ЧАСТЬ 5. ДРУЗЬЯ И УЧЕНИКИ

За свою жизнь Илье Григорьевичу приходилось встречаться с множеством людей. У него очень много учеников. Многие считают его своим другом. В его маленькой скромной квартирке — постоянно народ. Кто приходит просто повидаться, кто посоветоваться по своим профессиональным делам. Каждый из гостей мог бы многое рассказать об Илье Григорьевиче и еще, наверное, скажет. Мы записали несколько бесед и историй, которые здесь и приводим.


Петр Иванович Нищев

— Петр Иванович, Вы сотрудничаете с Ильей Григорьевичем уже много лет, а знаете и того больше. Что Вы можете сказать о нем как о человеке?

— Илья Григорьевич, сколько помню, очень тепло относился к каждому слушателю. Ученик мог задать ему любой вопрос, даже самый глупый. Он всегда терпеливо, не жалея времени на объяснение, беседовал со слушателем. На курсах усовершенствования офицерского состава (КУОС), где Илья Григорьевич преподавал, был доцентом спецкафедры, были очень хорошие условия. Задержавшиеся преподаватели могли остаться ночевать. В это время желающие могли с ним общаться по различным вопросам столько сколько хотели. Как человек, влюбленный в свое дело, он для нашего обучения времени не жалел. Это главная его черта.

Вторая черта, которая принесла ему только неприятности, касается заседаний кафедры. Я считаю, что иногда он бывал резок. Он мог сказать жесткое «нет» начальнику кафедры. То есть он мог возразить начальнику кафедры, когда вопрос уже казался решенным. Что, вообще-то, считается вредным. С начальником кафедры нужно вести себя потоньше. Один на один можешь вести любой бой. Это многим руководителям не нравилось.

Наша беда, я бы не побоялся сказать — трагедия в защите государства заключается в том, что в отдельные исторические времена у нас было развитое партизанское движение, громадный опыт. А Россия ни разу не сумела обобщить свой исторический партизанский опыт.

Со времен Дениса Давыдова?[73]

— Да.

— А чем это было вызвано?

Не буду говорить о временах Дениса Давыдова, о судьбе тех, кто приобрел опыт в годы Гражданской войны лучше знает Илья Григорьевич. А об опыте Великой Отечественной я много размышлял. Задавал этот вопрос Илье Григорьевичу. Дело в том, что в 50-60-е годы появилось ядерное оружие и средства его доставки к любой цели. Политические и военные деятели того времени стали считать, что дальнейший ход истории связан не просто с наличием, а с применением ядерного оружия. Потом убедились, что, оказывается, оно является в известной степени фактором сдерживающим. Я тоже отношусь к тем, кто так считает. Хотя полностью нельзя давать гарантию, что оно не будет применено. В нынешних условиях оно безусловно является фактором сдерживающим.

Американцы — когда мы говорим об американцах, конечно, имеем в виду Соединенные Штаты Америки — современного опыта партизанской войны не имеют. В Гражданской войне, с момента которой минуло более ста лет, ими был приобретен невероятно ценный опыт партизанской войны. Но средства и способы ведения вооруженной борьбы с того времени коренным образом изменились. Но, что у них положительно? Они скупают все книги, которые издаются на эту тему в мире и тщательнейшим образом их отрабатывают. И на основе этого заимствованного опыта занимаются развитием своих специальных сил. То, что называют спецназ, зеленые береты, рейнджеры и так далее. Они уделяют этому вопросу невероятно серьезное внимание. А у нас это дело примерно, как я уже сказал, с 1956-го года почти полностью заглохло. И возобновилось только в 1965 году. И возобновилось не потому, что к нам пришло осознание, а потому что высшее руководство увидело, что по тем временам наш вероятный противник использует эффективно эти силы в различных локальных конфликтах, в решении целого ряда вопросов, а у нас этого нет. И вот тогда постепенно, постепенно начало возрождаться обучение методам партизанской войны и достигло определенного профессионального уровня. С развалом Советского Союза эта проблема снова зашла в тупик.

— Петр Иванович, Вы специалист в области террора и антитеррора. В зарубежной печати часто говорится, что Илья Старинов является диверсантом номер один нашего столетия, однако американцы не применяют его опыт работы, считая это опытом работы террориста. И, может быть, именно поэтому широкого применения его опыт и не нашел?

— Я думаю, говорить о нем как о террористе номер один в мировом масштабе нельзя. Такая характеристика неправомерна. Потому что основной принцип, который содержится во всех его теоретических и прикладных работах: применять тот опыт, который им накоплен, и все то, что он разработал, следует только с целью защиты Отечества и в военное время. Понятно, что некоторые методы можно применять с целью защиты Отечества и в мирное время. Если методы применяются только для защиты Отечества и только в военное время — это не терроризм. Все, кто у него учился, и все, кто так или иначе помогал ему в его работе и, так сказать, соучаствовал, все такого мнения. Поэтому отнести его с легкой руки средств массовой информации к террористам это расхожее, поверхностное суждение.

— Вы как специалист, что можете сказать по этому поводу?

— Я думаю, что борьба и защита, они идут рядом. И, конечно, кое-что из того, что у него написано, мог применять и противник. Но если государство заинтересовано в том, чтобы защиту поставить выше, чем самодеятельный, любительский терроризм, то, конечно, последний будет попадать в защитные сети. И с этой точки зрения я считаю, что каждый контрразведчик, организуя превентивную защиту, должен владеть тем, что может знать и как может действовать террорист. Если это так, то тогда, конечно, никакой опасности от его работы нет. За рубежом свободно продаются книги, в которых разъясняется, как сделать не только мину, ну и капсюль-детонатор. Когда Илья Григорьевич готовил кадры, он никогда не забывал предупреждать о том, что есть вещи, которые должны быть табельными, заводского изготовления.

Зарубежная литература подобного рода сейчас и у нас продается на развалах. Эта литература очень опасна, вредна и для гражданского общества совершенно не нужна. Вот как производить обувь, хлеб, сеять, пахать — это нужно. А здесь, в этой области знаниями должен владеть очень ограниченный круг лиц и с единственной целью — упреждение преступлений. Главная цель — упреждение. Потом идет выявление, потом — предупреждение и потом — пресечение, если на ранней стадии не удалось перехватить посягательство.

Современные специалисты, которые занимаются этой проблемой, конечно же должны внимательно читать и изучать подобную литературу с целью повышения своего профессионального уровня. Потому что хороший, профессиональный учебник может написать только профессионал. Но профессионалов-то и нет. Потому что профессионал обязательно должен иметь опыт. А опыт вооруженной борьбы с танками, с гранатометами — это не тот опыт. Не тот. Поэтому здесь есть проблемы. Защита всегда более сложная, трудоемкая задача, и по средствам и по ресурсам, чем нападение.

И в подготовке того, кто этим делом занимается, нужна кропотливая работа, опирающаяся на исторический опыт, нужны учебники.

— Мне кажется, что фигура Ильи Григорьевича до конца в нашей стране не была востребована. На Ваш взгляд, что этому помешало? Человек неоднократно представлялся к высшей награде, но ходил и по лезвию бритвы, его неоднократно приговаривали к высшей мере наказания. То есть от одной крайности — к другой. С одной стороны, вроде бы все сознавали, что он делает нужное, полезное стране дело. А с другой стороны многие его начинания были просто отвергнуты. На Ваш взгляд, почему это происходило? То, что он, человек неординарный, мог выступать и утверждать…

— Да, утверждать. Он хотел воплотить свое дело. А раз человек настаивает, то это очень часто вызывает непонимание. Непонимание, вернее, нежелание понимать, потому что это связано с определенным риском. Это первое. Второе, я бы сказал, все ж таки больше относится к политической системе. Мы на всем протяжении нашего военного опыта так и не смогли выработать концепцию защиты нашего Отечества минимальными силами, мобилизуемыми тогда, когда видно, что назревает опасность и надо развернуть и использовать все свои силы. Но всегда не успевали сделать качественно и закрепить для будущего.

Я, например, противник того, чтобы в мирное время содержать большие контингенты специальных сил только потому, что они могут быть востребованы. Нет. Надо иметь базу, которая может развернуться в считанные часы, дни или месяцы для решения конкретной задачи. Эта база должна быть. Я хотел бы сослаться на исторический пример, когда французские высококвалифицированные слесари в годы Второй мировой войны становились летчиками. То есть если нация образована, то можно быстро подготовиться к решению серьезной задачи на высоком уровне. Если же содержать большие элитные силы, то это накладно для бюджета. Я так смело говорю на эту тему, потому что в свое время писал мотивированную записку, что только конкретное, так сказать глобальное, ухудшение обстановки, требует переключения материальных сил на создание подобного контингента. А так должно теплиться до определенного момента. Люди должны заниматься созидательным трудом. Если нация подготовлена и хорошо организована, то все будет идти самым лучшим образом. А у нас после Фрунзе произошла громадная чистка в рядах тех, кто дело знал. И тех, кто был подготовлен к началу войны, осталось человек тридцать, ну, может чуть больше. О начале партизанской борьбы первых месяцев Великой Отечественной войны лучше всего сказал Калинин: "Мужик переминался с ноги на ногу и думал, как начинать…". Так вот эту часть "переминался с ноги на ногу" в учебниках и монографиях выбрасывали, потому что это не совпадало с общей идеологией. На оккупированной территории он не мог переминаться, а якобы сразу вступил в борьбу. Нет, здесь Михаил Иванович исключительно точен.

Далее. Закончилась Великая Отечественная война. Многие видные партизаны в Белоруссии ушли на партийно-хозяйственную работу. Больше они к этому вопросу, кроме как на встречах в памятные даты, не возвращались и ничего не писали. Потом возникло ядерное оружие, которое сделало, якобы, ненужными способы партизанской борьбы. В нашей стране спецназ повсюду. Этим чрезмерно увлеклись. В одной из работ я писал, что какими бы они ни были кретинами, эти члены Политбюро, они понимали: создашь элиту (а все спецподразделения — это элита), а элита требует к себе внимания, специального довольствия. Вот он покатался на броне до 32-лет, куда его девать? Он уже ничего иного и не хочет, и не умеет. Поэтому, государство, которое смотрит вглубь и далеко, оно должно все эти вопросы, решать, создавая лишь небольшой профессиональный костяк, с тем чтобы можно было наращивать мускулы и силы тогда, когда этого требует историческая обстановка. Я стою на этой точке зрения. Создание всюду и везде спецназа — следует решительно пресекать. Это вредно для государства.

Неприемлемо, считаю, постоянное изменение взглядов, на проблему партизанской борьбы, отсутствие борьбы мнений и то, что основное наше развитие идет под влиянием американских уставов. Потому что у них одна концепция, одно представление, у нас — совершенно другое. Недаром Явлинский сказал, что американцы используют "бульдозерную тактику": то есть, если им кто-то не нравится, то его стереть и все! Сейчас что в Косово происходит? Трагедия. Ведь югославская армия тоже, хотя и усеченно, использует американский устав. Заходят в селение и начинают этих боевиков зачищать. Вреднее ничего не может быть. Если посмотреть наши материалы времен борьбы с антисоветским подпольем, то тот кто применял оружие в селе, нес уголовную, партийную и иную ответственность. В селе стрелять нельзя. Поэтому возникают многие вопросы по поводу вот этой "бульдозерной тактики". К сожалению, наши уставы тоже подвержены этому влиянию. Заимствовать можно, но позитивное, применительно к нашей специфике и нашему миропониманию.

— Что бы Вы хотели добавить еще об Илье Григорьевиче?

— Проведя более 30 лет рядом с ним, могу сказать, что таких одержимых людей мало. Мне всегда нравились люди, которые раз и навсегда выбрали свою стезю и всю жизнь с нее не сворачивают несмотря ни на что. Ведь он пять раз был под расстрелом, но никогда от своих идей не отступал. Как пришло к нему это вдохновение и понимание, вот и в 99 лет он живет своей идеей. Это первое. Второе. Он начитан. Однажды я присутствовал при таком разговоре. Один из очень уважаемых людей спросил его: "Как вы, Илья Григорьевич, убиваете время?" Есть такое выражение в быту, — "как убиваете время". Он ответил: "Я этого не понимаю. У меня не хватает времени".

Он спрашивает: "Ты, прочитал эту книгу? Какое у тебя мнение? Посмотри, обрати вот на это внимание". Исключительно быстро читает и прочитанное запоминает. У него громадная личная библиотека. Потом — громадный личный архив[74].

Конечно, личность формируется другими личностями. Нет такого выдающегося деятеля в Советском Союзе или за рубежом из родственного по тем временам национально-освободительного или коммунистического движения, которые бы его не знали. Иосиф Броз Тито. Сложен в общении, но со Стариновым общался свободно. Илья Григорьевич человек не робкого десятка. До самого последнего времени, в самые трудные времена носил орден Югославии. В период осложнения и, как говорят, при "отце родном" иметь югославский орден (не сдать его) означало быть близким к врагу народа. Он пренебрегал этим. Вел большую переписку с зарубежьем.

Ну, а в быту он был очень скромен, неприхотлив. Квартиру получил еще до войны. И вот вся семья, — и взрослый сын, и приемная дочь — все прописаны в ней. И он стоял на очереди, как это положено, как участник Гражданской войны. И вот, когда на 82-м году жизни попросил ускорить получение квартиры, один из зампредов КГБ СССР, я не хочу называть его фамилию, сказал: "Да кто на 82-м году жизни просит квартиру?" Илья Григорьевич поделился этой неприятностью со мной. Я говорю: "Какая же это трудность? Вы сидите с Григорием Карповичем Циневым постоянно в Президиуме на всех больших торжествах. Это — первый зампред. Он вас спросит, Илья как живешь? А вы ему ответьте: Ты то, с квартирой. А вот я-то без квартир. Через день вам все дадут".

Действительно на одном из торжеств, Илья Григорьевич так и сделал. Григорий Карпович вызвал этого зампреда, потому что он первый и не просто первый, а первый с подпоркой и в крик: "Ты почему нас хоронишь! Ты кто такой! Буденовца, говорит, хоронишь! Завтра мне Илья Григорьевич позвонит, и вопрос этот должен быть закрыт. И если еще сделаешь такую промашку, будем говорить по-другому".

Даже в простейших житейских вопросах он испытывал затруднения. Велик в защите Отечества, настоящий патриот, а вот в быту часто испытывает трудности — там, где мог бы просто воспользоваться своими заслугами. Ведь, как участник Гражданской войны он часто находился среди тех людей, которые влияли на положение дел в любой сфере.

Это — светлая личность. И основная светлость заключается в том, что вся его жизнь — любовь к Родине. Любовь. Все проникнуто любовью. Себе он, кроме неприятностей ничего не нажил. Я убежден, что громадная творческая напряженная работа способствует его столь долгой и одухотворенной жизни. И я рад, что судьба позволила мне так долго общаться с ним.

Были моменты, когда я был не согласен с прочитанным. Он терпеливо наставлял: "Читай архивы и работай в архивах. Без знания настоящих истоков будешь все время заблуждаться, колебаться будешь занимать ошибочную позицию. Только изучение достоверных материалов рождает убеждение. Поэтому надо читать и Деникина, и всех, других. Вот когда будет полная гамма информации, тогда… Это не значит, что выйдешь на правильное суждение, нет, но, по крайней мере, будут правильные предпосылки".

— На счету у Ильи Григорьевича немало знаменитых операций. Взять хотя бы взрыв эшелона в туннеле под Кордовой.

— Да, эшелон был очень тяжелый, шел двойной тягой, два паровоза. Он зацепил, поставленную Ильей Григорьевичем мостовую мину, и начал двигаться в тоннель. Партизаны в этот момент забросали зажигательными минами эшелон, и он, уже входя в тоннель, горел. Батальон охраны начал закрывать входные отверстия. Закроют, через несколько часов откроют, пожар продолжается. И так в течение пяти суток. Эффективность акции была настолько высокой, что не только испанские газеты, но и во французских газетах о ней писали, и в английских, и в американских. Операция получила очень широкую известность. Если бы, допустим, это сделала авиация, и хотя бы на одни сутки прекратила движение по железной дороге, я уверяю вас, что все летчики, которые участвовали, командиры этих экипажей стали бы героями.

— Почему же ему не дали Героя Советского Союза?

— Насколько я знаю, его много раз представляли к Герою Советского Союза. Впервые за Испанию. Но наших волонтеров направляли туда под вымышленными именами, и он там был как Рудольфо. И предавать широкой гласности наших советников по тем временам было нельзя. Даже о простейших вещах можно было писать уже только спустя 20–25 лет, в хрущевскую оттепель. А до этого особенно распространяться, что он был старшим советником, что общался…

Малиновский, который станет министром обороны Советского Союза, Малино его псевдоним. Они общались. Берзин. Кого ни возьми, они все друг друга знали, и поэтому у них, как это всегда бывает, сохранились особые товарищеские отношения, хотя они и занимали разные положения в обществе и военной иерархии. Но, тем не менее, боевая дружба, она всегда оставалась. Если Илья Григорьевич хотел попасть на прием, он всегда мог попасть, но этим не пользовался.

Опыт испанской, партизанской войны, на мой взгляд, мог бы быть перенесен на партизанское движение в Советском Союзе. Но то, что предлагал Илья Григорьевич, встречало, как правило, у военных, у Верховного главнокомандующего, даже на уровне армии резко отрицательное отношение, не воспринимали они эти операции. Хотя он старался их согласовать с проблемами армии, корпуса, фронта.

— Да.

— Из-за чего это могло происходить?

— Вы, наверное, знакомы с книгой "Малая война. Партизанство и диверсии" М. Дробова. Одна из лучших монографий по партизанской борьбе, по истории партизанской войны конца XIX и первой четверти XX века. Было очень много ярких командиров, которые вышли из партизан. Но судьба их всех трагична. Особенно характерна в этом отношении судьба командующего Западным фронтом Павлова. Илья Григорьевич уделяет ему внимания много, потому что он тоже был в Испании. И он прошел до командующего фронтом или особым Западным округом — буквально все должности в течение года. Но он их не мог освоить. Много в руководстве, высшем эшелоне армии было людей, которые не представляли себе специфики армейской службы, они не имели опыта.

А в книгах по партизанскому движению, которые были написаны, упоминались и Троцкий, и Тухачевский, и Путно, и, кого бы мы ни взяли, все они оказались в определенный период, в 1937-м году, а то и раньше, врагами народа. Поэтому все эти учебники уничтожались. Они хороши были по содержанию, но там цитировались выражения, излагались мнения и позиции этих людей. Значит, эти книги должны были быть уничтожены. Поэтому командиров, которые имели и могли использовать опыт партизанской борьбы, их, по сути дела, не осталось. А это профессия. Профессия, которая требует и знания, и опыта. И случилось так, что перед началом Великой Отечественной войны, при организации партизанского движения, если мне не изменяет память, то из тех, кто имел опыт Гражданской войны и войны в Испании, нашлось что-то около 30 человек. Все остальные погибли.

Фрунзе сказал, что если от роты остается один солдат, то погибает целая рота, если от отряда партизан остается один партизан, то образуется новый партизанский отряд. Развивал ли он это положение в своих работах на кафедре или во время войны?

— Безусловно. И общаясь с людьми, и работая с архивами. У него такое, такое исследовательское качество: с каждым вернувшимся из тыла командиром группы и даже рядовым участником он обязательно находил возможность побеседовать. Что способствует достижению успеха, что мешает, какие условия, как должна быть изменена экипировка, какие документы необходимы для действия? Он живо интересовался тем, что происходило в тылу противника с заброшенными туда группами. И поэтому он хорошо знал практику. И даже доказывал, хотя это было небезопасно, что не все командиры и не все войска (окруженцы), — должны выходить из тыла.

По его теории, окруженец должен создавать партизанский отряд, выходить на связь и разрушать коммуникации противника. Армия сдается не потому, что уменьшилась ее численность, а потому что нет боеприпасов и нечего кушать. И это он отлично понимал. Вот возьмем Брестскую крепость. Сколько времени стояла. Почему? Были боеприпасы, и было что кушать. И во всех своих работах он подчеркивал ошибочность положение, что все, кто остался в тылу — это изменники родины. И поэтому Дамоклов меч висел над теми, кто не по своей воле попал в окружение, потому что немец был хорошо моторизирован, хорошо подготовлен. И люди честные, боровшиеся до последнего дыхания, попадая в окружение, становились изгоями. Эта политика, конечно, повлияла на начальный этап партизанской войны. Каждый старался выйти любыми силами, и раненного товарища на себе нести, чтобы доказать, что я вышел, и с немцами, кроме боя другого общения не имел. Это сложные, трагичные моменты нашей истории.

У Фрунзе наоборот даже было. Мы же отошли от ленинско-фрунзенского строительства вооруженных сил советской республики.

— Совершенно верно. Потому что армии молодого Советского государства, в большей степени, вырастали из партизанских отрядов, и он, конечно, этот вопрос знал тонко. А здесь было не просто отступление, а было полное отступление и недоверие к советскому человеку, трагически попавшему в окружение. Его сразу зачисляли в предатели. Это нельзя даже назвать ошибкой, это трагическая страница в истории нашей борьбы с оккупантом.

Разговаривая со многими людьми, которые сегодня служат в войсках специального назначения, и многими журналистами, я слышал такое мнение, что Старинов, все-таки не стратег. Он просто тактик, исполнитель и не обладает мастерством планирования таких операций. И поэтому те мероприятия, которые он предлагал, были неинтересны. Так это или нет?

— Советского Союза теперь нет, и о многих вещах, как Павел Анатольевич Судоплатов, написал в своей книге, можно говорить. При советской власти ознакомиться с архивами была большущая проблема. Большинство людей, которые так говорят, никогда не имели возможности ознакомиться с архивами, где эти материалы есть. Илья Григорьевич — разработчик ряда операций. Часть из них исключительно успешна. Особенно Ковельский узел и так далее.

Это самое яркое событие Великой Отечественной войны. Самое знаменитое. Можно даже сказать такое событие, которое затронуло даже Гитлера, а не только ставку Верховного главнокомандующего.

— Я бы сказал, что в действиях Ильи Григорьевича, как исполнителя, партизана, диверсанта было много эпизодов уникальных на исполнительском уровне, на исполнительском как руководителя малого диверсионного подразделения и при личном его участии. После 1941 года он уже был в Центральном штабе партизанского движения, потом в Украинском штабе, потом в Югославии, Польше и других местах. Он уже был руководителем, который разрабатывал операции. Но, операцию требуется не только замыслить, но ее надо технически, организационно, кадрово и так далее обеспечить. Потом он выступал против рельсовой войны в том понимании, как она подавалась в этих операциях, когда имелся в виду просто подрыв рельсов. Он правильно считает, что только крушение эшелона дает эффект.

Ильей Григорьевич много раз повторял, что он был категорически против "рельсовой войны".

— Да. В том варианте, как ее видел Центральный штаб, это был именно подрыв рельсов. Старинов обоснованно, на большом фактическом материале доказывал вредность идеи Центрального штаба. Немец не сильно страдал. Рельсов на оккупированной территории было много. За ночь, в течение двух-трех часов он восстанавливал все подорванные рельсы, он научился делать короткие отрезки, врезал их, и эшелоны снова шли на Восток. И эта кажущаяся эффективность превращалась в свою противоположность. Потому что каждый килограмм тола в тылу противника был на вес золота. И Илья Григорьевич, выступая против рельсовой войны, был за войну на рельсах, но в ином исполнении. Конечно, он этим наживал много противников, и даже, может быть, врагов. И, вместе с тем, у него и в Великой Отечественной войне был целый ряд блестящих исполнительских операций, которыми он руководил. Достаточно вспомнить харьковскую операцию по минированию в 1941 году, когда наши войска оставляли Харьков. Он, по сути дела, заминировал город не только радиоминами, но там были и другие мины — замедленного действия. Об этом написаны книги. Но не все в этих книгах есть. Не углубляясь в этот вопрос, я хотел бы сказать об этой операции. Операция была очень тяжелой, потому что доставка радиомин из Москвы проходила в сложнейших условиях. Илья Григорьевич лично руководил минированием особняка, где жил Никита Сергеевич Хрущев, когда был первым секретарем ЦК Компартии Украины, а столицей был Харьков. Он знал, что это прекрасный особняк, что его займет кто-то из важных персон. Так и случилось. Он поставил здесь три радиомины. Одну радиомину он поставил на сигнал срабатывания и две радиомины, их именуют мина-блесна, которые немецкие саперы должны были найти. Потому что к этому времени немцы уже встречались с этими радиоминами и уже знали. Минирование было тщательным. На большой глубине, с бетонированием. И сама операция носила такой тщательный характер, что местные жители, которые использовались немцами в поисках радиомин, не могли дать немецкой контрразведке, Абверу, никакой наводки.

Радиосигналом из Воронежа, наложенным на амплитуду сигнала 14-й симфонии Дмитрия Шостаковича, 14 ноября 1941 года Илья Григорьевич взорвал эту радиомину. А в этом доме размещался командующий гарнизоном и армией Георг фон Браун, родственник знаменитого изобретателя ФАУ-1 и ФАУ-2. Когда погибает такой военачальник, то фюреру надо докладывать. Когда фюреру доложили, что Георг фон Браун погиб на радиомине в Харькове, Гитлер сказал: "Бред! Кейтель, это же бред! Они, говорит, в батальоне, в роте и даже в полку не имеют нужных радиосредств! Этот колосс на глиняных ногах имеет радиомину, а у нас есть?" Нет, говорят ему, радиомин у нас нет. "Покажите мне радиомину". Ему показали. Тогда он приказал, чтобы Канарис прибыл, и спросил, кто изобрел эту мину. Канарис назвал Бекаури[75]. "Где он находится, и нельзя ли дать задание Скорцени, чтобы он его выкрал?" Нет, говорят, мой фюрер, его уже нет. С ним Берия по каким-то вопросам рассчитался. "Сделать мину через три месяца, чтобы я посмотрел!" А при разговоре присутствовал министр промышленности Шахт. Ну, поскольку вождям в такой обстановке никто не возражает — ответили — "Есть!" Через три месяца, как это положено, прибыли, начали докладывать. Мы — Шахт докладывал — можем, мой фюрер, сделать эту мину. Она будет даже миниатюрнее, но есть серьезные трудности. Какие? Нужно золото. Ну, золото у нас, говорит, есть. А вот платина, серебро, молибден, вольфрам, которые необходимы были для конструктивных элементов этой мины, они в малом количестве поступали через Швецию. Шахт сказал: Мой фюрер, если вы сможете выделить квоту для этой мины, то тогда мы сделаем по имеющимся чертежам очень скоро. В течение трех месяцев мы запустим в производство. Тогда фюрер спросил Кейтеля: Кейтель, какое значение для хода и исхода войны имеет вот эта радиомина — стратегическое, оперативное или тактическое? Кейтель говорит: Мой фюрер, тактическое. Тогда, говорит, не будем тратить время. Да, кстати, Шахт, где у них находятся эти стратегические запасы этих металлов, не попадает ли это в зону действия наших войск. Я, мой фюрер не могу на этот вопрос ответить. Я знаю, как использовать эти металлы. У вас, мой фюрер, более точная информация по этому вопросу. Да, у меня, говорит, информация более точная. Материалы в основном в Норильске. Кейтель, мы сделаем эту мину, когда Норильск будет нашим. Господа, совещание считаю закрытым. Кстати, а кто руководитель операции по радиоминированию?

Руководитель операции, а он уже был широко известен, поскольку немецкая разведка очень хорошо работала по Мадриду, один из крупнейших специалистов партизанской борьбы, участник гражданской войны в Испании, Старинов Илья Григорьевич. Можно ли его ликвидировать? Можно, но это потребует больших усилий и нужна ваша санкция.

Таким образом, на самом высшем политическом уровне эта операция имела серьезный политический резонанс. Но поскольку надо было заходить к крупным руководителям, в том числе и к Сталину, то на Героя Советского Союза никто представления не писал. Лишний раз напоминать о себе желающих рисковать было мало.

— За эту операцию он не только не получил Героя, насколько я знаю, но его чуть не расстреляли. Помог Никита Сергеевич Хрущев. Вышел на Сталина и…

— Да. Я говорил, что доставка была очень сложной, он переживал трудные моменты. Чем это могло закончиться? Успехом или трагическим концом — в тех условиях никто не мог ничего определенно сказать. Потому что боеприпасами ведал один, мостами ведал Берия, и отсюда несогласованность. И нужно отдать должное Хрущеву, что он обладал достаточной смелостью снять трубку ВЧ и позвонить. Думаю, что таких людей, которые могли в трудную минуту поддержать, мало. Потому что велик был риск того, чем закончится подобный разговор.

— Вы у Ильи Григорьевича были одним из аспирантов. Какие у вас были взаимоотношения — учителя и ученика? Чему он уделял внимание, хорошим ли был преподавателем, учителем? Словом, каков Старинов как учитель?

— Ну, я скажу так. Он и сейчас, на рубеже 99-летия иногда читает двухчасовые лекции. Читает на память. У него и сейчас громадный, я это подчеркиваю, громадный объем памяти. Я не скажу, что наши отношения были всегда такими гладкими и ровными — я сам спорщик. Что я приобрел и в чем я убедился? Самым трудным предметом является история. Историю и создают и пишут люди. Поэтому, не вдаваясь вглубь, я бы сказал, что в любую эпоху история корректируется по заказу верхушки. И при советской власти в истории было много умолчаний. Я благодарен Илье Григорьевичу, что он научил меня работать с архивами.

— Петр Иванович, вот Вы знакомы с Ильей Григорьевичем. Какой он человек?

Ну, я не только знаком с Ильей Григорьевичем, я в течение более 30 лет, можно сказать, нахожусь под его научным, практическим влиянием. Знаю его и в науке, и в дискуссиях, и как автора книг, ну и даже в быту. Вот так.

— Так он какой — скромный, нескромный, восторгающийся, увлекающийся человек?

В бытовом отношении он, безусловно, сверхскромный человек. Материальные ценности, уют, какой-то, приобретение какой-то вещи его никогда не привлекали, Я за эти 30 лет ничего подобного не наблюдал. А вот что касается дела, которому он посвятил всю свою жизнь, здесь он невероятно одержимый и имеет громадные связи не только в бывшем Советском Союзе, но и за рубежом. Существует такая испанская секция. И он с ними переписывается, и они очень нежно относятся к каждому члену, потому что постепенно ряды тают. Я однажды присутствовал, когда он говорил с Долорес Ибаррури уже из Мадрида. Он пребывая в Испании, за год выучил испанский язык и достаточно хорошо говорит на нем. Она его спрашивала, нет ли у него возможности приехать в Мадрид. Тогда он не мог по состоянию здоровья.

Он очень общительный. Но все его общение, если быть до конца откровенным, — преимущественно вокруг вот той проблемы, которой он занимается всю свою жизнь с 1924 года. Он этим только и занимается. Он служил в инженерных и в железнодорожных войсках. Был сотрудником ГРУ и ПГУ. Я его как-то спросил: "Илья Григорьевич, Вы себя к кому причисляете?" А он ответил: "Я — партизан". То есть он служил в различных подразделениях, он был командиром 5-й отдельной инженерной бригады. Генеральская должность. А на вопрос, он ответил "Я — партизан".

Понятие партизана у Ильи Григорьевича гораздо шире того, что подразумеваем мы. Партизаны — это люди, которые без всякой дисциплины воюют где хотят, стреляют где хотят, никакой ответственности ни перед населением не несут за последствия своих действий, выполняя те задачи, которые поставила перед ними ну, скажем так, какая-нибудь партия или правительство. У Ильи Григорьевича несколько другой подход к понятию «партизан» и к партизанским действиям. Как Вы можете охарактеризовать его?

— Этот вопрос невероятно интересный с той точки зрения, что Илья Григорьевич в самом своем начале, когда ему выпала на душу вот эта специальность, имел возможность общаться с видными военачальниками того периода. И он находился и находится под сильным влиянием Михаила Васильевича Фрунзе. А Фрунзе, как известно, то о чем Вы сказали, называл не «партизанами», а «партизанщиной». Вот, допустим, как у чеченцев, они не партизаны. У них партизанщина, разбой и так далее. Илья Григорьевич считает, под влиянием прежде всего, как я сказал, Фрунзе, Тухачевского, Путне и так далее, что партизаны — это те, кто управляются, получают задачу и действуют в соответствии с решением задач главных сил, то есть армии. Они никогда не могут играть главную роль. Они всегда содействуют решению главной задачи и по месту и по срокам — на фронтах. То есть главное — управляемость партизанской борьбой. И он всю свою жизнь где это возможно, и в своих трудах — у Ильи Григорьевича есть учебники, монографии, пособии, сборники характерных примеров — проводит эту мысль, что только управляемое движение может быть эффективным и полезным. Иначе, приобретший ту или иную славу местный партизанский руководитель вырождается в бандита, как это, допустим, было с Махно или другими партизанами, которые, не имея устойчивого руководства, вырождались в боевиков, становились анархистами. Илья Григорьевич всегда стоял на позиции организованного управления. Управления со стороны Генерального штаба или его подразделений на фронтах.

В самое сложное время, в декабре 1941-го года, когда он предложил проделать вот такие диверсионно-партизанские действия Сталин не принял его, а его идея просто была отвергнута. Он чуть не попал под высшую меру наказания.

— Дело в том, что это, конечно, так, но, может быть, и не совсем так. О Сталине сегодня существуют разные мнения. Для него осень и начало зимы 1941 года было труднейшим временем. И он мог изучить любое предложение, которое могло бы изменить положение на фронтах. И Илья Григорьевич действительно долго сидел в его приемной, ожидая вызова. Он прибыл к нему с планом стратегической операции по нарушению коммуникаций тыла немецких войск на оккупированной территории. Потому что развитие событий на фронте зависело от того, как снабжается противник боеприпасами, горючими и другими необходимыми средствами. Если бы он доложил Сталину, то неизвестно, как бы развивались дальнейшие события. Они могли бы приобрести совершенно иной характер. Но этого не случилось, потому что труднейшее, тяжелейшее положение на фронтах, я так думаю, не позволило Сталину его принять. Он знал кто такой Старинов. И поручил предварительную беседу провести Мехлису. Мехлис, конечно, известен по истории, что за человек. И он сказал Илье Григорьевичу — он тоже его знал, что вот вы высказываете целый ряд бредовых мыслей. "Сдаются армии, отступают фронты, а вы предлагаете какими-то минами остановить наступление немцев. Вы своей идеей можете только «загрузить» вождя. И я бы просил вас больше этот вопрос не поднимать. Мы вас простили за многое в Испании, когда вы говорили о том, что у нас и это не так, и то не так в подготовке партизанского движения. В этот раз мы вам не простим. Я хотел бы, чтобы этот разговор повлиял на ваше отношение к делу". Конечно, трудно сказать как бы повернулись события. Я недавно беседовал с Ильей Григорьевичем. Говорю: Илья Григорьевич, а если бы Сталин вас принял? Я думаю, что он знал, и хорошо знал многие вопросы партизанской борьбы. По Царицыну, по целому ряду других событий. Общаясь с Ворошиловым, с Буденным он многие вопросы так или иначе обсуждал. Илья Григорьевич ответил: если был бы успех, то тогда приписали бы все вождю и, я думаю, что до конца войны я бы не дожил. Потому что люди, которые давали правильные решения в те времена, — исход их был известным. У него сейчас такое мнение, что это могло бы быть положительно для Отечества, но лично для него окончилось бы печально.


Анна Корниловна Обручева

Все эти годы бок о бок с Ильей Григорьевичем шли удивительные женщины. Этот незаурядный человек и спутниц себе выбрал уникальных. Их роднили те же черты характера, что были присущи Илье Григорьевичу — преданность своему делу, доходящая до фанатизма, жизнерадостность, мужество и свободолюбие.

С первой женой Анной Корниловной[76] Илья Григорьевич познакомился в поезде, идущем в Испанию. Ее назначили переводчицей Александра Порохняка (Под этим именем Старинов ездил в Испанию).

Эта отважная женщина стала не только надежным помощником Старинова. Она участвовала в большинстве операций. Работала переводчицей, санитаркой, наравне со всеми изготавливала мины. Она стала душой и вдохновительницей отряда. Оба были награждены орденом Красного знамени.

Поженились они уже после Испании. Во время других войн она ждала его, как многие женщины. Вместе они прожили пятьдесят лет.

Вскоре после начала фашистского мятежа в Испании туда стали уезжать слушатели-испанцы из Международной Ленинской школы, с которыми я работала. На прощание они пригласили меня приехать к ним в Испанию.

Узнав о том, что в Испанию уехало несколько добровольцев, я стала добиваться направления в Испанию в качестве переводчицы, как знающую английский и испанский. После встречи с директором Международной ленинской школы Клавдией Ивановной Кирсановой (жена Емельяна Ярославского), моя просьба была удовлетворена.

Внезапно ко мне на квартиру пришла незнакомая женщина. Представилась: «Урванцева». И предупредила, что все, о чем пойдет речь, я не должна разглашать. Вскоре она пригласила меня к себе на службу и попросила заполнить большую анкету.

Урванцева внимательно прочла ее, ничего не сказала, но я уже догадалась, что это связано с возможной командировкой в Испанию.

Через несколько дней она зашла ко мне и довольная сообщила:

— Ну, вот и хорошо, что застала Вас дома. Собирайтесь, поедемте к товарищам, которые хотят с вами побеседовать.

Это было так неожиданно, что я немного растерялась, но, взглянув на полную, добродушную и улыбающуюся Урванцеву, успокоилась.

Через полчаса я очутилась в большом учреждении, недалеко от моей квартиры.

Разговаривал со мной высокий, статный, с крупными чертами лица и густой шевелюрой военный, как я потом узнала — Г.Л. Туманян, перед ним лежала моя анкета.

— Значит, Вы готовы выехать в длительную командировку? — спросил он и ласково, по-дружески посмотрел на меня.

— Готова!

— А дочь?

— Устрою и дочь, родные и друзья присмотрят!

Недолго продолжалась наша беседа.

Гай Лазаревич был не многословен, но чувствовалось, что он уже многое обо мне знал, все было просто и ясно. Мы с ним тепло распрощались, и я поняла, что это не последняя встреча. Меня опять предупредили, чтобы я никому ничего не говорила.

Прошло некоторое время, и я точно в назначенный час вновь была в кабинете Туманяна, где находился еще один незнакомец.

Нас представили, и я узнала, что меня назначают его переводчицей.

Встреча с А. Порохняком (Старинов):

— Надеюсь, довольны, товарищ Порохняк? — спросил незнакомца Гай Лазаревич.? — спросил незнакомца Гай Лазаревич.

— Да, да!.. конечно, — как-то по-военному выпрямясь и избегая моих глаз, ответил тот.

Глядя на своего будущего начальника, я еще не понимала, чем он будет заниматься в Испании.

Порохняк был в новом, штатском костюме, и было заметно, что он его стесняется — в нем угадывался военный. Это, видимо, заметил и Гай Лазаревич.

— Вы теперь не военинженер 3-го ранга, — сказал он, — а гражданин… Александр Порохняк.

Вскоре нас, вместе с другими отъезжающими в Испанию, принимал комкор С.П. Урицкий.

Семен Петрович беседовал с нами с каким-то внутренним подъемом, предупреждал, что впереди много трудностей, опасностей, но мы должны обязательно оправдать оказанное нам высокое доверие. Он вспоминал о больших испытаниях, которые наш народ перенес в войне против белогвардейцев и иностранных интервентов в 1918–1920 годах.

Заканчивая беседу, Урицкий сказал:

— Надеюсь, вы сделаете все, чтобы помочь испанскому народу защитить свободу и демократию в борьбе против фашистских мятежников и интервентов!

Переночевали в Варшаве, проехали через Чехословакию, в Вену. На следующий день экспрессом прибыли в Париж. Нас встретили и помогли ознакомиться со столицей Франции. Вечером 22 ноября мы, наконец, выехали в Испанию.

О Берзине:

На следующий день нас с Порохняком принял старший военный советник, которого все ласково называли «стариком», хотя было ему немного более сорока лет.

В дороге Порохняк много рассказывал о ленинце, мужественном воине и талантливом разведчике, Яне Карловиче Берзине, но я волновалась, идя на прием к нему, — и, как оказалось, напрасно. Все было проще, чем предполагала. Порохняк просился в Мадрид.

— Не выйдет! Обстановка изменилась. Оставляю вас здесь… Придется начинать с малого…, — сказал «старик».

Потом он говорил о потерях фашистов под Мадридом, о неприступности обороны столицы.

— Для вас важно то, что сплошной линии фронта на других участках нет, — заметил, улыбаясь, Ян Карлович.

В это время вошел помощник и доложил, что прибыли еще двое, назвав их фамилии.

— Очень удачно! — приветливо встречая, сказал старший советник. — Знакомьтесь: Порохняк, Обручева, а это — Спроглис и Цитрон. Товарищ Порохняк, помогите Спроглису минами, их можно сделать на месте из подручных материалов, как обучали вы партизан в наших школах.

На прощание Берзин сказал:

— Народ испанский очень хороший народ, ему надо помочь отстоять свободу и независимость. Пойдемте к генералу Ивону, он все оформит.

В дороге Порохняк рассказал мне о том, как Петр Кюзис (так в действительности звали Я.К. Берзина) весной 1906 года участвовал в налете с целью реквизиции средств для партийных нужд. Об этих операциях в латышском крае положительно отзывался В.И. Ленин. Во время этой операции Берзин был ранен и схвачен полицией. Тогда ему не было еще и семнадцати, и это спасло его от расстрела, но его запрятали в тюрьму. Выйдя из заточения, Кюзис активно работал в Риге, сочиняя антиправительственные листовки и распространяя их. Его подпольная партийная работа была прервана новым арестом и высылкой в Иркутскую губернию. Началась первая мировая война. Петр Кюзис достал поддельные документы, превратился в Яна Карловича Берзина и бежал в Ригу, где продолжал работу в большевистском партийном подполье, участвовал в Великой Октябрьской революции, в вооруженной защите Советской власти.

Порохняк рассказывал о своих встречах с Берзиным в начале тридцатых годов.

Берзин произвел на меня большое впечатление. Что-то в нем было искренне, обаятельное, и в то же время такое решительное, что нельзя было забыть.

Когда позже мы узнали о подвиге Зорге, мне стала понятна и роль Яна Карловича в становлении этого героя-разведчика.

Вопреки нашим ожиданиям, генерал Ивон оказался советским человеком. Он сделал все, чтобы Порохняк, как и сказал Берзин, сразу начал заниматься с небольшой группой партизан, и превратил Порохняка в Рудольфа Вольфа, а меня — в Луизу Куртинг. К сожалению, позже нам эта конспирация часто не столько помогала, сколько мешала… Испанцы знали, что мы русские, и удивлялись, что мы не Иваны и Марьи, а Вольфы и Луизы.

На следующий день мы, с новоиспеченным Рудольфом, спускались в холл гостиницы. День обещал быть жарким, и я надела шляпу. Перед входом в холл меня остановил охранник и вежливо сказал:

— Синьорита, разрешите вам дать добрый совет. Снимите и оставьте здесь головной убор. Послушайте меня! А то, чего доброго, анархисты примут вас за фашистку, и тогда — не оберетесь неприятностей.

Я вернулась и раз и навсегда оставила шляпу. Надела черный берет.

* * *

К вечеру на второй день после выхода группы из вражеского тыла, приехал к нам Михаил Кольцов. Был он очень похож на испанца по одежде и поведению, и говорил он по-испански, как истинный кастельяно.

Весть о прибытии Михаила Кольцова на базу всполошила весь ее состав. Кольцова хорошо в то время знали не только мы, советские люди. Его выступления в печати вдохновляли республиканцев в их борьбе против мятежников и фашистских интервентов. Все хотели увидеть этого боевого «новинара», как его назвал Иван Большой.

— Познакомьте меня, пожалуйста, с участниками крушения поезда под Кордовой, — обратился ко мне Михаил Кольцов, узнав, что на базе нет Рудольфа.

Я выполнила его просьбу и началась дружеская беседа, но все помнили приказ Доминго — держать язык за зубами. Свободно говорили о погоде, о том, как промокли и устали, но никто не сказал, где обогревались и отдыхали. Объяснили, что поставили большую мину, чтобы уничтожить всех фашистов в поезде.

Михаила Кольцова очень интересовали боевые акции интербригадовцев в тылу врага.

— Все иностранные товарищи знают испанский? — спросил Кольцов у Доминго.

— Нет! — махнул рукой капитан. — Два югослава, итальянцы и французы понимают, могут объясняться, а другие, когда поступили в отряд, знали несколько десятков слов и только, а теперь уже все могут объясняться.

— А как же местное население? Может сразу заметить, что иностранцы?

— Наши группы берут в тыл все необходимое и к местному населению не обращаются. Для работы среди населения и связей с ним у нас привлекаются только испанцы, — ответил Доминго.

— Ну, а если ночью кто отстанет? — спросил Кольцов.

— Пока никто не отставал. — Есть компас. Выйдет!

— Почему вы пошли в партизаны? — обратился Кольцов к Хуану Гранде.

— Потому, что приехал в Испанию воевать против фашистов, — ответил тот.

— Но, воевать можно и на фронте, там фашистов тоже много, там для иностранцев проще, можно и не знать языка! — допытывался Михаил Ефимович.

— Нет! В тылу фашистов бить легче и, главное, ты его бьешь там, где он не ждет и тогда, когда сам в стороне. Вначале я сам этого не понимал, а когда увидел, то сообразил, что мятежники в поездах и машинах, как змеи в клетках. Бей их пока не выползли, — доказывал Хуан.

Кольцов бегло записывал, но больше на эту тему вопросов не задавал. Я не слыхала о чем он разговаривал с Рубио, но заметила, что он остался доволен этой беседой.

— После уничтожения поезда с летным составом не могут ли мятежники по горячим следам найти и уничтожить вас на вашей базе? — спросил Кольцов у Доминго.

— На базу в тыл врага мы уже не вернемся, а до баз в нашем тылу у фалангистов руки коротки. Кроме того, повышаем бдительность, опираясь на народ. С его помощью мы уже выловили нескольких вражеских лазутчиков. Подлые, трусливые твари, — ответил Доминго.

— Это верно! Но у вас с охраной не все благополучно. У меня, например, никаких документов не спросили.

— Не надо! — спокойно ответил Доминго, — вас знают, а посторонний к нам не забредет. Наши караульные уже не одного подозрительного задержали и передали в комендатуру, да и размещаемся мы в домах священнослужителей, а они, эти дома, как маленькие крепости.

Несмотря на все уговоры, Михаил Кольцов не остался ночевать. Спешил.

На следующий день приехал на базу Илья Эренбург, с секретаршей и портативной пишущей машинкой. Гость не спешил и согласился у нас переночевать.

Доминго начал показывать Илье Григорьевичу свое хозяйство, и, первым делом, повел его к конным диверсантам.

— А это что за наездник? — удивленно спросил писатель, увидев восьмилетнего Антонио, сидевшего на породистом рысаке своего отца.

— Это мой сын! — с гордостью ответил Доминго.

В честь гостя был устроен ужин, на котором присутствовали почти все находившиеся на базе.

Ужин превратился в дружескую встречу.

Илья Эренбург показывал присутствующим фотографии и некрологи, помещенные в фашистских и профашистских газетах.

— Скорбят по уничтоженным, жалуются на партизан, — заметил писатель.

— Когда враг плачет и жалуется, мы — веселимся, — ответил Доминго.

— Пишут враги, пишут и друзья, — сказал Илья Эренбург. — Друзья наши понимают, что чем больше партизаны будут уничтожать мятежников в их тылу, тем меньше вражеских вояк будет на фронте, тем скорее будет победа.

Наконец, усталый, но довольный, писатель ушел отдыхать.

Утром он простился с партизанами и уехал, сказав:

— Напишу, но с полным соблюдением конспирации.

— Очень хорошо, — ответил капитан.

— Только, чтобы нам это боком не вышло, — попросил Рудольфо.

Илья Эренбург действительно написал о крушении поезда, выполнив данное нам обещание.

— Да! Большая конспирация! Но теперь мы признаны и могли бы не сваливать вины на местных партизан, — сказал Доминго, когда я ему перевела очерк Ильи Эренбурга, опубликованный в «Известиях» 23 марта 1937 года.


Анхел Посо Сандован

С Анхелом мы встретились дома у Ильи Григорьевича. Перед отъездом в Испанию, Анхел зашел проститься с Ильей Григорьевичем. Встреча состоялась 8 мая 1999 года. Кроме Анхела, на встрече присутствовало несколько человек, так или иначе связанных с испанцами.

— Анхел, что в Испании знают о 14-м корпусе, который фактически создал Илья Григорьевич?

Анхел: Вы знаете, я сам был удивлен, когда, выступая в Мадридском университете, среди множества вопросов, которые мне задавали, был такой: Что стало с 14-м партизанским корпусом? Когда я доложил, что основатель этого корпуса — советский советник — жив, это произвело просто огромное впечатление на молодых студентов. Пошли вопросы. Дело в том, что в Испании война окончилась официально 1 апреля 1939 года. Официально. Но многие испанцы, не сдались и ушли в партизаны. Среди этих партизан оказались ученики Старинова. Это сейчас вспоминается, потому что после сорока лет франкизма возник огромный интерес к нашей истории. Франкисты задушили не только страну, но и историю. И когда я сказал, что партизаны из 14-го корпуса не только принимали самое активное участие в освобождении Франции, потому что первые партизаны во Франции — были испанцы, это произвело впечатление. Кстати и потом, даже среди партизан Фиделя Кастро были партизаны 14-го корпуса.

— Ученики Ильи Григорьевича?

— Ученики Ильи Григорьевича. Так что помнят его. После падения Испанской республики, испанцы сражались: 27 диверсионных бригад во Франции. Они участвовали в спасении Парижа и Марселя. Они очень активно участвовали в Италии и вместе с итальянцами помогли итальянцам освободить почти весь север Италии и поймали самого Муссолини. Они воевали в Бельгии, воевали в Югославии, где было много опытных югославов, которые прошли боевой путь партизанской борьбы именно в 14-м корпусе.

Первые танки де Голля, которые вступили в Париж, имели надписи «Мадрид» и "Дон Кихот". Это первые танки де Голля. Могу добавить. 22 июня 1941-го года началась Великая Отечественная война, а уже 27 июня группа испанских добровольцев — 150 человек интернационалистов — уже одевала форму советской армии, хотя у нас даже паспортов не было. Мы были без гражданства и должны были отмечаться каждые три месяца в ОВИРе. Но мы считали, что это наш долг, потому что били советских товарищей, которые помогли нам во время Гражданской войны. И летчики, и танкисты, и артиллеристы. Вы же знаете, через Испанию прошли и крупнейшие военачальники — Малиновский, генерал Кузнецов. Я должен сказать, что первое слово, которое я выучил по-русски — «товарищ». Это был инструктор, который меня научил обращаться с «Максимом» — с пулеметом. Поэтому когда началась Отечественная война, для нас не было выбора. Хотя до этого у нас уже возникли некоторые разногласия с советским правительством. Мы не понимали пакта о ненападении. Чтобы мы общались с этими фашистами, с палачами Герники? Но пришло время, на стадионе «Динамо» была создана Первая отдельная мотострелковая бригада особого назначения. В нее вступили испанцы, но не только испанцы. Там были интернационалисты — немцы, итальянцы, литовцы, латыши, болгары, венгры и так далее. Между прочим, я приглашен сейчас специально на открытие памятной доски на стадионе «Динамо», где будет вечер, если можно так сказать. Это будет другой разговор, потому что мы, испанцы давно, давно боремся, чтобы нам разрешили воздвигнуть скромный памятник нашим ребятам, которые отдали жизнь за советскую родину. И получилось просто кощунство, когда открыли памятник под Новгородом легионерам Голубой дивизии. Которые помогли Гитлеру, которые осквернили Петергоф, которые помогли душить ленинградцев во время блокады. А мы, то есть наши ребята, которые боролись за советскую власть не смогли поставить своим памятник… Потом скажу, не помню как по-русски. Незаконнорожденные победы, если можно так сказать. Мы начали добиваться разрешения еще при Горбачеве. Тогда было много еще в живых ветеранов. Мы только просили разрешения. Отказ. Мы обратились к первому секретарю городского комитета… московского городского комитета партии. Борису Николаевичу Ельцину. Отказ. Между прочим, с большими, то есть словами ребята, как хорошо вы поступаете, что… В 50-летие победы обратились к Лужкову. Мы хотели скромный, маленький памятник. Нас попросили сказать конкретно, что мы хотим. После многочисленных отказов мы получили из Моссовета письмо, где было написано, что в Москве до 2020 года не будет воздвигнуто никаких памятников. Мы говорили, что мы до этого времени не доживем. Короче, в Мадриде, недалеко от столицы воздвигнут памятник советским добровольцам, которые погибли в Испании. 187 человек погибли в Испанской войне. Они поименно, на русском и на испанском языке. Это очень красивый памятник. Испанцам нет такого памятника. Лужков сделал контрпредложение. Конечно, говорит, я мальчишкой тогда был. На Поклонной горе, на аллее славы первый памятник будет испанцам. Но почему не маленькая часовня? Я говорю, при чем тут часовня? Большинство испанцев было неверующих, коммунисты. При чем тут часовня? Но и на часовню не нашли денег. До сих пор ничего не сделали. Обидно не только для нас. Для общего дела, которое мы защищали. И тем более, когда нашлись люди, которые позволили на советской земле воздвигнуть памятник головорезам-гитлеровцам.

* * *

— Илья Григорьевич, Вы знали мужа Анны Ивановны Виеске?

— Я оплакивал его смерть. Это отличный… Это герой из героев.

— А кто он был?

— Испанец. У меня он был диверсант. Он был еще молод, и я не знаю кем бы он стал в мирное время. Он был герой, именно герой, который мог наносить урон противнику, оставаясь в живых.

— А как Вы с ним познакомились?

— А я познакомился с ним… Взял его к себе через Доминго Унгрию.

— Анна Ивановна, а как Вы с ним познакомились?

А.И.: Я кончила в 42-м году педагогическое училище. А школы в Москве не работали. И меня райком комсомола направил работать на стадион «Локомотив» в детскую спортивную школу. Тогда карточная система была, без карточек существовать было невозможно, я пошла. Тем более райком комсомола мне поручил такую работу. А на территории стадиона «Локомотив» была школа большая очень и в этой школе формировалась интернациональная бригада. Там были испанцы, вьетнамцы, болгары, чехи. И я познакомилась там с ним, причем познакомила меня моя подруга.

— А как?

А.И.: Моя подруга какое-то время не работала, а без карточек существовать было трудно. И она попросила меня: Аня, познакомь меня с кем-нибудь из испанцев. А я никого не знаю, я с ними не общаюсь. Она говорит хорошо, ладно. Вечером пойдем с тобой на танцы. Я отвечаю — нет. (Я поступила в то время в педагогический институт на географический факультет). У меня сегодня астрономия, я пропустить ни в коем случае не могу. На танцы я вообще не хожу, мне некогда, я работаю, а по вечерам… Но тем не менее она пошла и познакомилась с одним испанцем. На второй день я иду на работу, а она сидит с ним на лавочке. Мы поздоровались, и я прошла мимо. Через некоторое время она мне говорит: У него есть товарищ, ходит все время с нами, давай я тебя с ним познакомлю. Я опять отказалась потому что, во-первых он — иностранец, во-вторых мне это просто не нужно. У меня был молодой человек, который был на фронте. Нет, нет. Она говорит: Ну, один раз хоть с нами сходи, хоть куда-нибудь, в кино или на танцы. Ну куда-нибудь один раз. И она приводит… У нас такая комнатушка была, конторка. Она приводит его и говорит: Познакомьтесь. Он говорит: Володя. У меня сразу сомнение возникло: Володя — русское имя, а она меня знакомит с испанцем. Я отвечаю: Нина. Он: А вас не Нина зовут. Я: Вас тоже не Володя зовут. Потому что была тогда конспирация, им нельзя было открывать свое имя, и они кто Григорий был… Он и Григорием был, и Володей был. Он говорит: Ну тогда пошла к черта мадре. Я говорю: Ну и ты тоже. Это было наше первое знакомство. Спустя год… Ну, они как — формируются, уезжают на фронт в партизанские отряды. Потом они опять приезжают на некоторое время, опять уезжают. Так протянулся год.

Подруга выходит замуж за своего испанца, и меня приглашают на свадьбу. Я говорю Мара, я не могу пойти, потому что мне не в чем идти. У меня было одно единственное платье. Она говорит у меня тоже одно платье. Давай мы с тобой поменяемся. Ты в моем будешь, а я в твоем. Мы поменялись, и я пришла на эту свадьбу. А Хосе — так звали Володю — меня, видимо, запомнил. Мы так по диагонали сидели за столом. И он приглашает меня танцевать. Анхел, по-моему это был один единственный испанец, который не умел танцевать? Да? А, вообще, испанцы — народ веселый, жизнерадостный, и умеют танцевать и петь. Тем более музыкальный слух у них отличный. Он знал только одну песню — "По долинам и по взгорьям" и больше ни одной песни, слуха никакого нет. Он испортил мне все туфли. А у меня туфли были новые. Продали карточку на мыло, на чай, талончики и купили туфли. Единственные были туфли, и он их испортил. И он говорит: Вот я привезу с задания, мы привозим много, нам выдают, девать некуда, я куплю туфли, не переживайте. Ну, конечно, никаких туфель не было куплено.

И вот после этой свадьбы они опять уезжают на фронт. Прошел еще год. У них рождается сын, Федерико. И меня приглашают крестной, а Хосе приглашают крестным. Мы опять с ним встречаемся. Судьба. Да. Встретились опять. Он говорит: Аня, давайте мы с вами поженимся, и у нас скоро будет ребенок. Я говорю — нет, я учусь в институте, война еще не кончилась… В 1945-м году исполняется год этому мальчику. Опять мы встречаемся. Видимо, судьба была нам пожениться. Когда я привела его познакомиться с мамой, то она сразу сказала: Аня, ты за него замуж не выйдешь. Говорить по-русски не умеет…

— Действительно не умел?

А.И.: Ну, вообще, он плохо говорил по-русски. И потом он кудрявый был и черный. Она говорит какой-то негр, на негра похож. А повлиял на нашу свадьбу директор педагогического училища. Я жила при педагогическом училище, потому что папе дали там комнату. Он истопником работал. Мы жили в этой комнатке. Она говорит Знаешь, Аня, ты пригласи его для беседы, я с ним хочу поговорить. Ну, я пригласила его, она с ним поговорила. Потом говорит: Ну что ты дружишь с какими-то мальчишками. Ты посмотри, какой солидный человек. Он старше тебя на девять лет и боевая такая характеристика. Он воевал в Испании, воевал здесь. По-моему он очень достойный человек.

Идем мы расписываться. Около нашего дома на 9-й Сокольнической был ЗАГС. Приходим туда. Я говорю: "Знаешь, Хосе, я раздумала. Мне надо кончить институт, давай лучше в другой раз". Он отвечает: Ты что! Я уже объявил всем в части, меня уже все поздравляют. В какое ты положение меня ставишь! Нет, мы распишемся. Расписались. В 1952 году 31 декабря он получил советское гражданство. Новый год 1953 он встречал уже гражданином Советского Союза. Это меня немножко успокоило.

— Илья Григорьевич, а как воевал Хосе?

И.Г.: Воевал так: если ему давали задание, то можно было быть уверенным, что оно будет выполнено.

— Бывало такое, чтобы он не выполнял задание?

И.Г.: Нет. В самых сложных условиях, на Северном Кавказе, когда вероятность выполнения не была высокопроцентная, он выполнял.

— Как ему удалось остаться в живых?

И.Г.: А он сообразительный такой. Сообразительный, смекалистый и выносливый. В нашем деле нужны сообразительность и выносливость. У него было то и другое.

— Скажите, Анна Ивановна была ему достойной женой?

И.Г.: Я думаю, лучше нее не подыскать.

А.И.: Спасибо.

— А дети у вас были?

А.И.: В 1946 году родилась дочь. А у нас на свадьбе была жена одного из испанцев — Кармен. И она очень красиво танцевала, очень. Испанские танцы. И моя мама влюбилась в эту женщину. И говорит: Аня, если у тебя будет дочка, то мы назовем ее обязательно Кармен. Родилась дочка, и назвали ее действительно Кармен. Мама мне говорит: Аня, мы же — рязанские. По-христиански мы же должны ее покрестить в церкви. Она пошла в церковь, чтобы договориться. На Преображенской площади — там, где построили метро, стояла очень красивая церквушка. Очень. Ее снесли, к сожалению. Мама приходит к батюшке, приносит метрику. Там написано: Виеска Кармен Хозеевна. Понимаете? Батюшка говорит: Вы знаете, она ведь у вас — католичка. Мы не имеем права ее крестить в русской церкви. Мама говорит: Да как же это так? Я же — рязанская. Мать — рязанская. Мы христиане. А батюшка говорит: нет, все равно. Вот крестины стоят 75 рублей, а вы заплатите 150. Тогда мы вас перекрестим. Тогда мы вашу дочку и внучку перекрестим. После крещения ей дали имя Катерина. Русское. Но мать после этого не ходила в церковь лет десять. Как же так? Значит можно бога купить? Если нельзя значит нельзя. Крестили — взяли в два раза больше.

Так что дочь моя — крещеная Катерина, а так Виеска Кармен Хозеевна.

— Вы были счастливы?

А.И.: Я счастлива была. Почему — потому что он очень отзывчивый. Он очень хороший человек. Но только у него было очень плохое здоровье. Буквально в 1949 году он заболел туберкулезом. И болел очень много лет. Почему? Во-первых, он в Испании сидел в концлагере, во Франции сидел в концлагере. А в Испании вообще был приговорен к смертной казни. Его заменили 30 лет тюрьмы.

Анхел: Это в 34 году? Хосе Виеске — участник Октябрьского восстания горняков в Астурии. Горняки тогда восстали и в течение двух недель установили советскую власть. Это восстание было жестоко подавлено генералом Франко при помощи марокканского легиона. Хосе Виеска — один из участников этого восстания. Муж Анны Ивановны. Был сначала приговорен к смертной казни, а потом все-таки освободили из тюрьмы с победой народного фронта 36 года.

А.И.: Да, в 34 году, точно. И в концлагерь, когда республика потерпела поражение, его посадили, он два года сидел в концлагере во Франции. И конечно здоровье было подорвано.

— И четыре года войны в России.

А.И.: Да, и потом в России. И поэтому здоровье, конечно подорвано.

— Илья Григорьевич, скажите, а Хосе когда-нибудь жаловался на здоровье, когда воевал?

И.Г.: Я не помню, чтобы кто-нибудь жаловался на здоровье. Удивительное дело. Я сам в Гражданскую войну ни разу по болезни не был. И в Великую Отечественную войну я почти четыре года не знал болезней.

— Некогда было болеть?

И.Г.: Невозможно. Что-то заболит, и сам какие-то средства примешь и никуда не идешь.

— Ну, самое главное лекарство — спирт?

И.Г.: Да.


Эркебек Абдулаев

Перед моей второй командировкой в Афганистан «дед» Старинов показал мне югославский журнал со статьей о подземной войне во Вьетнаме. Сразу мелькнула мысль: да ведь что-то похожее существует и в Афгане! Дело в том, что еще, пожалуй, со времен Александра Македонского афганцы роют подземные туннели-водоводы — кяризы. В этой знойной, высушенной солнцем стране выжить можно только за счет грунтовых вод. И поэтому из поколения в поколение копают крестьяне колодцы, порой глубиной до 50 метров, соединяя их между собой подземными ходами. Почти каждая деревня имеет вокруг широко разветвленную сеть кяризов, по которым сочится живительная влага, сливаясь в тонкие ручейки и где-то за сотни метров выходя на поверхность, чтобы дать жизнь садам и виноградникам.

Но кяризы во все времена и при всех войнах служили надежным убежищем от более сильного врага. С самого начала боевых действий в Афганистане Советская Армия также столкнулась с проблемой подземных партизан. Правда, наши саперы не очень-то церемонились, к месту и не к месту применяя взрывчатку и бензин, оставляя после себя огромные воронки на местах взорванных колодцев. Вода, естественно, прекращала поступать на поля, а крестьяне, оставшись без пропитания, уходили к моджахедам.

По агентурным данным, душманы постоянно совершенствовали системы подземных коммуникаций. Однако в нашем распоряжении было мало конкретных схем подземных сооружений. Впрочем, иначе и быть не могло. Ведь разрозненные отряды самообороны, часто воюющие не только с нами, но и между собой, строили эти ходы и убежища кому как вздумается и строго хранили их тайну от врагов и от друзей.

Огромный яблоневый сад, где располагалась школа, был пронизан сетью неизученных кяризов. Это навело меня на мысль включить в план обучения афганского спецназа тему подземной войны.

В первом наборе у нас было всего 28 курсантов. Все они — храбрые вояки, бывшие моджахеды, со стажем боевых действий от двух до шести лет — в том числе и против Советской Армии. Но даже эти закаленные бойцы не горели желанием лезть под землю. Я и подавно, пуще всяких мин-ловушек или удара кинжалом из-за угла боялся змей и скорпионов, которыми кишмя кишит любой афганский колодец.

Наши уроки состояли из двух частей: краткой теоретической подготовки и полевых занятий с использованием боевых средств.

Начинали с инженерной разведки подходов к колодцам и с выставления двух групп прикрытия. Перед применением взрывчатки курсанты должны были громко прокричать в колодец (с соблюдением мер предосторожности, чтобы не схлопотать снизу пулю) требование выйти на поверхность всем, кто там находится. Затем следовало бросить две гранаты РГД-5. Осколочные Ф-1 под землей не так эффективны. После этого полагалось повторить приказ и предупредить, что кяриз сейчас будет подорван.

Глубина колодца определялась либо по звуку падения брошенного камня, либо с помощью солнечного «зайчика», направляемого вниз зеркалом. Если обнаруживались непросматриваемые зоны, на веревке нужной длины закидывали гранату. И лишь после этого на детонирующем шнуре опускали заряд взрывчатки.

В качестве заряда обычно использовали имевшиеся в изобилии трофейные противотранспортные итальянские мины. Как только мина достигала дна, на другом отрезке детонирующего шнура длиной 3–4 метра опускался второй заряд весом 800 граммов. Оба шнура наверху соединялись вместе, и к ним крепился запал УЗРГМ от ручной гранаты. Чтобы случайно не сорвался в колодец, его просто придавливали камнем или цепляли за вбитый колышек.

Тренированному расчету из двух человек на подготовку подрыва 20-метрового колодца требовалось около трех минут. После этого нужно было выдернуть кольцо, и отпустить скобу гранатного запала и через четыре секунды раздавался взрыв. Подрывникам, которым достаточно было отскочить от заряда на 5–6 метров, оставалось лишь уворачиваться от камней, как из жерла вулкана, вылетавших из колодца.

Хитрость такого способа подрыва заключалась в том, что верхний заряд взрывался на доли секунды раньше нижнего и плотно закупоривал газами колодец. Ударная волна нижнего заряда, отразившись от верхнего облака газов, устремлялась обратно вниз и в боковые ходы и туннели. Пространство между двумя зарядами оказывалось в зоне смертельного избыточного давления: этот прием мы назвали "стереофоническим эффектом".

Вернувшись из командировки, я вновь пришел к «Деду», чтобы обсудить с ним результаты его идеи. Эта статья до сих пор хранится у И.Г. Старинова (Прим. ред. — И.К.).


Ирина Ильинична Комарова

Илью Григорьевича окружает множество людей, которые были его ближайшими сподвижниками, дорогими его сердцу учениками и, безусловно, лучше меня знающими Илью Григорьевича, имеющими больше права поделиться своими мыслями о нем, как о человеке и как о профессионале.

С чего бы я начала свой рассказ об Илье Григорьевиче? Для кого-то он — родоначальник российского спецназа, для кого-то — ведущий теоретик партизанской войны. Для меня он человек, который выстоял! Он выстоял в тех ситуациях, когда многие люди ломались. И не только выстоял, выжил, но выполнил главную заповедь солдата — сохранил боеспособность.

Я познакомилась с Ильей Григорьевичем Стариновым в 1995 году. О нем в журнале "Солдат удачи", в котором я работала, была опубликована статья, и мы вместе с ее автором поехали отвезти гонорар и журналы Илье Григорьевичу. В то время Старинов у меня ассоциировался слабо с какими-то школьными воспоминаниями: что-то в школе нам говорили, но что…?

Нас тепло встретили Илья Григорьевич и его супруга Татьяна Петровна Матросова.

Вслед за этой встречей были другие. К тому времени мы уже создали альманах «Вымпел». Тогда то один из учеников «деда» — так его называют за глаза — Эркебек Абдулаев и предложил издать в «Вымпеле» книгу Ильи Григорьевича. Старинову исполнилось девяносто два года, когда мы начали работу над его рукописью "Записки диверсанта". Но Старинов уже в то время писал плохо. Подводили глаза. Поэтому мы начали работать с диктофоном. Он надиктовывал записи, а потом они расшифровывались. Расшифрованные записи вновь прочитывались Илье Григорьевичу, и он вновь их правил. Так родилась первая книга. Так родилась вторая, так рождалась третья. Он писал их не для славы, а для тех, кто сегодня защищает свое Отечество и тем, кто будет защищать его завтра.

Готовя к изданию его книгу, "Записки диверсанта", а позднее "Мины замедленного действия" я имела возможность познакомиться не только с личным архивом Ильи Григорьевича, но и с теми многочисленными документами, которые разбросаны по многим военным архивам.

За многочисленными рапортами, докладными записками, письмами с просьбой разобраться открывается образ человека феноменальной работоспособности и стремящегося часто во вред себе отстоять правильность своей позиции.

Как исследователь Илья Григорьевич имел уникальную возможность обследовать результаты диверсионных действий партизан сразу же после освобождения территорий. В его личном архиве сохранились целые тома таких обследований. Поэтому лучше чем он никто не знал кто, где и что взорвал. И те выводы, которые были им сделаны по результатам этих обследований не простили бы никакому другому специалисту, только ему.

Нет ни одного человека, сыгравшего роль в жизни нашей страны, которого бы Старинов не знал, и который бы не знал его. Список этот огромен и удивителен! Это Махно и Буденный, Якир и Берзин, Сталин и Хрущев. Кстати Брежнев какое-то время находился в его подчинении. Он был хорошо знаком с лидерами Коминтерна Георгом Димитровым, Пальмиро Тольятти, Долорес Ибаррури. С последней он находился в переписке вплоть до ее смерти.

Кстати, когда нынешний король Испании вступил на престол, он прислал Илье Григорьевичу приглашение поселиться в Испании, где ему выделяли четырех-комнатную квартиру в Мадриде. Однако, поблагодарив Его Величество, Старинов сказал, что в его возрасте Родину не меняют.

Что меня поразило в период работы над книгой и продолжает поражать по сей день — это глубина и острота его мысли, фундаментальность и неординарность идей, которые не всегда доступны пониманию его более молодых собеседников.

Многие сейчас бросились пересматривать историю, но всякому ли это право дано? Мне кажется, что вряд ли есть другой такой человек, который участвовал в четырех войнах, не только подготовил количество учеников, которые составили бы армию. Он был причастен к выработке решений не только тактического, но и стратегического уровня. Тем более, что рассматривал он эти события не с точки зрения человека, желающего показать свое место в истории и уж тем более не с точки зрения человека желающего очернить кого-то. Он стремился дать ключ к правильным решениям новому поколению.

Если уж пошла тенденция пересматривать историю, то может быть стоит сегодня восстановить справедливость в отношении этого человека. Сегодня такое время, что нам это нужнее, чем ему.

Кстати последние несколько лет его ученики неоднократно обращались в разные инстанции о присвоении Илье Григорьевичу звания Героя.

Как-то я спросила его, а если бы вам сегодня присвоили звание Героя России, как бы вы к этом отнеслись. Илья Григорьевич, помолчав, бросил фразу: "А зачем?!"

Я иногда задумываюсь над секретом его долголетия. Их — пять. Первый — одержимость своим делом. Второй — неуспокоенность и любопытство. Третий — доброта и человеколюбие. Четвертый — любовь к Отечеству. Пятый — любовь к женщине.

Загрузка...