Совок-17

Глава 1

Игумнов вошёл быстро, дверь за собой прикрыл аккуратно. И посмотрел на меня тем взглядом, который у молодого опера бывает только в одном случае. Когда он уже что-то нашёл, но ещё не успел расплескать удачу своему по лицу. Как солдат первого года службы дешёвый одеколон на свою парадку перед выходом в увольнение. Поэтому старается её удержать её внутри, будто боится растерять по дороге. По его физиономии я всё понял ещё до произнесённых им слов. Не пустым он пришёл.

— Есть, — сказал он негромко. — Шабашов. Сейчас он на линии. Возврат в гараж к обеду. К четырнадцати-тридцати. Если не сломается или по какой другой причине из графика не вывалится.

Вот сейчас у меня внутри не вспыхнуло, а, наоборот, похолодело. До этой минуты искомое нами зло было размазано по лесу, по трусливой суете Бахтина, и по тем мелким совпадениям. Которые, каждое по отдельности, годятся разве что для разговора на кухне. А не для обоснованных выводов по части розыска. Теперь же оно получало конкретные фамилию, маршрут и час возвращения. А это уже не призрачный туман.

— В парке особого внимания к нам пока еще не проявили? — поинтересовался я у Антона. — Ажиотажа нет?

— Нет, — успокоил меня напарник. — Какой-то шорох есть. Но, чтобы прямо по-серьёзному, то пока нет. В ремзоне всё так же матерятся, а на мойке вода шумит.

— И, слава богу! — мысленно, по-атеистически перекрестился я. — Советский коллектив, он, конечно, организм любознательный, но не настолько, чтобы по косвенным обрывкам информации вставать на дыбы. А нам сейчас, чем спокойнее общественный фон, тем лучше. Но, ты поверь мне на слово, когда всё вылезет наружу, выяснится, что каждый второй, если не первый, будет уверять, что он с самого первого дня знал, что Шабашов и есть злодей!

Игумнов усмехнулся.

— Может, и выяснится.

— Выяснится, выяснится! — сказал я. — Поздний советский человек задним умом вообще богат до неприличия. Пока гром не грянул — тишина. Как грянул — каждый первый пророк и провидец!

Неторопливо осмыслив полученную информацию, я поднял с аппарата трубку и набрал райотдел. Номер Тютюнника я помнил без записной книжки. Ответил он сразу.

— Тютюнник! Слушаю! — голосом майора рявкнула мне в ухо мембрана.

— Есть человек, товарищ майор. Некто Шабашов. Водитель ЛАЗа. Сейчас он пока на линии. Возврат в АТП к четырнадцати-тридцати. Ориентировочно, разумеется! — на всякий случай поправился я. — Чую, наш это клиент!

На том конце на секунду-другую замолчали.

— Ты уверен, старлей? — я с расстояния десятка километров через тонкий телефонный кабель почувствовал, как на том конце линии замер начальник районного розыска. Словно комсомолка на экзамене по высшей математике.

— Да! — уверенным голосом акцептовал я только что выданный вексель на миллион.

— Скажи, Корнеев, там по этой шараге шорох уже пошел? — обеспокоенно, но уже более веселее продолжил майор.

— Нет. — всё с той же уверенностью успокоил я шефа, — Пчелы что-то подозревают, но пока еще в открытую не жужжат!

— Вот и хорошо, Корнеев, вот и славно! — уже не скрывая своей радости бодро отреагировал Тютюнник. И это было хорошим признаком. — Тогда я собираю всех свободных оперов! Время есть, но тянуть не будем! А вы там без меня пока никуда не суйтесь! Если эта падаль что-то раньше времени прознает, то обязательно в бега кинется! Короче, минут через сорок выезжаем к тебе!

— Понял! — лаконично согласился я со своим дальновидным руководством.

— А следаку ты пока не звони! Раньше времени не стоит. — в голосе Тютюнника опять появился металл.

— И не собирался, — заверил я его, — Сначала еще клиента отловить надо.

— Правильно мыслишь, старлей! Прокурорский нам не мамка и не отец родной. Если что-то пойдёт не так или не срастётся, он нам все жилы вытянет! Так что сначала возьмём, расколем, а потом уже пусть и он порезвится в охотку! И узаконит наш труд своим красивым почерком!

Начальник тоже не стал растекаться словесами по древу и дав указания, повесил трубку.

Игумнов стоял в шаге и смотрел на меня. Телефонный наушник выдаваемых децибел на ушах абонентов не экономил и наш разговор он слышал от начала и до конца. И сейчас я видел, что до него дошла одна простая, но немаловажная истина. Что иногда следствие начинается не там, где у следователя открывается портфель с бланками постановлений. Следствие начинается там, где опер успел раньше всех. А всё последующее, это уже финишная отделка. Бумажная лепнина и процессуальная каллиграфия.

— Ну? Всё понял? — поинтересовался я, опуская трубку на аппарат.

— Не всё, но понял, — неуверенно кивнул историк Антоний.

— Ну и хорошо! Запомни, в нашей жизни следователь нужен не для красоты композиции. Чаще всего, его грядка начинается тогда, когда наша уже дала первый урожай! Я посмотрел в окно, на мокрый двор, и почти сразу решил для себя главное.

— Упыря брать будем не здесь, — перешел я от второстепенного к главному.

— Почему не здесь? — удивился Игумнов. — Он же сюда сам приедет! А где тогда?

— На конечной. На том самом автовокзале! — решил я не интриговать и не томить напарника, — И чище, и тише, и с массовых беспорядков не спровоцируем! Здесь он всё-таки у себя дома, в кругу коллег. А на вокзале у него только автобус и дурные привычки. Там проще будет.

— Логично, — согласился старший инспектор.

— Не логично, а удобно и целесообразно! В нашей работе удобство часто бывает умнее логики.

Мы вышли во двор. ПАТП всё так же пахло соляркой и советской государственностью, которую ни с чем не спутаешь. Через распахнутые настежь ворота мойки было видно, как женщины в клеёнчатых фартуках до земли, из шлангов бьют тяжёлыми струями по автобусным бокам. Подняв голову, я с удовлетворением отметил в, что окнах административного здания никто не висит. Что люди не кучкуются и по углам не шепчутся. Мир на территории жил своей обычной производственной жизнью. Надо было быстрее добраться до ближайшего телефона-автомата и еще раз набрать Тютюнника. Чтобы сориентировать его по месту мероприятия.

Автовокзал жил так, как и положено жить совковому автовокзалу. Прокуренным залом ожидания, стеклянными дверями, с фанерными заплатками и с отпечатками тысяч ладоней. И сотнями, если не тысячами беспокойных людей. Которых этот транспортный узел терпеливо тасует туда-сюда. С их чемоданами и авоськами.

До прибытия автобуса Шабашова оставалось почти два часа. Этого хватало, чтобы не только осмотреться, но и без суеты поискать чего-нибудь съедобного.

Место я выбрал быстро. Не у самого перрона, где будет производиться высадка. И не у вокзальных дверей, через которые урод пойдёт отмечаться. А чуть в стороне. Возле узкого прохода между бетонным забором и киоском. Там злодей, порядком отойдя от машины, уже не развернётся свободно ни назад, ни вправо. Спереди и сзади мы. Слева — железо, а справа — ограда. Да, эстетики и красоты никакой. Но хорошее место для задержания особо опасного преступника не выбирают руководствуясь красотой пейзажа.

— Здесь! — пальцем указал я Игумнову на узкий проход. — Видишь? Отсюда он уже не уйдёт. И нам никто из сочувствующих ротозеев под руку не полезет.

— Запоминай! — назидательно сказал я. — По возможности, место для задержания выбирают с учетом того, насколько жулику в нём будет неудобно. В следующие три секунды после того, как его возьмут под руки.

Минут через десять к автовокзалу подкатил наш видавший виды УРовский «москвич».

Первым со стороны переднего пассажирского места вышел Тютюнник. За ним Гриненко и Борис Гусаров. Увидев меня, Гриненко коротко кивнул. И с этим кивком сразу же пришло ощущение, что рядом появилась не просто ещё одна пара крепких рук. А еще свой надёжный человек.

— Ну что, Серёга? — тихо сказал Борис, цепким взглядом оглядев округу, — Установили таки паскуду?

— Установили' — подтвердил я. — Уверен, что это он. Теперь бы ещё не упустить. А то будем потом до самой пенсии прокуратуре рассказывать, как у нас особо опасные гады сквозь пальцы уходят. Не люблю я оправдываться перед ними!

Гусаров покосился на Тютюнника, дождался, пока тот отвернётся к перрону, и шепнул:

— Не уйдёт! И вообще, наше дело взять. Остальное начальство потом само в прокуратуре формулирует! У начальства зарплата побольше нашей!

— Не завидуй, — негромко порекомендовал я товарищу. — У начальства и геморроя в разы больше!

— А я и не завидую! — так же тихо заверил меня Борис.

И сразу после этого сделал лицо примерного инспектора УР — одного из тех безупречно исполнительных и политически выдержанных сотрудников, которые, быть может, где-то и существуют. Но мне за долгую мою службу они почему-то так ни разу и не попались.

Я приблизился к крутящему по сторонам головой майору. И доложил своё понимание.

Тот выслушал не перебивая и еще раз оглядевшись, распорядился, кто и где будет стоять. И всю последовательность наших совместных действий. Не переиначив моих рекомендаций.

— Сам приехал. Думаешь, он нам не доверяет? — тихо спросил меня Антон, когда Тютюнник сместился вдоль забора вперёд шагов на десять.

— Доверяет, — успокоил я его. — Но не настолько, чтобы потом в справке на самый не видеть своей фамилии.

Антон чуть повернул голову ко мне. Он был парень неглупый, но некоторые вещи в милицейской жизни всё равно понимаются только со временем.

— То есть и служба, и личный интерес? — бросив быстрый взгляд на руководство, спросил он.

Я усмехнулся.

— А ты думал, они у начальства когда-то ходят порознь? Если начальник не полный дурак, он и своё честолюбие пристраивает к пользе дела. Тогда всем выходит удобнее и выгоднее. И ему, и службе, и бумаге для вышестоящего руководства.

Игумнов помолчал, глядя, как Тютюнник осматривает перрон и стоянку. Будто примеряет на грядущие события пространство, людей и секунды.

— Значит, потому и сам сюда приехал? — всё никак не желал униматься историк.

— Конечно, — терпеливо ответил я. — Дело громкое. Если такую тварь повяжут его опера, а сам он в это время будет сидеть в кабинете, то поверь, поощрительные коврижки рук его не оттянут.

Антон понятливо кивнул.

— Значит, шкурный интерес?

— Не без этого, — сказал я. — Но ты, Антон, не морщись. Шкурный интерес у умного начальника штука не всегда вредная. Хуже, когда у него ни шкуры, ни интереса, один только должностной оклад, помноженный на ссыкливость.

Игумнов едва заметно усмехнулся.

— Значит, майор Тютюнник не из таких?

— Полагаю, что майор из тех, кто любит быть не рядом с результатом, а внутри него, — я. — И это для службы куда полезнее, чем показная скромность. Особенно в тяжёлом деле. В таких историях начальник должен или приехать сам, или потом молчать в тряпочку, когда наград недодадут. А Тютюнник, насколько я знаю, молчать не любит. У него, как у всякого нормального начальника розыска, самолюбие развито.

— И тебе лично это никак в дальнейшем не мешает? — всё не отлипал и не отлипал боевой товарищ.

— Мне? — я ненадолго задумался, — Нет, пожалуй! Мне мешают только дураки. А честолюбивый начальник, если он при этом не кретин и не трус, вещь в хозяйстве даже удобная. Его просто надо правильно понимать. Он лезет вперёд не только потому, что дело тяжкое, а ещё и потому, что чует цену момента. Но если при этом он реально помогает нам взять злодея, а не надувает щеки в своём кабинете, я ему этот недостаток готов простить.

Я посмотрел на Тютюнника ещё раз. Держался он без суеты и собранно. По одному тому, как цепко он держал площадку глазами, было ясно, толк от его присутствия будет.

— Запоминай — сказал я Игумнову. — Начальство в любом, а, тем более, в громком деле редко бывает бескорыстным. Но это ещё не повод его за это презирать. Повод появляется позже, если из-за своей выгоды оно начинает мешать делу. А пока человек приехал сам, встал в захват и рискует вместе со всеми, это не самая плохая разновидность руководящего эгоизма.

— Понял! — после вдумчивой паузы произнёс Игумнов.

— Вот и хорошо! — порадовался сообразительности молодого, но старшего опера я. — В милиции вообще полезно пораньше усвоить одну простую вещь — чистых мотивов у людей почти не бывает. Но если смешанный мотив даёт правильный результат, советское государство обычно делает вид, что именно так всё и задумывалось.

Тютюнник тем временем закончил с рекогносцировкой.

— Значит так! — сказал он, глянув на место. — Корнеев, изображая беспокойного пассажира, выдвинется на злыдня слева из-за киоска. Игумнов будет рядом с ним в двух шагах и сзади. На подхвате, но, чтоб без молодецкой удали! Гриненко догонит упыря от автобуса. А на Гусарове — встреча вдоль ограды. Сам я встречу его по центру спереди. Пока люди выходят, не дёргаем. Как автобус опустеет, он его замкнёт и пойдёт в здание. Работаем быстро, лишней инициативы и без цирка!

Потом начальник розыска посмотрел на Игумнова.

— И вот, что ещё, лейтенант. Если у тебя сейчас от излишнего рвения в голове заиграет бравурная музыка, ты лучше задави её сразу! На рожон поперёд Корнеева не лезь, это приказ! Ты понял меня?

— Понял! — истово закивал головой Игумнов, внимавший Тютюннику с очень серьёзным лицом.

Тютюнник повернулся ко мне и упёрся взглядом в глаза.

— А ты, Корнеев, вот с этой своей рожей сейчас поосторожнее. Я ещё не знаю, как ты работаешь в задержании, но вижу, что завёлся ты всерьёз. А мне здесь не вдохновение пылкого комсомольца нужно, а нормальный захват жулика!

— Я не завёлся, — впервые за сегодня возразил я руководству.

— Вот это ты кому-нибудь, кто помоложе меня, рассказывай! — не поверив мне, буркнул майор. — У тебя сейчас вид человека, который уже мысленно клиенту приговор вынес. Оставь это до после задержания. Сначала возьмём, потом будешь смотреть на него как на личную обиду!

Он и тут попал в точку. После того как Шабашов перестал быть туманом и превратился в конкретного ублюдка, внутри у меня действительно перемкнуло. Поднялась и никак не хотела опускаться нехорошая волна. Когда зло хочется уже не просто изобличить, а потрогать руками. Это чувство полезно в одну секунду — секунду захвата.

Площадь тем временем жила своей обычной жизнью. На лавке у стены вокзала дремал какой-то дед, возле буфета спорили две тётки. А у входа в диспетчерскую нервничал водитель какого-то рейса.

Я вдруг поймал себя на той знакомой, почти весёлой злости, которая у меня всегда просыпалась в такие минуты. Когда дело наконец-то переставало быть непроглядным и непроходимым болотом и становилось охотой. Когда тебя подталкивает вперёд не гуманизм и не служение закону.

— Нервничаешь? — отогнав лишние мысли, спросил я у Игумнова.

Он сперва хотел было соврать, но потом передумал.

— Ну да. Есть немного!

— Это нормально! — успокоил его я. — Совсем без нервов в нашей профессии живут только откровенные дебилы и клинические садисты. А нормальный опер перед хорошим захватом должен быть чуть злее, чем обычно. Главное — не перепутать злость с суетой. Тем более, что при поступлении на службу, дебилов и садистов отсеивают еще на тестах.

— А ты? Ты нервничаешь? — впился взглядом мне в лицо Антон. — Только честно!

— Давно уже не нервничаю… — Это по первости меня разбирало. Бывало, что всё уже закончилось, а внутри еще кураж кипит и хочется еще кого-нибудь прикрутить.

Стоящий рядом Гусаров тихо хмыкнул.

— Вот за это, Серёга, ты мне и нравишься. От тебя всегда такая здоровая и спокойная безнравственность исходит, что себя начинаешь чувствовать праведником. И от этого сразу жить становится легче. Помнишь, как мы Воронецкого задерживали? Как жульчиху дверью чуть до смерти не придавили?

— Ты, Боря, не льсти и не отвлекайся! Что было, то уже прошло! А от меня исходит комсомольская благость и жизненный опыт. А безнравственность у нас государственная, она общая! Одна на всех…

— Так, а ну прекратили пи#здеть! — незаметно подкрался сзади пластун Тютюнник, обогнувший по тылам киоск. — Этот гад с минуты на минуту появиться должен! Время!