Собрание сочинений. Том II. Стихотворения, напечатанные в периодике и найденные в архивах; заметки, статьи

Пока профессор не касался

Зачётов, севших на мели,

Курс философии казался

Весьма далёким от земли,

И мы почти уже вкушали

Блага каникул вшестером,

Нам грезились – река, паром

И степь… Но тут из ясной дали,

Как говорится, грянул гром!

И солнце отпуска погасло,

Благие помыслы губя,

А «Вещь в себе», студентам на́зло,

Вдруг стала «Вещью для себя»,

Поскольку: «От подобных денди

Невежей за сто вёрст разит,

И никаких таких стипендий

Им полученье не грозит».

Редут, который звался Кантом,

Несокрушимостью своей

Испортил жизнь стипендиатам

Не меньше, чем на двадцать дней.

Сначала Кант ни есть, ни бриться,

Ни посмеяться не давал,

Потом он стал во сне нам сниться,

Потом и самый сон пропал,

И часто кто-нибудь средь мрака

Бубнил, бессонницей томим,

С настойчивостью маниака —

Слова, не понятые им.

Будто уж если ветер не хлёсткий

И заводские будни просты, —

Так далеко я от Владивостокской

Необычайной двадцатой версты.

А не нынче ли лёгкой походкой

Через вечер и тень пронесло,

Круторёбрые абрисы лодки

Просолёное морем весло.

И растаяла звёздная высыпь

С тихим шумом расколотых льдин,

Натолкнувшись волною на пристань,

Охранявшую мыс Басаргин.

И натянуто шкоты дрожали,

Зацепившие ветра поток,

И ломался осколками зарев

Вниз опущенный Владивосток.

Только с берега, с той половины,

От причалов Гнилого угла,

Бухта, волны чуть-чуть передвинув,

Тихим зверем под лодку легла.

И минуя каюты запоры,

Через ночи фальшивую гать

С пароходов одесской конторы

Понимается песня легка:

Нынче в море качка

Высока…

Не жалей морячка

Моряка…

Днём скрипели дубовые стрелы

И кручёные тросы легко

Выносили из трюмов на берег

Круторогих черкасских быков.

И шатались быки, расставляя

По земле недоверие ног,

Истомлённые рейсом до края

Адской качки неверных дорог.

Только люди упрямого века —

Краснофлотцы – не могут устать…

И выходит над бухтой запевка,

Непосредственна и проста…

Завтра вновь загрохочет лебёдка

И натянется штроп на ветру,

Загружая в нутро парохода…

[нрзб.]

И ещё на какое-то утро,

Когда будет такая ж заря,

Капитан, приподнявшись над ютом,

Даст приказ «выбирать якоря».

Снова люди, и пусть не готовый,

Экипаж отойдёт от земли,

Снимет сходни, смотает швартовы,

Курс возьмёт на Татарский пролив.

Может, станет дорогою случай

Над глубинами в тысячу фут.

Низко стянет лиловые тучи

И валы приподнимет тайфун.

Зацелуется палуба с пеной,

Захлестнётся солёной водой,

Заревёт, задыхаясь, сирена

Над смертельною этой бедой.

Но пока – далеко непогода.

Близок порт, оживлённый и злой,

И спокойна упругая лодка,

Едко пахнущая камбалой.

Заглушат моторы свои голоса,

Кончая обычный круговорот.

Завод пошабашит в четыре часа

И выпустит нас за устои ворот.

И снова каморка моя полна

Шипением примуса в чайных парах;

Покамест большая пустая луна

Не встанет среди двора.

Тогда на гитарный глухой перебор

Сменится тишина.

Протянет запевочку про оксфо́рд

Полюстровская шпана.

И время двенадцатый час поведёт

На самый крутой вираж,

Белёсые сумерки сразу внахлёст

Нахлынут на мой этаж.

Они принесут непонятную боль,

На память пойдут с туза.

Двадцатого года высокий пароль

Поднимется на глазах.

Я вновь разрешаю проблему дров

В остывших насквозь городах;

Я вновь посылаю на волю ветров

Отряд на больших правах.

Ему полагается в этот год

Себя привести в века —

Осьмушкою хлеба, десятком подвод

Берёзового швырка.

Ему полагается спать в степи

В широкие вечера,

Когда земля, костенея, звенит

И холод встаёт по буграм.

И он идёт, проверяя на глаз,

Винтовки и тяжесть гранат,

Потому что в укоме подписан приказ

«Для ликвидации банд»…

… Потому что так говорит война

И выстрел из-за угла.

Потому что требует так страна,

Разрушенная дотла.

Она лежит, протянувшись вдаль,

Изрезана вдоль и вкось.

Стоят на дорогах пустых поезда

Вагонами под откос.

Недвижны машины в остывших цехах —

Ушли мастера в отряд;

Пока не отброшен последний враг,

Они не придут назад.

Так надо для дела, для нашего века.

Пока установится труд —

Тысячи Зиманов и Робе́йке,

Лучших людей, умрут…

За то, чтоб фабричный гудок не немел,

Шёл транспорт на полный ход;

Чтоб я на сегодня по праву имел

Жилплощадь и водопровод;

За то, чтобы голод меня не душил

В такие, как их, вечера;

Чтоб я бы работал, учился, жил,

Имел бы всегда дрова.

Они успокоились, спят в земле,

Но память живёт сейчас…

Приходит опять деловитый рассвет

В гудками означенный час.

И утро вступает в свои права

По календарному плану дней.

Я снова смотрю на большие дела

Весёлой огромной страны моей.

Я снова смотрю, как в простор утра,

Страна равняет свой каждый вдох —

По сводкам диспетчеров, по гудкам,

По расписанию поездов.

Мир наполнен песнями. Их много.

Никогда никто не перечтёт,

Сколько их хороших и широких

В этих тонких клавишах живёт.

Сколько их, никем ещё не петых,

На земных обычных берегах

Сковано неведомым секретом

В стрельчатых, с разводами, мехах…

Будет время – к ним придёт хозяин

На витрине, меж беззвучных рам,

Паренёк с весёлыми глазами

Облюбует расписной баян.

Паренёк с весёлыми глазами,

Я не знаю твоего пути,

Может, ты в Калуге иль в Рязани

Развернёшь утеху на груди;

Может, ты, мой молодой ровесник,

Выносив напевы на руках,

Сумерки качнёшь такою песней,

Что и жизнь за песню не жалка́…

Не затем ли перепевы ладить

Кустарю из Вятки довелось,

Чтоб цвела твоя большая радость,

Чтобы в мире веселей жилось?

Вот опять незвано и непрошено,

Не считая улиц и дорог,

Закатилась ты, моя хорошая,

В молодую путаницу строк.

От глухого цехового грохота

Гулом бешеным ошеломлён,

Твой трамвай проносится от Охты,

Задевая Смольнинский район.

Ты сегодня задержалась в тире,

На последних нормах ГТО,

Я один задумался в квартире…

Я один, и, может, оттого

Я задумался, что, может, скоро

Заиграет-затрубит горнист,

На стволах осядет чёрный порох

У столбов захваченных границ,

И приказ от наркомвоенмора

Прогремит в опасной тишине,

И придётся надевать мне шпоры

И кавалерийскую шинель.

Может, в марте, может быть, в июле

Встану я в развёрнутом строю,

И случайная чужая пуля

Гимнастёрку полоснёт мою.

Вспыхнет боль – живая и сухая —

На груди петлицы оборву,

Кровью харкая и задыхаясь,

Я хлестнусь на мокрую траву.

Твой наряд тогда не станет траурней,

Не оденешь запоздалый креп,

Но возьмёшь оледенелый браунинг,

В молодой руке его согрев.

Это будет. Пулей несомненной

Ты ударишь – и верна рука

Вставшей в строй республики на смену,

Заменяя мужа и стрелка.

Ты в стихи заходишь не случайно,

Не случайно, не нарочно… Нет!

Это ветер внёс тебя – отчаянный —

От канатной фабрики ко мне.

Смех звенит серебряною мелочью,

Расцветает комнат тишина.

Скидывай свою шубёнку беличью,

Перепетая моя жена…

Говори! Ну как последний выстрел,

Как удача остальных ребят…

Самовар перекипел и выстыл,

Ожидая на столе тебя…

Словно чиркнули серной спичкой

По сухому аспиду туч.

Остромордой, рыжей лисичкой,

Русой, тоненькою косичкой

Промелькнул и угас тот луч.

Звёзды падают.

Тьмой грачиной

Заметает летучий след.

Звёзды падают. Без зачина,

Беспричинна моя кручина

И конца ей, наверное, нет.

В последний час, когда умолкнут совы,

Затру́бит лось на дальнем берегу,

И он придёт беззвучный, невесомый —

Как серый страх, как призрак на снегу.

Единственный и никому не нужный,

Он горько стянет тощие бока

И бросит вверх невыносимый ужас —

В безликие, седые облака.

В тоске звериной до предела горьким

Забьётся вой по сумеркам дорог,

Как будто бы из самых одиноких

Он больше всех на свете одинок.

Да. Мне понятна бесприютность вора,

И злость его глухая, и тоска,

И ненависть.

И потому я зорок.

И бью таких в упор. Наверняка.

До́полу заплетена тугая

Де́вичья тяжёлая коса…

Для тебя и о тебе играет

Тихая гармоника в овсах.

Выйди! Песню заведи высоко,

Чтоб заколыхалася в глазах

В лунном свете голубом – осока,

Речки рассыпная бирюза.

Что же, пусть запрет отца – что камень,

У него ли спросишься, любя?..

Парень встретит тёплыми руками

Близкую, желанную – тебя.

Дрогнут, словно листья на осине,

На минуту замолчат басы.

Он тебе чекмень подстелет синий

В шапку ноги спрячет от росы.

Хорошо топтать пустые межи,

Песни петь, позабывая сон…

Только есть отец, он крут и бешен,

Слово его твёрдое – закон.

Что клянёшься «за тебя иль в омут»

И себе, и парню на беду…

Всё равно просватают другому,

Из полы да в полу проведут.

Сразу стихнут звуки, передрогнув,

Песенка поникнет наживой.

Ты пойдёшь в последнюю дорогу

Мужнею, законною женой.

И залогом крепкой и богатой

Жизни, заключённой под замки, —

Встанет печь, занявшая пол хаты,

Щами провонявшие горшки.

…………………………………….

Вот свершили свадьбу, кончив дело

Над твоей обычною судьбой.

Вся родня спьяна осоловела,

И молодожёнам – на покой…

А наутро в полусумрак синий,

В голубках с коврами на отлёт —

На поддужьях кони проносили

С кровяными пятнами бельё —

Чтоб никто не усумнился в чести,

Чтоб всем была она видна —

У законно-пропитой невесты…

Так чего ж стоишь ты у окна,

Молода и весела немного?..

За окном, беззвучен и устал,

Не тебя ль в последнюю дорогу

Бубенец валдайский отпевал.

В правлении сказали: Рябоштан,

Хоть нет воров и сторожить не надо,

Но раз уж не берут тебя в бригаду, —

Сиди себе и карауль баштан.

И вот, вооружась на страх жене

Каким-то допотопным аркебузом,

Прикрыв ботвою лысины арбузам,

Дед Рябоштан дежурит в курене.

А вход в курень

Закрыл листвой каштан —

Глядит сквозь ветки небо вырезное,

И скучно старику: в белёсом зное

Весь потускнев, оцепенел баштан.

Зарёю хоть горланили грачи

И воробьи дрались над самой крышей,

А в полдень только коршун кружит рыжий,

Да от него какой же толк? – Молчит!

За форточкой

Синяя муха —

И то заскучала одна.

А небо натянуто туго

На синий подрамник окна;

И кажутся песней фальшивой,

Не бывшей нигде никогда,

Усы – по бокам – за расшивой,

Звезда в камышах

и вода.

И как мне к тебе достучаться,

В твоём недоверье лесном? —

Храпят у дверей домочадцы,

Налитые квасом и сном.

Ну, грохни посудою о́б пол,

Заплачь,

закричи поскорей,

Чтоб ужас весёлый захлопал

Крылами семейных дверей,

Чтоб, высадив утлую раму,

Кирпич загремел за окном

И ветер

легко и упрямо

Вошёл в конопаченный дом.

И жизнь плоскостных измерений

Обрушилась, холст распоров,

Охапками

белой сирени

В заросший черёмухой ров.

Эту церковь строили недавно

(Двадцать лет совсем пустячный срок…)

Вот она блестит пустыми главами,

Жёлтыми, как выжженный песок.

В год, когда навеки исчезали

В битвах имена фронтовиков, —

Колокол в Тагиле отливали

В девятьсот четырнадцать пудов.

И его везли неделю цугом

До села, чтоб, еле отдохнув, —

Он на тросах, вытянутых туго,

Звонко занял место наверху.

Он висел, оплечьями сверкая,

И по медным вычурным бортам

В нём бродил и бился, не смолкая,

Человек. А это было так:

Месяц для него опоку ладил

Тщательно, как делать всё привык,

Старший брат мой, пьяница и бабник,

Лучший по округе формовщик.

И в земле, очищенной от гальки,

Выверенной с каждой стороны,

Деревянный шлем заформовали

В яме двухсажённой глубины.

Печь плескала раскалённой медью,

Выпуск начинать бы хорошо…

Мастер ждал хозяина и медлил.

И ещё хозяин не пришёл —

Брат мой крикнул: «Выпускай-ка, Костя!

Что хозяин! Ждать их – сволочуг…»

Мастер, задохнувшийся от злости,

Обругался шёпотом и вдруг,

Багровея бородатой мордой,

Как медведь присадист (ну, держись!..)

Снизу вверх ударил в подбородок

Кулаком… И брат свалился вниз

Прямо в форму. Бросились, немея,

К лестнице в двенадцатый пролёт:

Может быть, они ещё успеют,

Может быть, кривая пронесёт…

Но уже, рассвирепев с разлёта,

Искры рассевая высоко,

Шёл металл сквозь огненную лётку

Белый как парное молоко.

И когда с шипением и гудом

Подошла белёсая гроза,

Брат ещё смотрел; через секунду

Лопнули и вытекли глаза.

Он упал, до губ весёлых чёрный,

Скрюченными пальцами руки

Впившись в стенку раскалённой формы…

Рассказали мне формовщики,

Как, роняя тело неживое,

Унося в огонь предсмертный гнев,

Вспыхнул брат сухою берестою…

…Шёл металл в гнездо дрожа и воя,

И стояли люди, онемев.

Колокол висит, и рвётся с борта —

Вылита, до мелочи четка, —

Жутко силясь задушить кого-то

Скрюченными пальцами – рука.

Двадцать лет с тех пор. Сегодня осень,

Тихий день за озером грустит.

Над оградой тополь безволосый

Осыпает жёлтые листы…

Колокол вверху – немой и страшный,

И берёт мальчишеская жуть;

Но уже иной, а не вчерашний

Я к нему с друзьями прихожу.

Брат, ты слышишь? Не померкла память,

Это я перед тобой стою,

Это я – огромную над нами

Поднимаю ненависть твою,

Против тех, кто в нашем доме лишний,

Кто, как волки, ходят стороной;

Против тех, кому ещё грозишь ты

Судорожной медною рукой.

Буфера грохотали и дыбился пар,

Тормоза напрягались упруго,

И в жадную топку бросал кочегар

Богатый и и́скристый уголь.

И шла перепалка путей и дорог,

Мостов, полустанков и станций,

И ви́шневый хаос, и первый зарок,

И… песня о воинах Франции;

Клокочут в котле атмосферы,

Манометр иглу шевелит…

…«Во Францию два гренадера

Из русского плена брели…»

И ты заскучала не даром,

Вспомнив чужие слова,

Провинциальным гитарам

Даются большие права…

Здесь ландыши лаской помяты,

А зори – цветов голубей,

Здесь много вишнёвых закатов,

И тихих сиреневых дней…

Гитарная тихая замять,

Забытая лирика кос,

А полночь гремит буферами,

Законченным кругом колёс…

Провинция мёдом пропахла,

Романтикой первой любви,

И тут ораторией Баха

Родной горизонт перевит…

Приходит широкая память,

Реки невысокий откос…

…Ты с нами, ты с нами, ты с нами —

Гремят перестуки колёс.

И вот через оторопь ветра,

Сквозь тьму и оставленный день

На ветер летят километры

И старая ночь деревень.

Пахучая напористость приладожского ветра

Слова мои относит к растаявшей зиме.

Я завтра уезжаю за тыщи километров,

Короче говоря – за тридевять земель.

Дорога измеряется в выверенных сутках —

Рельсами, протянутыми в голубую даль,

Снегом – налипающим на оленьих куртках,

И памятью о радости, которую не жаль.

Я завтра уезжаю надолго и далёко,

Завтра полустанкам надо вырастать,

Заслоняя город Пушкина и Блока,

Нарвской и Московской и других застав.

Город – перехлёстнутый шквалами и бурей,

Где шпиль Адмиралтейства – золот на заре,

Где простые камни свою строгость хмурят

Так же, как и раньше, при Большом Петре.

Впрочем, про граниты говорить уж поздно,

Как встречать под вечер – молодость зари,

И я перерываю… И другим захлёстнут —

Про это-то другое буду говорить.

Впрочем, и про это говорить не стоит,

Хотя и начинается дело от того…

Но в конце концов-то самое простое:

Парень уезжает, и больше ничего…

Он пути проверил на широкой карте,

И отходу поезда предназначен час, —

Не законом дела, не приказом партий,

А суровой злобой, вставшей наотказ.

Завтра и надолго. Скатертью дорога,

Чемоданы жёлтые закрывай – бери…

Первый звонок… Но теперь немного

Не могу, любимая, не договорить…

Я из-за тебя в бешеную стужу

Ухожу, не в силах плакать и прощать,

Это соль и смысл весь… Привет тебе и мужу,

Чёткое, простое, последнее «прощай».

Последние дни ледовитого марта,

К латуни компа́са примёрзла рука,

И брошена к чёрту ненужная карта

Ещё не открытого материка…

Собаки и люди идут под угрозой,

Под взглядом рево́львера, взмахом хлыста;

Обычно и просто подходят морозы,

И смерть на морозе легка и проста…

В глазах перепутаны меридианы

И перерублены сетки широт —

Но – холодный рево́львер в руках капитана,

Но – в глазах капитана арктический лёд…

На сказочный полюс! На Северный полюс!

Над сворой собак поднимается кнут,

Сжимай, капитан, своё сердце и волю,

Смотри, капитан, как по снежному полю

Усталые люди, качаясь, идут…

Идут за тобою в последнем разбеге