Солнечные часы

Через несколько дней бригада нашего ремесленного училища выезжает в Донбасс. Едем и мы трое. Когда-то мы строили город-игрушку для детей. Теперь из праха мы будем восстанавливать дома, заводы, шахты.

Сегодня Этери повела Саура и меня к подножию Мтацмиды. Мы сели в вагон фуникулера и через несколько минут уже были на вершине горы. Отсюда мы долго любовались городом. С высоты его дворцы, проспекты, мосты кажутся игрушечными. Но весь город бесконечно огромен. Есть что-то сказочное в этом лабиринте улиц и площадей. Облитый солнечным светом, как воздушным золотом, весь в зелени пышных чинар и стройных кипарисов, блистающий мрамором дворцов и переливами Куры, город кажется живой фантазией.

— Этери, тебе не жалко покидать Тбилиси?

— Жалко, — отвечает девушка. — Но я хочу ехать с вами.

Счастливо улыбаясь, Саур шепчет:

— Этери молодец, какой молодец! — И опять напоминает мне: — Ты обещал написать целую большую тетрадку. Пиши, пожалуйста, пиши, ну!

Я сказал:

— Сегодня же начну. Будем писать вместе. Что забуду, вы напомните, ладно? А когда приедем, прочтем нашим новым товарищам.

— И покажем им зеленый сундучок, — добавляет Этери.

— Обязательно, — подтверждаю я.

У подошвы хребта

Зовут меня Ваня. Я казак, родился и до четырнадцати лет жил в Цимле, на Дону. Когда теперь, два года спустя, я хочу представить себя в своей родной станице, то почему-то вижу себя сидящим верхом на бочке в реке. Бочка тихонько плывет по течению, упруго опускается в воду и поднимается вновь, а я шлепаю босыми пятками по ее крутым, гулким бокам и без всякого интереса (ах, теперь бы побывать там!) смотрю на трехоконные домики, которые поднимаются вверх по крутому берегу и теряются в зарослях виноградников.

Дальше Ростова я никуда не выезжал.

И вдруг, совершенно неожиданно, оказался у самой подошвы Кавказского хребта, в городе Нальчике. Приехал я туда с отцом, как только немцы стали приближаться к Ростову. Устроив меня на квартиру у одинокой кабардинки, отец вернулся на Дон и вступил в казачий полк, а я был принят в школу и продолжал учиться.

Сначала я очень скучал: куда ни посмотришь, всё горы и горы. Так тянуло домой, в родную станицу, что все на свете потеряла для меня вкус. Правда, горы в Нальчике очень красивы: покрытые лесами, они зелены, курчавы, а осенью багровы, как пожар. Но я был как только что пересаженная виноградная лоза: все во мне никло. Не знаю, чем бы это кончилось, если бы я не подружился с Сауром.

Сказка о голубой птице

В классе ко мне подошел мальчик моего возраста, узколицый, с прямыми черными волосами и темными, будто тающими глазами. Он таинственно спросил:

— Правда, что ты с тихого Дона?

— Правда, — ответил я.

Он посмотрел на меня, как на чудо, и отошел.

А на другой день поменялся с моим соседом местом и перетащил в мою парту книги, завтрак и кепку. Уселся рядом и потребовал:

— Расскажи мне про Дон.

Вечером он пришел ко мне домой. Я долго рассказывал ему про нашу станицу и про «волшебный» напиток — «Цимлянское игристое», которое делают из смеси двух сортов нашего винограда. Увлекшись воспоминаниями, я даже прочитал стихи Пушкина:

Он слушал молча и глядел на меня немигающими, внимательными глазами. Потом сказал:

— На свете есть много волшебного. Ты про голубой камень слыхал?

Про голубой камень я ничего не слышал и попросил его рассказать, но он ответил:

— Потом. Мы будем с тобой дружить долго.

Мы действительно стали дружить.

Как и у меня, у Саура в Нальчике не было никого из родственников. Отец его, агент Кабторга, находился в постоянных разъездах, мать умерла, когда Сауру было семь лет. Это нас сблизило. Мне очень нравились в Сауре его мечтательность и любовь к сказкам. Слушал он сказки с увлечением и сам мог их рассказывать без конца. Он и к жизни относился, как к сказке, и всегда ждал от нее самого необыкновенного.

Но одну сказку, сказку о голубом камне, он все еще только обещал рассказать мне, а когда я напоминал, всякий раз отвечал, что наша дружба долгая. Я терпеливо ждал.

Однажды, когда мы возвращались из школы, Саур многозначительно сказал:

— Сегодня я приду к тебе и расскажу про голубой камень. Сегодня можно.

— Почему же только сегодня?

Он таинственно ответил:

— Узнаешь потом.

Вот что рассказал мне в тот вечер Саур:

— Давным-давно жила на Кавказе птица — гордая, как орел, смелая, как сокол, вольная, как ветер. Глаза ее были подобны звездам, клюв и лапки отливали серебром, а шелковые перья сияли небесной лазурью. Птица летала над землей и с высоты смотрела, как живут люди. Иногда она спускалась к людским жилищам, озаряла аул голубым сиянием и гостила у людей. Люди кормили ее сладкими ягодами, поили из рук ключевой водой. Погостив, птица улетала, а в ауле начиналась новая, счастливая жизнь. Люди постигали искусные ремесла, строили себе красивые жилища, снимали богатые урожаи. Радостен и животворящ был труд людей, и звали в народе те аулы голубыми.

Узнал про это злой хан, властитель земли, и разгорелся злобой.

«Кто смел нарушать мои законы? — гневно крикнул он. — Не хочу, чтоб люди были счастливы. Счастливые забудут аллаха, а мне перестанут платить долю от своих трудов».

И приказал злой хан своим слугам поймать голубую птицу и в железной клетке доставить ее во дворец.

Разъехались слуги по аулам, переоделись странниками, ждут. Вот видит один из них: озарилось все вокруг голубым сиянием, и с неба в аул слетела голубая птица. Бросились к ней люди, кормят сладкими ягодами, поят ключевой водой. Подошел и ханский слуга. Стал он перед птицей на колени и протянул ей на ладони душистую ягоду. Склонилась к его руке доверчивая птица, а он схватил ее за шелковое крыло, вскочил на коня и помчался к злому хану.

И убил хан голубую птицу. Он проколол длинной иглой ее сердце и по капле выпил ее кровь. А потом слуги отнесли птицу на высокую скалу, зарыли ее там и поставили воинов, чтобы никто не похитил мертвую птицу.

Всю ночь простояла стража, томимая непонятным страхом, а утром, когда на краю неба вспыхнули первые лучи, воины увидели, что вся скала стала голубой, как перья чудесной птицы.

Затрепетал хан от страха, когда узнал о таком чуде. Приказал он согнать людей со всех аулов, чтобы днем и ночью сыпали они землю на могилу птицы. И выросла на том месте новая гора и заросла густым лесом, и потерялся к голубой скале всякий след. Так похоронили люди свое счастье под громадою земли…

Саур умолк, неподвижно глядя блестящими глазами куда-то мимо меня.

Я сказал:

— Это очень печальный конец. Нехороший конец.

— Это не конец, — перевел на меня строгий взгляд Саур. — Зачем такой конец! Человек без счастья жить не может.

Он опять помолчал и уже с торжеством закончил свой рассказ:

— Много сотен лет прошло с тех пор, как выросла гора над могилой голубой птицы. Много человеческих поколений сменилось на земле. Никто уже не знал места, где спит вечным сном голубая птица, а с нею и счастье человека. Только в мечтах и преданиях осталось оно. И вдруг опять засиял голубой свет.

Шел горной тропой путник. Истомила его жажда. Свернул он с тропы, чтобы напиться из гремучего ручья. Наклонился и видит: лежит под струистой водой маленький голубой камешек и, как звездочка, мерцает голубыми лучами. Взял путник голубой камень и бережно принес на груди в свой аул. И зацвел аул счастливой жизнью, как тысячу лет назад. И все поняли, что камешек этот от голубой скалы, где спит голубая птица. Подземные воды вынесли его на поверхность земли и принесли в дар человеку.

Недолго цвел аул. Новый хан спалил его дотла, а камень велел бросить в далекое море. Но разве можно остановить человека на его пути к счастью! Многие века люди искали ход к голубой скале. Одни из них погибли под обвалами, другие умерли в узких штольнях от удушья. Но в каждом ауле каждое поколение посылало новых смельчаков на поиски счастливого камня. И вспыхнул голубой свет, и потянулись к нему люди всей земли… Теперь хороший конец? — с торжеством спросил Саур.

— Хороший, — сказал я. — Но почему ты раньше не мог рассказать мне эту сказку?

— Почему? А ты поверил бы? Нет. А теперь я покажу тебе человека, про которого люди говорят, что он прикасается к голубому камню. Вчера он опять пришел в Нальчик.

Я даже привскочил:

— Саур! Ты веришь в эту сказку?!

По лицу Саура разлилось смущение. Он виновато улыбнулся и, отведя в сторону глаза, сказал:

— Зачем верить?.. Нет… Но, понимаешь, тут, может, есть наука… Ну, химия, например…

— В голубой птице?!

— Не в птице. Птицы, может, и не было. В камне.

И уже более решительно объяснил:

— Ну, есть растения, которые лечат? Есть. Есть полезные для здоровья минералы? Есть. Соль, например. Может, и голубой камень — такой же минерал, только полезней всех других.

Не зная, что на это ответить, я молчал.

Человек с зеленым сундучком

Однажды я шел в школу. На углу, у водоразборной колонки, женщина брала воду. Хрустальная струя звонко била в цебарку и наполняла ее пенящейся прохладной водой. К колонке легкими шагами подошел пожилой кабардинец. Он опустился на колено, припал к ведру, стал пить. В это время с пыльной дороги свернула огромная рыжая корова с тугим, полным молока выменем. Остановилась, нагнула голову и агатовыми глазами уставилась на цебарку. Несмотря на раннее утро, было жарко, и корова тянулась к воде. Кабардинец поднялся, вытер рукавом губы. Он строго посмотрел на корову из-под седых козырьков-бровей и что-то сказал ей по-кабардински. Женщина засмеялась, а корова повернулась и пошла прочь.

— Что он сказал? — спросил я женщину.

Продолжая смеяться, женщина ответила:

— «Иди, иди, — сказал, — молоко-то, небось, по двенадцати рублей сбываешь! Иди!»

Мне этот человек показался забавным, и я пошел за ним. Я то обгонял его, то вновь отставал. Одет он был в рыжую, поношенную черкеску, на ногах светлые остроконечные чувяки, на голове белая войлочная шляпа. Шел он удивительно легким шагом, хотя нес за спиной небольшой зеленый сундучок. Человек был худощав, длинноног. Загорелое, с бритым подбородком и седыми усами лицо его иссекли мелкие морщинки, но темные глаза смотрели молодо и задорно. Задев на ходу за веточку платана и слегка надломив ее, он быстро повернулся, приподнял шляпу и что-то учтиво сказал дереву. Прошел несколько шагов — и вернулся к нему. С виноватым видом достал из кармана ленточку, перевязал обломанную ветку и пошел дальше. Вдруг заметил отломанную планку на ставне какого-то дома, легко снял с плеч сундучок, вынул оттуда молоток и гвозди и прибил планку. Качнул одобрительно головой и пошел дальше.

Забыв обо всем на свете, я шел и шел за этим необычным человеком. Я был уверен, что он меня не замечает. Но он вдруг остановился, показал пальцем сначала на мои книги, потом в сторону школы и, смеясь глазами, сказал:

— Туда, туда иди. Арифметика, геометрия, физика. Туда.

Я смутился, неловко повернулся и побрел в школу.

Этери

— Слушай, что такое «бичо»? — спросил Саур, когда я, чуть не опоздав, вбежал в класс.

— Не знаю, — ответил я. — Мало ли разных слов на свете!

Саур рассеянно скользнул взглядом по моему лицу и прошептал:

— Странная девочка! Очень странная. Говорит: «бичо». Это я — бичо?

Вошел учитель, и начался урок. Но Саур слушал плохо. Занятый какими-то своими мыслями, он все время недоуменно поводил бровями. На перемене он отвел меня в уголок коридора и там, все с тем же недоумением на лице, шепотом рассказал:

— Я иду в школу. Иду, никого не трогаю — зачем трогать! А она подходит и говорит: «Здравствуй, бичо! Как пройти…»

— Кто «она»?

— Девочка. Очень странная девочка. На глазах слез нет, совсем сухие глаза, а плачут… И говорит: «Здравствуй, бичо! Как пройти в Пятигорск?» Я сказал: «Зачем идти? Пятигорск далеко. Надо ехать», И отвел ее к автобусной станции. Я отдал ей все вишни, что купил себе на завтрак. Она их ела, а глаза плакали. Я сказал: «Зачем ты плачешь? У тебя нет денег на билет? Так сиди и жди: я приду и принесу тебе деньги». Но она сказала: «Нет, бичо, я не плачу». И я ушел. Очень странная девочка!

— Почему же ты не расспросил: кто она, откуда идет и зачем называет тебя непонятным словом? — удивился я.

Но Саур молчал и смущенно смотрел в угол. До конца уроков он оставался задумчивым и рассеянным, а в конце сказал мне:

— Нету денег. Откуда у нее деньги? Она сидит там и плачет. Не люблю, когда плачут. Пойдем к ней, ну?

Мы свернули на широчайшую Степную улицу и зашагали к большому, далеко видному зданию автотранса. По дороге я пытался рассказать Сауру о моей встрече с забавным кабардинцем, но он почти не слушал и все повторял:

— Я Саур, Саур Ханаев. Зачем «бичо»?

Чем ближе мы подходили к станции, тем больше он волновался, а у самого здания неожиданно сказал:

— Пойдем домой.

— Как же так? — ответил я. — Надо посмотреть.

И только свернули за угол, как на скамье для пассажиров увидели одиноко сидящую девочку. Очевидно, автобус недавно отошел и увез всех пассажиров, кроме этой странной девочки.

Я тотчас догадался, что это она. Догадался по глазам. Действительно, темно-карие, с влажным блеском глаза девочки были такие печальные, будто на сердце у нее лежало неизгладимое горе. Увидя нас, девочка улыбнулась и встала. От улыбки лицо ее озарилось, но глаза продолжали смотреть грустно, и это напомнило мне один летний день, когда светило солнце и шел дождь.

— Девочка, почему же ты не уехала?

Она разжала руку, и в ней мы увидели трехрублевую бумажку.

— У меня не хватило денег.

— Мы тебе дадим денег, — живо сказал Саур. — В пять часов идет еще автобус. Не надо плакать — зачем?

— Да я не плачу, бичо, что ты! — удивилась девочка.

Я с любопытством рассматривал ее. Тонкая и стройная, она скорее была похожа на мальчика, если бы не черные косы, перекинутые на грудь, и не кротость нежного, покрытого золотистым загаром лица. Никакого багажа. Кроме тощего рюкзака, у нее не было вещей. Я спросил:

— Откуда ты, девочка?

— Из Тбилиси.

— Из Тбилиси?! — в один голос воскликнули мы с Сауром.

Мы жили у подошвы зеленых гор, за которыми, сверкая на солнце вечными снегами, поднимался к небу Кавказский хребет. Мы знали, что за хребтом, таким высоким, что на его вершинах ночуют звезды, под ярким солнцем раскинулся большой древний город, и он нам представлялся манящим, далеким и недосягаемым.

— Из Тбилиси, — повторили мы уже тихо и вздохнули.

Потом уселись на скамью. Девочка села между нами, и мы принялись расспрашивать ее.

Девочка охотно рассказала, что она — воспитанница детского дома, ни отца, ни матери у нее нет, а есть только старшая сестра Анико. Анико была на фронте фельдшерицей, долго не слала вестей о себе, и вдруг пришло письмо с коротким извещением, что она тяжело ранена и лежит в госпитале в Пятигорске. Девочка недолго размышляла, попросилась с одним военным в машину и поехала. Но под Нальчиком, в селении Большой аул, в машине что-то испортилось, она стала на ремонт, и девочка пошла пешком.

Рассказывая, она доверчиво смотрела нам в лица, а из ее глаз на нас лились тепло и кроткая грусть.

Потом мы долго расспрашивали о Тбилиси, об ущельях и скалах Военно-Грузинской дороги и не замечали, что к станции подходят люди и занимают очередь у кассы. А когда заметили, то вдруг вспомнили, что ни у меня, ни у Саура денег нет. Мы посоветовались и побежали на толкучку, чтобы продать свои кепки.

Когда мы вернулись, люди уже садились в автобус. Мы едва успели купить билет и усадить девочку в машину. Уже на ходу сунули ей промасленный кулек с теплыми пирожками, которые тут же купили на оставшиеся три рубля. Автобус двинулся. Мы подняли руки к голове, чтобы снять кепки и помахать ими, но кепок не было, и мы стали махать руками. Вдруг Саур сорвался с места и помчался за автобусом. Вернувшись, он сказал:

— Этери.

— Что — Этери? — не понял я.

— Я спросил, как ее зовут. Она сказала: Этери.

— А-а… — протянул я, для чего-то стараясь казаться равнодушным. Но не выдержал и с удивлением сказал: — Какое серебряное имя!..

Байрам, несущий счастье

Не знаю почему, встреча с Этери наполнила меня каким-то новым, очень приятным и в то же время тревожным чувством. Когда я думал о ней, мне почему-то хотелось сделать что-нибудь такое, от чего людям стало бы лучше жить на свете. Я стал мечтать, и мои мысли обратились к голубому камню.

«Хорошо бы, — думал я, — достать кусочек такого камня и подарить его Этери. Может быть, ее глаза не смотрели бы тогда так грустно. Нет, маленького камешка мало: надо найти большой камень и на самолете отвезти в Москву. Там разделят его между всеми полками, заводами и колхозами, и советские люди наполнятся новой силой и быстрее разобьют проклятых фашистов».

Мне и неловко было перед собой за такие наивные мечты, и в то же время я не мог от них оторваться.

«Как знать, — думал я в свое оправдание, — может быть, на самом деле есть на свете камень, который обладает необыкновенными свойствами: укрепляет человеческий организм, развивает в людях хорошие качества».

Вечером ко мне, как всегда, пришел Саур, чтобы вместе делать уроки. Я сказал:

— Ты почему не показал мне человека, который прикасается к голубому камню?

Саур удивленно ответил:

— Сам знаешь, некогда было: на станцию ходил, кепку продавал, пирожки покупал…

— За автобусом бегал, — добавил я язвительно.

Мы раскрыли тетради и принялись извлекать квадратные корни. Когда с уроками было покончено, Саур пошел к выходу:

— Завтра я покажу тебе его. Завтра.

Я ждал этого «завтра» с таким интересом, точно и в самом деле верил Сауровой сказке. Даже спал плохо.

На другой день прямо из школы мы направились на Красивую улицу, где, как говорил Саур, остановился у своих знакомых этот человек. Я знал Красивую улицу. Почему она называется так, неизвестно: она узкая, мостовая ее покорежилась, деревья худосочные. В Нальчике есть улицы куда более красивые.

Шагая рядом с Сауром, я рассказывал ему, как ловят в нашей станице знаменитую донскую селедку, а сам прислушивался к странным звукам, которые откуда-то неслись к нам. Звуки были похожи на флейту и в то же время на поющий человеческий голос. Пока мы шли, они усиливались, к ним присоединился нежный звон колокольчиков, потом все стихло.

У трехоконного домика Саур остановился и заглянул в щель забора:

— Вот он!

Я нашел другую щель и проворно прильнул к ней. Под густой липой спиной к нам сидел человек в черкеске и что-то говорил по-кабардински, а перед ним, с обращенной в пространство улыбкой, стоял пожилой мужчина, тоже в кавказской одежде, и внимательно слушал. Ясные, немигающие глаза его, казалось, смотрели прямо на солнце.

— Кто из них? — шепотом спросил я.

— Тот, что говорит.

— А что он говорит?

— Он говорит: «Это ничего, Коншобий, что глаза твои незрячи: ты видишь душой. Ходи и весели сердца людей».

Человек встал и вложил в руку слепого какой-то продолговатый, закругленный предмет, очень похожий на рог. Предмет был украшен блестящими шариками и пластинками. Слепой взял его и поднес к улыбающимся губам. И сразу воздух наполнился нежными и веселыми звуками. В них слышался и смех ребенка, и свист щегла, и быстрый, задорный цокот чьих-то каблучков. Проходивший по двору петух остановился и оторопело глянул одним глазом на музыканта. Потом вдруг распустил нарядное крыло и закружился на месте, быстро перебирая лапками. Не отрываясь от щели, затопали ногами и мы с Сауром.

Слепой перестал играть, прижал рог к сердцу и молча поклонился. Слегка протянув руку вперед, он пошел к выходу.

— Легкие у тебя, Коншобий, пальцы! — с ноткой зависти и восхищения сказал человек. — Легкие, как сон. Живи много лет!

Он пошел вслед за слепым к калитке, и я вскрикнул, узнав в нем вчерашнего забавного кабардинца.

Мы отпрянули от забора и с преувеличенным вниманием принялись рассматривать небо. Но хитрость не удалась. Человек пожал на прощание слепому руку, повернулся к нам и, смеясь глазами, сказал по-русски с чуть заметным, приятным акцентом:

— Зачем лезть в щель, когда есть дверь? Входите, юноши. Молодежи я рад всегда.

Так познакомились мы с Байрамом. Не знаю, что ему понравилось в нас, только с того дня мы проводили у него почти все наше свободное время, и он всегда радовался, когда мы к нему приходили.

Кто он был, этот удивительный человек? Сам себя он называл просто мастером. Конечно, он был мастер, но не простой, а какой-то особенный, необыкновенно интересный. Потом я много слышал о нем от людей. Люди говорили, что у него пальцы волшебные, ум как у мудреца, а душа как у ребенка. Он чинил и дырявые крыши, и дамские миниатюрные часы, и скрипучие арбы, и блестящие велосипеды. Ему всегда хотелось придумать такую вещь, какой люди еще не знали. Он изобрел музыкальные инструменты с какими-то новыми звуками, солнечные часы, необыкновенные лунные светильники и, как добрый волшебник, отдавал это людям. В кармане у него всегда была интересная игрушка. Он незаметно перекладывал ее в карман кому-нибудь из детей. Найдя ее у себя, ребенок от удивления и радости слова сказать не мог, а Байрам смотрел и смеялся.

Постоянно он работал в МТС, но его часто посылали в колхозы чинить сельскохозяйственный инвентарь; и там, где он останавливался и где слышался, веселый стук и звон его инструментов, самый воздух, говорят, делался праздничным. Он почти никогда не брал денег за свои услуги и довольствовался скромным угощением. Звали его Байрамом, несущим счастье. В Большом ауле он построил нарядный домик для своей дочери Суры и самого любимого им существа на свете — косоглазенькой, конопатенькой внучки Шумы, но сам в этом домике почти не жил и все свое имущество носил у себя за спиною, в зеленом сундучке. С сундучком он никогда не расставался. В нем были его инструменты. А что еще было, не знал никто, и каждый догадывался как хотел.

Запомнился мне первый день нашего знакомства. Мы сидели с Сауром на траве под акацией и смотрели на тонкие, коричневые от загара пальцы Байрама. В них он держал кусочек листового железа, рыжего от ржавчины и такого скучного, какой делается от старости всякая жестянка. Байрам наморщил лоб:

— Что такое? Заплата на дырявую крышу или светильник? Посмотрим.

И на наших глазах он из жестянки сделал изящный фонарик. Держа его на вытянутой ладони, он поднял вверх брови-козырьки, будто ему самому было удивительно это превращение, и сказал:

— А был мусор. Молодец, Байрам! Живи много лет!

Перед уходом мы с Сауром пошептались, и я, смущаясь, спросил Байрама, правду ли говорят люди, что он знает путь к голубой скале и что в сундучке у него есть маленький кусочек голубого камня.

Лучи его морщинок точно засияли — такое удовольствие разлилось по его лицу. Но он не ответил, а только похлопал меня по плечу и сказал:

— Приходи завтра. Люблю молодых.

Мы строим прекрасный «город»

… Конечно, мы пришли. Пришли, как только кончились уроки в школе. На этот раз мы застали у Байрама десятка три малышей из детского сада. Тут же была их молодая ясноглазая воспитательница. Малыши держались за руки и живой цепочкой окружали акацию, под которой сидел Байрам. Воспитательница поминутно оборачивалась к ребятам с призывом «Тише!» и говорила Байраму:

— Пожалуйста, что-нибудь праздничное, веселое… Ну, вы сами знаете. Мы будем так благодарны вам, Байрам… — Она запнулась — наверно, сочла неудобным назвать пожилого человека только по имени — и наугад добавила: — Иванович…

Байрам снял свою белую войлочную шляпу и, как перед собранием, сказал:

— Граждане-человечки! Как можно не сделать! Сделает Байрам. Говорите: дворец? сад? город?

— Город!.. Сад!.. Город!.. Город!.. Город!.. — старались перекричать друг друга малыши.

Байрам, склонив набок голову, внимательно слушал. Наконец все умолкли, и в тишине какой-то четырехлетний толстяк басом сказал:

— Класивый.

— Красивый город, — наклонил в знак согласия Байрам голову. — Хорошо.

Дети ушли, а Байрам сел на чурбан, прислонился спиной к дереву и закрыл глаза. Мы с Сауром переглянулись и тихонько пошли к калитке. Не открывая глаз, Байрам сказал:

— Зачем уходить? Будем строить вместе.

Мы так растерялись, что сначала ничего не ответили и только молча переминались с ноги на ногу. Потом Саур недоуменно сказал:

— Мы согласны. Только зачем тебе такие дураки? Мы ничего не умеем.

Байрам молчал. Его мохнатые брови шевелились. Он думал, молчали и мы. Наконец он открыл глаза и строго сказал:

— Пусть думает и молодой ум. Говорите, что будем строить в городе?

Мы живо вспомнили рассказ Этери о Тбилиси и наперебой стали предлагать:

— Фуникулер!

— Мосты через реку!

— Мраморный дворец!

— Зоопарк!

Через час проект был готов, и мы могли спорить на что угодно, что наш город будет самым красивым, нарядным и радостным из всех городов на свете.

Но не было материала. Мы отправились с Сауром в детский сад и потребовали созыва общего собрания. Когда все сто двадцать малышей уселись на свои стульчики, Саур замахал руками и заорал, вытаращив глаза:

— Граждане-человечки! Давай тащи склянки, обрезки, жестянки, ну?

Передние ряды в страхе шарахнулись, кое-кто захныкал, началась паника. Но тут вмешалась ясноглазая воспитательница, и все пошло на лад.

Когда на другой день мы опять пришли к человечкам, то увидели на столе живописную горку добра. Тут были разноцветные склянки, бусы и камешки, консервные коробки, винтики, гвозди, тюбики с краской, золотая и серебряная бумага, лоскутки шелковой материк, вата, бумажные цветы!.. Да просто невозможно перечислить все, что притащили ребята! Кто-то даже принес свою старенькую калошу и положил ее на самый верх горки.

Мы сгребли все это добро в корзину и потащили на Красивую улицу.

Почти месяц мы строили этот город. Мы научились сверлить и резать железо, обтачивать стекло и камни, шлифовать, ковать, лудить. Многие инструменты из зеленого сундучка побывали тогда в наших руках, и, наверно, на всю жизнь останется в моей памяти то ощущение, с каким я впервые прикасался к ним.

Здесь были плоские и трехгранные напильники, остроконечные циркули, разной формы зубила, цепкие плоскогубцы, спиральные буравы, миниатюрные щипчики, ножницы для резки жести, блестящие стамески — здесь был целый мир металлических существ, которые нестерпимо разжигали наше любопытство. Конечно, в руках у нас они вели себя сперва очень непослушно: ножницы долго отказывались резать жесть, потом вдруг стали рассекать ее решительно и быстро, но совсем не там, где надо; паяльник упрямо соскальзывал с железа; напильник отчаянно визжал, но не спиливал, а только царапал.

Зато какими послушными они были в пальцах Байрама! Вертелись, кололи, резали, точили и делали все это так легко и весело, точно не работали, а танцевали. Вот Байрам взял металлический кружочек, уперся в его середину большим пальцем, стукнул раз-два молотком — и купол дворца готов. Мы с Сауром смотрели на эти волшебные руки почти со страхом: нам казалось, что в них, как в руках фокусника, картон может превратиться в живого голубя, а кусочек жести — в летучую мышь.

Город рос и украшался все новыми и новыми выдумками Байрама. Дома он ставил на колеса. И эти дома ездили со всеми жильцами кататься за город; по улицам летали воздушные трамваи, на крышах дворцов крутились сверкающие карусели. Дворниками в городе были медведи, уличное движение регулировали вздыбленные кони.

Но Байрам не все выдумывал. Чаще всего он говорил: «Сделаем, как в Челябинске» или: «Выведем по кругу, как в Киеве на Владимирской горке». Он побывал почти во всех республиках Союза, знал все наши новые города, а архитекторов, которые их строили, называл по имени и отчеству и гордился ими так, будто они были его знакомыми или родственниками.

Иногда мы отправлялись с ним в Долинск, в район санаториев или на улицу правительственных зданий.

Стоя перед новыми домами, он покачивал головой и тихонько шептал:

— Какими цветами покрылась земля!

Наконец мы спустили на реку последний корабль.

Байрам сказал:

— Всё. Зовите человечков. Пусть забирают.

Мы думали — действительно всё, но когда вернулись, со всеми ста двадцатью малышами обратно, то увидели: над хрустальными дворцами и зеленокудрыми парками, над серебряной рекой с разноцветными парусами кораблей, над площадями с толпами нарядных людей — над всем этим городом-сказкой парила, расправив острые крылья, голубая птица.

Мы с Сауром многозначительно переглянулись.

Все вместе

Мы строили для малышей нарядный город, слушали каждый день увлекательные рассказы Байрама о новых городах, реках и даже морях, покрывших Советскую землю, и так увлеклись этим, что не замечали, какая туча наползала с севера. Опомнились, когда фашистская бомба упала на Минеральные Воды и в щепки разнесла вагон для матери и ребенка.

— Минеральные Воды, — сказал, хмурясь, Саур. — Совсем-совсем близко…

Я слабо возразил:

— Не так уж совсем.

— Как не совсем? — сердито воскликнул он. — Я был, я знаю! Вот Минеральные Воды, а вот Пятигорск. Совсем рядом.

— Ты вот о чем, — грустно ответил я и с большим сожалением добавил: — Какие мы дураки, что не дали ей свой адрес! Может быть, она написала бы нам.

— Она написала бы нам, — уверенно сказал Саур.

Об Этери мы говорили редко, но каждый из нас не переставал думать о ней, и всегда стояли перед нами ее грустные, кроткие глаза.

Прошла еще неделя смутного, тягостного ожидания, а потом замелькали дни, полные стремительного движения. Город, в котором от многолюдья трудно было вечером пройти по главной улице, начал быстро пустеть. Асфальтовые мостовые покрылись сенной трухой, учреждения и магазины стояли с распахнутыми дверями — в них было пусто и гулко. А по Баксанскому шоссе все шли и шли грузовики с хмурыми, запыленными бойцами.

Я и Саур часами простаивали на перекрестке Степной и недавно еще такой веселой Почтовой и уныло глядели вслед отходившим войскам. Отца Саура, как видно, отрезала от города новая линия фронта. Байрам с Красивой улицы куда-то ушел, и мы совершенно не знали, что делать. Одно мы твердо решили: у фашистов не оставаться. Чтобы не потерять в трудный момент друг друга, Саур перебрался ко мне в комнату. Хозяйка моя уехала к родственникам в горы, хозяйничали мы сами.

Пока горожане эвакуировались, я и Саур ходили как в воду опущенные, но когда по улицам задвигались люди с лопатами на плечах, мы сразу подбодрились и отправились за ними. На краю города из длинного окопа вылетали комки ярко-желтой глины.

— Ага! — радостно крикнул я. — Значит, город будут защищать!

— Такой город зачем не защищать! — неожиданно раздался знакомый нам голос.

Вокруг работали люди, но того, кого мы ожидали увидеть, среди них не было. Одна и та же догадка мелькнула у нас, и мы прыгнули в первый вырытый окоп. Там, по пояс голый, с блестящими росинками пота на лбу, врезался лопатой в землю наш чудесный друг Байрам. Из-под брошенной на дно окопа черкески выглядывал уголок зеленого сундучка.

Мы тотчас притащили лопаты и принялись работать рядом с Байрамом.

Мы выбрасывали из окопов желтую, плотно слежавшуюся глину, а мимо, по шоссе, шли раненые бойцы: их эвакуировали из ближайших госпиталей. В синих и коричневых халатах, с руками в белых лубках, а некоторые с забинтованной головой, они сворачивали пестрой лентой к нашей школе и оттуда на грузовиках ехали на вокзал.

Саур поднял на лопате глыбу глины и только сделал руками движение назад, чтобы с размаху швырнуть ее из окопа, как вдруг присел и выкатил глаза. С глухим звуком глыба свалилась в окоп, и внезапно облегченная лопата стукнула Саура по лбу.

— Ты чего? — спросил я испуганно.

Не меняя позы, Саур прошептал:

— Там… кто-то идет… сюда…

Я посмотрел по направлению его взгляда, думая увидеть нечто страшное, и на мгновение оцепенел: по шоссе шла Этери. Да, Этери! Одной рукой она поддерживала раненого, а другой махала в нашу сторону.

— Она, она! — крикнул я и выскочил из окопа.

Но Саур меня обогнал. Он прыгнул, как леопард, и расстелился прямо у ног улыбающейся девочки. Секунду все молчали. Потом Саур сказал:

— Ты… это… Хорошие пирожки были?

— Друзей встретила? — догадался воин. — Ну, спасибо, родная. Я уже сам дойду, тут близко.

Он поцеловал Этери в голову и, прихрамывая, пошел дальше. А я и Саур сели так, что Этери оказалась между нами. Мы наперебой стали рассказывать, как жили это время без нее. Рассказывали так, будто никогда с нею не расставались и только теперь, впервые за всю жизнь, разлучились на целый месяц. Она слушала молча, и из ее глаз по-прежнему лилось на нас тепло. Вдруг мы вспомнили, зачем она ездила в Пятигорск, и смущенно замолчали. Саур виновато спросил:

— Как же она… сестра твоя?.. Ей лучше?..

Этери хотела ответить, но губы ее дрогнули. Она припала лицом к коленям и затряслась в беззвучном плаче.

Мы растерянно молчали.

— Не надо, — сказал наконец Саур, и я не узнал его голоса, таким он был нежным и горестным. — Не надо… Зачем плакать!.. Вот я, Саур, и вот Иван — мы будем тебе братьями. Разве мы позволим кому-нибудь обидеть тебя! Нет, не позволим. Мы всегда будем с тобой, и ты забудешь немножко свое горе.

И он осторожно погладил девочку по голове…

Какие тревожные и в то же время счастливые дни! Чудесный друг наш Байрам, трогательная в своем горе Этери с ее ясной, как молодой месяц, душой, пылкий и благородный Саур — мы все живем в одном доме, одной семьей. С раннего утра до темноты мы роем окопы и противотанковые рвы, закладываем окна домов камнем, пробиваем в стенах амбразуры, вбиваем на улицах железные надолбы. Мы работаем так, что рубашки наши просолились от пота и стали твердые, как картон. Но усталости мы не чувствуем и возвращаемся с таким зудом в руках, что, кажется, могли бы работать и всю ночь напролет. Только поев, мы замечаем, какими тяжелыми становятся наши руки, ноги, головы, как тянется в постель тело.

Кормила нас Этери. При доме был огород, в нем наливались соками и зрели овощи. Из них Этери готовила замечательно вкусные кушанья, которые носили необычные названия — пхали и аджаб-санла. Впрочем, она и овощи называла по-своему: фасоль — лобио, лук — хахви, свеклу — чархали. От этого все казалось почему-то еще более вкусным.

Спали мы в большой и единственной в домике, если не считать кухни, комнате: Байрам, Саур и я — на полу, а Этери — за занавеской, на хозяйкиной кровати. На ночь окна раскрывались, и прямо из комнаты видны были далекие звезды, от которых горизонт светился неприятным, мертвенным светом: это были вражеские ракеты, там проходила линия фронта. Время от времени слышались глухие, тяжкие вздохи и вздрагивала земля.

— Дедушка Байрам, расскажи что-нибудь, — просила из-за занавески Этери.

Немного помолчав, Байрам вполголоса, чтобы не помешать нам с Сауром уснуть, говорил:

— Хорошо, я расскажу тебе про серну, которую охотник хотел убить, но не убил, а стал ее преданным другом. Так в жизни бывает. Много лет назад жила в горах Кавказа серна — легкая, быстрая, как мысль. И хоть слыла она первой красавицей среди всех серн Кавказа, но этим не гордилась и была со всеми ласкова и приветлива…

Удивительно рассказывает Байрам о животных. Они и думают и чувствуют, как люди, и притом они совсем не похожи на животных из басен: в баснях сразу видно, что животных нарочно такими показывают, а Байрам и сам верит, что у них человеческие мысли.

Усталое тело наполняется блаженством покоя, к глазам приливает дремотная теплота, образы расплываются, точно причудливые фигуры в облачном небе. Сон, как вата, мягко окутывает меня, и голос Байрама постепенно удаляется и стихает вовсе. Опять дрожит земля. Но я знаю, что рядом мои друзья, и сплю спокойно.

Волк

С того дня, как я начал рыть окопы, все мои размышления о голубом камне как ветром смело. До сказок ли тут, когда в двадцати километрах фашисты! И вдруг опять вернулись все недоумения и странные догадки.

Однажды, когда мы возвратились с работы и мыли в кухне руки, Саур незаметно сделал мне знак выйти. Во дворе уже было темно, и я не мог видеть выражения лица Саура, но по таинственности, с какой он сделал мне этот знак, я понял, что случилось что-то особенное.

— Слушай, — сказал он, отведя меня под густую листву липы, — я слышал разговор, очень странный разговор.

Он оглянулся, на цыпочках подошел к забору и прислушался, потом так же тихо вернулся к дереву и стал рассказывать.

Они с Байрамом закладывали в медицинском техникуме кирпичом окна. Саур вышел на лестничную площадку за ломом и тут увидел, что по лестнице поднимается старый человек с толстым, как подушка, лицом. Заметив Саура, он скрипучим голосом сказал по-кабардински: «Ступай вниз и там жди». Саур подумал, что человек какой-нибудь начальник — так властно он это сказал, и пошел вниз. И вдруг у него заныло сердце, будто в предчувствии беды. Он тихонько вернулся, вошел в соседнюю комнату и прильнул ухом к двери. Вот что он услышал:

Старик. Байрам, ты узнал меня?

Байрам (после молчания). Ты — Алтай Шалимов. Я думал, ты в Иране.

Старик. Я был в Иране, двадцать лет был в Иране. Теперь вернулся.

Байрам. Жареным запахло?

Старик. Оставим это до завтра. У меня другой к тебе разговор.

Байрам. А что будет завтра?

Старик. Завтра вернется то, что украли твои друзья: наша власть и наше богатство. Но оставим, говорю, это. Байрам, я долго тебя искал и наконец нашел. Слава аллаху!

Байрам. Зачем коршуну жаворонок?

Старик. В твоем сердце вражда, Байрам, а я пришел к тебе с раскрытой душой.

Байрам. Я не золото. Зачем я твоей душе?

Старик. Золото — сила. Завтра мы купим на него все, что захотим. Байрам, протяни мне руку — и завтра мы будем с тобой хозяевами жизни.

Байрам. Я и без того хозяин жизни. Говори короче, мне некогда.

Старик. Байрам, ты на девять лет старше меня, но я отяжелел и задыхаюсь, а ты остался таким, как был: глаза твои молоды, ноги легки и не гнется спина. Байрам, ты знаешь след к залежам голубого камня, ты прикасался к нему, в твоем зеленом сундучке есть от него осколок. Не отпирайся, Байрам! Ты сам не раз проговаривался перед людьми, что живешь голубой жизнью.

Байрам. Я просил тебя говорить короче. Что тебе надо?

Старик. Я хочу знать путь к голубому камню. Я хочу купить то место, я хочу быть хозяином голубой скалы. У меня много денег, Байрам. Я поделюсь с тобой, и мы вместе купим ту землю. А потом, Байрам, потом мы начнем там разработки. У нас будут сотни рабочих. За каждый карат голубого камня мы будем получать пригоршни золота. Байрам, на всем Востоке не будет людей богаче нас.

Байрам. Откроем лавочку голубой жизни? Это дело.

Старик. Но торопись, Байрам, торопись! Может, еще кто-нибудь знает след туда. Нас могут обогнать. Завтра здесь будет новая власть, и мы не должны упускать момент…

— Дальше, дальше! — чуть не крикнул я, когда Саур, дойдя до этого места в рассказе, умолк.

— Дальше слов не было.

— А что же было? Да говори же!

— Был шум и грохот. Я выскочил и увидел, что старик кубарем катится вниз по лестнице.

— Почему же ты не спросил Байрама, кто это был?

— Я спросил, но он ответил: «Волк» — и куда-то ушел.

Саур приблизился ко мне вплотную и еще тише сказал:

— Ты заметил, что Байрам никогда не расстается со своим сундучком?

— Заметил, — заражаясь подозрениями Саура, так же шепотом ответил я. — Но почему же он не открыл свой секрет Советской власти, почему, а?

— Не знаю, — озадаченно сказал Саур и вдруг свирепо заскреб в затылке. — Зачем такая глупая голова! Глиняный кувшин, а не голова. Ничего не понимает!

Удар камнем

Мы вернулись в комнату. Байрам выглядел необычно озабоченным. После ужина он вскинул за плечи свой сундучок и ушел. Мы долго томились ожиданием и не могли уснуть. Не выдержав, все рассказали Этери и уже втроем принялись строить всякие догадки.

Вернулся Байрам только к утру. Завидя его из окна, Этери бросилась навстречу. За короткое время она привязалась к нему, как к родному отцу, и он обращался с нею нежно и осторожно, будто она была самым хрупким существом на свете.

— Дедушка Байрам, — повисла Этери у него на шее, — мы так ждали!.. Где же ты был так долго? — И вдруг испуганно вскрикнула: — А сундучок? Где же твой зеленый сундучок?.. У тебя отняли его?!

Байрам поцеловал ее ресницы и лукаво сказал:

— Я спрятал его. Пусть попробуют найти!..

Саур так ущипнул меня, что я чуть не вскрикнул.

Какой это был несчастливый день! Ранним утром налетели фашистские самолеты. Еще и сейчас у меня кулаки сжимаются, когда я вспоминаю отвратительное нытье их моторов. В городе все грохотало, скрежетало, лопалось, выло. Новые дома, которыми мы так недавно любовались, обращались в безобразные кучи обломков.

Байрам схватил полураздетую Этери на руки, наклонился над нею, чтобы защитить своим телом, и прыжками помчался на площадь, к щели. Саур и я бежали рядом.

Час спустя, когда мы вернулись домой, Байрам сказал:

— Пора. Приготовьте себе мешки на плечи. Пора…

Правду сказать, мы с Сауром не очень этому обрадовались: лучше бы нам забраться в окопы и швырять оттуда в проклятых фашистов гранаты. Мы повздыхали и с помощью Этери принялись мастерить себе рюкзаки.

В полдень мы двинулись в путь. Шли по дымным, обезображенным улицам, осторожно переступая через кровавые лужицы на асфальте.

В почерневшей от ожогов аллее голубых елей Саур остановился и с тоской сказал:

— Пожалуйста, прошу тебя, Байрам, походим немножко по парку, пожалуйста!

Байрам кивнул головой.

Вот он, знаменитый нальчикский парк. Он так велик, что похож на лес, в котором прорубили аллеи, развесили электрические фонари и настроили много павильонов. Сколько раз бродили мы здесь с Сауром — и летом, между огромных лип, и в особенности зимой, когда весь он наряжался в серебряную бахрому и, торжественный и тихий, нежился в искристом, солнечном воздухе! Мы молча прошли по безлюдным аллеям. Ворохи золотых листьев, которые никто больше не сметал, шуршали под нашими ногами.

Байрам сказал:

— Саур, посмотри на этот дуб. Я был еще юношей, когда молния сожгла его ветки. Он долго стоял черный и голый, и птицы боялись пролетать над ним. А теперь он опять зеленый и могучий. Все вернется, Саур. — Он помолчал и твердо закончил: — В путь!

Признаться, сердце мое тоже ныло, хотя Нальчик и не был моим родным городом. Но от слов Байрама на меня повеяло такой бодростью, такой уверенностью, будто в жилы мои влилась живительная сила этого дуба. И я знаю, что в трудные минуты жизни воспоминания об этом дереве всегда поддержат меня.

Мы поправили рюкзаки и бодро зашагали к реке.

И тут случилось нечто неожиданное. Рядом с нами раздался глухой стук, и Байрам, не сгибаясь, прямой, как столб, во весь рост упал на желтый гравий аллеи. Мы подумали, что он споткнулся, бросились его поднимать — и в ужасе отшатнулись: на его белой шляпе расползалось кровавое пятно.

— Камнем!.. — не своим голосом крикнул Саур, подняв с земли круглый булыжник.

Мы оглянулись: никого, только трепещет куст можжевельника.

В несколько скачков Саур и я оказались у куста. Под ним лежала кучка камней — и больше ничего. Мы бегали от куста к кусту, заглядывали на деревья, кричали, грозили: все напрасно.

Вспомнив, что Этери осталась одна, мы вернулись обратно. Байрам по-прежнему лежал недвижим. Лицо его было бело, как известка.

— Умер? — со страхом спросили мы.

Не отрывая испуганных глаз от лица нашего бедного друга, Этери шепнула:

— Кажется, дышит…

Фашисты

Байрам лежал на кровати, сухой, вытянувшийся, с лицом мертвеца, а мы трое стояли около и не сводили с него глаз. Иногда ресницы раненого вздрагивали. Не зная, было ли то возвращение к жизни или предсмертные судороги, мы, затаив дыхание, ждали.

Мы покинули этот домик, чтобы уйти от фашистов, и вот мы опять здесь. Но тогда за нами наблюдали умные, заботливые глаза нашего мудрого друга; под взглядом их мы, трое одиноких ребят, чувствовали себя достаточно крепко на земле; теперь же эти глаза были закрыты и, может быть, навсегда.

Кто бросил в него камень? Зачем? Кому понадобилось умертвить человека, который всю жизнь нес людям только радость?

Там, в парке, мы сначала растерялись и стояли с опущенными руками. Этери опомнилась первая. В рюкзаке у нее был индивидуальный пакет — подарок раненого бойца, которого она вела из Пятигорска. Она перевязала голову Байраму, и кровь остановилась. Но как быть дальше? Я оставил Саура около Этери и побежал в город, в больницу. Она была забита ранеными, а их всё несли и несли со всех концов города и клали прямо во дворе, на траву. Вдруг я заметил под кустом окровавленные носилки, схватил их и потащил в парк.

Мы уже выносили Байрама на улицу, как землю потряс оглушительный взрыв и прямо перед нами, там, где только что виднелось высокое здание больницы, вскинулся к небу черный смерч…

Никто из нас теперь не вспомнит, как долго боролась в неподвижном теле Байрама жизнь со смертью. Может быть, это продолжалось два-три дня, может быть, неделю. Все перепуталось в наших головах: ведь кругом нас все ухало и громыхало, от дыма перехватывало дыхание, глаза слезились, на зубах скрипела кирпичная пыль.

Запомнили мы только то мгновение, когда грудь Байрама приподнялась и он открыл глаза.

И сейчас же, совсем близко от нас, разрывая уши сухим и жестким треском, зачастили выстрелы. Я глянул в окно — и вскрикнул: по улице, упирая короткие автоматы в живот, от дерева к дереву бежали фигуры в зеленых шинелях.

Грохот смолк. Мы вслушались и не верили, что на самом деле тихо. Казалось, мы просто оглохли. Лишь изредка доносились тяжелые, чугунные вздохи. И сердце сжималось в тоске: наши так близко, но между нами — стена.

Какое все-таки счастье, что Байрам поднялся! Правда, он сделал всего лишь четыре-пять шагов, но и этого было достаточно, чтобы ожили наши надежды. Он знает все тропинки в горах, он пройдет там, где не проходил еще никто. С нетерпением мы ждали, когда он окрепнет, чтобы опять двинуться в путь. Пробиться к своим, снова ходить свободно по улицам, громко разговаривать, смеяться — только об этом мы и мечтали, когда через разбитые окна слышали топот ног и лягушечьи выкрики: «Хальт!»

Однажды Байрам лежал с закрытыми глазами, а Этери, Саур и я сидели на разостланной на полу бурке и тихонько шептались. Саур говорил:

— Когда мы придем к нашим, я станцую «Кабардинку». Ты увидишь, Этери, как я танцую. О, во Дворце пионеров так танцевали только двое: я да Асхат Исаев, что живет в Большом ауле, больше никто! Ты видела, как бежит река Нальчик, как прыгает на камнях или тихонько струится и стелется на ровном месте? Вот такой и я, когда танцую.

— Посмотрите, — сказала Этери и засиявшими глазами показала на Байрама.

Слегка приподняв голову, он смотрел на нас, и глаза его вновь светились молодо и задорно.

— Байрам, — укоризненно сказал он самому себе, — ты долго еще будешь лежать, бездельник? Даю тебе сроку два дня, или я так отстегаю тебя ремнем, что ты легче Саура затанцуешь!..

Мы вскочили на ноги и радостно захлопали в ладоши.

— Дедушка Байрам, — усевшись к больному на кровать, сказала Этери, — теперь я расскажу тебе сказку, хорошо? О человеке, который никого не боялся и всех побеждал. Он был очень хитрый, этот Нацаркекия…

О Нацаркекии, герое грузинских народных сказок, я читал еще в Цимле, и мне было очень интересно услышать эту сказку от грузинской девочки. Но только я и Саур приготовились слушать, как на улице послышались шаги и перед нашим окном остановились двое гитлеровцев и низенький толстый старик в нарядной черкеске.

— Здесь? — спросил один из фашистов с серебряными значками на погонах.

— Здесь, здесь, господин офицер, — как болванчик, закивал старик головой. — Сюда пожалуйте, сюда.

Звякнула щеколда калитки.

— К нам, — прошептал Саур и побледнел.

Разлука

Первой и довольно нелепой мыслью моей было запереть двери. Я бросился на кухню, Саур за мной, но дверь раскрылась раньше, чем мы успели подбежать к ней. Тогда я стал на пороге и, растопырив руки, сказал:

— Тут больные. Нельзя!

— Что? — удивленно поднял рыжую бровь офицер. — Нельзя? — и засмеялся.

Старик дребезжаще подхихикнул ему, потом повернул ко мне свое толстое лицо и крикнул, точно выплюнул:

— Пошел, дурак!

Сзади меня послышался звук, похожий на рычание. Я оглянулся: изогнувшись, будто для прыжка, Саур смотрел на старика, и в его глазах вспыхивали зловещие огоньки. С тем же удивлением офицер посмотрел на баранью тушу, которая, как принято здесь, сушилась на весу под потолком, и в сопровождении старика прошел в большую комнату.

— Это он, — шепнул мне Саур. — Волк!

Я и сам уже догадался, что толстый старик был тем таинственным посетителем, которого Байрам спустил с лестницы. Мы поспешили к Байраму, но солдат нас не пустил. Мы остались у двери.

Офицер сел на стул около кровати Байрама и по-русски, почти без акцента, сказал, вежливо улыбнувшись:

— Как ваше здоровье, господин Байрам?

Байрам глянул, точно гвоздем метнул, ничего не ответил и опять опустил глаза.

— Я понимаю, — сочувственно наклонил офицер голову. — Вам разговаривать трудно, но мы постараемся не утомить вас. Более подробный разговор мы отложим до времени, когда вы окрепнете, а сейчас — лишь в самых кратких чертах. Господин Байрам, германскому командованию известно, что вы являетесь… как бы это сказать… выдающимся исследователем природных богатств вашей интересной страны. Известны, в частности, и те блестящие успехи, которыми завершились ваши труды по отысканию драгоценного голубого минерала. Германские власти высоко ценят ваш… мм… патриотический поступок: вы сохранили от большевиков тайну месторождения. Это делает вам честь. Но большевиков уже здесь нет, и, я надеюсь, вы незамедлительно сообщите нам все интересующие нас данные. О, разумеется, и вы и ваш почтенный друг, господин Алтай Шалимов, — при этих словах офицер осклабился в сторону толстого старика, — будете весьма щедро вознаграждены. Итак, господин Байрам?..

За все время, пока фашистский офицер говорил, Байрам ни разу не взглянул на него. Казалось, он был погружен в какие-то свои думы и даже не замечал, что в комнате есть еще кто-то. Офицер помолчал и вдруг спросил с самым невинным видом:

— Кстати, господин Байрам, где ваш зеленый сундучок?

По лицу Байрама пробежала еле приметная тень.

— О, не беспокойтесь, — поспешил успокоить офицер, — мы совершенно не покушаемся на него. Но в нем, как нам известно, имеется небольшой кристалл. Он интересует нас как образец, только. Вероятно, камень и на самом деле драгоценен, если с ним связывают понятия о счастливой жизни.

Легкая усмешка скользнула по лицу Байрама. Он медленно перевел взгляд на офицера и тихо, но твердо сказал:

— Господин чужестранец, в моем сундуке действительно находятся драгоценные вещи. И это правда, что в руках человека они делают жизнь счастливой. Но какого человека, господин чужестранец? Свободного. Вот почему я и спрятал этот сундук, как только увидел, что свобода на короткое время уходит от нас. Все, господин чужестранец. Больше я вам не скажу ничего.

Мы с Сауром молча схватили друг друга за руки.

Офицера точно кто снизу ткнул шилом.

— Врешь! — вдруг взвизгнул он тонким голосом. Лицо его побагровело, губы затряслись; от всей его вежливости не осталось и следа. — Врешь, азиатская обезьяна! Ты скажешь все! И сейчас же, здесь! Я подвешу тебя к потолку вместо барана! Я… я… Курт!

Солдат шагнул вперед.

Толстый старик прижал к груди свои волосатые руки и чуть не со слезой в голосе заговорил:

— Господин офицер, я вас прошу, не волнуйтесь! Не надо его подвешивать, господин офицер. Он умрет, но не скажет и унесет в землю свою тайну! Я знаю его, господин офицер: он упрям, как злой дух.

Уставясь на старика побелевшими от злобы глазами, офицер зашипел:

— Ты что ж, защищать?

— Нет, господин офицер. — Старик махнул рукой. — Расчет, господин офицер, вот что. Я и по голове стукнул его с расчетом — оглушить, но не убить.

Саур до боли сжал мне руку: так вот кто бросил камень!

А предатель продолжал:

— Есть другой способ, господин офицер, заставить его говорить: надо душу ему прижечь.

— То есть? — хмуро бросил офицер.

Предатель хихикнул:

— Я все рассчитал, господин офицер, вы останетесь довольны. В селении Большой аул есть у него внучка. Так, лет шести девчонка. Он души не чает в своей Шуме, господин офицер. Прикажите привезти ее сюда да на глазах у него, и повесить, а снизу огоньком… Вот тогда он заговорит!..

Лицо офицера расплылось в улыбке:

— Старик, да ты, я вижу, очень неглупая обезьяна! Я сам поеду за девчонкой. Курт! Автомобиль! Или нет: оставайся здесь. Мы пройдем в гараж сами.

Смертельно побледнев, Байрам смотрел на предателя неподвижными глазами: в них был ужас…

— Говори, что будем делать? Говори, ну?

Что делать, я не знал и в отчаянии смотрел на Саура.

Мы стояли в огороде, куда забрались, чтобы решить, как спасти Байрама. Но прошло уже несколько минут, а мы еще ничего не придумали.

На улице рявкнул гудок. Саур вздрогнул, в глазах его мелькнула отчаянная решимость:

— Не знаешь? Так я скажу: мы заколем часового!

Как мне самому не пришла эта мысль в голову! Сейчас офицер с предателем уедут на машине в Большой аул. Солнце уже повисло над хребтом, скоро оно совсем скроется, и, как всегда бывает здесь, сразу станет темно. У Саура есть кинжал. Мы тихонько подкрадемся и всадим его в спину часового. А Байрама у кого-нибудь спрячем.

Опять заревел гудок, нетерпеливо и требовательно. Мы глянули через плетень во двор — и остолбенели: к калитке в сопровождении солдата и старика шел сам Байрам. Забинтованная голова его была гордо поднята, губы презрительно сжаты. На середине двора он вдруг покачнулся и схватился рукой за голову. Старик сделал движение, чтобы поддержать его, но Байрам так опалил предателя взглядом, что тот даже зажмурился, точно под ударом.

Наш план рухнул: офицер переменил решение. Но что, что они теперь намерены делать? Куда повезут Байрама?

Мы выскочили на улицу. Блеснув стеклом, машина повернула в переулок направо.

— В Большой аул, — упавшим голосом сказал Саур.

— В Большой аул, — как эхо, повторил я.

Вспыхнув последний раз красным пламенем, солнце погасло, и все — от потемневших лиловых гор до нашего домика — стало таким сумрачным и безнадежным, что у меня заныло сердце.

Но почему мы стоим? Почему ничего не предпринимаем? Бежать, скорее бежать за машиной, туда, в Большой аул! Разве не сказал Байрам, что никогда нельзя отчаиваться!

Вероятно, о том же подумал и Саур. Глаза его стали жесткими. Он шагнул к окну и тихонько сказал:

— Этери, возьми мой кинжал и иди к нам. Скорее, Этери!

Никто не отозвался.

— Этери! — громче позвал Саур. — Где ты, Этери?

Он заглянул в окно и вернулся ко мне. Лицо его было бледно:

— Ее нет.

Чувствуя, что и сам бледнею, я сказал:

— Она, наверно, в кухне или во дворе. Пойдем.

И, уж не сдерживаясь, мы громко закричали:

— Этери!.. Этери!..

Нет, ее не было ни в кухне, ни во дворе, ни в огороде.

Где она, где? В последний раз мы видели ее, когда в комнату входил немецкий офицер. Этери бросилась тогда за занавеску и оттуда больше не показывалась. Неужели ее увезли фашисты? А мы, как ослы, торчали в это время в огороде и ничем не помешали этому злодейству! Мы, которые клялись никому не давать ее в обиду!

Саур сел на землю и громко, не стыдясь своих слез, заплакал.

Слепой

Вокруг нас было темно, как в погребе. Саур шел впереди. В Нальчике он может пройти по всем улицам с закрытыми глазами. Я шел следом, прислушиваясь к его шагам. Но иногда удары моего сердца заглушали их шелест, и я больно ударялся о выступы домов и деревья.

На перекрестке к нам донесся размеренный, гулкий в ночной тишине стук сапог о мостовую. Мы прижались к стене и долго стояли, боясь вздохнуть. Патруль прошел так близко, что мы слышали, как сопел солдат.

Еще несколько кварталов кошачьим шагом — и мы на краю города, у самого обрыва. Снизу, из кромешной тьмы, доносились всплески, шипение, рокот. Оттуда веяло холодом и сыростью.

— Держись за меня, — шепнул Саур и растаял в темноте.

Я едва успел схватиться за его рукав. Под ногами срывались и с глухим стуком неслись вниз камни. Казалось, еще шаг — и, как эти камни, покатишься в черную бездну. Но нет, Саур спускался так же уверенно, как шел по ровным улицам города. Мы были уже у самой реки. Смутно белея пеной, она злобно брызгалась и со стуком перекатывала по дну камни. Холодело в груди при одном взгляде на нее. Но не идти же через мост — там наверняка часовые. Мы сняли ботинки, крепко взялись за руки и шагнули в кипящий поток…

Было еще темно, когда мы добрались до Большого аула. Оглушенные рекой, мокрые, продрогшие, мы пробрались в чей-то двор и там зарылись в стог сена, тесно прижавшись друг к другу.

Блаженная теплота разлилась по моим жилам. Я слышал шепот Саура, силился понять, что он говорит, но слова чуть касались моего сознания и уходили, как слабое дыхание ветерка, не оставляя следа. Постепенно шепот перешел в шелест; чудилось, будто над головой склонилась кружевной листвой береза и что-то тихонько рассказывает на своем таинственном языке. Потом замер и шелест и растаяли все видения. Наступил теплый, мягкий покой…

Открыл я глаза от толчка в бок — и сразу вспомнил, где мы и зачем сюда пробрались. Тьма уже поредела, стала прозрачной, как синий хрусталь, и, как скованные хрусталем, перед нами недвижно стояли дроги, спящая над яслями лошадь и высокий, с облетевшими листьями, скелет тополя.

— Слушай, — шепнул Саур. В его вздрагивающем голосе я почувствовал напряжение и озадаченность. — Что это, а?

Издалека, то замирая, то вновь рождаясь, плыли и таяли в синем воздухе певучие звуки. Мягкие, матовые, они чем-то напоминали поющий без слов человеческий голос. Им ответил другой звук, чистый и хрупкий, как звон льдинки, и, переплетаясь, оба звука запели спокойную и торжественную песню.

Саур высунул из сена голову:

— Это он, я знаю, это он.

— Слепой?

— Да.

Не сговариваясь, мы встали, даже не стряхнули с себя сено и молча, как лунатики, пошли на звук.

Вот он уже совсем близко. Мы обогнули плетеный коровник и прямо перед собой, во дворе, увидели сидящего на большом камне человека. У рта он держал рог с металлическими пластинками. Неподвижные, ясные, как у младенца, глаза слепого были устремлены вдаль. Мы остановились, боясь шорохом прервать его песню. Он кончил играть, положил рог на колени, помолчал и тихо, не поворачивая к нам головы, сказал:

— Кто-то стоит около меня. Двое.

— Коншобий, это мы, — так же тихо ответил Саур. — Ты узнаешь мой голос?

Слепой помолчал, как бы проверяя себя, потом сказал:

— Вы часто ходили на Красивую улицу. Вы друзья Байрама.

— Правда, Коншобий, правда! — обрадовался Саур. — Мы друзья его на всю жизнь. Но скажи, Коншобий, зачем ты играешь в такую раннюю пору? Все спят, и никто тебя не услышит.

Губы слепого тронула тихая улыбка:

— Он услышит. Я знаю, он не спит. Пусть же, слушая мою песню, он не чувствует себя одиноким, пусть знает, что сердце его друга с ним.

— Коншобий, ты говоришь о Байраме, да?

— Да.

— Так где же он, Коншобий? Скажи нам скорее! Мы пришли спасти его.

— Он в доме Суры, своей дочки. Фашисты повесили замки и поставили часового, а сами уехали.

— Уехали?

— Да, они уехали в Нижний Баксан искать Шуму.

— Искать Шуму?! — обрадованно воскликнули мы. — Значит, Шумы здесь нет?

Слепой пожал плечами.

— Коншобий, не скрывай от нас! — умоляюще зашептал Саур. — Мы знаем, зачем им Шума, Они хотят мучить ее на глазах Байрама.

— Я не знаю, где Шума, — слепой покачал головой. — Когда фашисты приехали, дом Суры был пуст. Они созвали народ и обещали тысячу марок тому, кто скажет, где Шума. Но люди молчали. Тогда выступил Асхат Исаев, тот, что хорошо танцует, и сказал: «Я знаю, где Шума. Три дня назад я был в Нижнем Баксане; я видел, как Сура с Шумой приехали туда на арбе».

— Предатель! — воскликнул Саур.

Та же нежная улыбка осветила лицо слепого:

— Асхат хворал больше месяца, он не был в Нижнем Баксане. А Шуму я вчера учил на этом месте петь под мой рог.

Саур, растроганный, положил руку на плечо слепого:

— Пусть простит Асхат мое дурное слово. Но скажи нам еще, Коншобий: не была ли с фашистами в машине девочка с двумя косичками? Такая грустная, совсем грустная девочка?

Слепой ответил не сразу:

— О девочке мне никто не говорил.

— Не говорил!.. — вздохнул Саур.

— Нет. С ними была старая свинья. Она говорила по-кабардински. Но ее никто не слушал. Старая свинья!

Слепой презрительно плюнул.

— Коншобий, — Саур умоляюще сложил на груди руки, — ты много жил на свете, ты все знаешь. Скажи, как нам спасти Байрама?

— Как спасти Байрама? — медленно повторил слепой и покачал головой. — Как спасти Байрама?.. В ауле остались только женщины и дети. Даже Асхат ушел. Кто же спасет Байрама?

— Мы спасем, Коншобий, мы! — жарко зашептал Саур. — У нас есть кинжал. Научи только, Коншобий!

Опустив низко голову, слепой молчал.

— Ты не доверяешь нам, Коншобий, — в отчаянии сказал Саур, — ты думаешь, что мы еще дети. Что ж, тогда попробуем сами. Идем, — схватил он меня за руку, — идем к дому Суры! Мы подкрадемся к часовому и заколем его…

Слепой поднял голову и медленно повел ею, точно хотел кожей лица ощупать воздух.

— Светает… — прошептал он. — Светает… Часовой обернется на ваши шаги и увидит вас. Нет, так не спасти Байрама, нет…

Он опять задумался, и по лицу его заскользили легкие, как от крыльев птицы, тени. Мы ждали не шевелясь.

— Подойдите ближе, — сказал он наконец. — Слушайте… В доме две двери. Одна выходит во двор, другая — на улицу. На дверях замки. Часовой ходит вокруг дома. Пусть один из вас станет моими глазами, пусть другой станет руками Байрама. Пусть этот рог, сделанный им на радость людям, послужит теперь для его спасения.

Волшебная песня

…Вот он, домик Суры. Весь в затейливой резьбе, выкрашенный в голубую краску, он похож на те домики-игрушки, которые вешают на елке. Конечно, это Байрам его разукрасил. Как и от самого Байрама, от домика веет сказкой. И так некстати эта серо-зеленая фигура в каске! Кажется, что это картина и рисовали ее два художника: один с душой ребенка, другой — болотной жабы.

Мы стояли с Коншобием во дворе противоположного дома, нас скрывал еще не облетевший куст сирени. Сквозь его листву я следил за часовым. В утреннем тумане он казался мертвецом, который по инерции передвигает свои окоченевшие ноги в сапогах с раструбами. Саура с нами нет. Саур там, во дворе, за скирдой сена. Он ждет знака. Он один, и мне страшно за него. Но я должен быть около слепого.

Вот часовой опять вышел из-за угла дома. Автоматическим шагом промаршировал до двери, повернулся, точно под ним была вращающаяся, как в театре, площадка, и посмотрел перед собою глазами мертвеца.

Я шепчу:

— Он здесь. Стоит.

Слепой поднес рог ко рту. Тусклый, однотонный звук проплыл в воздухе и замер. Часовой чуть поднял голову. Прошла минута молчания, и из рога полилась странная песня: глухие и ленивые звуки скучно жаловались на что-то и сонно замирали.

Слушая, я постепенно стал терять представление о том, что меня окружало. Передо мной всплыла беспредельная степь, а в степи, в струящемся мареве, возвышается одинокий курган. Высокая пшеница уходит до самого горизонта золотисто-шелковыми волнами. Ослепительно светит солнце. Сонно стрекочут кузнечики. В блеклом небе, расправив широко крылья, неподвижно висит ястреб…

Я не знаю, сколько времени продолжалось это видение. Оно растаяло мгновенно, как только я почувствовал, что слепой осторожно прикоснулся ко мне рукой. Часовой по-прежнему стоял у двери дома, но теперь он уже не казался деревянным: спина его была слегка согнута, голова опущена вниз. Казалось, он рассматривал что-то под ногами у себя. Все ниже и ниже опускалась его голова, все больше сгибалась спина. Вдруг он вздрогнул, выпрямился и удивленно посмотрел по сторонам. И вот он опять истукан. Как заведенный, повернулся влево и деревянно зашагал.

— Поворачивает за угол, — торопливо шепчу я слепому.

Из рога вылетел резкий, предостерегающий звук — и песня смолкла.

От стука сердца было трудно дышать. Успел ли Саур отскочить от двери и спрятаться за скирду? Не заметил ли часовой следов его работы?..

Вот опять появился солдат из-за дома, подошел к двери и стал, точно в нем лопнула пружина.

— Здесь!.. — радостно шепнул я.

Слепой поднял рог. Чтобы не поддаться действию песни, я мысленно принялся читать веселые стихи. Но звуки рога настойчиво просачивались сквозь их прыгающий ритм, и вот всплывает передо мной давно забытая картина: комната с низким потолком, на столе тускло светит приспущенная лампа с закоптелым стеклом; сгустились в углах тени. Тихо поскрипывает люлька. Над люлькой сидит женщина и сонно тянет: «Прилетели гу-ли и сели на лю-у-ли…» И все ниже и ниже склоняется к груди ее усталая голова.

— Нет, я не поддамся, нет, не поддамся, — шепчу я и таращу глаза на часового.

Да, он спит! Уперся спиною в стену дома, свесил голову и спит. Мне даже кажется, будто сквозь звуки рога доносится его мерное похрапывание. Ах, только бы он подольше не просыпался!

«Саур, милый, дорогой, — молю я мысленно своего друга, — ты такой сильный и ловкий, скорее же выкручивай этот проклятый замок!»

Из рук часового выскальзывает автомат и падает на землю. Часовой вздрогнул, нагнулся, поднял, трет глаза.

— Играй, Коншобий играй, — шепчу я. — Он опять заснет.

Нет, он спать не собирается. Подался корпусом вперед и смотрит. Черт возьми, ведь он смотрит прямо на наш куст! Неужели заметил? Впрочем, что же, мы только играем. Разве играть запрещено? Мы можем даже выйти из-за куста и показаться ему. Пусть смотрит на рог и удивляется. А Саур тем временем… Но часовой поднимает автомат, он целится в куст. Ах, мерзавец!..

— Коншобий, — вскрикиваю я. — На землю!.. Падай на землю!..

И падаю сам.

Мы лежим не шевелясь. Пусть израсходует очередь. Тогда мы вскочим и перебежим за сарай. А пока лежать! Лежать пластом! Стреляй же, мерзавец, стреляй скорей!..

Тишина. Я осторожно поднимаю голову — и с криком радости бросаюсь вперед: с немецким автоматом в одной руке, с кинжалом в другой, белея забинтованной головой, высокий и легкий, через дорогу к нам идет Байрам.

Быстрей автомобиля

Мы в горах, в лесу. Поднимаемся все выше и выше. Впереди, опираясь на автомат, шагает Байрам. Ни тропы, ни зарубки на дереве. Как он находит направление, неизвестно. Слепой Коншобий, Саур и я следуем за ним цепочкой. Ярко светит солнце. Сквозь воздушный узор золоченой листвы сияет голубое небо. Тихо так, что слышно, как где-то далеко ползет в сухой траве уж. А ведь совсем недавно над нашими головами выли мины и, как в бурю, трещал кругом лес. Слишком поздно обнаружили фашисты труп часового. Когда они начали по нас стрелять, мы подходили уже к лесу.

Все медленнее идет Байрам, все тяжелее его поступь. Вот он прислонился к медному стволу сосны и стоит, полузакрыв глаза. На лице его боль и досада.

— Байрам, — третий раз предлагает Саур, — мы сплетем носилки и понесем тебя. Нам нетрудно, Байрам.

Но Байрам только упрямо морщит лоб.

На крошечной полянке мы прилегли и несколько минут отдыхали. Отсюда, как в перевернутый бинокль, виднеется Нальчик — далекий и четкий. Подперев лицо ладонями, Саур смотрит на него неподвижными глазами. Густые брови его сдвинуты, рот крепко сжат. Он кажется мне взрослым. Я не спрашиваю, о чем он думает, я знаю: он думает о том, что тяжелым гнетом лежит и у меня на душе. Мы свободны и уходим от фашистов все дальше и дальше, а Этери… Какой укор я мысленно видел в ее грустных, кротких глазах!..

— Саур, — сказал я тихонько, — мы проводим Байрама в безопасное место, а сами вернемся в Нальчик.

Он быстро повернул голову:

— Ты умеешь читать мои мысли, да?

— Это же просто, Саур: мы обещали никогда не оставлять ее.

Прислонившись спиной к камню, смотрел на далекий город и Байрам. Смотрел пристально, внимательно, точно изучал его.

— Байрам, — осторожно спросил Саур, — нам еще долго идти? Не думай, что мы устали, нет… Но…

— Мы придем к вечеру. — Тем же внимательным взглядом он посмотрел в наши лица и добавил: — Там я и Коншобий останемся, а вы, трое, пойдете дальше. В добрый путь!

— Как трое? — с недоумением спросил Саур. — Кто же еще с нами?

— Этери, — спокойно ответил Байрам.

— Эте-ери?!

— Да, Этери, — так же спокойно повторил Байрам. — Если она там, — он посмотрел в сторону Нальчика, и в глазах его вспыхнул зеленоватый огонек, — я заколю еще сто часовых. Но ее там не должно быть. Она — там! — Он кивнул в сторону гор. — Иначе как могло это случиться?

Мы ничего не понимали.

Слепой внезапно сделал предостерегающее движение рукой. Но ничего, кроме обычных лесных шорохов, мы не услышали.

— Идут, — шепнул слепой.

— Много? — так же тихо спросил Байрам и потянулся к автомату.

— Впереди один, потом много.

— С горы или в гору?

Слепой опять прислушался:

— С горы.

— Наши, — со спокойной уверенностью сказал Байрам и, не торопясь, стал подниматься.

Сдерживая дыхание, мы стояли и слушали. По-прежнему все тихо. Только шепчутся листья. Не послышалось ли все это слепому? Нет, он улыбается и, точно в такт шагам, качает головой.

Где-то близко прокуковала кукушка.

— Четыре, — насчитал Байрам и одобрительно засмеялся: — Передовой нас видит, а мы его нет. Но он не узнает нас, Коншобий, скажи ему.

Слепой поднял лицо вверх и засвистел: по лесу звонкими стеклышками рассыпалась короткая трель.

Тотчас же захрустели сучья. Из чащи орешника вышел подросток в кабардинской, расширяющейся кверху шапке, в полинялой синей рубашке, с кошелкой в руке.

— Асхат! — радостно вскрикнул Саур, бросаясь подростку навстречу.

С горы спускались вооруженные люди и с восклицаниями окружали Байрама. Одни из них были в черкесках и кавказских шапках, другие — в красноармейских шинелях, третьи — в ватниках. И было странно видеть на одном и том же человеке кинжал в старинной серебряной оправе и новенький автомат. Я не знал языка, на котором они говорили, но мне было понятно, что все удивлены и обрадованы: они спускались в Большой аул, чтобы освободить Байрама, а он сам шел им навстречу.

— Друзья, — взволнованно сказал Байрам, когда все сошлись на поляне и стали около него кругом, — вот первый трофей нашего отряда! — Он поднял вверх автомат. — Волчье сердце того, кто пришел с этим оружием на нашу землю, истекло кровью. Пусть же горит, не остывая, под ногами захватчиков наша земля!

— Пусть горит!.. Пусть горит!.. — закричали партизаны.

Байрам оглянулся, нашел в толпе Саура и меня и подозвал нас взглядом. Мы подошли к нему.

— Вот двое юношей. Они не думали о своей молодой жизни, когда спасали мою старую. Так пожалеем ли мы свою кровь, чтобы спасти жизнь наших детей!

Мы с Сауром стояли смущенные и молчали. Да и что мы могли сказать?

Через несколько минут отряд двинулся в путь. Шли в горы. Как ни противился Байрам, его все-таки уложили на носилки и понесли.

Саур, Асхат и я шли в арьергарде.

— Рассказывай же! — торопил Асхата Саур. — Ничего не пропускай, ну!

— Зачем пропускать, — невозмутимо ответил Асхат, — я Бее расскажу, как было. Ну, постучал кто-то в Окно. Я вышел из дома на улицу, а она стоит у плетня. Прижала руки к груди, никак отдышаться не может. Лицо белее молока. Увидела меня и говорит: «Здравствуй, бичо! Пожалуйста, скажи скорее…»

— Бичо? — воскликнул Саур. — Конечно, это была она! Меня она тоже называла «бичо», но я ей сказал: «Я Саур, а не бичо», — и она стала звать меня Сауром.

Асхат недоуменно посмотрел на Саура:

— Бичо — значит «мальчик» Это по-грузински, понимаешь? Так вот, и говорит она: «Здравствуй, бичо! Пожалуйста, скажи скорее, где живет Шума». Я сказал: «Это смешно. Разве Шума одна? В ауле в каждом доме есть Шума». — «Нет, — говорит, — бичо, я спрашиваю о внучке Байрама. Пожалуйста, проводи меня к ней». Я сказал: «Зачем тебе Шума? Ты девочка большая, Шума маленькая. Разве вы пара? Большие девочки ходят к большим, маленькие — к маленьким. А ты большая, а идешь к маленькой». Тогда она рассердилась и сказала, что я болтун и что со мной нельзя вести серьезное дело. А я нарочно говорил так длинно, потому что мне хотелось все смотреть и смотреть на нее. Но когда она так сказала, я рассердился и повел ее к дому. Мы не шли, а бежали, а она все просила: «Скорей!.. Скорей!..» И я уже не смотрел на нее, а только бежал. И вот мы вбежали в дом Суры, и девочка крикнула: «Скорей прячьте Шуму! Сейчас приедут фашисты. Они будут мучить Шуму на глазах Байрама, чтоб Байрам выдал тайну голубого камня!» Проговорила так — и упала, потому что очень быстро бежала, от самого Нальчика. Тогда Сура взяла на руки Шуму, а я — быстроногую девочку, и мы пошли к лесу. У опушки я сказал: «Ждите меня здесь» — и вернулся в аул. Там уже стояла фашистская машина, и фашистский офицер всех спрашивал, где Шума, внучка человека, что лежит в машине. А в машине лежал Байрам. И никто из людей ничего не говорил, а только смотрели все на Байрама и плакали. Тогда сказал я: «Сура с Шумой уехали в Нижний Баксан». И фашисты поехали в Нижний Баксан. Они и Байрама хотели взять с собой, ко у Байрама потекла из головы кровь, и они заперли его в доме Суры. А я вернулся в лес и увел всех троих в горы… Вот какой я «болтун»!

— Одно непонятно, — сказал я, — как могла она прибежать в аул раньше машины?

Асхат посмотрел на меня, как на чудака:

— Так разве это девочка? Это ветер, молния! Она и самолет обгонит.

Зеленый сундучок

Только сутки прошли с того времени, как мы стояли у своего домика и в отчаянии смотрели на закат солнца. Как мрачно было все вокруг, каким зловещим предзнаменованием казалось нам кроваво-огненное сияние небосклона! И вот мы опять увидели солнце над хрустальной вершиной хребта. Но разве была в нашей жизни более счастливая минута, чем эта! С пригорка, вся в розовых лучах, легкая, как ласточка, к нам навстречу неслась Этери. На мгновение руки ее протянулись вперед, и глаза, всегда такие грустные, засияли радостью. Не знаю, кого она хотела обнять. Наверное, Байрама. Но кто мешал каждому из нас думать то, что хотелось!..

Три дня провели мы в партизанском лагере, как в лесной сказке: воду пили из ручья, питались мясом фазана и дикого кабана, спали под звездным небом, на еловых ветках. Под вечер, после военных занятий, партизаны собирались в кружок, слепой вынимал свой рог, и Саур с Асхатом под мерные всплески ладоней принимались состязаться то в легкости и плавности едва уловимых движений ног по скользкой хвое, то в бешеном кружении, от которого опавшие иглы елей вихрем взметались кверху. Конечно, нам очень хотелось остаться в отряде. Несколько раз мы принимались убеждать Байрама не отсылать нас, указывали на Асхата, который лишь на год старше нас, а уже несет в отряде службу разведчика, засучивали рукава и напрягали свои бицепсы. Но Байрам отвечал, что нам дела хватит на всю нашу долгую жизнь, а здесь и без нас обойдутся.

Поправлялся он очень быстро: кроме Этери и Суры, за ним ухаживала и маленькая Шума, а это было самым лучшим лекарством на свете.

И вот наступил день, когда мы двинулись в далекий путь.

Было раннее утро. Солнце только что встало и расплавленным золотом облило снега далекого хребта. Над хребтом тихонько таяли золотисто-алые облака. Готовые в путь, мы сидели на выступе скалы и ждали Байрама. Перед нами, опершись обеими руками на длинную палку и согнув спину, стоял Ибрагим — старый пастух, высушенный ветрами и горным солнцем. Вчера он вернулся из дальнего аула, куда отвел Суру и маленькую Шуму, а сегодня неведомыми тропами поведет нас на «Большую землю».

В одно время с нами в путь двинется и отряд, только в противоположную сторону. Это будет его первый боевой поход. Поведет отряд Байрам.

Грустно было расставаться с Байрамом, но с нами была Этери, путь наш шел на ее солнечную родину, увидеть которую мы так мечтали с Сауром, и невольная печаль смешивалась с трепетным ожиданием неведомого.

Послышался шорох шагов. Мы обернулись. Из-за скалы, стройный и легкий, с тонкой, как у юноши, талией, стянутой кавказским ремешком, к нам шел наш друг. Был он таким, как всегда, только не смеялись глаза: они смотрели внимательно и грустно.

Но что это у него за плечами? Неужели сундучок? Конечно, это сундучок, его старый зеленый сундучок!

Подойдя, Байрам раскрыл широко руки, обнял всех нас троих вместе. Потом сам сел между нами. Минуту все молчали, И вот тихо и проникновенно, голосом, который всегда будет звучать в моей душе, он сказал:

— Друзья мои, так уж водится: встречаются затем, чтоб расставаться. Не надо об этом жалеть, надо только сохранить хорошее чувство.

Он не спеша снял с плеч сундучок и поставил его себе на колени.

— Возьмите это на память о нашей встрече, — сказал он, — и о нашей дружбе. В сундучке нет голубого камня, который делает жизнь счастливой. Нет такого камня и нигде на свете. Это сказка. Но в каждой сказке есть своя правда. А правда в том, что человек хочет счастья и построит его своими руками. Что в нем, в этом зеленом сундучке? В нем только маленькие помощники человека в его труде. С ними я много принес людям радости, оттого люди и говорили, что я живу голубой жизнью. О каждом помощнике своем я мог бы рассказать целую историю: как мечтал о нем, как искал и как находил наконец за зеркальным стеклом в большом магазине или в куче железного лома на рынке. Я видел, как любовно вы держали их в своих еще неловких пальцах, когда мы строили для ребят маленький город. Друзья мои, сколько голубых цветов потоптали на нашей земле фашистские псы, сколько разрушили чудесных городов! Но псы сгниют в земле, а человек пойдет своей дорогой к счастью. На развалинах он построит новые города, еще более чудесные, и вырастит новые цветы, еще более красивые. Кому же, как не вам, передам я своих верных помощников, когда руки мои заняты другим! Непривычно держать мне в этих руках автомат, но без него счастья тоже не добудешь.

Глаза его опять засияли молодо и весело. Он встал и обнял каждого из нас:

— Так в добрый путь! За счастьем!

И, так же легко шагая, Байрам скрылся в лесной чаще, где уже слышны были голоса партизан. С минуту еще доносился их невнятный говор, потом раздалась команда, и все смолкло.

С затуманенными глазами мы подняли зеленый сундучок и двинулись в путь.

И несли его, ревниво соблюдая всю дорогу очередь.

Несли, как драгоценный дар, как священный завет…