Соль партизанской земли

ДВАДЦАТЬ ВТОРОГО, НА РАССВЕТЕ

Как начнется война? Накануне гитлеровского нашествия мне было девятнадцать, и я мнил себя великим знатоком международной политики. А как же! Даром, что ли, окончил десятилетку! И даже хлебнул невеликий, правда, глоток студенческой жизни за те полтора месяца, что прошли с начала занятий в Московском институте инженеров транспорта до того дня, когда меня призвали на действительную.

К тому же на моей памяти в мире начались, по крайней мере, четыре настоящих войны и без счету разных военных инцидентов.

Собственно, когда я был призван в армию – в конце тридцать девятого, вторая мировая, хоть и негромко еще, но уже шла – постреливали снайперы из железобетонных укреплений линий Мажино и Зигфрида, вели поиски немецкие и французские разведчики. Английские «Харрикейны» вступали в воздушные схватки с немецкими «мессершмиттами». Гремели орудия линкоров и крейсеров в Атлантике, шли на дно торговые корабли, потопленные гитлеровскими субмаринами…

Мне казалось ясным: сначала – обмен дипломатическими нотами, пограничные стычки, ультиматумы. Затем объявление состояния войны. «Вот так и начнется, – считал я, – Ежели, конечно, дойдет дело и до нашей страны».

Но только дойдет ли? Тут у меня имелись крупные сомнения. Японские самураи все еще почесывались от сокрушительных поражений на Хасане и Халхин-Голе. С гитлеровской Германией заключен договор о ненападении. А кто еще осмелится замахнуться на нас?

Порой мне становилось даже обидно от того, что армейская служба вот так и пройдет без всяких осложнений, обыденной чередой размеренных правилами внутреннего распорядка дней, похожих один на другой, как две капли воды. Вернешься домой – нечего будет и рассказать. Хорошо еще, что служу в такой редкой и знаменитой части, как наша 214-я воздушно-десантная бригада. Как-никак – парашютист. Прыгаю из поднебесья. Это уже кое-что…

Плыл июнь – жаркий, с грозами, с росами по утрам. Из лесов и полей, что подступали к самому нашему военному городку у белорусского местечка Пуховичи, неслись густо замешанные на цветах и хвое призывные запахи. Бередили сердца бойцов девчоночьи письма. Шла служба. Летели прочь дни. В отдалении замаячило долгожданное увольнение в запас, домой.

Правда, шепотом поговаривали, будто бы километрах в семидесяти от нашего расположения летчики истребительного авиаполка посадили на свой аэродром немецкий самолет-разведчик и будто немецкие диверсанты то и дело нарушают государственную границу.

«Так что? – рассуждал я. – От веку недобрые соседи перебрасывали на нашу сторону своих соглядатаев. Сколько их переловили!»

Даже когда из штаба ЗапОВО (Западный особый военный округ) пришел приказ затемнить фары автомашин и строго соблюдать маскировку, – я не придал этому особого значения. Ну, да, правильно, бдительность нужна. Как же без этого!

В четверг, девятнадцатого июня, на командирской тактической игре наш ротный, старший лейтенант Хотеенков, после разбора занятия, выдержав внушительную паузу, сказал:

– Отдельные трусы и паникеры распускают враждебные провокационные слухи… Заявление ТАСС читали? А если кто и нападет – враг будет разгромлен одним ударом, малой кровью, на его же территории. Нет силы, которая могла бы одолеть нашу армию… Ясно?

Мы стояли перед старшим лейтенантом потные, вымазанные землей, тяжко переводили дух. «Захват вражеского штаба», который мы только что отработали, задача, конечно, учебная. Но выполнить ее нелегко. У Хотеенкова не посачкуешь. Попробуй сделай перебежку, коль приказано проползти по-пластунски, – командир роты враз заметит, даже если спиной к тебе стоит. И тут же заставит вернуться на исходный рубеж и ползти всю дистанцию сначала. А ежели разморит тебя солнцем, запьянит голову ласковым ветерком и смежишь ты на минуту глаза – не посмотрит на сержантские треугольники, походишь во внеочередные наряды, а то и насидишься на губе!

Все молчали, ожидая, не скажет ли еще чего старший лейтенант. Я искоса оглядел строй. Молодые, как на подбор, здоровенные парни. Летные шлемы, комбинезоны. На груди поблескивают парашютные значки – символы мужества. Не у всякого достанет смелости оторваться от самолета и ринуться в голубую пропасть, на дне которой вековые сосны кажутся спичками, а машины, повозки и кони – букашками.

У кого не достанет, кто вернется на землю, так и не совершив прыжка, «пассажиром», как называет таких наш комбриг полковник Левашов, тому не бывать в бригаде.

Всего около двух лет прошло, как я на службе, а чувствую – здорово изменился. Давным-давно исчез тот юный интеллигентик, что впервые переступил порог казармы. Куда девались мешкотная штатская неторопливость, книжная мечтательность! Конечно, мне еще далеко до бригадных «старичков» вроде сержанта Пылайкина, ефрейтора Сорокина или ефрейтора Кузьмина. Каждый из них, по меньшей мере, раз двадцать отделялся от самолета, раскрывал парашют. Все трое понюхали пороху на Карельском перешейке, совершали боевые высадки во вражеском тылу. Они-то умеют и знают все, что касается службы. Мне до них далеко.

Но и у меня, как у них, есть парашютный значок с подвеской, на которой выбита цифра шесть – число прыжков. И у меня – голубые петлицы с птичками и сержантскими треугольниками… Я представляю себе, как вернусь домой при всем этом великолепии – с птичками в петлицах и значком на груди. Как зайду в родную школу, к товарищам и еще к одной знакомой, от которой получаю письма…

– Значит, ясно? – переспросил, наконец, старший лейтенант Хотеенков. – Так и будете разъяснять бойцам. А теперь слушай мою команду! Нале-е-во! С места с песней, шага-а-м марш!

Эх, хорошо запевал ефрейтор Сорокин! Песня бодрила, снимала усталость, вселяла в душу твердую уверенность: ничто не устоит перед нами – десантниками. За спинами каждого из нас с грозной размеренностью колыхались тупые стволы автоматов ППД. Мягкая луговая земля глухо гудела в такт кирзовым сапогам. И встречные, особенно девчата, провожали восторженными взглядами…

В субботу – двадцать первого июня я попросил у старшины Воробьева разрешения сразу после уборки помещений сбегать на почту, получить посылку из дому, извещение о которой второй день лежало у меня в кармане. Но не управился: старшине не понравилось, как наше отделение вымыло полы. Заставил перемыть. А когда мы кончили, было уже поздно.

«Завтра непременно схожу, – решил я. – Заодно письма отправлю».

День кончился. Грустно, протяжно пропел рожок сигналиста. Отбой… Засыпая, я слышал, как мерно постукивают ходики над тумбочкой дневального. И, конечно, не знал и не думал, что был это последний звук, который слышал в мирное время. И я, и мои товарищи, что лежали рядом на узких солдатских койках, и тысячи других красноармейцев и командиров от Баренцева до Черного морей спокойно отошли в тот вечер ко сну, не подозревая, что там, за Бугом, за госграницей немецкие артиллеристы расчехляют орудия, загоняют в казенники боевые снаряды, что танкисты, которых мы завтра станем называть вражескими, снимают маскировочные сети, растянутые над бронированными машинами с черно-белыми крестами на камуфлированных боковинах… Что летчики «Люфтваффе» прогревают моторы перед вылетом на Восток.

Ходики над тумбочкой дневального у входа в казарму отстукивали последние мирные часы. Я уснул.

Наступил рассвет двадцать второго июня сорок первого года. На границе уже прогремели первые артиллерийские залпы. Уже насмерть бились пограничники у своих застав. Уже отразил первые атаки гарнизон Брестской крепости. А мы еще не знали, что началась война. Было пять, когда дежурный по роте сержант Пылайкин скомандовал: «В ружье!»

Но ни мне и никому из нас не пришло в голову, что она означала, та тревога.

Заслышав привычный возглас – «Подымайсь»! – я вскочил. Птицами взлетели вокруг одеяла. Сон еще окончательно не прошел, еще мутил разум, а руки автоматически делали свое дело – натягивали брюки, сапоги, гимнастерку, ремень. Скорей к пирамиде, за оружием!

– Вылетай строиться! – грянула новая команда.

«Не иначе – прыжки, – пронеслось в уме. – Значит, и тактика… Эх, пропал выходной!..»

На бегу я не забыл продублировать приказ: «Второе отделение, выходи!»

Главное, не опоздать в строй. На дворе-то уж, конечно, ждет и комбат капитан Антрошенков, посматривая на секундомер, ждет ротный. А ежели учебная тревога объявлена по всей бригаде, то и сам комбриг. Опоздаешь – худо. Да и Лобецкому достанется.

Командира нашего взвода младшего лейтенанта Лобецкого мы обожали немой, но беззаветной любовью. Солдатской этой любви не добьешься ни выправкой, ни ладно пригнанной формой, ни фамильярностью, ни наигранной простотой. Ее можно завоевать лишь справедливостью, настоящей, душевной заботой о бойце. И еще смелостью. Смелость у нас, десантников, в большом почете. А о Лобецком даже бригадные старички рассказывали чудеса. Да и на моей памяти был случай, когда младший лейтенант, заметив, что у одного из бойцов в самолете случайно раскрылся запасной купол, поменялся с ним парашютами. Зажав под мышкой выпавший из ранца купол, Лобецкий покинул самолет. И на лету бросил всю эту кучу. Конечно, младший лейтенант здорово рисковал – стропы могли перепутаться, свернуться в жгут или, в лучшем случае, перехлестнуть через купол, сократив его поверхность и ускорив падение. К счастью, ничего не случилось. Говорили, Лобецкому крепко досталось от полковника Левашова. Только Лобецкий нам о том не рассказывал. Ограничился фразой: «Не пропадать же прыжку!..»

Эта смелость – неброская, без рисовки, без пересказов разных случаев и происшествий, притягивала нас, молодых десантников, как магнит. Нам хотелось во всем подражать комвзводу – неторопливой его речи, походке, манере носить пилотку. Хотелось повторять его любимые словечки. Даже внешне хотелось походить на него. Были б у меня волосы, которые нам, младшим командирам срочной службы, полагалось стричь наголо, я б, кажется, покрасил их, чтоб они стали такими же светлыми, как у Лобецкого.

Нет, младшего лейтенанта никак нельзя подвести!..

Наконец я на улице. Пылайкин, конечно, уже выстроил своих. Но и я не последний.

– Отделение, становись! По порядку номеров, рассчитайсь!

Все на месте. Теперь можно перевести дух и осмотреться… Я поискал глазами ротного, комбата, командира взвода. Что за притча? Никого! Командиры еще только бегуг, затягивая на ходу ремни. Впервые что-то тревожное коснулось сердца. Строй притих.

– Сержант! – издали крикнул мне Лобецкий. – Взять машину и на склад боепитания – получить патроны!

– Есть получить патроны! – по-уставному отозвался я. А когда Лобецкий подбежал поближе, спросил вполголоса: – Что случилось, товарищ младший лейтенант?

– Крупная провокация на границе, – так же тихо проговорил Лобецкий. – Не исключено – война с Германией!..

По дороге, что вилась далеко в поле, безмятежной стайкой шли на работу девчата-колхозницы. Утренний ветерок доносил их звонкую песню… Они еще ничего не подозревали, те девчата. Но для меня, для всех нас, бойцов и командиров, все окружающее в ту же минуту изменило свой облик, приобрело новое значение и новые грозные краски. И лес. И поле. И дорога. И девчата на ней. И голубое утреннее небо, усеянное празднично-белыми облаками, меж которыми двумя темными черточками мелькали истребители, совершающие уже не учебный, а боевой полет, стало с этой минуты небом войны.

Прошло три дня, а мы все еще сидели в лесу, который окружал наш аэродром, ожидали приказа на высадку.

Утром и вечером, аккуратно в одно и то же время, прилетали немецкие самолеты. Струи пулевых трасс, выпущенных спаренными пулеметами с верхних турелей наших «тэбэ» – тяжелых бомбардировщиков ТБ-3, расставленных вместо зениток по углам взлетного поля, на наших глазах упирались в животы «юнкерсов», идущих в четком, как на параде, строю, но не приносили им видимого вреда.

«Юнкерсы» неторопливо разворачивались, поочередно, с оглушительным воем, пикировали. Над взлетным полем вставали столбы разрывов.

Мы разбегались по щелям, вжимались в землю, с непривычки прикрывая головы руками. А после отбоя воздушной тревоги шли зарывать воронки.

Перед самым заходом солнца на старт выруливали наши самолеты. Подпрыгивая на перепаханном бомбами поле и, тяжело набирая высоту, уходили они на Запад. А перед рассветом их поредевший строй возвращался назад, устало подрагивая иссеченными осколками гофрированными крыльями.

– А о нас что? Забыли? – ворчали десантники. – Эдак мы без выстрела и войну кончим!

Мы все еще были уверены, что вот-вот наши войска перейдут в решительное наступление до самого Берлина. И беспокоились лишь об одном – а вдруг война обойдется без нас!

Потом пришел приказ отходить к Березине…

Незадолго до вечера мы вышли на шоссе. Армия отступала. Громыхала по булыжнику тяжелая артиллерия. Устало, вразнобой переставляя ноги, брела пехота. Обочинами, пешком, с мешками и тачками, на повозках, утыканных для маскировки увядшими березовыми ветками, тянулись беженцы. Гром, лязг, топот, цокот копыт, плач детей, крики, команды смешались в один нестройный гул. По сторонам от шоссе, меж воронок, еще не успевших заполниться болотной водой, там и сям лежали тела убитых. Мертво чернели под откосом остовы сожженных и разбитых грузовиков. Горели села…

То и дело проносились немецкие самолеты. Они выскакивали из-за леса, со стороны солнца, и их черные тени мчались по шоссе, как бритвой срезая все живое… Бешено стучали пулеметы, визжали пули, хлопали разрывы мелких противопехотных бомб…

Шоссе замирало. Останавливались машины, повозки, орудия. Люди опрометью сбегали с насыпи, прочь, в спасительную тень леса.

Вместе с другими частями некоторое время двигались мы на Восток, все более и более проникаясь ужасом происходящего. Наши войска отступали по всему фронту. Немцы шли неудержимо, захватили Брест, Барановичи, Гродно, Слоним, Молодечно, их танки приближались к Минску… Примолкли разговоры. Нахмурились командиры. Никто не беспокоился более, что мы не успеем вступить в бой до конца войны, что о нас забыли.

Нет, о нас не забыли. Когда до Березины оставалось рукой подать, пришел приказ: перейти линию фронта и действовать в тылу врага…

В те дни пройти и даже просто проехать во вражеский тыл было вполне возможно. Сплошного фронта не существовало. Немцы наступали вдоль шоссе. Все, что лежало по сторонам, оказалось «ничейным» пространством. Мы получили «энзэ» – по две банки мясных консервов, гороховый концентрат, сухари, таблетки хлороцида, чтоб обеззараживать воду. Потом погрузились на машины приданного нам автобата и проселками, глухими дорогами, минуя обезлюдевшие села и местечки, провожаемые недоуменными взглядами красноармейцев, отступающих на Восток вместе со своими частями, помчались назад. На Запад, навстречу первому бою в тылу врага.

Первый бой! Для солдата и партизана им определяется вся жизнь на войне. Первый бой дает новичку ответ на жгучий вопрос: трус ты или не трус? Будешь ты равным среди равных или станешь всеобщим посмешищем? Можно сказать – солдат по-настоящему рождается в первом бою.

А мне и моим товарищам не терпелось поскорее увидеть врага поближе, посмотреть ему в лицо, узнать – каковы же они, гитлеровские солдаты, покорившие всю Европу и теперь победоносно шагающие по нашей земле? Каковы они – те, кто сидит за крупповской броней танков, за рулями самолетов, от которых мы до сих пор лишь беспомощно прятались – то по щелям, то за стволами деревьев?..

Мы ждали первого боя, и в то же время страшились его. Для кого-то он будет первым, а для кого и последним. Для кого?

Но прежде чем вступить в первый бой, я пошел в разведку. Не знаю, почему Лобецкий взял с собой именно мое отделение. Почему не предпочел кого-нибудь из старичков? Быть может, потому что относился ко всем ровно, любимчиков не терпел.

Командир взвода повел нас по азимуту, напрямик болотом и лесом. Он был прекрасный офицер, отлично знал карту, но настоящего, боевого опыта войны в тылу врага не было еще и у него. И он не знал, что карте не во всем можно доверять и что азимут, хоть и кратчайшая, но отнюдь не всегда самая близкая дорога к цели… В будущем, когда у меня и у моих товарищей появится партизанский опыт, мы станем чаще ходить тропами с надежными проводниками, знающими местность, как свои пять пальцев, научимся рассчитывать время и приходить к сроку.

А в тот первый раз мы ломились прямиком через чащу, вязли в трясине, продирались сквозь густые заросли кустарника и лишь к вечеру, а не днем, как предполагали, добрались, наконец, до большого села, которое нам требовалось разведать. Добрались усталые, вымокшие, исцарапанные, перемазанные болотной тиной.

Остановились на опушке. Дальше, за кустами коробились крыши села. Ветерок доносил перебрех собак, урчание моторов. Ясно – в селе враг.

На опушке паслось стадо. Два пастушонка в больших – явно с чужого плеча, замызганных пиджаках испуганно смотрели на нас. Лобецкий поманил их рукой. Осторожно, втягивая светловолосые вихрастые головы в плечи, мальчишки подошли поближе.

– Есть в селе немцы?

– Есть, дяденьки, ой, да много!.. – отвечал тот, что выглядел постарше. – На машинах понаехали! Во всех хатах стоят.

– А танки есть?

– И танок много…

– А у нас в хате их главный начальник, – выпалил младший. – Кажут – генерал… А из себя сердитый. Нас из хаты велел выкинуть. В сарай перебрались!

– Генерал, говоришь? – переспросил Лобецкий. – Ладно… Вот что, хлопцы, одолжите-ка нам штаны и пиджак. Мы ненадолго, вернем через часок. А ну, Сапрыкин, переодевайтесь!

Боец Сапрыкин, самый маленький десантник моего отделения, быстро скинул комбинезон, гимнастерку, брюки. Переоделся. Перекинул через плечо кнут. Теперь по виду он ничем не отличался от подпаска.

Лобецкий отвел Сапрыкина в сторонку.

– Пойдете в село, – вполголоса проинструктировал он, – уточните, что за часть там располагается, какое вооружение, где находятся посты, в каких домах расположились офицеры. Через час встретимся здесь. Задача ясна? Выполняйте.

Оставив с мальчишками двух человек дожидаться Сапрыкина, Лобецкий повел нас к дороге, где, как показывала карта, был шоссейный мост через небольшую речушку. Нам было приказано взорвать мост. Потому-то мы тащили с собой две большие жестянки с бензином, к каждой из которых были привязаны связки толовых шашек. До шоссе и, следовательно, до моста, судя по шуму машин, что доносился время от времени, совсем недалеко. Но шли мы с полчаса – требовалась осторожность и тщательная маскировка. Наконец сквозь кусты блеснул просвет. Лобецкий знаком приказал всем залечь и осторожно раздвинул ветки.

Тут-то я и увидел первого в своей жизни вражеского солдата. Закинув за спину черный автомат (позже партизаны прозвали немецкие автоматы системы «Шмайсер» «козлами»), беспечно насвистывая какую-то песенку, у временного деревянного мостика, наведенного взамен взорванного, остатки которого уродливыми черными зубами торчали из воды, прохаживался светловолосый парень в зелено-сером мундире. Он был молод, этот немецкий солдат. Наверное, одного возраста со мной. Наверное, и у него где-то была старая мать, брат, сестренка. И, наверное, в кармане своего мундира он хранил фотографию своей милой, ее письма.

Обо всем об этом я почему-то подумал, глядя на врага, который, конечно, не подозревал, что мы смотрим на него сквозь прорези прицелов наших ППД… Я подумал: быть может, сейчас Лобецкий прикажет, и я поползу к мосту, чтобы ударом десантной финки без шума снять часового. От этой мысли мне стало не по себе. А он-то в чем виноват, этот немецкий солдат? Ведь не по собственной же инициативе пришел он завоевывать нашу страну!..

В это время на дороге появились люди. Несколько стариков и женщин с граблями и косами возвращались в село с сенокоса. Завидев их, часовой преобразился: глаза презрительно сощурились, нижняя губа выпятилась вперед. Спокойного добродушия как не бывало – жестокое, свирепое лицо смотрело на прохожих.

– Шнель, шнель, руссише швайн! – закричал он, вскидывая автомат.

Старики и женщины бегом побежали через мост. Один дед оступился и упал, жалобно звякнула коса, ударившись о настил. Часовой пнул ногой упавшего. Еще раз.

– Штейт ауф!.,

Дед, охая, поднялся, заковылял прочь, как побитая собака.

Волна ярости подкатила к горлу. «А-а, так вот ты как, подлец!» Я крепче прижал к плечу приклад автомата.

– Не стрелять, – свистящим шепотом приказал Лобецкий, сразу угадав мои намерения. – Голову сниму! Пошли!..

Мы двинулись обратно, к пастушкам, – нас уже поджидал Сапрыкин, вновь переодевшийся в десантную форму.

Лобецкий молча выслушал доклад разведчика. Сапрыкин выяснил, что в селе расположился штаб вражеской дивизии, крупные склады, разузнал расположение вражеских постов и, сверх задания, высмотрел место, где к селу, вплотную к крайним хатам подступал лес.

– Молодец, – одобрил Лобецкий. – А мост взрывать сейчас не стоит. Времянка – тол на него жаль тратить. Только всполошим противника.

За ночь мы добрались до своих, а утром наш батальон получил приказ уничтожить разведанный нами штаб и склады. Мы получили задачу, которую десятки раз отрабатывали еще в мирное время. Но тогда это была игра. А теперь нам предстояло повторить все по-настоящему, под вражьими пулями.

Следующей ночью мы вновь подошли к уже знакомому селу. На сей раз со стороны леса. Наше отделение в головном дозоре, вместе с нами шел Лобецкий. Меж деревьев, в легкой предрассветной дымке показались крайние строения села. Ближе к нам сахарными головами белели палатки. За ними – смутно поблескивали стекла в кабинах грузовиков, выстроенных аккуратным рядом. Чуть справа серело что-то огромное, накрытое брезентом. «Склад!» – догадался я.

Все это я в одно мгновение охватил взглядом. Но где же часовой? Ведь до палаток и до складов оставался какой-нибудь десяток метров! В этот момент прямо передо мной от дерева отделилась темная фигура – часовой, видимо, проспал наше приближение…

– Хальт! Вер ист да?

Я нажал спуск автомата. Коротко резанула очередь. Часовой упал.

– Гранаты! – раздалась звонкая команда Лобецкого.

Загремели взрывы. Полотнища палаток окутались дымом и медленно, как погашенные парашюты, осели на землю. Из-под них с воплями, в одном белье, отчетливо выделявшемся в утреннем сумраке, метнулись гитлеровские солдаты. Перебегая от ствола к стволу, мы подступали все ближе к складам и грузовикам… Гром очередей, грохот разрывов, бешеные слова команд, истошные крики и стоны – все смешалось в один нестройный рев. В глубине села тоже кишел бой – это действовала группа, специально выделенная комбатом Антрошенковым для захвата штаба.

Постепенно враг начал приходить в себя. На чердаке крайнего дома замерцала звездочка вражеского пулемета. Над головой защелкали разрывные пули. Я почувствовал, как у меня на спине резко подпрыгнула противогазная сумка. У последнего дерева ударил разрыв гранаты. Мелкие осколки обожгли шею – присев, я провел по ней рукой, вырвал из кожи крошечный осколок, – пустяки, царапина. Огонь гитлеровцев становился все гуще, из-за плетней, из-за хат били пулеметы и автоматы врага, раздавались хлопки винтовочных выстрелов, доносились отрывистые команды немецких офицеров.

Но было уже поздно. Горели, чадя черным дымом, вражеские грузовики, полыхали склады, стреляя струями искр. Ревело пламя над бочками с горючим. Десятки вражьих тел недвижно лежали на прелой лесной земле, неестественно повисли на плетнях, валялись на порогах хат, судорожно скрючились на полотнищах палаток.

– Отход! – раздалась команда.

Вместе с Лобецким, перебегая от дерева к дереву, мы двинулись в глубь леса. Мы уже отошли довольно далеко от села, уже встретились с группой, которая громила вражеский штаб, уже перевязали тяжело раненого десантника по фамилии Дедов и перезарядили диски автоматов. А стрельба позади все не утихала.

– Ишь разворошили осиное гнездо! – усмехнулся Лобецкий. И добавил, впервые обращаясь ко мне на «ты»: – Ты что это, дорогу метишь?

Я оглянулся. Из коробки противогаза, развороченной разрывной пулей, на росистую траву сыпался мелкий порошок активированного угля.

– Выброси его к черту! Здесь, в тылу, противогаз все одно не пригодится. А ты в рубашке родился! Возьми немец на полсантиметра ниже – был бы это твой последний бой!

Младший лейтенант слегка толкнул меня локтем в бок, чего никогда не позволил бы себе в мирное время, на его возбужденном всем пережитым лице разлилась улыбка.

– Ну, как? Видал – и немцы умеют бегать, когда их возьмешь за мягкое место… Так-то, сержант!

Я шел и чувствовал себя равным среди равных оттого, что не спасовал в этом бою. Я чувствовал себя счастливым. И знал: буду ли я жив или сгину в боях, – матери моей, близким и друзьям, которые переживут войну, не придется за меня краснеть…

* * *

Как выглядел тыл гитлеровской армии в то первое военное лето сорок первого года?

Эх, и хлеба стояли на колхозных полях! Оно могло быть добрым, небывало урожайным, то лето. А обернулось трагедией для тысяч и тысяч людей.

Гитлеровские солдаты с засученными рукавами и важные офицеры в высоких щегольских фуражках ехали и шли нашими дорогами. Упивались победами и властью, что обрели над чужими жизнями и чужой землей. Смеялись над нашим горем. И, радуясь даровой жратве и награбленному добру, орали «хайль».

А на городских площадях ветры уже раскачивали трупы повешенных. Над придорожными канавами и противотанковыми рвами, в которые сваливали тела расстрелянных, кружило воронье. Из ворот наскоро сделанных лагерей для военнопленных возами вывозили замученных, уморенных голодом и жаждой, затравленных собаками, забитых прикладами тяжелых маузеровских винтовок советских людей.

Таков был «новый порядок»…

Но несмотря на террор, на то, что повсюду уже шарили всевозможные «айнзацгруппы» и «зондеркоманды», предназначенные для установления этого самого «порядка», на дорогах, на проселках, на тропах кипело великое хождение. Возвращались горестные толпы беженцев, которых обогнали немецкие танки. Пробирались к своим группам и в одиночку красноармейцы и командиры, вырвавшиеся из окружения и бежавшие из плена. С боями двигались к фронту целые советские воинские части, не успевшие вовремя сняться с оборонительных рубежей и оказавшиеся по ту сторону фронта. Шли разведчики, посланные советским командованием выполнять первые боевые задания во вражеском тылу. Шли посланцы партии к подпольщикам и партизанам, оставленным на полоненной земле…

В селах русские, белорусские, украинские тетки, чуткие к чужой беде, вздыхая по сынам и мужьям, ушедшим в армию, да так и не подавшим весточки, загодя, еще днем расстилали на полах в хатах и избах чистую солому и чугунами варили картошку. Знали: к вечеру непременно попросятся на постой прохожие люди…

На этот-то нелегкий путь выпало ступить и мне. Впрочем, не сразу. Июль и часть августа наша 214-я воздушно-десантная бригада продолжала боевые действия во вражеском тылу. Первое нападение на вражеский штаб (в селе Рудня, если не ошибаюсь), о котором я рассказал, послужило добрым началом. За ним одна за другой последовали боевые операции, почти неизменно приносившие удачу. Что ни ночь – громили мы гитлеровцев на станциях и в райцентрах, нападали на вражеские колонны, взрывали склады, жгли мосты, устраивали засады на шоссе и большаках. Каждый бой прибавлял нам уверенности, раскрывал что-то новое в повадках и тактических приемах врага. Немало трофеев побывало в руках каждого десантника. Что нам только не попадало! Вороненые, горбатые автоматы Шмайсера; пулеметы «универсал» в длинных дырчатых кожухах; непривычного вида – голый ствол торчит из массивной рукоятки – пистолеты «парабеллумы» в глухих, как чемодан, черных кобурах из толстой кожи; ручные гранаты с длинными деревянными ручками, похожие на ножки от стульев, солдатские ремни, на алюминиевых пряжках которых красовались орел со свастикой в когтях и надпись «Готт мит унс»; не боящиеся ни воды, ни пыли швейцарские часы со светящимися циферблатами, сделанные, как рассказывали, в Швейцарии, по специальному заказу Гиммлера для войск СС.

И не раз после операций мы возвращались на место расположения бригады на мощных трофейных мотоциклах «Циндап» и на захваченных в бою военных грузовиках. Словом, постепенно мы превращались в партизан.

Где-то неподалеку от местечка Осиповичи, бригада повстречалась с прославленной дивизией генерала Галицкого, в полном составе, с техникой и вооружением, пробивавшейся к фронту.

Это была последняя регулярная советская воинская часть, которую мне пришлось видеть до того бесконечно счастливого дня в сорок четвертом, когда наше партизанское соединение дважды Героя Советского Союза А. Ф. Федорова встретилось с разведкой наступающей Советской Армии. Но от этого часа меня отделяли еще многие дни и ночи, проведенные во вражеском тылу…

Разумеется, гитлеровское командование вскоре установило, что дерзкие нападения, приносившие оккупантам немалый урон, совершаются десантной бригадой. Против нас были брошены крупные силы. По слухам – целая дивизия… В это время мы находились в непрерывном движении. Шли преимущественно по ночам. Днем, выбрав подходящий лес, останавливались на отдых.

Куда мы шли, какие решения принял комбриг – этого я не знал. Ведь я был простым сержантом. Боевой приказ Лобецкого на задачу, которую требовалось выполнить немедленно – вот все, что мне было известно на ближайшее будущее. И даже маршрут очередного перехода я узнавал, когда он оставался позади. Иначе нельзя. Этот первейший закон войны в тылу врага – глубокую конспирацию каждого шага и замысла, комбриг полковник Левашов неукоснительно соблюдал…

Обстановка тем временем осложнялась. Ночью, на марше впереди загремел бой: то ли разведка, то ли боевое охранение наткнулись на вражеский заслон. Мы свернули в сторону, стараясь оторваться от преследования, но гитлеровцы, видимо, уже засекли бригаду. С раннего утра в лес, где мы остановились, двинулись танки. За ними – густые цепи автоматчиков. Над головами, корректируя огонь артиллерии, закружили, сменяя один другого, зловещие «фокке-вульфы», впоследствии прозванные солдатами и партизанами «рамами». Со всех лесных опушек доносился отрывистый лай тяжелых минометов. Лес, раскатывая гулкое эхо, гремел от выстрелов и разрывов.

Судя по ярости, с которой враг рвался в лесную глубь, – гитлеровцы решили одним ударом покончить с бригадой.

Но наши командиры тоже были не лыком шиты. Комбриг, хладнокровно маневрируя батальонами, ротами и взводами, все время перебрасывал их из одной части леса в другую, как только там возникала опасность прорыва. Десантники стояли насмерть, не отступая без приказа ни на шаг. Где бы гитлеровцы ни поднимались в атаку – их всюду, из-за каждого дерева, встречал убийственный огонь автоматов и пулеметов. Бой шел без перерывов весь день. Множество скошенных пулями тел в серо-зеленых мундирах усеяли просеки. На лесных дорогах, чадя дымным пламенем, догорали танки и бронемашины, подбитые нашими сорокапятками. Десятка три пленных, захваченных во время контратак, уныло столпились у штабной полуторки, ожидая решения своей участи. А гитлеровцы, несмотря на бесчисленные попытки, так и не сумели зажать нас в кольцо… Поздним вечером, когда немцы, вдосталь навоевавшись за день, отошли, как говорится, на «исходные позиции» и бой затих, Левашов приказал свернуть лагерь и приготовиться к маршу. Перед тем, как выступить, полковник выстроил бригаду. Помню некоторые его слова, произнесенные сильным, слегка глуховатым голосом:

«Мы с вами крепкая, боевая воинская часть, действующая в тылу противника, – говорил комбриг. – Что мы уже сделали, сколько врагов положили, сами знаете. А потери, как видите, понесли совсем незначительные. Значит, тут воевать можно. И мы еще повоюем, наделаем немцу шороху. А выполним задачу – двинем через фронт. И запомните, товарищи, наши войска не разбиты, как об этом пишет враг в своих листовках. Правда, Красной Армии пока приходится отступать. Но зря враг радуется нашему отступлению. Нам придется биться долго, и впереди предстоят еще немалые испытания. Только не враг, а мы с вами будем праздновать Победу!.. Не мои это слова – партия так говорит. А раз говорит партия – значит, так будет. Запомните на всю войну!».

Слова полковника А. Ф. Левашова сбылись в точности. Но этому замечательному человеку не довелось дожить до победы. В ночь на 23 февраля 1942 года, будучи уже командиром 4-го воздушно-десантного корпуса и генерал-майором, он снова вылетел во вражеский тыл. Самолет, на котором летел командир корпуса, атаковал ночной истребитель врага. Крупнокалиберная пуля, пробившая обшивку кабины, наповал сразила Левашова…

О его гибели я узнал после войны. Я и сейчас вижу его перед строем бригады – спокойное, обветренное лицо, крепко сбитая фигура, пилотка, гимнастерка, туго перетянутая ремнем, четыре шпалы в голубых петлицах…

С этого памятного боя с гитлеровской дивизией враг преследовал нас по пятам. Пришлось бросить автомашины, орудия, походные кухни. В непрерывных стычках таяли боеприпасы… Насколько я мог судить о маршруте, мы шли на юго-восток.

Но вот, неподалеку от местечка Паричи, нас подстерегла беда: при попытке перейти железную дорогу бригада наткнулась на засаду. Случилось это ночью. Наша рота, которая шла в головном охранении, первой попала под огонь. Никогда не забуду того рокового места – поросшего редкой лещиной, освещенного ледяным светом ракет, сплошной, почти в упор треск очередей, разрывы мин и гранат. Мы залегли, прижимаясь к земле. Прямо передо мной среди ветвей бились вспышки автоматов и пулеметов… Что-то – не то осколок, не то пуля ударила в автомат, заклинила затвор.

– Назад! – сквозь гром донесся до меня голос Лобецкого.

Не поднимая головы, я принялся отползать. Руки наткнулись на что-то мягкое: передо мной лежал человек, широко раскинув руки. Он был мертв, в правой руке зажат пистолет. Я осторожно высвободил оружие, сунул его в карман. Потом, пригибаясь, побежал к лесу, что темнел неподалеку. На опушке уже собралось немало уцелевших десантников. Тут же были Лобецкий и командир роты Хотеенков.

– Берите людей и вперед! – перекрикивая пулеметы, приказал мне командир роты. – Будем выходить по азимуту сто тридцать семь!

При свете ракет, которые, не переставая, бросали гитлеровцы, я разыскал трех человек из своего отделения и, поглядывая на светящуюся картушку компаса, двинулся по азимуту, указанному Хотеенковым. Мы шли километра четыре. Стрельба стихла. Ракеты погасли. Нас окружала кромешная тьма. Моросил мелкий дождь. В сапогах противно хлюпала слякоть. Несколько раз, чтоб убедиться, следуют ли за нами остальные, я посылал связного, и он всякий раз возвращался, лаконично докладывая: «Идут». Но вот связной не вернулся. Я остановил бойцов – Зверева и другого, имени которого не помню. Некоторое время мы ждали. Потом сами двинулись назад. Никого. Кинулись влево, вправо – тот же результат. Продолжать поиски в такой темноте бессмысленно.

– Будем отдыхать! – решил я.

Мы свернули в лес, углубились в чащу и, завернувшись в плащ-палатки, забылись тревожным сном на мягкой лесной земле…

А недели через две я остался совсем один… Сначала тяжело заболел Зверев. Его начала бить лихорадка. Накануне утром, когда мы покидали место нашей ночевки в лесу, Зверев сказал:

– А мне сегодня голые бабы снились…

– Ну и что?

– Значит, быть приступу. Малярия…

– Ерунда, – не поверил я. – Все эти приметы – пустые россказни. Пошли!

Зверев, не сказав более ни слова, зашагал рядом. Я искоса поглядывал на него. Был он маленького роста, коренаст и жилист. На смуглом лице со слегка приплюснутым носом и выступающими скулами заметно выделялись широко расставленные темно-карие глаза в косых, монгольских разрезах. Зверев – его звали Демой, был родом из Сибири, откуда-то из-под Читы. До войны охотился в тайге, некоторое время, как он говорил – «старался» – добывал золотишко. Дема умел все: развести костер в проливной дождь, освежевать барана, испечь картошку, починить сапоги. Я ни разу не видел, чтоб он устал, стер ноги, не слышал, чтоб он пожаловался на голод, когда случалось подолгу оставаться без пищи. Мне казалось, с Демой никогда ничего не случится. И вдруг, на тебе! Какая-то малярия!

К середине дня Зверева затрясло. Он опустил крылья пилотки на уши, поднял воротник гимнастерки, хотя день был теплым. Лицо его побледнело, приобрело нездоровый желтый оттенок, на губах появилась синева, зубы выбивали дробь. Я взял у него вещмешок и плащ-палатку. Но и налегке он не мог идти. Мы остановились. Сжавшись в зернышко, зажав руки между колен, Зверев старался унять бившую его дрожь. Потом вытянулся, лоб его покрылся жарким потом, у него начался бред. Мы стояли рядом, не зная, чем помочь. К вечеру приступ прошел, и Дема уснул. Волей-неволей нам тоже пришлось остаться на месте. Но следующий день не принес облегчения: Зверев так ослаб, что не мог ступить и шагу.

– Мне б на печь, согреться, – тихо проговорил он. Неподалеку виднелось село. В этом селе мы оставили Зверева, как он того просил, у каких-то добрых людей, взявшихся вылечить бойца.

Некоторое время глухими проселками, избегая больших дорог, мы двигались, направляясь к Киеву, где, как рассказывали, продолжались бои. Но однажды расстались: мой спутник приглянулся молодой вдовушке – солдатке в попутном селе, в которое мы завернули поесть. Вместо обычной картошки, вдовушка устроила нам целый пир: нажарила яичницы с салом, угостила наваристым борщом, нарезала колбасы, раздобыла самогонки, которой я до того еще не пробовал.

– Остался бы ты у меня, хлопче, – ворковала она, усиленно подливая в стакан моего спутника и прижимаясь полной грудью к его плечу. – Без мужика в доме, – сам знаешь, каково одной горе мыкать. Поможешь хлеб с поля вывезти, травки накосишь. А у меня и кабанчик есть и коровка непоганая… Перезимуешь, а там видно будет!

– Ну, как? – спросил мой спутник, отводя взгляд.

– Сам думай… – отозвался я, видя, сколь велико искушение. – Так остаешься? Он молча кивнул.

– Вы не обижайтесь, – подхватила вдовушка. – А я уж вам хлебца дам на дорогу, сальца заверну…

Я не дослушал, вышел, не прощаясь. А что мне еще оставалось делать? Накануне выяснилось, что к Киеву идти незачем – встречный люд, который в оккупированных районах заменял газеты и радио, донес последнюю нерадостную весть: в город вступили гитлеровцы.

Как быть? Воевать в одиночку? Но что я могу сделать с единственным пистолетом? Эх, отыскать бы партизан! Да где ж их найдешь? Пораскинув умом, я решил все-таки идти на северо-восток, к Брянску. По слухам, там еще держался фронт. Но если слухи эти и неверны – в Брянских лесах непременно есть партизаны!

Я выменял в селе свой комбинезон на ватник, который надел поверх гимнастерки, к ватнику пришил внутренний карман для пистолета и двинулся в путь.

Теперь идти стало трудней – в селах появилась полиция. Гитлеровские коменданты усиленно вербовали в нее всяких подонков: уголовников, «бывших людей», имеющих собственные счеты с советской властью и просто людишек с мелкими душонками, которые уверовали в непобедимость фашистской армии и торопились занять теплое местечко при «новом порядке».

Первого новоиспеченного полицая я повстречал на берегу Днепра, в каком-то прибрежном селе. Чтоб продолжать путь к Брянским лесам, мне требовалось во что бы то ни стало перебраться через Днепр. Сделать это было непросто: мосты и паромные переправы тщательно охранялись, гитлеровцы обыскивали чуть не каждого, требовали документы и без долгих разговоров ставили к стенке всех, кто вызывал малейшее сомнение, а иной раз и без всякого повода.

Полицай – здоровенный дядя в кепке с пуговкой, на рукаве – белая повязка с надписью «Ordnungpolizei», имел лодку и за плату перевозил через Днепр.

– А тебе зачем на ту сторону? – спросил он, окидывая меня подозрительным взглядом маленьких, как булавочные головки, глаз. – Куда идешь?

– До дому.

– А иде тот дом?

– Под Новгородом-Северским, – назвал я город, что пришел на ум. – Да ты не бойсь, дядя…

– А на що мне бояться? Заплатишь? Меньше, як за сотню я и весла мочить не стану.

– Нет у меня денег.

– Рубаху отдашь?

– Ладно.

«Ну подожди же, – подумал я, усаживаясь в плоскодонку. – Заработаешь ты у меня рубаху!»

Ловко управляя веслами, полицай погнал плоскодонку к противоположному берегу. Не доезжая, бросил грести.

– А ну сымай!..

Делая вид, будто впрямь собираюсь раздеться, я нащупал в кармане пистолет и быстрым движением выхватил его.

– Вперед, гнида!

Дрожащими руками полицай сделал несколько судорожных гребков. Под днищем зашипел песок. Лодка остановилась. Не опуская пистолета, я перешагнул через борт и боком, так, что лодка все время оставалась в поле моего зрения, выбрался на берег.

– А теперь пошел назад! – крикнул я. – Плату спрашивай со своего Гитлера!

Полицай не заставил себя ждать. Но когда кусты тальника, густой щетиной покрывавшего низкий песчаный пляж, сомкнулись за мной, на реке, один за другим, хлопнули два револьверных выстрела: предатель был вооружен. Я хотел ответить, но пожалел патрон… Самое главное – я был на левом берегу Днепра. Не буду рассказывать подробности нелегкого двухнедельного перехода, который я совершил, останавливаясь только на ночлег. Вечером тринадцатого октября я был почти у цели – в Злынковском районе Орловской (ныне Брянской) области, в котором начиналась юго-западная часть знаменитого Брянского леса, известная среди партизан под названием Злынковских лесов или Софиевских лесных дач…

В этот день я вместе со случайным попутчиком заночевал в деревне Карпиловка.