И начинает двигаться. Медленно и мягко скользит членом, вызывая приятные нарастающие ощущения. И целует. Глубоко, страстно, сладко.

Я увлекаюсь настолько, что расслабляюсь и обмякаю, как вдруг резкий толчок внутрь приводит меня в чувтство.

Больно же как!

Я подаюсь вперёд, но впечатываюсь в сильную грудь, и Егор прижимает меня собой к постели, потом снова толкается, а потом ещё и ещё.

— Чёрт! — срывается ругательство.

Он останавливается и даёт отдышаться. Переплетает наши пальцы на руке, целует в шею.

— Юль, — тихо зовёт, — сильно больно?

— Угу, — пытаюсь не ёрзать под ним.

— Злишься?

— Нет, конечно, — сквозь выступившие слёзы пробивается смешок. — Так же будет не всегда?

— Конечно, нет, — возвращает мне ответ.

— Почему ты остановился?

— Сейчас продолжим, — он склоняется и легонько кусает меня за мочку уха. Боль стихает, но переполненность внутри до сильного дискомфорта. — Чуть разведи ноги, ты напрягаешься и сильно меня сжимаешь. И себе так усугубляешь.

Пробую расслабиться, но выходит так себе. Особенно, когда Егор просовывает руку мне под поясницу, спускает ладонь на ягодицу и чуть вжимает в себя. Начинает двигать бёдрами плавно и понемногу, словно раскачивая нас. С каждым толчком я принимаю его всё легче. Дышать тоже получается свободнее. На смену боли и сильному дискомфорту приходят другие ощущения: неяркие волны приятного тепла, которое становится всё ощутимее.

Одной ладонью Егор скользит по моему бедру, потом просовывает её между нами и вторит там внизу своим движениям. Уже через несколько таких манипуляций меня начинает сильно затягивать в жар. Раз-два-три. Вертинский дышит рвано, у меня внутри тоже затягивается узел. И вдруг от его ладони, затрагивая бёдра и весь низ живота, разливается горячая волна удовольствия, выбивая из моей груди низкий тягучий стон.

Спазм такой сильный, что пальцы на руках и ногах немеют. Егор же сильно вжимается в меня, резко выдыхает и замирает.

Нам требуется немного времени, чтобы восстановить дыхание. Потом Егор аккуратно высовывает из меня член и разваливается рядом на кровати.

Я приподнимаюсь, чтобы встать, но он обхватывает меня локтем за шею и притягивает к себе, уложив голову на грудь.

— Остынь ещё немного, Конфета. Лежи.

Не знаю, сколько мы так ещё лежим, но я начинаю замерзать. Снова просыпается смущение, когда я замечаю, что мои бёдра и живот Егора перепачканы кровью. Вдруг очень-очень хочется домой.

— Я хочу одеться, — отползаю и встаю.

Подбираю свою одежду, краем глаза замечая, что Вертинский внимательно следит за мной. Мне не хочется встречаться с ним взглядом.

— Юля, всё нормально? — спрашивает настороженно. — Как себя чувствуешь?

Зачем он спрашивает?

— Да. Но я хочу домой.

— Ладно. Может, чаю сначала выпьем? Или вина, если хочешь.

— Нет, спасибо, Егор. Я правда домой хочу.

Он уже натянул штаны и стоит у двери, оперевшись на косяк, пока я пытаюсь справиться с замком на платье. Чувствую его взгляд.

— Пока, — прохожу рядом и тянусь поцелуем к щеке, Егор же наклоняется, но как-то без желания.

Дома быстро киваю маме, ссылаюсь на сильную усталость и сразу иду к себе в комнату. Даже свет не включаю. Просто замираю у окна, пытаясь осознать произошедшее. И кажется, осознать это пытаюсь не одна я, судя по колыхнувшейся занавеске в тёмном окне напротив.

8

Утро субботы встречает меня тянущей болью там внутри. Не сильной, но напоминающей. Я сажусь на постели и поджимаю к себе колени, поёживаясь от странного ползущего по коже холодка.

При взгляде на окно напротив, внутри что-то тревожно сжимается.

Вчера меня вырубило моментально, а сегодня я проснулась рано, как для субботы. И уснуть больше не вышло.

Встаю и подхожу к окну. Точнее почему-то крадусь. Егор у себя на внутреннем дворе, как раз занимается. Даже в мороз. Шапка, перчатки, теплый спортивный костюм. Вижу, как вылетает облачко пара из его рта при дыхании на каждый подъём на турнике.

В голове всплывает воспоминание вчерашней ночи, и как наше тяжёлое дыхание сливалось в один поток, как он щекотал своим чувствительную кожу у меня за ухом, как дул на влажные от его слюны напряжённые соски.

Отпрянув от окна, прячусь за стену. Плотно смыкаю шторы и отхожу. Мне не нравится всё то, что я сейчас ощущаю в своей груди. Какое-то шаткое чувство, неустойчивость.

Весь день в итоге валяюсь в кровати. Аппетита нет, желания хотя бы выглянуть на улицу тоже. Несколько раз захожу в мессенджер в переписку с Вертинским, но потом выхожу.

Но я же сама его попросила. Он всё сделал. Не знаю, как у других проходит первый раз, но, судя по форуму, на котором я молча сидела, у меня он прошёл прекрасно. Егор постарался, да.

Только вот… Что-то не так. У меня такое чувство странное внутри, от которого начинает ныть под ложечкой. Я обещала ему, что всё будет по-прежнему, что не превращусь в его воздыхательницу и не буду сталкерить. Ему и так хватает желающих.

Но… вот этот странный зуд за грудиной пугает. А что если я теперь не смогу просто быть другом? Если будут при виде его потеть ладони, а внутри скручиваться тугой узел, как сейчас, когда увидела в окно? А я ведь обещала. Поэтому нужно в себе давить это ощущение на корню и вести себя обычно.

Открываю мессенджер, Егор светится в сети. Скидываю ему короткое «спасибо». Я ведь должна поблагодарить, что откликнулся на мою просьбу и постарался.

«Обращайся» — прилетает в ответ, и значок онлайн гаснет.

Я зависаю над его ответом. Ни смайлика, ни скобочек, ни пошлой шуточки или даже просто восклицательного знака. Никаких эмоций. Просто «обращайся», которое больно стёбнуло по глазам.

Ну или я всё это накрутила. Ответил в прикол, раньше часто так писал, мало ли, решил не ставить тупую скобку.

До конца дня я смотрю по ноуту сериал. Нет желания ни заниматься, ни с кем-то общаться. Егора в сети так и нет, свет в окне вечером не загорается.

В воскресенье из командировки возвращается папа. Не важно, лето или зима, мы с ним традиционно по воскресеньям покупаем себе ведёрко белого мороженого и едим с мёдом, которые прикольно стынет на холодном, становясь таким вязким, что почти твёрдым. Такие воскресенья в последнее время выпадают нечасто, поэтому сегодня традицию мы не пропускаем.

— Юляш, чего ты будешь по автобусам прыгать, я же дома. Сам в город в общежитие отвезу вечером.

— Пап, подожди, я Вертинскому напишу, он вроде бы тоже сегодня собирался ехать. Зачем тебя гонять лишний раз.

— А разве он уже не уехал? Я утром видел, он кинул сумку в багажник и укатил. Мы ещё поболтали немного.

Странно. Собирались вроде бы вместе ехать. Но мало ли, может ему ещё куда-то надо было заехать, не зря же с утра уже умчал. Только почему не предупредил?

Я пожимаю плечами, демонстрируя папе равнодушие. Отвезёт так отвезёт, с папой а любом случае безопаснее ехать.

Но ехать мы решаем всё же с утра на следующий день. Староста в обед присылает сообщение, что преподаватель, чья пара у нас стоит первой, заболел, и расписание уже менять не будут, просто приезжать позже.

Утром в универе народу в коридорах много даже во время пар. Оказывается, заболели несколько преподавателей, и теперь студенческий народ слоняется в ожидании следующих по расписанию занятий. А всё этот дурацкий грипп.

После второй пары у нас с Егором по понедельникам обычно совпадает расписания перерывов, и мы часто вместе ходим в кафетерий. Девчонки идут в туалет, а я остаюсь ждать Вертинского возле стендов с информацией по пожарной безопасности. Мы всегда встречаемся здесь.

Через минуту вижу его. Он идёт в компании нескольких парней из своей группы и пары девушек. Они громко смеются, веселятся. Егор после очередного взрыва смеха вальяжно кладёт руку на шею девушке и притягивает её локтем к себе, что-то говорит на ухо, она прыскает, а потом они снова громко смеются.

Я узнаю эту девушку. Это та самая болтливая Алина, которую мы подвозили в пятницу.

Видеть подобное его поведение мне не впервой, но почему-то именно сейчас внутри вспыхивает обжигающее чувство.

Особенно гадко становится, когда компания проходит мимо меня. Алина оборачивается и активно мне машет, приветствую и улыбаясь на все тридцать два, толкает локтем в бок Вертинского. Тот разворачивается лениво и кивает мне. А потом они все вместе проходят дальше по коридору к лестничному пролёту.

А я остаюсь стоять одна со стойким ощущением, что на меня вылили ведро холодной воды. Или грязи.

Он просто прошёл мимо. Кивнул как какой-то малознакомой и отвернулся! Хотя я ждала его на нашем месте, а он вот так взял и прошёл мимо, будто я пустое место.

Не позвал с ними. Даже не подошёл!

Мне становится настолько обидно, что внутри всё стягивает, а глаза начинают щипать. Я растерянно оглядываюсь, понимая, что надо взять себя в руки, ведь вокруг студенты, и на меня смотрят.

Достаю телефон, делая вид, что собираюсь позвонить, как тут подходят мои девчонки.

— О, Юль, — говорит Лиля, — ты не пошла с Вертом? Решила нас подождать?

— Угу, — лгу, пытаясь выдавить улыбку.

— Тогда пойдёмте, а то очередь и так сумасшедшая в буфете. Опять твои любимые булки расхватают.

Булок в этот раз хватило, вот только есть её совсем не хочется. Как и разговаривать. Но я пытаюсь, хоть и пребываю в шоке.

Девчонки болтают о новой преподавательнице по культурологии, но, естественно, не о её научных достижениях и педагогических возможностях, а о высоте каблуков и яркости маникюра. А я кроме как «угу» или «ага» и сказать толком ничего не могу.

Мельком поглядываю за компанией за соседним столиком. Они сидят шумно, даже буфетчица сперва неодобрительно на них поглядывает, а потом делает замечание. Но Егорово «ну тёть Нель!» заставляет её растаять и шутливо лишь погрозить пальцем. Даже женщины под шестьдесят млеют от его улыбки с ямочками.

Настроение портится ещё сильнее. Девчонки замечают, что это связано с Вертинским, но решают промолчать. Мы и раньше бывало с ним ссорились, хоть и нечасто.

Егор сидит ко мне спиной рядом с Алиной. Почему я тоже не села на диванчик с другой стороны, чтобы быть спиной? Плюхнулась не подумав.

О чём-то весело рассказывая компании, он будто между прочим кладёт руку за спину девушке, а потом наклоняется и что-то шепчет ей на ухо. Алина хихикает и жмётся. Видно, как затаивает дыхание, кайфуя, что её окучивает такой экземпляр как Вертинский. Придёт к себе, обоссытся кипятком, наверное.

— Я наелась. Может, пойдём уже в аудиторию? — отодвигаю булку, что в этот раз поперёк горла.

Наташа пожимает плечами, она уже давно съела свой обед, Лиля вообще только чай брала. Мы поднимаемся и уходим.

Усилием воли я заставляю себя сконцентрироваться на учёбе. Получается плохо. Коктейль из злости, непонимания и обиды кипит внутри. Я решаю вечером в общаге сходить в его комнату и поговорить.

После принятия решения обычно всегда становится легче, но не в этот раз. До конца дня чувствую себя как на иголках. Может, не ходить, а написать ему?

Хотя нет, не вариант. Егор не любит, когда мы ссоримся в реале, а миримся в интернете. Так получается будто не по-настоящему.

Девчонки меня не трогают, видят, что на взводе. Стоит только чиркнуть спичкой, и я воспламенюсь.

Дождавшись семи часов, я иду на мужской этаж. На лестнице встречаю чудо-Алину с пылающими, как заря, щеками. Она улыбается снова всем ртом и машет ладонью. Я сдержанно ей киваю и продолжаю подниматься, игнорируя её явное желание поболтать.

Сворачиваю в нужный мне блок и подхожу к двери комнаты Егора и Семёна. Я тут бывала много раз, но сейчас чувствую себя неуверенно.

Даю себе мысленно пощёчину и решительно стучу. Однако мне никто не открывает. Внутри даже проскакивает облегчение, но тут замок щёлкает.

Я хотела сразу ему вывалить, что надо поговорить. Наехать по-полной за игнор. Но когда он открывает дверь, язык присыхает к нёбу.

Вертинский выглядит взъерошенным, без футболки и… без трусов. В джинсах, натянутых явно впопыхах на голое тело, и не застёгнутых. Орудие своё он, конечно, спрятал, но всё что до него — видно.

— Ты занят, — констатирую очевидное. — Позже зайду.

— Уже не занят. Заходи.

Егор отходит в сторону, пропуская меня в комнату, а сам идет к кровати. Я вхожу и прикрываю двери. Пытаюсь собраться и высказаться, но Вертинский просто берёт и снимает джинсы.

— Твою мать! — резко отворачиваюсь. — Какого хрена ты делаешь?

— Переодеваюсь, — отвечает спокойно. — Без трусов неудобно в джинсах.

— А моё присутствие тебя не смущает?

— А должно? Я подумал, между нами эта проблема теперь отпала. Так что ты хотела, Юля?

Действительно, что я там хотела? Разговора сейчас не выйдет, даже с учётом, что Егор уже оделся.

— Я… забыла кофту свою спортивную у тебя в прошлый раз.

Правда ведь забыла.

— Она в шкафу, возьми сама, только не помню где. Верхние три полки мои.

Лезть в его шкаф не очень-то хочется, но раз я уже сказала за кофту, надо идти до конца.

Открываю дверцу и смотрю, выискивая глазами свою вещь. Блин, у парней в шкафу больше порядка, чем у нас с девчонками. Вещи почти все стопочками, только одна или две футболки просто заброшены.

Вижу край своей кофты и аккуратно тяну за него, чтобы остальные не вывалились, но роста не хватает, и всё равно на пол выпадают ключи от машины и пачка презервативов, явно вскрытая впопыхах. Квадратики из неё рассыпаются на полу, и мне приходится наклониться и сложить всё обратно.

— Да ты все не прячь, — слышу голос сзади будто между прочим, — парочку давай сюда. Сегодня туса у Гришина в комнате, пригодятся.

Зачем я вообще пришла к нему? Не стоило. Он или стебётся, или это я теперь так остро воспринимаю.

— Держи, — резко разворачиваюсь и сую ему в руки всю пачку. — Кажется, кто-то переоценивает предстоящий вечер.

Вертинский невинно поднимает брови вверх, будто в удивлении, но я слишком хорошо его знаю. Эти сжатые челюсти и натянутые желваки говорят о том, что он чертовски зол.

— Ну ты чё такая взвинченная, Конфета? — голос тоже звенит от ярости. — Возьми и себе несколько штук, может, пригодятся. Мне не жалко для друга.

Всё чего мне сейчас хочется, так это впаять ему звонкую пощёчину. Козёл!

— Обойдусь! — быстро прохожу мимо, едва не зацепив его плечом, дёргаю дверь и вылетаю в коридор.

Пошёл ты, Вертинский!

— Эй, Юль, ты кофту забыла, — громко бросает мне вдогонку Егор, и для тех, кто это может услышать, звучит очень двояко.

Потому он так громко и говорит.

На ходу разворачиваюсь и, продолжая идти спиной, показываю ему фак. Пусть сожрёт. А потом убегаю на лестницу, надеясь, что никого не встречу и никто не увидит моих слёз.

9

Я возвращаюсь в комнату и уваливаюсь на кровать, спрятавшись за планшет. Девчонки притихают.

— Юль, — осторожно зовёт Лиля, — что случилось?

Знаю, что поступаю некрасиво, продолжая молчать и пялиться в экран, но я не могу с ними всем этим поделиться. Просто не могу. Это наше с Егором, и больше никого не касается.

Но мои соседки по комнате так просто не успокаиваются. Лиля садится рядом на стул, а Наташа прямо ко мне на кровать.

— Вы с Вертом поссорились? — Наташа всегда была более прямолинейной.

— Да.

— Расскажешь?

— Нет.

— Ладно, — Наташа пожимает плечами. — Вы всегда миритесь, Юль. Наладится всё.

Киваю, не желая ничего обсуждать и продолжать этот разговор. Не хочу обижать девочек, но и делиться не стану этим. Наташины слова расстраивают ещё больше. Да, мы всегда с Егором миримся. Мирились.

Но тогда между нами не было секса.

Ведь всё дело в нём.

Что я сделала не так? За что наказывает? Я ведь обещала не пускать по нему сопли — и не пускаю. Тогда в чём дело?

Девочки садятся за подготовку к семинару, а я себя сейчас заставить не могу. Втыкаю наушники и включаю сериал. Хочется перестать думать о ситуации, перестать ощущать эту горечь, эту обиду.

Часа через два чувствую, что проголодалась. Чаю бы попить. Откладываю планшет в сторону и встаю, со вздохом обнаруживаю, что в чайнике нет воды. Придётся топать на кухню.

В коридоре прохладно, поэтому набрасываю лёгкую кофту. Подвёрнутые в высокий пучок волосы решаю так и оставить. Кто меня там увидит?

Выхожу на общую кухню, ставлю чайник в раковину, чтобы набрать воды. Слышен запах сигарет, видимо, кто-то снова поленился выйти на общий балкон и покурил на кухне. Сколько комендантша не бъётся с курильщиками, меньше их особо не становится. Хорошо хоть в комнатах сейчас не курят почти, потому что за подобное стали лишать возможности жить в общежитии.

— Привет, Юляша, — слышу знакомый голос. — Чайку захотелось?

Пашка Прокопенко с параллельной группы тоже заходит в кухню. Улыбается.

— Привет, Паш, да. Что-то проголодалась, но время уже достаточно позднее, решила хотя бы чая выпить.

Паша — хороший парень. Спокойный, улыбчивый, учится хорошо. Мы иногда болтаем на перерывах, он тоже посещает допы по английскому. Как раз и решаем обсудить последнее занятие, но внезапно слышен шум.

На кухню входит компания парней. Семен, Вертинский и ещё двое из их тусовки. Все прилично выпившие. Особенно Егор.

Мне это совершенно не нравится. Я вообще не хочу его видеть, а тем более в таком состоянии. Мне ли не знать, на какие загоны он способен под градусом.

— О, Юльчик, привет! — протягивает он нарочито громко. — Отдыхаем?

Мне хочется убраться отсюда. Сейчас же.

— Вы не заблудились? Комната Гришина на этаж выше, — отвечаю холодно.

— Там дверь на балкон заклинило, — отвечает Семён, — а нам курить охота.

Никакого чая мне уже и подавно не хочется, а хочется быстрее убраться в комнату. И без чайника бы ушла, вот только девочкам я что скажу?

Мы с Пашей стоим ближе к плите, а парни как раз направляются к балкону. Егор проходит мимо нас и прилично цепляет Прокопенко плечом. Паша оступается, а потом окликает Вертинского.

— Осторожнее!

Тут наступает абсолютная тишина. Единственный звук, который я слышу, это биение своего сердца.

— Ты что-то сказал? — тихо спрашивает Егор и делает шаг в обратном направлении.

Я знаю этот взгляд. Когда у него кипит внутри, нужен только призрачный намёк на причину, и поезд готов скатиться с рельс. И Паша, несмотря на спортивную подтянутую фигуру, ему не конкурент.

— Я просил быть осторожнее, — спокойно повторяет Прокопенко, но я вижу, как сильно он напряжён.

— А то что? — Вертинский ведёт себя вызывающе, это и дураку понятно. — Или ты решил мне тут нотации прочесть?

Он подходит к Паше вплотную. Остальные наблюдают, знаю, что вмешиваться не станут. Кому охота сейчас себе зубы проредить.

— Ну так что, Павлик?

Я решаю вмешаться, пока не рвануло. Делаю шаг вперёд и вклиниваюсь между парнями, выставляю ладонь вперёд, тормозя Вертинского в грудь.

— Хватит, Егор. Паша просто зашёл сюда, как и вы.

— Юль, не вмешивайся, — Прокопенко кладёт мне руку на талию, пытаясь мягко оттолкнуть в сторону.

И это как раз и становится той самой искрой.

— Руки от неё убери! — Вертинский толкает Пашу обеими ладонями в грудь, обминув меня.

Прокопенко оступается и едва не падает. Однако Егора столь короткая стычка не удовлетворяет. Он пытается зацепить его ещё раз, но я буквально повисаю у него на плече

— Прекрати!

Он слушает, оставляя побледневшего и стремительно теряющего собственное достоинство Пашу в покое, но больно хватает меня за локоть и выволакивает из кухни в коридор, заставляя вскрикнуть.

— Ты какого хрена творишь, Егор?! — уже не сдерживаю тон. — Что он тебе сделал?

— Он пялился на тебя! — нависает, заставив прижаться к стене плотнее.

— И что? И пускай!

— Да хрен там, — его тон становится глуше. — Я же твой друг, Юля, — выделяет предпоследнее слово. — Должен заботиться, чтобы всякие извращенцы не пытались залезть тебе в трусы. Маленькая ещё.

Уровень сюрреализма растёт. Он слишком пьян и слишком зол, чтобы сейчас мог получиться разговор. Да и я предельно взвинчена.

— Не твоё дело, — шиплю в ответ.

— Моё или нет — я сам решу. А теперь шуруй к себе в комнату и не высовывай оттуда сегодня нос.

Фыркаю и отталкиваю его. Засранец! Убегаю в комнату, напрочь забыв и про чай, и про чайник.

Не знаю, чем вчера закончилась вечеринка у Вертинского и компании, но я уснуть не могла долго. Всё продолжала вертеть в голове то, что происходит, и как теперь из этого искать выход. Есть ли он вообще. Вдруг это конец нашей дружбе? Столько лет… Мы были близки сколько я себя помню. Для меня лишиться Егора, всё равно, что лишиться частички себя. Большой такой и важной.

Что если я ошиблась, когда попросила его стать моим первым? Чудовищно и необратимо? Что если одна ночь разрушила нашу дружбу до фундамента, сделав меня для него просто ещё одной поставленной галочкой?

А ведь он никогда и намёка не делал. Да и когда я попросила, видно было, что сильно сомневается. Он тогда уже что-то почувствовал, что это может стать точкой невозврата. Но ведь я попросила…

Но время не отмотать, обратно решение не вернуть и сделанное не обнулить. Не стереть из памяти и чувств.

И со всем этим что-то надо делать. Может, выждать немного времени и попытаться поговорить.

Утром в университете уже не только нет многих преподавателей, но и студентов начал валить грипп. Очень бы не хотелось, чтобы ввели карантин, потому что потом придётся доучиваться по субботам или в свободную предсессионную неделю.

У нас в группе тоже многие заболели, в том числе наша староста. Она никогда не пропускает, и все давно забыли, что в сентябре выбрали меня её заместителем.

— Сладкова, отнесите в деканат, будьте добры, сведения об отсутствующих, — просит преподаватель.

— Конечно, Пётр Иванович, — беру подписанный им статистический листок и выхожу из учебной аудитории.

Деканат на втором этаже, туда можно спуститься либо через центральную лестницу, либо через боковую. Там обычно мало народу, большинство предпочитает центральную. Но к кабинету декана ближе через боковую, туда я и направляюсь.

Отдав сводку секретарю, возвращаюсь тем же путём. И тут между этажами в нише большого окна из стеклянных квадратиков вижу Алину.

Она забралась с ногами и прижалась спиной к стеклу, уткнувшись лицом в колени. Прикрытые пышными каштановыми кудрями плечи слабо подрагивают. Она плачет.

— Алина? — останавливаюсь в растерянности. — Что-то случилось?

Она поднимает голову и, увидев меня через пелену слёз, сжимает губы в тонкую полоску. А потом не сдерживается и отворачивается, вытирая катящиеся капли.

Что-то мне подсказывает, что причина её слёз не в плохой отметке по предмету и не в испорченной прическе.

— Алин, — присаживаюсь рядом с ней, тебя кто-то обидел?

— Мне так стыдно, Боже, — она закрывает ладонями лицо. — Какая же я дура! Как я могла подумать, что могу быть интересна такому как он?

Так я и думала. Вертинский.

— Он обидел тебя?

— Я сама виновата. Я… вчера…

Хочу ли я знать, что было у них вчера? Нет. Потому что в ответ на слова Алины у меня внутри отдаёт болью. Тупой и неприятной. Незваной и пугающей.

— Я позволила ему лишнее, — всхлипывает, утирая слёзы, — а потом прислала ему фото, потому что попросил. Если мой папа узнает, он меня запрёт дома. Он знаешь строгий какой?

— Хреново. Но с чего ты взяла, что фотка дойдёт до папы?

— Я сегодня позвонила Егору, а телефон на подоконнике был, он его найти не мог и попросил набрать, а он эту фотку поставил на звонок от меня, — Алина закусывает губы. — Представляешь? А когда попросила убрать, он сказал, что мы с ним не в тех отношениях, чтобы я могла просить о чём-то.

Некрасиво. Неприятно. И ситуация, и мне. Вертинский никогда лапочкой не был, но сейчас я воспринимаю всё остро.

— Вы же дружите, Юль, — берёт меня за руку и смотрит умоляюще. — Попроси его удалить, а? Весь универ скоро увидит мой позор.

Снова начинает плакать. Меня же накрывает раздражение. Сама к нему в койку прыгнула, сама фотку прислала, чего рыдать теперь?

Но потом смягчаюсь. Я тоже сделала ошибку. И тоже сама.

— Я попробую. Но ничего не обещаю, мы с Егором поссорились.

— Спасибо.

Она так горячо благодарит, хотя я ничего не сделала. И вряд ли получится. А ещё внутри меня моя не лучшая сторона даже ликует, потому что вчера видеть Алину такой радостной, понятно после чего, было обидно и неприятно.

Звенит сигнальный звонок с пары, и я поднимаюсь на третий этаж. У меня занятие сейчас будет в том же кабинете, что и предыдущее, так что за вещами торопиться нет необходимости.

Из крайней по коридору аудитории выходят студенты, кто-то отстаёт, кто-то направляется по своим делам, но основной поток проходит мимо, стремясь на другую пару. Вижу, что Вертинский и Семён отходят к подоконнику, что-то обсуждая и смеясь. В том углу коридора больше никого не остаётся, и я направляюсь к парням.

— Привет, — говорю решительно, потому что мне надоело, и со всем этим нужно что-то решать. — Сём, можешь оставить нас на пару минут?

— Привет, Юль, — смотрит внимательно, — ок.

Он больше ничего не добавляет, забрасывает за плечо рюкзак и уходит. Егор же опирается на подоконник спиной и складывает руки на груди. Прищуривается, внимательно глядя на меня.

— Где фотка Алины? — сразу наезжаю. — Удали.

— Вот как? — поднимает брови. — Тебе она зачем? На девочек потянуло?

— Не будь идиотом.

— Не, ну а что. Попробуй и с ней. Будет два варианта, остановишься на понравившемся.

— Егор, прекрати вести себя как козёл, — начинаю закипать, но говорить приходится не очень громко, мы же всё-таки в универе. — Зачем ты так с ней поступил? Чем ты лучше тех придурков, которые поглумились надо мной на тусовке?

Саркастический смешок слетает с его губ, а потом Вертинский резко отталкивается от подоконника. Не успеваю и глазом моргнуть, как он делает шаг ко мне, обхватывает локтем за шею и притягивает к себе, прижавшись губами к уху.

— Ничем, — шепчет горячо. — Разве ты ещё не поняла этого, Конфета? Не того принца ты выбрала для своей великой миссии. Так что не стоило так горячо благодарить.

Он отпускает меня и уходит не оборачиваясь. А я застываю в шоке. До меня в полной мере доходит, что нашей дружбе пришёл конец. Настоящий и бесповоротный.

Нас больше нет.

10

Егор

— Тормози, Егор.

Тренер хлопает по мешку, останавливая. Я обхватываю грушу и прижимаюсь мокрым от пота лбом к коже. Надо отдышаться. Сто пудов, из-за сбитого над дыханием контроля Шевцов и тормознул.

— Что за херня с тобой творится, пацан? — тренер стягивает свои перчатки и бросает на парапет у радиатора. — Ты как с цепи сорвался. Ни контроля траектории удара, ни ритма. Ты бьёшь без мозгов.

— Извините, Алексей Викторович, — стаскиваю и свои перчатки. — День дерьмовый.

— Это должно быть причиной твоей растерянности и агрессии на ковре?

Он складывает руки на груди и смотрит жестко. С этой махиной спорить нельзя.

— Нет, конечно. Косяк за мной.

Шевцов ещё секунды две пристально смотрит, но потом кивает спускаться с ковра. Вот это даже странно. Обычно от него пощады ждать не стоит.

А может это совсем и не пощада, а сейчас в наказание мне последует пара сотен отжиманий и пробежка вокруг клуба на морозе. Остыть, так сказать.

Но он снова удивляет.

— Переодевайся. Потолкуем, — хлопает по плечу медвежьей ладонью. — Жду на улице.

О чём-то толковать у меня желания никакого нет, но Шевцову не отказывают. Он старше меня лет на восемь или десять, взял под тренерство, когда детскую спортивную школу расформировали, мне тогда шестнадцать было. Клуб «Черный дракон» как раз перешёл под его руку. За всю мою память, это был единственный постоянный взрослый мужик в моей жизни. Отцу всегда плевать было, дед умер ещё когда я под стол пешком ходил. Старшего брата или дядьки не было.

Вот так вот, мне не на кого было равняться.

В детской спортшколе тренер был алкаш, такой себе пример. И когда я в свои шестнадцать увидел, каким должен быть мужик, многое понял. Хотел быть похожим на него, начал тренироваться так, что звёзды из глаз сыпались, не то что в школе.

Стало получаться. Нас перешло пятеро, но зацепился я один. Остальные спасовали, не выдержали нагрузок. Бухать им по пятницам было прикольнее, чем в субботу утром тащить зад на тренировку.

Я хотел быть как он, тянулся. Хотел, чтобы Алексей Викторович гордился мной как учеником. И как человеком.

Он не любитель раздавать советы, всё же мы не родственники, но пару раз кое-что говорил. Так я ушёл от уличных драк, так тормознул с лёгкой наркотой, лишь попробовав. В универ подался тоже с его тычка, так бы и не подумал, мне бы колледжа на крайняк хватило.

Он так-то не особо болтливый, но иногда с ним полезнее помолчать — больше можно почерпнуть, чем в беседе со многими.

Я переодеваюсь, натягиваю куртку, капюшон от толстовки и выхожу. Шевцов стоит возле боковой стены здания, рядом в снег воткнуты две уборочные лопаты. Трудотерапия — понятно. Я подхожу, беру одну, и мы в молчании начинаем расчищать снег.

Мороз вроде не сильный, но разгорячённые щёки покусывает. Стараюсь дышать через нос, но горло всё равно першит горечью. Только хрен его знает, физическая эта горечь или снова эмоции душат.

— Баба? — спрашивает тренер, откинув очередную порцию снега.

— Девчонка, — уточняю в ответ. Ну какая она баба? Язык так назвать не поворачивается.

— Зацепила?

— Я не знаю, — втыкаю лопату и опираюсь на черенок.

— Ты работай давай, так думается проще, — подгоняет Шевцов.

Зацепила ли? Пиздец. Какого хера она вообще со своим «стань моим первым» приклепалась? А я, дурак, повёлся. Зачем? Была установка: Юлька — кореш. Всё. Баста. Корешей не трахают.

Кто ж знал, что за стеной «кореш» такая хуйня. Бурлящая лава, обратно живым не выйти. Мозг плывёт — так хочу её. Глаза закрываю и вижу, как выгибается подо мной.

Захожу в переписку и приколы, что слали друг другу, больше не кажутся смешными. И это ебучее её «спасибо». Типа сделал дело — проваливай.

Я скучаю по ней. По своему Юльке-корешу. И я хочу её. Дымится от запаха одного, когда рядом.

Ненавижу тебя, Конфета, за то, что всё сломала. И сбежала. Дружить она собралась дальше. А мне что делать? Как мозги на место вернуть? Я ж её не членом хочу, а головой.

Херня все эти сказки про дружбу с привилегиями. Мне убивать хочется любого, кто в радиусе десяти метров возле неё. Как она себе это дальше представляет?

«Привет, Егор, как дела? Я тут вчера у тако-о-ого парня отсосала!»

Ну нет. Хрен. Не бывать этому дерьму.

— Всё как-то запуталось, — продолжаю махать лопатой, говорю будто сам с собой. — Она мне как сестра. Была.

Тут Шевцов меня удивляет. Он отставляет лопату и достаёт сигареты. Я вообще не знал, что он курит. Мне как-то за то, что запах услышал, такой армагеддон устроил в тренажёрке, что потом не то что курить, дышать не хотелось.

— Я не знаю подробностей, Егор, — подкуривает, — но вижу, что тебе реально хреново. А по поводу этого «как сестра» уж поверь, я тебя очень хорошо понимаю. Поэтому хочу предупредить: не руби сгоряча. Оно тебя всё равно настигнет, если суждено.[1]

Мы ещё немного помолчали. На мой взгляд на сигарету мне был показан фак. Не очень педагогично, но Шевцов никогда и не претендовал. Да и я уже не ребёнок.

Домой я иду пешком. Машину оставил в мастерской, завтра надо подлатать кое-что. Дребежжит возле правой передней стойки.

Морозный воздух студит дыхание, но в венах кровь кипит. Сердце неделю адреналином питается.

Сёма ещё вчера масла в огонь подлил.

— Верт, вы с Конфетой потрахались, что ли?

— С чего ты взял эту чушь?

— Да ты же весь дымишься. А у неё глаза на мокром месте. Вам давно пора было, а то заладили со своей дружбой. Только чёт вы наворотили, как мне кажется.

— Ты в психологи заделался, Сём?

Друг сдёрнул пластырь, которым я тщетно пытался прикрыть болючий нарыв. Я не знаю, что это за заноза внутри и почему она пускает столько яда в кровь. Не знаю, есть ли этому название и научное объяснение, только меня это реально бесит.

С Семёном мы в итоге на полдня поссорились после его «ты дружбана своего сотрёшь, трахая весь универ, пока мозги заработают, наконец».

Я его послал, он покрутил у виска пальцем и ушёл на допы. Общаться уже начали вечером.

Матери нагрубил по телефону, с пары выгнали за спор с преподом. Все мозги, блдь, прогорели с этой Конфетой.

И вот сейчас что я делаю в одиннадцать вечера в субботу? Сталкерю в окно с выключенным светом.

У неё зашторено окно, но когда встаёт к шкафу, видно контуры тени. И я как дурак всматриваюсь, одна ли она. Кровь по венам разгоняется, несётся, тараня стенки и взвинчивая пульс.

Неадекватная реакция. Ненормальная.

Нужно глушить её, давить всеми доступными способами.

К чёрту тебя, Конфета.

Утром в понедельник голова ещё шумит от дикого загула в выходные. Я как ушёл из дому в субботу в начале двенадцатого ночи, вернулся уже под утро понедельника. Пришлось ехать на автобусе в общагу.

Ну и дичь этот общественный транспорт.

Зато вроде как стало легче. Когда натрахаешься до дрожи в коленях, чтобы уже если вставал, то с болью, кажется и не так выворачивает.

Казалось. Но едва я вижу её в коридоре, кости снова начинает ломать. Стоит со своими подругами у расписания, улыбается. Весело ей.

Ну-ну.

На меня когда взгляд её случайно падает, каменеет и отворачивается, поджав губы.

Хорошо, пусть воротит нос. Так быстрее переживётся, перебродит и выветрится яд, пущенный ею в кровь.

В коридоре шумно, толпа из нескольких групп. Семён что-то говорит, я хочу переспросить, но тут меня привлекает другой разговор.

— Ай, Димка, осторожно! — Меляев с параллельного потока зажал тёлку у подоконника, обхватив за талию под футболкой. — У тебя опять часы царапаются.

Стоп.

В голове срабатывает гонг. Я, когда мысли гонял, подозревал его и ещё пару утырков, но уверен не был. До этого момента.

Юлька тоже замирает и резко оборачивается. Мне секунды хватает, чтобы понять по её лицу, что она узнала ублюдка.

Роняю рюкзак прямо на пол.

Пиздец тебе, чмошник.

11

Юля

Это он! Я узнала. И голос, и дебильный смех, даже лицо вспомнила. Я знаю, как его зовут — это Дима Меляев, третьекурсник.

Тошнота подкатывает моментально. Во рту пересыхает, а сердце начинает колотиться в груди.

Егор тоже оборачивается, скользит взглядом по мне, считывая реакцию. Его лицо каменеет, взгляд становится тяжёлым. Я знаю, что это значит. Он в бешенстве.

Он сбрасывает на пол рюкзак и стремительно направляется к подоконнику, где стоят тот парень и девушка. Я замираю и лишь успеваю прикрыть ладонью рот, чтобы не вскрикнуть, когда Вертинский встряхивает того парня за грудки, словно тряпичную куклу.

В коридоре становится так тихо, что слышно как зудит лампа дневного света под потолком. Все оборачиваются и замирают в ожидании зрелища.

— Чё, сука, тёлки без «пыли» не дают? — шипит Егор, выталкивая парня на середину коридора.

Вертинский крепко держит его за грудки, несколько раз сильно встряхивает и что-то говорит, но не слышно, что именно.

— А чего, Верт, у тебя так подгорело? У неё классные сиськи, тебе одному, что ли, на них пяли…

Договорить ублюдок не успевает, потому что Вертинский валит его на пол и начинает бить. Сильно, с размаху. Сыплет удары один за другим.

Друзья того парня лишь переглядываются, но даже не дёргаются. Все замерли, кто-то достал телефон и снимает.

Его же выпрут за это из университета. Это в лучшем случае. А ещё дисквалификация в спорте. А может и заявление в полицию.

И вдруг как вспышка ударяет в голову мысль, что всё это может с ним случиться из-за меня!

— Егор, стой! Хватит! — бросаюсь вперёд к дерущимся парням, но меня перехватывает Семён, удержав за локоть.

— Не лезь, Юля, — предупреждает. — Особенно сейчас. Перепадёт.

Семён оттесняет меня в сторону, но я слышу перепалку.

— Шлюхи они все, Верт! — парень пытается сопротивляться. — А ты впрягаешься.

— Заткнись, чмо. На тебя просто кроме шлюх внимания никто не обращает.

Вертинский отвлекается на выкрик из толпы, что рядом вроде должна быть камера, и им пора сворачивать драку. И в этот момент уроду удаётся столкнуть его с себя. Но хоть этот Меляев и тоже весьма крепкий и сильный с виду, Егору он не противник. Вертинский спохватывается и снова укладывает парня на лопатки.

— Где фотки? — рычит ему в лицо, придавив коленом грудь.

— А ты в живую не насмотрелся?

— Я спросил, где фотки, мудила? — снова бьёт.

А потом ещё раз. Может, Семён и прав, и мне не стоит лезть, но смотреть на это так просто я не могу.

— Перестань, пожалуйста, Егор, — бросаюсь к нему и хватаю за руку. — Чёрт с ним, с козлом. Пойдём!

Тяну за руку, в надежде оторвать его от Меляева. Но в ответ получаю быстрый и резкий как молния взгляд.

— Уйди, — выстреливает мне зло. — Пошла!

Отшатываюсь как от пощёчины. Народ вокруг продолжает наблюдать, как за увлекательным спектаклем. Так стыдно, что хочется исчезнуть. Раствориться, чтобы не пылать так под взглядами.

— Там препод идёт! — выкрикивает кто-то и толпа приходит в движение.

— Разнимай!

Семён подлетает к Вертинскому и пытается оттащить его, друзья Меляева помогают тому подняться.

— Тебе пиздец, Меляев, — вижу, что Егора аж трясёт. Если бы не его друг, уже бы снова повалил козла. — Я же достану тебя один хрен. Задницу через рот выверну, понял?

— Я тебе не ровня, чемпион, тут и ежу понятно, — тот отдышивается и вытирает кровь с подбородка, — а как на счёт моей территории?

Вертинский сжимает челюсти так, что видно, как натягиваются желваки. У меня внутри всё холодеет от одного лишь предположения, о котором может пойти дальше речь.

— Или ты в эти игры не играешь, Егорка? — подмигивает глазом, что очень скоро превратится в опухшее фиолетовое нечто. — Сегодня на загородной трассе. В десять. Шесть кругов. Обойдёшь — честно отдам фотки. Нет — весь универ увидит прелестные сиськи твоей Конфетки.

— Твою ж мать, — слышу, как тихо высказывается Семён.

А я так каменею, что даже сказать ничего не могу. Я слышала об этих гонках, и это далеко не милые истории. В позапрошлом году парень погиб, но полиция так ничего и не прикрыла. Были случаи, что пострадавшими оказывались люди, просто проезжающие там на своих машинах. Егор всегда отрицательно относился к нелегальным гонкам, хоть и любитель скорости.

Но сейчас я вижу его ответ во взгляде.

— Не смей! — шепчу, схватив его за руку, но он её выдёргивает.

— Хорошо, — выплёвывает. — Ты просрёшь, а потом я затолкаю тебе в глотку твой телефон, на который ты её снял.

Он разворачивается и быстро уходит. Народ расступается, пропуская его. А мне кажется, что меня придётся выносить, настолько плохо становится. Мало того, что теперь о моих фотках знает весь универ, так ещё и Егор будет подвергать себя такой опасности! Это нелегальные гонки, если его сдадут, то точно исключат из университета. А если пострадает?

Я должна попытаться убедить его отказаться!

На следующую пару я не иду. Хватаю куртку в гардеробе и бегу в общежитие. На улице скользко, гололёд, я падаю по дороге несколько раз, больно ударившись коленками.

Дурак ты, Вертинский! На сегодня снег с дождём обещали и мороз. Водители в принципе на дорогу выезжать не стремятся, только по необходимости. А он на гонку!

К общежитию подлетаю запыхавшаяся и нараспашку.

— Забыла что-то, Юляшка? — комендантша на пропускном мило улыбается.

— Ага, — тыкаю пропуск к терминалу и пробегаю.

Знаю, что он уже у себя. Семён увёз его на своей машине, я видела.

Поднимаюсь на их этаж и тарабаню в дверь. Открывает мне Семён и тяжело вздыхает.

— Пропусти!

— Юль, может, не сейчас?

— Отойди, Сёма! Нам надо поговорить.

— Ну ок, — пожимает плечами, глядя неодобрительно, но пропускает меня.

Он забирает свой телефон и выходит из комнаты, прикрыв дверь. Я остаюсь вдвоём с Вертинским.

Егор выглядит крайне напряженным, даже злым. Он поднимает на меня тяжёлый взгляд, от которого по телу идёт дрожь и хочется сбежать.

— Какого чёрта ты тут забыла?

— Я… — всё, что хотела сказать, вдруг застряёт в горле. — Егор, не ходи туда вечером. Пожалуйста. Это очень опасно.

— Я у тебя спросить забыл, что мне делать. Иди, Юля, к себе. Ну или куда там тебе нужно.

Внутри поднимается жгучая волна обиды. За что он так со мной? Почему гонит? Неужели та духовная близость, что была между нами, вот так враз улетучилась? Если бы я только знала, что потеряю его, что наша дружба превратится в пепелище, я бы никогда не попросила его.

Мне сейчас до безумия хочется обнять его, хочется прижаться к груди и услышать, как спокойно и размеренно стучит сердце. Хочется услышать это его «Не дрейфь, Конфета, всё пучком».

Он смотрит выжидательно. Хочет, чтобы ушла. Гонит меня. А у меня в груди горит, не могу я уйти.

— Егор, пожалуйста, давай поговорим, — стараюсь говорить ровно, но чувствую, как в горле начинают першить слёзы. — Почему ты так со мной? Что я сделала не так, скажи? Я обещала, что всё будет по-прежнему. Разве я не пытаюсь держать слово?

— Уйди, Юля!

Он отворачивается к окну и запускает пальцы в волосы, сжимает голову ладонями.

— Не могу, пока ты не объяснишь, что происходит, — делаю к нему шаг и кладу ладонь на плечо.

Это срабатывает как щелчок. Он резко разворачивается, и я едва сдерживаю вскрик, когда оттесняет меня к стене. Пульс у него на максимум, во взгляде сумасшествие. Я задерживаю дыхание, вжавшись спиной в стену, и испуганно смотрю ему в глаза.

— Что происходит? Ты серьёзно? — голос севший, с едва сдерживаемой злостью. — Ты правда не понимаешь?

Сглатываю вдруг ставшей такой вязкой слюну, сердцебиение вот-вот начнёт крошить рёбра.

— Не могу я дружить с тобой больше, Конфета, — говорит обманчиво-спокойно. — Не могу, сечёшь? Потому что кровь вскипает, когды ты рядом. Даже когда думаю о тебе.

Удар его ладони приходится на стену рядом с моей головой, заставляя зажмуриться и вздрогнуть.

— Ты всё сломала! Какого хрена, Конфета? Зачем ты полезла ко мне со своей просьбой? — его дыхание обжигает, оно слишком близко. — Ты мне мозг сожгла к херам, понимаешь?

Грудь будто тисками сдавили. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. В пальцы пробралась дрожь от его горячих слов и дикого взгляда.

— Прости, — шепчу, но его это злит ещё больше, кажется.

— Простить? Юля, ты меня друга близкого лишила, заставив хотеть тебя так, что дым из ушей. Я скучаю, понимаешь, Конфета? Но хочу я тебя сильнее.

Столь болючая откровенность сносит голову. Я ведь запретила себе даже думать в эту сторону. Нельзя. Будет только боль. Егор не из тех, кому вообще нужны отношения. Я же знаю его.

— Так что лучше не дразни меня, Конфета. Убирайся, пока я тебя не сожрал. Иначе натворю, что за всю жизнь себя простить не смогу, — делает шаг назад, отпуская. — Пошла вон.

Я в шоке бросаюсь к двери. Колени дрожат, пальцы онемели. Слишком много эмоций, слишком много Егора. Он не в себе. Мне попросту страшно.

— Пожалуйста, не ходи сегодня, — оборачиваюсь у двери, пытаясь совладать с собой.

— Вон, я сказал!

И я всё-таки сбегаю под треск сломанного стула. И нашей дружбы.

12

Вбежав в комнату, падаю на постель и захожусь в рыданиях так, что потом не могу сделать полноценный вздох.

Кошмар! Ну какой же кошмар! Как я хочу закрыть глаза и открыть их две недели назад перед вечеринкой. Остаться дома. Заболеть гриппом или, может, упасть на скользкой дорожке и сломать руку. Но остаться дома! Чтобы озабоченный мудак не опоил меня и не сфотографировал полуголую. Чтобы из моего рта не вырвалась та тупая просьба.

Вернуть как было! Не чувствовать этого смерча в груди! Не бежать босиком по осколкам разбившейся дружбы.

Где моя волшебная фея-крёстная? Я хочу на две недели назад!

Других отношений между нами с Егором быть не может. Я слишком хорошо знаю его, а он меня. Да и слов любви я не услышала. Только «хочу». У него ведь всегда это «хочу» на первом месте. А мне потом что делать? Когтями душу вспорит и так и оставит. Пойдёт себе дальше со своим «хочу», а я буду годами по кускам себя собирать. Это больно. Я видела, как подобное происходило с моей двоюродной сестрой, как красивая, полная сил девушка превратились в бледную моль с потухшим взглядом.

Мне жаль себя. Мне страшно с ним. Я готова что угодно доверить Егору, даже жизнь, но не сердце.

Я плачу так долго, что проваливаюсь в тяжёлый вязкий сон, из которого и вынырнуть трудно, и глубоко уснуть невозможно. Открываю глаза уже когда на улице совсем темно. Смотрю на часы, почти девять вечера.

Оставить всё так я не могу. Ему плохо, нервы на пределе, натворит ошибок. А если что-то случится на гонке, как мне это потом пережить? Я должна быть там, не смогу сидеть взаперти.

— Мне надо туда, вы знаете, как это место называется и как туда попасть? — совладав с остатками сна, поднимаю отёкшее из-за слёз лицо с подушки и спрашиваю у девчонок.

Лиля и Наташа сидят за столом и что-то пишут под настольной лампой. Тут же откладывают ручки, отодвигают ноутбук и поворачиваются ко мне. Искренне переживают, вижу. Даже Лиля, с которой Егор так по-свински поступил.

— Приводи себя в порядок, сейчас попробуем разобраться, — отвечает мне Наташа.

Она всегда такая спокойная и уравновешенная, мне бы поучиться у неё. Решения принимает с холодной головой.

Наташа звонит кому-то, но говорит мягко и даже как-то нежно. Кажется, за своими проблемами я совсем не интересовалась делами подруги.

— За нами заедут через двадцать минут. Собирайтесь.

— Спасибо, девочки, — встаю и обнимаю сразу обеих, снова ощущая, как щиплет в носу.

— Давай живее, Сладкова, пока твой Верт не навертел там, — подмигивает Лиля.

Думаю, они поняли если не всё, то многое. Но спасибо, что не достают вопросами.

Ровно через двадцать минут под общагой останавливается серая машина. Мы с девочками, уверена, как и многие сегодня, аккуратно спускаемся по пожарной лестнице через балконы. Комендантша будет удивлена такой тишине в общежитии сегодня вечером.

— Знакомьтесь, это Антон, мой приятель, — представляет нас друг другу Наташа, когда мы усаживаемся с Лилей на заднее сиденье, а она рядом с водителем.

На нужное место приезжаем минут через сорок. Дорога не скользкая, основные трассы по городу и федеральную за ним обрабатывают, машины раскатали. Но стоило свернуть на примыкающую, как пришлось ехать аккуратнее.

Сразу стало понятно, где проходят нелегальные гонки. Толпа, куча машин на широкой площадке возле трассы освещают фарами пространство вокруг. Дальше идёт боковая дорога к недалёкому пригородному посёлку, по которой и будет проходить гонка.

При строительстве газопровода несколько лет назад тут были разбиты бараки для рабочих, потом вроде как площадку планировали под место отстоя фур, но их потом пустили по объездной. Оказывается, именно это место молодежь выбрала для такой опасной забавы.

Время уже почти десять. Машину Егора я не вижу, но сразу замечаю автомобиль Семёна.

Едва Антон съезжает на площадку и паркуется, я открываю дверь и выбегаю.

— Сём, — подлетаю к парню, даже куртку не застегнув, — где Егор?

Звягин стоит ещё с двумя парнями, но чуть отходит.

— На старте уже.

Внутри начинается мандраж. Боюсь за него.

— Юль, не маячь лучше. Он злой как чёрт.

Ответить не успеваю, и так и остаюсь возле Семёна, когда все машины вдруг начинают сигналить, а на центр медленно выезжают две тачки — Вертинского и ещё одна. И та вторая явно покруче. Спортивная, мощная. У Егора тоже хороший автомобиль, но такой, как у соперника, будет стоить как наш дом и Вертинских вместе взятые.

Тревога внутри нарастает выше отметки «максимум». Я сжимаю кулаки и стараюсь дышать ровно. Помешать я уже не могу.

— Приветик, — к компании, возле которой стоим мы со Звягиным, подходит какой-то парень, лицо знакомое, но я его не знаю. — Так это за твои буфера сегодняшнее сражение, красотка? — расплывается в слащавой улыбочке.

— Руднев, мандруй отсюда, — предупреждающе смотрит на него Семён. — Пока не стал следующим участником.

— Окей! Не кипятитесь, я же просто спросил. Гордится надо, что за тебя парни вот так рисковать жизнью будут, — подмигивает мне и, наткнувшись на сердитый взгляд Звягина, ретируется.

Только нечем гордиться. Не из-за меня они будут биться, а из-за собственных загонов.

Раздаётся громкий протяжный гудок. Машины газуют, сверкают сзади красными фарами и после ещё одного, но короткого гудка берут резкий старт. Мне хочется зажмуриться, но я себе даже моргнуть не позволяю, смотрю во все глаза, как по трассе бок о бок уносятся машины, оставляя всех присутствующих следить за удаляющимися четырьмя красными фонарями во тьме.

Народ оживляется, начинают спорить и делать ставки.

— Если выживут, — слышу из толпы и в очередной раз холодею. — Дорога убийственная.

Красные точки скрываются вдалеке за деревьями и наступает тягучее тревожное ожидание. Я сжимаю одной рукой запястье на второй и считаю свой пульс. Часто так делаю, когда нервничаю. Это помогает отвлечься и прислушаться к себе. Но сейчас со счёта я то и дело сбиваюсь, потому что пульс слишком частит.

Маня обнимают со спины, а на руку ложатся длинные пальцы с аккуратным маникюром.

— Всё будет хорошо, — шепчет Лиля, а Наташа просто рядом стоит молча.

Шум слышится внезапно, а через несколько секунд мимо на второй круг проносятся оба автомобиля, идут вплотную. Толпа снова оживляется, но разговоры стихают быстро в ожидании.

Круг за кругом. Мне кажется, у меня сердце каждый раз останавливается. Они идут на бешеной скорости, но время будто останавливается для меня. Мне плевать на фотки, только бы Егор не пострадал.

А после четвёртого заезда машина Меляева приходит одна.

Ощущение реальности теряется, когда я жду секунду-две-три, но чёрная иномарка Вертинского так и не приходит.

Сердце замирает, и мне кажется, что воздух уже никогда не вернётся в мои лёгкие. Но тут я вижу свет ещё одних фар. Облегчение накатывает так резко, что колени слабеют и мне с трудом удаётся удержаться на ногах.

Вдруг Егор резко тормозит прям напротив нас.

— Сём, увези её отсюда, — быстро говорит другу даже не взглянув на меня и тут же даёт по газам, уже через несколько секунд скрываясь в темноте.

— Юль, ты слышала. Поехали, — Звягин поворачивается ко мне.

— Нет! Никуда я не поеду!

— Не усложняй. Он не просто так сказал, Юля. Неизвестно чем всё это закончится, если он проиграет. Нечего тебе здесь делать.

— Я даже слышать ничего не хочу. Не надо решать за меня.

Но, кажется, Звягину плевать. Он выполняет поставленную другом задачу.

Пикает сигналкой своей машины, подхватывает меня за талию, чуть приподнимает и тащит к автомобилю. Я и опомниться не успеваю, как меня заталкивают в салон, с одной стороны приземляется Наташа, с другой Лиля, и через несколько секунд машина заводится. Всё происходит настолько быстро, что я прихожу в себя толком уже когда Семён выруливает обратно на трассу.

— Звяга, что за херня? Разворачивай.

— Успокойся, Юль. Потом с Вертом сами разберётесь. Давай просто сделаем, как он сказал, лады?

Ни хера не лады, но бороться с друзьями хуже, чем с врагами. У меня просто не остаётся сил. Я сдуваюсь как проткнутый воздушный шарик. Просто откидываюсь назад и прикрываю глаза, пытаясь удержать слёзы страха и бессилия. Едем в тишине до самого общежития.

— Подожди его у нас, если хочешь, — предлагает Семён.

— Мы все подождём, — говорит Наташа.

Забираемся обратно в общагу тем же путём, что и пришли. Идти по железной крутой лестнице мне трудно, потому что она обморожена, а меня и так ноги не держат. Хорошо, что Семён идёт сзади, страхует.

— Девочки, чайник на тумбочке, печенье в хлебнице, не стесняйтесь. Мне надо вернутся, — Звягин открывает дверь и пропускает нас в их с Егором комнату.

Мне нечего сказать. Что я ему скажу? Лишь смотрю, как он снова уходит, ободряюще подмигнув мне.

И начинаются долгие минуты ожидания. Девочки мониторят инсту, отслеживая сторис тех, кто там находится. Но, как на зло, никто ничего не выкладывает.

Время тянется бесконечно долго, а я то меряю шагами комнату, то замираю у окна, глядя, как начавшийся снег хлопьями ложится на обледенелые ветки и такой же обледенелый тротуар, то молча сижу на Егора кровати, обняв коленки. Ожидание и неизвестность убивают.

Несколько раз хватаюсь за телефон и набираю Заягина, но он не отвечает. Слышать ровные беспристрастные гудки ещё сложнее, чем ждать в тишине.

Девчонки тоже молчат, время от времени бросая на меня встревоженные взгляды. Иногда переговариваются о чём-то отвлечённом, кипятят чайник и заваривают три пакетика.

— Юль, чай будешь? — спрашивает Лиля.

Я сначала хочу отказаться, но потом узнаю чашку, в которой они мне заварили. Это Егора, я ему её подарила на день студента. Смешная такая, с фигурной лепкой из полимерной глины в виде зачётки. Беру кружку в ладони и подношу к губам. Горячий ароматный напиток щекочет ноздри ягодным ароматом.

Это немного отвлекает, но не надолго. Тревожный мандраж возвращается, и я снова начинаю чертить периметр комнаты шагами. Снова то сажусь, то встаю.

А потом вдруг слышу неожиданно щелчок, и дверь распахивается. На пороге стоит Егор. Кожаная куртка расстёгнута, она испачкана и чуть порвана возле локтя на правой руке. Волосы взъерошены, на скуле небольшой порез. Глаза горят, грудь вздымается, будто перед этим он долго бежал и не останавливался.

Я тоже подскакиваю с кровати и делаю шаг навстречу. Замираю, глядя в глаза.

Живой. И, вроде бы, невредимый.

Боковым зрением замечаю, как девчонки тихо поднимаются и выходят, протиснувшись мимо Вертинского. А он входит в комнату и захлопывает за собой дверь.

Я так волновалась! Казалось, что вот-вот с ума сойду. И так рада видеть его! Но этот взгляд пугает. Особенно, когда делает шаг ко мне, а потом ещё один, и ещё. Отступаю под натиском, пока не упираюсь спиной в шкаф. Вертинский нависает, придавливая взглядом, лишает воздуха и пространства, ограничивая руками по бокам и упираясь ими в шкаф.

От него исходит жар, не дающий дышать, опаляет, парализует.

— У тебя есть пять секунд, чтобы убраться восвояси, Конфета, — голос хрипит и давит опасностью. — Иначе я за себя не отвечаю.

Опускает одну руку, но остаётся на месте. Выпускает. Но я не двигаюсь.

— Останешься — жалеть не буду. Всё будет по-взрослому. Никаких поблажек, Юля. И никакой больше дружбы.

Тело горит, пальцы немеют. Жгучая волна от его слов пробегает по телу.

Неужели всё это сидело в нас? Было в анабиозе, словно без кислорода? А после той ночи вдруг ожило, с оглушительным треском расправив крылья.

— Считаю до трёх. Потом ловушка захлопнется.

Закусываю губы, пытаясь унять сердцебиение. В его глазах столько тьмы и опасности, столько всего незнакомого и дикого. Я совершенно не знаю эти глаза. Знаю тёплые, со смешинками, знаю сердитые или заносчивые. Такие родные. Но не эти, наполненные огнём и желанием. Они пугают меня и… манят, предлагая рискнуть.

— Раз…

— Три, — выдыхаю негромко и подаюсь вперёд, зажмурившись.

Я не знаю, что будет дальше, не знаю, как мы справимся и сможем ли. Но сейчас наши губы сталкиваются, и любые рамки перестают существовать.

13

Он не просто целует меня, он подчиняет себе мой рот. Сдавливает щёки пальцами и глубоко атакует языком.

— Не боишься, Конфета? — притискивает всем телом к шкафу, давая ощутить свою эрекцию. — Я тебя до утра не выпущу, и спать мы не будем. Будет всё совсем по-другому, чем в прошлый раз.

Намеренно пугает? На слабо берёт или всё ещё даёт право выбора?

— Боюсь, — отвечаю честно, но голос подводит и получается жалкий шёпот.

— Правильно делаешь.

И снова целует. Терзает, завладевая моим ртом и вызывая тем самым острый жар внизу живота.

Он сейчас накачан адреналином, возбуждён и опасен. Но я с удивлением понимаю, что это вызывает мощный отклик во мне. Словно заражение.

Это Егор, но совсем не тот, которого я знала столько лет. Никогда не видела эту его сторону, не подозревала о её существовании. Точнее просто не думала о ней.

Вертинский тянет вверх мой свитер и жадно проходится взглядом по телу. Я сталкиваю с него куртку и сдёргиваю футболку. Безумие. Сумасшествие кипит в крови.

Егор подхватывает меня под задницу, и я оплетаю ногами его талию. Прижимаю ладони к груди, впитывая жар его кожи.

— Я сделаю это с тобой сегодня столько раз, Юля, что ты на ноги встать не сможешь, — говорит без улыбки.

— Сделай уже, а то только пугаешь, — огрызаюсь, но тут же понимаю, что за свои слова придётся отвечать.

Вертинский усаживает меня на стол и толкает назад, вынуждая опереться на локти. Надеюсь общажный стол у парней покрепче, чем в нашей с девочками комнате. Стаскивает мои джинсы и отбрасывает в сторону. Наваливается и снова целует. Жадно, пылко, оставляя горящие следы на губах и коже. Стаскивает лямки бюстгальтера и оголяет грудь. И делает с ней языком крышесносные вещи. Сжимает в ладонях, терзает соски, прикусывает кожу.

Мне кажется, я вот-вот задохнусь от избытка ощущений. Он и правда действует совсем иначе, не так, как в наш первый раз. Нет той осторожной мягкости, больше напора.

Егор тянет вниз мои трусики и широко разводит ноги, смотрит туда несколько мгновений, заставляя меня ощутить жгучее смущение. Слишком откровенно, слишком для меня смело. И, думаю, это ещё далеко не всё его «по-взрослому».

Медленно проводит пальцами, размазывая скопившуюся влагу, отчего под коленями у меня стягивает сладким спазмом мышцы. Хочется свести ноги и прогнуться, но Егор второй рукой держит моё колено широко раскрытым.

Несколько секунд ему требуется, чтобы расстегнуть свои джинсы и надеть презерватив, а мне в эти секунды попытаться вдохнуть поглубже.

Зажмуриваюсь от страха, когда он подтягивает меня за бёдра ближе и заставляет лечь на спину, а сам опирается одной рукой рядом, второй направляя себя. Но входит плавно, хоть и туго.

Я думала, после первого раза больше не будет больно. Но ошиблась. Конечно, боль не такая резкая и интенсивная, но в первые секунды мне очень хочется, чтобы он вытащил. Но уже спустя несколько мягких толчков меня отпускает, мышцы внутри расслабляются, хотя по-прежнему я ощущаю плотную наполненность.

— Привыкла? — выдыхает напряжённо мне в ухо.

— Вроде бы, — ответить получается сдавленно.

— Хорошо.

И это «хорошо» как старт. За несколько движений Егор так увеличивает темп, стискивая пальцами мои раскрытые бедра, что я выпадаю из реальности. Невероятное острое чувство, когда не принадлежишь себе, когда ощущения по грани, когда власть над ситуацией в его руках.

Он сводит мои ноги и кладёт себе на одно плечо, подтягивая меня ещё ближе. Двигается быстро и глубоко, заставляет дышать тяжело и часто. Я ничего не контролирую, только принимаю его, подчиняясь.

Вертинский вдруг тормозит и выходит из меня, помогает подняться и ставит на ноги, на которых я бы ни за что сейчас не устояла, не держи он меня крепко. Разворачивает, заставляя упереться руками в стол, и снова толчком бёдер оказывается внутри. И снова всё на пределе. По-взрослому, как и обещал. Не жалеет, затягивая в нескончаемый дикий круговорот.

Свои ощущения мне проанализировать сложно. Они незнакомые и их слишком много.

Всё совсем не так, как было в первый раз. Егор словно другой.

Он кладёт мне ладонь на затылок, зарываясь пальцами в волосы, вжимается бёдрами особенно сильно и с низким стоном замирает.

Я дышу надсадно, внутри всё пульсирует. Мне вроде бы и легче, что он закончил терзать меня, но я ощущаю пустоту.

— Прости, Конфета, я был на взводе, — говорит хрипло, вытаскивая член. — Сейчас займусь тобой.

Звучит как угроза, от которой внутри внизу живота усиливается давление.

— Это не обязательно, — получается сдавленный писк какой-то.

Вертинский лишь хмыкает. Подхватывает меня, ещё не отдышавшуюся, поперёк и относит на постель. Распластывает и накрывает собой. Несколько поцелуев и он снова во мне. На этот раз движения плавные и тягучие, глубокие, медленные. Каждый толчок вызывает тёплую волну, запускает какую-то химическую реакцию во мне, нагнетающую тепло внизу живота и в груди.

— Давай, Юля, для меня, — смотрит в глаза, держит рукой за подбородок, не давая отвернуться.

Не совсем понимаю его просьбу. Чего именно хочет? Что я должна сделать для него?

Этот темп, эти его медленные движения будто разжигают во мне что-то, медленно, но упорно раздувают пламя, которое вдруг вспыхивает и разливается по всему телу. Каждая мышца, каждая клетка возгорается и плавится. Я выгибаюсь и так замираю, чувствую, что лицо становится мокрым от слёз. Как давно они катятся? Мне ведь не больно.

В себя я прихожу долго. Просто лежу на постели, свернувшись клубком, и слушаю собственное дыхание. Чувствую такое опустошение, будто все мысли и ощущения враз улетучились.

Егор встал с кровати, не знаю, что он делает в данный момент. Я слишком выжата, чтобы попытаться понять это.

— Замерзла? — присаживается рядом на постель и проводит ладонью по моему бедру.

— Нет.

Мне не холодно, просто мурашки по коже ещё от пережитых ощущений не прошли. Егор ложится рядом на постель. Он полностью обнажён, но в данный момент меня это совершенно не смущает. Эмоции ещё не вернулись, из выжег оргазм.

— Ты даже не спросишь, кто победил в гонке?

— Мне это не интересно. Ты живой — это главное.

— Я пришёл раньше на четыре секунды, и это многим не понравилось. Но чмошник дал слово, это все слышали. И всё же для профилактики пришлось ему напомнить прямо там, на финише.

— Вы снова подрались? — приподнимаюсь на локте, удивлённо глядя на Вертинского.

— Просто чуть размялись после заезда, — ухмыляется, опуская жадный взгляд на мою колыхнувшуюся при движении грудь.

Егор сейчас спокоен и расслаблен, таким он мне кажется привычнее. Даже во взгляде я могу рассмотреть знакомую нотку теплоты и смешинку, узнаю улыбку. Только лишь с разницей, что мы оба обнажены.

Существенной такой разницей.

— Отдохнула? — Егор ведёт пальцем по моему бедру, и я уже хочу просить дать мне ещё немного времени на передышку, как звонит его телефон.

— Уже четвёртый раз, — вздыхает он и встаёт, — надо глянуть, кто там.

Сейчас он ответит, и у нас снова будет секс. Мне тоже хочется, пусть всё и саднит внутри. Большая уж слишком нагрузка.

Наверное, потом мы поговорим. Может даже не сегодня. Решим, что со всем этим делать.

— Мне надо уехать, — Вертинский отбивает звонок и начинает быстро одеваться.

— Что случилось? — приподнимаюсь и с тревогой смотрю на него.

— Семён в больнице. Эти твари его выщемили и таким образом отомстили мне. Суки. Урою.

— Куда ты? — тоже подскакиваю с кровати. — В больницу? Я с тобой!

Он хмурится, но кивает. Я тоже быстро натягиваю свои вещи. Выбираемся из общаги и садимся в его машину. Я молчу, Егор слишком напряжен. По трассе он едет быстро.

— Пожалуйста, сбавь немного, — прошу осторожно. — Хватит на сегодня гонок.

Слишком скользко, я чувствую это по тому, как идёт машина.

Но Вертинский словно не слышит. Он злится, смотрит в лобовое, сжав зубы.

— Егор, — снова хочу попросить его ехать осторожнее, но не успеваю.

Мы едем слишком быстро. Дорога скользкая. Вертинский владеет ситуацией, но на дороге мы не одни.

Ему просто не хватает времени это предотвратить.

— Господи! — только и успеваю выкрикнуть я, прежде чем после яркой вспышки мир гаснет.