Справедливость для всех

Глава 9 Самая большая ошибка

Сейчас…

Озеро, мимо которого легла дорога путников, напоминало загадочный водоем с разноцветными камням. Тот, где располагалась фальшивая застава, перебитая Несмешной Армией. Имелись некоторые различия — здесь озеро было меньше, глубже, дно не многокрасочное, а однотонное, из больших камней цвета темной бирюзы и малахита с резкими, острыми гранями, нисколько не сглаженными стихией. Однако что там, что здесь вода отличалась удивительной, немыслимой чистотой. И полным отсутствием какой-либо жизни, включая мелкие водоросли. На берегах не строились дома, вообще вся округа производила впечатление нежилой. Не заброшенной, а именно пустой, необитаемой изначально.

Елена воспользовалась моментом и спросила, что за странное место? Барон лишь досадливо передернул плечами под бригандиной, которую не снимал, кажется, и на ночь. Махнул рукой в сторону Измятого. Как оказалось, у того было имя, причем даже с фамилией, что редко встречалось за стенами городов и господских усадеб — Верманду Пио. Кастелян, он же и верный дружинник барона, ответил за господина.

Верманду поведал немногое. Дескать, озера те встречаются лишь на границе западных тетрархий, и «все знают», что эти водоемы суть порождение Бедствия, безвредные и опасные. Противоречие кастелян объяснил просто — сами по себе «водники» вроде безопасные, но как опять же «все знают» — долго рядом с ними находиться не след. А особенно и категорически не стоит здесь ночевать. Поспрашивав еще немного, Елена поняла, что столкнулась с настоящим суеверием, которое не требует подтверждения и забито в рассудок прочнее гвоздя. Почему? Да потому что, какие тут еще нужны пояснения? С тем же успехом можно спрашивать отчего, заблудившись, следует переодеться, вывернув платье наизнанку. Хотя нет, здесь как раз все было понятно — чтобы леший не узнал «нового» человека и соответственно прекратил запутывать тропы.

В общем — «все знают». И, подумав, а также припомнив болотные приключения на Пустошах, Елена согласилась, что, наверное, да. Не будем тут ночевать. Однако недолгий привал обычаи вполне разрешали. Его и сделали, чтобы накормить лошадей и перевести дух. Кстати, озерной воды скотинам тоже не дали.

Лекарка подошла к береговой кромке. Ледяную, кристально чистую воду прихватил такой же волшебно прозрачный лед, казавшийся даже не стеклом, а идеальным, фантазийным хрусталем, каких не бывает на свете. Елена постояла и попробовала «хрусталь» на прочность молотком. Вроде крепкий. Зеркальная гладь манила, неудержимо влекла. Сама не зная зачем, отчетливо понимая, что совершает глупость, женщина сделала шажок, точнее даже шажочек. Еще один, и еще. Холодный щит держался крепко. Очень скользко, правда, но тут помогала наука фехтмейстера Фигуэредо, который учил стоять прочно и ходить уверенно по самой коварной поверхности.

Незаметно, потихоньку, Елена отошла довольно далеко, метров на десять, а то и больше.

Прозрачность обманывала, искажала чувство расстояния, но даже с поправкой глубина здесь начиналась основательная, больше человеческого роста. Елена ждала, что ногам станет очень холодно, ведь после того, другого озера, куда женщина окунула пальцы, руку потом ломило с четверть часа, не меньше. Однако под сапогами словно вообще никакой температуры не имелось, и стопам было вполне комфортно.

Елена закрыла глаза и не услышала, но скорее почувствовала, как трещит ледяной панцирь. Или не трещит… Звук, а точнее даже ощущение было странное и необычное, путница не могла подобрать сравнение. Гудение, утробный, глухой треск, очень медленно рвущаяся ткань, и еще что-то совсем уж замогильное, потустороннее. При этом гул не казался опасным, скорее он, как и странно… умиротворял. Успокаивал и утешал, как… Биение материнского сердца в утробе — такая аналогия пришла на ум, хотя Звук не имел ничего общего с мотором, что движет человеческое тело.

Женщина закрыла глаза, откинула голову назад, подставляя лицо негреющим лучам послеполуденного солнца. Позволила Звуку скользнуть мягкой вибрацией вглубь костей, распространиться по веточкам нервов и капиллярным нитям. Ощущение было как от легкого и одновременно всепроникающего массажа, который не тянет в сон, а лишь успокаивает, умиротворяет. Казалось, вот-вот сознание провалится в новую галлюцинацию о будущем или несбывшемся, однако больше ничего не происходило. Лишь покой, отдых тела и разума, а также легкое-легкое, словно дуновение перышка колибри, ощущение, что дом близко. Дом не как здание, постройка, но как идея, предвкушение заслуженного финала, венца долгих странствий. Место, где тепло, спокойно и безопасно, где всегда тебе рады и неизменно добры. Где…

Она почти ухватила невидимую, призрачную нить, готовясь потянуть и, наконец, познать.

— Тебе недорога жизнь?

Голос Раньяна прозвучал сердито и в то же время достаточно тихо. Ровно так, чтобы привлечь внимание и не испугать человека громким звуком, потому что любое резкое движение способно разрушить лед. Очень-очень тонкий лед, ощутимо и глухо звенящий под весом неосторожного путника.

Елена открыла глаза и поняла — волшебства больше нет. Исчезло. А вместо него лишь глубина под ногами, вода, способная убить холодом за считанные минуты, прежде чем подоспеет помощь. И лед, который уже с мелодичным хрупаньем разбегается от сапог тонкими белыми стрелками.

Она пошла обратно, скользя подошвами, не поднимая ног. Хруст и тихий звон сопровождали каждое движение, но лед выдержал.

— Глупая, опрометчивая, — еще тише сказал Раньян, укрыв ее теплым пледом. У ног бретера лежала тонкая и прочная веревка, к счастью не пригодившаяся.

— Кто бы говорил, — огрызнулась она и тут же исправилась. — Извини. Как-то… увлеклась.

На них смотрели, однако, не приближаясь и не пытаясь заговаривать. Кое-кто делал украдкой знакомые, даже привычные лекарке жесты, отгоняя слуг нечистого. Барон стоял чуть поодаль свиты и внимательно глядел на Елену. Во взгляде том было терпеливое ожидание — Молнар считал, что рассказ о поединке входит в цену сделки, а историю женщина пока не закончила, прервавшись на самом интересном месте. Как Шахерезада.

Теперь надо было решить, какую версию поведать Ауффарту — приукрашенную и достойную баллады или как было на самом деле.

Лекарка запахнула шерстяной плед и кинула еще один взгляд на озеро. Лед казался прозрачным зеркалом и, что самое загадочное, трещинки на нем, оставленные женщиной по ходу бегства, вроде бы потихоньку сглаживались. Во всяком случае, казалось, что их гораздо меньше, а те, что еще остались, поблекли, отчасти растворились в синеватом мерцании.

— Чертовщина, — прошептала женщина и пошла ближе к тлеющему костру, чтобы согреться перед отправлением. Ехать предстояло долго, путники рассчитывали добраться до Перевала уже завтра.

Былое…

— Госпожа Хелинда…

Мальчишку Елена помнила — сын и помощник скарбничего советника, заведующего городской казной и арсеналом. Также советник был и местным главой церкви (или главой местной церкви? сложно сказать), собственно указанные средства и амуниция хранились в церковных подвалах.

— Почтенный батюшка хотел бы обменяться с вами парой слов.

— Я спешу, — женщина попробовала отделаться от назойливого подростка. — Обязательно приду после того как…

После того как что?.. Она замялась, и парень удачно вклинился в паузу:

— Он сказал, что вы так и ответите. Очень просил все же зайти сначала к нему. Еще сказал, что поединок ежели состоится, не сей же час и даже не сегодня.

Елена сжала кулаки, развернулась на месте подобно стрелке компаса, стараясь по-быстрому высчитать, как везде успеть. Ну… Черт с ним, если один из лучших людей города так настаивает, можно выказать понимание и уважение. Кентарх производил впечатление весьма собранного и делового человека, такой не стал бы зазывать по ничтожному поводу.

— Он где? — кротко спросила она.

— Как обычно.

— Хорошо.

«Как обычно» значило, что глава религиозной власти сидит в кабинетике, пристроенном к церкви. Большой, красивой и притом удивительно «домашней», уютной церкви.

Это было здание в центре города, напротив ратгауза. Очень старой постройки, но его держали в порядке, регулярно починяя, достраивая и обновляя. Овальный дом с несколькими малыми башенками в основе, ни единого острого угла, все скругленное, будто архитектор желал, чтобы взгляд скользил, ни за что не цепляясь, и храм божий казался больше реального. Двускатная крыша и конусовидные верхушки башен соединялись в хитровыгнутую конструкцию, из которой рвалась в небо самая длинная башня, увенчанная десятигранным, очень острым куполом, а над ним еще виднелось позолоченное кольцо с вертикальной перекладиной. И все стены от фундамента до крыши были покрыты сложной росписью. Она дробилась на множество прямоугольников, каждый из которых представлял собой самостоятельную картину, разумеется, на религиозную тематику. Рисунки по большей части одномерные, «детские», но экспрессивные, выполнены с душой и старанием, в десяток ярких красок.

Как обычно, проходя мимо, Елена задержалась, искренне любуясь творением рук верующих людей. Один из местных служек, как раз подновлявший рисунок у окна, доброжелательно кивнул, заметив неподдельное восхищение. Он все время что-то малевал, причем довольно неплохо. Пару раз намекал, что хотел бы изобразить саму рыжеволосую, но женщина тактично отказывала.

Елена улыбнулась и шагнула дальше.

Почти все градоправители имели вид типичных буржуев — возрастные, толстенькие и «зажиточные». Лишь «знаменосец» и кентарх выбивались из общего ряда, и, глядя на Шабриера, Елена в очередной раз удивилась, до чего же «римским» кажется этот почтенный господин. Сними с него халат (кстати, пошитый в стиле, максимально близком к гражданской одежде), надень тогу — будет истинный патриций. Орлиный нос, прямой взгляд, короткие и белоснежные от седины волосы. С такого станется положить руку в огонь, демонстрируя врагам силу веры и духа.

Кентарх вежливо поднялся из-за конторки, за которой по обыкновению вел счета и прочие записи. Приветствовал гостью и указал ей на стул.

— Вы просили меня зайти ради важной беседы, — Елена постаралась в рамках обходительного намекнуть сразу и однозначно, что спешит.

— Именно так, — кивнул церковник, не сводя внимательного взгляда с женщины. — Именно так…

Он взял лист, исписанный почти целиком, чуть сощурился как малость близорукий человек, перевел взгляд на Елену и обратно, к записям.

— Касательно ваших идей…

Лекарка испытала могучее желание выругаться, может быть даже плюнуть от всей души на гладкий и чисто выметенный пол из старого камня. С самого начала свиноградской эпопеи женщина прикидывала разные возможности как-то поучаствовать в городской жизни, а также попробовать аккуратно поэкспериментировать насчет благоустройства. Не покушаясь на основы и вообще не провоцируя. Главных, рабочих идей было две: канализация/водопровод + медицина. С первым решилось довольно быстро — на идее поставили крест несколько продолжительных спусков под землю, а также изучение технологии производства и цены труда. Старая водная система находилась в плачевном состоянии, даже простой ремонт подразумевал обширные раскопки, а уж расширение вполне тянуло на Проект. Земляные работы стоили очень дорого, изготовление терракотовых или деревянных труб — запредельно дорого. Тем более, в Свинограде не имелось цехов, способных потянуть такие задачи, так что и мастеров, и все материальное обеспечение пришлось бы завозить. Оставалась медицина.

«Хелинда, зачем такие хлопоты? Какую выгоду они принесут?» — спросил Артиго, узнав о плане.

И Елена ответила, что, во-первых, это славно, богоугодно и нравственно. Во-вторых, при верном подходе укрепит позиции Готдуа в Фейхане. В-третьих, нелишне будет потренироваться в осмысленной организационной деятельности. В-четвертых, опыт развертывания больницы для бедняков и родильного отделения окажется крайне полезен в ту пору, когда будущий император займется формированием собственной армии. Последний тезис вызвал непонимание и повлек интересную беседу со сложными подсчетами, о которых градоправлению не рассказывали.

Теперь, надо полагать, ей станут говорить, что «ДОРАХА!!!»

— Идей… — повторил кентарх, воздев римский нос как попугай, готовый клюнуть. — Это посильно.

— Что?.. — Елена, уже настроившаяся, было, на возражения и спор, как-то даже растерялась.

— Аренда дома, в коем могут разместиться три десятка больных, каждый на отдельной кровати. Со всеми необходимыми пристройками, это два золотых в год, — начал считать казначей.

Сарая, уточнила про себя Елена. Амбара. Но хорошего и с пристройками, а также печью, тут не обманули.

— Пропитание, а также иное вспомоществование, включая расходы на лекарства, полгроша в день. Сестры… милосердия… красивое наименование, соглашусь… да, сестрам положено четверть гроша в день. Без стоимости пропитания, оно включено в расходы на больных. Набор необходимых инструментов надлежащего качества, шестнадцать коп. Хм-м-м… дороговато. Но ладно, Бог учит нас проявлять сострадание деятельно. Прочие расходы — половина мерка в месяц. Итого…

Он поискал нужную запись и подытожил:

— Учитывая, что мастерам платит из личных средств господин Артиго, это мы не учитываем… Тридцать шесть, тридцать восемь коп в месяц. Можно смело округлять до сорока. Итого, месячное содержание лечебницы обойдется в два с половиной золотых.

Стоимость месяца службы обычного рыцаря, подумала женщина. Или год работы очень хорошего работника, может быть даже мастера в цехе не очень престижных занятий. Но вслух, разумеется, Елена этого говорить не стала. Только кивнула, поскольку считала и пересчитала эту бухгалтерию сама не единожды. Нет, сэкономить не удавалось, городские крючкотворы скалькулировали все вполне честно.

— Обсудив этот вопрос и рассмотрев его всесторонне, — Шабриер двинул снежными бровями. — Город считает, что в целом это все можно будет оплатить из казны. Необходимо еще посоветоваться отдельно с податным советником. И судейским. С правоведом. А также землемером. Чтобы организовать выплаты, составить нужные грамоты и определить дом, в котором это все разместится. Но…

Как всегда, подумала Елена. Всегда есть какое-нибудь «однако» и «но». Что ж, послушаем, какое в этот раз. Желают утопить полезное дело в бюрократии?

— Любезная Хелинда… — церковник понизил голос и чуть склонился вперед. При этом он запахнул плотнее халат, будто стало вдруг зябко. — Прежде чем все… — он потряс листом с расчетами. — Осуществится, я бы дал вам совет. Здравый и полезный, так бы сказал…

«Как бы так сказать» — сразу вспомнилась присказка мастера Чернхау.

— Слушаю очень внимательно, — честно сообщила женщина. — Могу даже записать, если это что-нибудь сложное.

— Нет, не сложное, — проговорил кентарх, будто в состоянии глубокой задумчивости. — Отнюдь не сложное. Но важное…

Они какое-то время помолчали, глядя друг на друга. В конце концов Елена поторопила собеседника многозначительным:

— Хм-м-м?..

— Ах, да, — вскинулся служитель культа. — Конечно.

У Елены возникло странное ощущение — будто казначей хочет что-то сказать, о чем-то предупредить, однако не решается или попросту не может. И беседа эта ему не нравится — не сам по себе разговор, а необходимость учитывать какие-то неизвестные слушательнице аспекты и обстоятельства. Но что может быть сложного, загадочного в таком вопросе, как организация скромной больницы для бедняков? Ох уж эти городские путаники, делают слона из всего…

— Баум Бухл.

— ?

Елена изобразила немой вопрос и напрягла память. Пришлось очень постараться, чтобы вспомнить: это забавное ФИО носил городской доктор. Тот самый, с университетской грамотой, ценами в золоте и открытой неприязнью к спутникам господина Артиго. В частности к некой Хелинде. Оная Хелинда слышала, что медикус злословит о ее лекарских умениях едва ли не каждому встречному и поперечному, вопия, что негоже честному богобоязненному человеку вверять здоровье в руки скверной бабе, коя носит штаны и вообще устои шатает разнообразно. Но поскольку это все происходило «за глаза», Елена пренебрегала — и так было чем заняться. К тому же «дохтура» лекарка почему-то не встречала ни в осадном лазарете, ни тем более на стенах. Не успел, наверное. Кстати, именно там горожане в целом зауважали пришлую госпожу, которая не чуралась день-деньской обходить защитников с медицинским сундучком, врачуя неизбежные мелкие хвори, в основном фурункулы и диарею.

— А зачем? — спросила она. — Господин Бухл…

Только не улыбнуться, главное — не улыбнуться от «Бухла»…

— … Кажется, не слишком благорасположен ко мне. Вряд ли он даст мудрый совет, который пойдет на пользу нам и лечебнице.

— Воля ваша, — вздохнул церковник, и Елене показалось, что сделал он это не без некоторого облегчения. Как человек, выполнивший некую обязанность и очистивший совесть.

Совсем рядом, на башне — самом высоком городском объекте — зазвонил колокол. Конец утренней стражи, дело идет к полуденной молитве. За стеной уже пробовали голоса трое певчих, готовясь восхвалять Господа. Запахло жжеными благовониями, то есть ими здесь пахло всегда, но сейчас особенно крепко. В дверь без предупреждения сунул физиономию мелкий служка, понял, что глава занят и аккуратно прикрыл дверь с внешней стороны.

Кентарх вновь сдвинул брови, словно решил, что все-таки сказанного еще недостаточно. Едва ли не через силу он вымолвил:

— Видите ли… так случилось, что здоровье телесное в нашем славном городе — удел господина Баума. Он пользует всех страждущих, которые за сей тяжкий труд воздают ему по заслугам, не позволяя умереть от голода. Городской совет не видит причин, чтобы отказать в уважении намерению господина Артиго снизойти до сирых и убогих. В конце концов, желание лучшего друга и покровителя вольного и славного Дре-Фейхана устремлено к милосердию. Потому, собственно, мы готовы изыскать в оскудевшей, увы, городской казне нужные средства. Но все же… если бы я…

Кентарх сделал особое ударение на этом «я»

— … Я озаботился подобной затеей, то всенепременнейше оговорил бы с доктором… вопросы.

— Что именно? — Елена по-прежнему не улавливала суть вопроса. — Оговорить с ним?

— Все, — исчерпывающе ответил казначей.

— Если я ошибаюсь, поправьте меня, — попросила лекарка. — Господин Бух… Бухл не занимается благотворительностью. Он лечит сугубо за деньги. За полновесное золото, если быть точным.

Шабриер кивнул с достоинством и удовлетворнием. Кажется, он был доволен путем размышлений гостьи.

— То есть девять из десяти горожан его помощью воспользоваться не могут, — женщина подумала и скорректировала подсчет. — Девяносто девять из сотни.

Вновь последовал кивок.

— Всех остальных пользуют цирюльники, повитухи, знахари, а также прочие… — она хотела сказать «коновалы», но решила смягчить. — Любители-практики.

— Так и есть, — кентарх чуть поморщился, но вновь согласился.

— Получается, что городские бедняки вообще лишены хоть какой-то лекарской помощи. Я посмотрела в церковной книге записи прихожан, сделала выписки дат. В беднейших семьях детская смертность доходит до трех пятых. Это не круглый год, а в самые плохие месяцы, по весне, но все же! При первых родах женщина по большому счету кидает монетку, имея равные шансы выжить или умереть. И все это находится за пределами интересов… и доходов господина Бухла.

Кентарх неопределенно двинул плечами под халатом. Довольно широкими плечами, надо сказать, служитель культа не пренебрегал трудом, самолично занимаясь обустройством и ремонтом церкви.

— Кроме того, — продолжила Елена. Слова текли с легкостью, потому что являлись отражением давно и тщательно обдуманных мыслей, которые дополнительно были отшлифованы в обсуждениях с Артиго. — Таким образом, есть возможность улучшить нравственное состояние города. Падшие женщины в большинстве своем выбирают порицаемое ремесло не потому, что склонны к пороку изначально. Им просто некуда деваться. Особенно сейчас. Особенно тем, кому не повезло стать одинокими матерями в это непростое время.

Кивок. И непроницаемое лицо.

— Не имея возможности прокормить себя и дитя, они вынуждены продаваться, оскорбляя мораль и Божьи устои, — Елена пафосно устремила взор в потолок, сложив руки на груди в правильном жесте. Убедившись, что кентарх оценил, продолжила мысль. — А так они окажутся при уважаемом деле, которое угодно Параклету. Выплаченные из казны средства эти сиделки вернут городу же, покупая все потребное для жизни. Ведь им не на что растрачивать серебро вне городских стен. Меньше людей умрут, больше родится, умножится трудоспособное население — за одно поколение славный и вольный Дре-Фейхан пожнет ощутимую выгоду.

— Этак вы, любезная Хелинда, еще попросите город о том, чтобы обеспечивать бедные семьи жильем, — хмыкнул Шабриер. — Ведь по тому же рассуждению, когда людям не приходится ютиться по сараям и клетушкам, они охотнее плодятся. А значит, число будущих работников опять же преумножается.

— Это было бы очень хорошо, — с полной серьезностью согласилась женщина, и кентарх перестал улыбаться. — Но я стараюсь мечтать о сбыточном. О том, что можно сделать, а не том, что сделать можно было бы. Дать жилье беднякам, да и вообще всем горожанам — хорошо и несбыточно. Дать лечение и просто возможность жить тем, кто мог бы работать сейчас или в будущем — хорошо и посильно. Облегчить страдания совсем бесполезных — по крайней мере, милосердно и богоугодно.

Так, а это уже было неосторожно, подумала она. Слишком длинный шаг на территорию богословия. Аккуратнее надо, полегче.

Впрочем, если кентарх и подумал что-нибудь дурное насчет вольных толкований Божьих помыслов, вслух он это выражать не стал.

— Да, вы говорите очень верные слова, — кивнул Шабриер. — И все же, будь я на вашем месте, то посоветовался бы с господином Бухлом. Полагаю, он мог бы дать вам какой-нибудь… совет.

Что-то здесь не так, подумала женщина. Какой-то двойной смысл, непонятный мне. Конфликт внутри градоправления? Бухл может что-то саботировать? Нашептывать, скажем, через хворых жен? Ну и какой ему резон? Мы же не лезем на его территорию и в его карман… то есть кошель. Пусть собирает дальше мерки с богатых горожан, а мы полечим нищету, отработаем практическую методику предродовой медицины, а также уход за новорожденными. Если дело у Гипсовщицы пойдет хорошо, в Свинограде закрутится нормальное производство бумаги, то есть можно будет составить короткие и понятные брошюры с четкими инструкциями. Отдать Демиургам, те начнут массовое копирование и распространение. Кентарх, судя по прическе, к «монахам с дудочками» не относится, однако снестись с ними — это даже не проблема, просто техническая задача. Кадфаль поможет. И так, в несколько понятных шагов, мы реализуем программу, которая на долгой дистанции обернется сотнями, тысячами спасенных младенцев и матерей. А эти тысячи за счет арифметической прогрессии, в конце концов, станут миллионами. Или геометрической?..

Ладно, в любом случае, не стоит противоречить тому, кто держит ключи от сундука с деньгами.

Елена вежливо склонила голову и честно пообещала со всем уважением отнестись к настоятельной просьбе доброго друга и почтенного кентарха. То есть посетить не менее почтенного доктора, как только разрешатся самые неотложные дела.

— Это будет в высшей степени правильно и мудро, — кажется, с немалым облегчением согласился церковник. — Тем более, что впереди ждут новые заботы и дела.

Елена хотела поскорее уйти, но, уже привстав, села обратно. Ее вновь зацепил специфический тон мужчины, когда скарбничий упомянул новые заботы.

— Я чего-то не знаю? — спросила она прямо, очень устав от плетения словесных кружев и рюшей.

— Ах, да… — мужчина правдоподобно изобразил удивление, переходящее в понимание. Может и не изображал, а сказал вполне искренне. — В округе объявился посланник Сальтолучарда. Он, если верить слухам, посетил владение Молнара. Теперь направляется в сторону вольного и славного Дре-Фейхана. Дня через три, может пять, он, скорее всего, будет здесь. А если он, как вежливый и достодолжный человек, отправит впереди себя глашатая, мы узнаем о его намерениях еще раньше.

— Ясно, — Елена выдохнула, стараясь «держать лицо». — Я поняла. Благодарю за предупреждение.

— Предупреждать можно касательно неприятностей, — скупо улыбнулся «патриций». — Но разве же это неприятность?

— У нас… то есть у моего господина сложные и неоднозначные отношения с Островом, — женщина сделала ударение на прилагательных.

— Я слышал, — кивнул церковник. — Однако господин Артиго — наш друг, сие записано и скреплено. Не думаю, что здесь имеется повод для тревоги. Но это забота, как ни крути.

— Согласна.

Служка вновь сунул длинный нос в щель, на лице мальчишки явно читалось нетерпеливое стремление напомнить старшему об обязанностях.

— Пора, пора, — вздохнул кентарх.

Они вежливо распрощались, но тут Елена вновь приземлилась на табурет.

— Один вопрос. Прежде чем я уйду.

Впоследствии она много думала о том, сколько совершила ошибок, пытаясь организовать свою жизнь и добиться определенных целей. А также в чем именно заключались те ошибки. Чего можно было избежать, а что стало неизбежным, происходя от незнания или стечения обстоятельств. И одной из самых тяжелых промашек в своей жизни дама с волосами цвета расплавленной меди неизменно считала этот момент. Минуту, когда она, спеша по одной надобности, вознамерилась все же по-быстрому решить и другую, пока не забылось вновь. Пока вроде бы подвернулся удачный момент.

— Я слушаю, — Шабриер вежливо склонил голову набок, ничем не выдавая, что его ждут неотложные заботы.

— Такое дело… — замялась лекарка. — Я хочу быть настоящей богобоязненной прихожанкой. Но… мне не хватает знаний. Моей вере требуется пища духовная… Если понимаете, о чем я. Чтобы, так сказать, постигать новые аспекты подлинного служения Господу нашему, Единому во всех Его Атрибутах.

— Это правильное желание, — благосклонно кивнул Шабриер. — А то поговаривают, что ближайшая спутница господина Артиго малость… пренебрегает служениями.

Падлы, твари, паразиты, мрачно подумала Елена, желая неведомым и анонимным ябедам сдохнуть от зубастых глистов.

— Но размышления порождают… вопросы… — она старалась выбирать слова очень аккуратно, чувствуя себя идущей по тонкому, даже тончайшему льду.

— И это правильно, — кивнул «римлянин». — Человек несовершенен по природе своей и не в силах постичь сразу Величие мудрости Его Атрибутов. Ему необходимо размышлять над ними. Однако нет размышлений без вопросов. Без вопросов нет понимания, без понимания не рождается истинная вера. В чем же твой вопрос, дочь Его?

— Я слышала… ну… Мне доводилось слышать, что вроде бы…

— Смелее, — ободрил кентарх. — Уверяю, ты не расскажешь ничего такого, с чем я не столкнулся бы за время долгого и верного служения Пантократору.

— Известно ли вам о теории прощения грехов? О том, что можно купить у Церкви некое отпущение пороков и окаянств? В облегчение посмертной участи.

Кентарх помолчал немного, переплетя пальцы. Он внимательно посмотрел на гостью, и в темных глазах ничего нельзя было прочитать. Наконец Шабриер громко постучал линейкой по столу, призывая служку.

— Без меня, — коротко приказал он мальчику. — И затвори дверь плотнее.

Тот повиновался, не задавая вопросов.

— Расскажи мне об этом подробнее, — попросил Шабриер, когда указание было выполнено. — Очень интересно.

Обсудив с кентархом тему индульгенций и действительно его заинтересовав (кажется), Елена поспешно двинулась к Чернхау, где с рассвета обосновался Раньян. Лекарка ждала, что бретер упражняется до изнурения, готовясь к бою под мудрой опекой. Но фехтмейстер оказался свободен. Он варил на трех бульонах — мясном, грибном и курином — некий суп, который называл «свекольным», хотя варево сдержало продукты лишь белого и бело-желтого цветов. Пахло, скажем честно, одуряюще вкусно, и все же Елена, конечно, пренебрегла.

— Где? — только и спросила она.

Мастер качнул головой в сторону лестницы, и женщина взбежала наверх.

Бретер сидел на табуретке и полировал саблю — методично, аккуратно, по всем канонам, включавшим обработку стальной поверхности меловым порошком, чтобы полностью ликвидировать малейшие следы жира и влаги.

Елена выдохнула, понимая, что ничего фатального пока не случилось. Села рядом.

— Кто он? — спросила лекарка, не тратя слов попусту.

— Один скот благородного происхождения. Высокого происхождения.

— И чего он хочет?

— Убить меня.

— Собственноручно? На поединке? По бретерским обычаям?

— Да.

— На кой хрен⁈ — возопила Елена. — Я же общалась с людьми чести…

Строго говоря, всего с одним, и тот был не рядовым представителем. Но все же.

— … Им плевать на таких, как ты! Захоти благородная скотина свести с тобой счеты, он бы отправил гонца в суд. Или нанял бы сколько угодно других таких же. Даже барон какой-нибудь счел бы ниже своего достоинства скрестить с тобой меч! Тем более по правилам вашего цеха. Они даже «Высокое Искусство» произносят по-иному, чтобы не уподобляться.

— Все так, — кивнул Раньян, постукивая по металлу подушечкой с порошком. Невесомое облачко белесой пыли распространилось вокруг, заставив женщину чихнуть.

— Но… — Елена вытерла нос и привстала, не в силах совладать с собой. — В чем дело то!

— Он не просто хочет меня убить. Он желает разрушить что-либо. Истребить, принизить. Получить удовольствие от того, что втаптывает кого-то в грязь по правилам унижаемого. В убийстве чужими руками нет искусства, нет истинного наслаждения. Нет сладкого чувства, когда чужая кровь хлещет тебе в лицо, унося чью-то жизнь с каждой каплей. Понимаешь?

— Нет!

— Он «черный».

— Да какая разница, пусть хоть фиолетовый!

— Ты не знаешь, что такое «Черный Круг»? — вопросил Раньян. Бретер махнул саблей, критически осмотрел идеально сверкающее полотно и отложил на специальную подушечку.

— Понятия не имею! — женщина изобразила надлежащее выражение лица, высказывая невербальным образом все, что думала о смекалке бретера.

Раньян вздохнул и нахмурился, он пребывал в очевидном затруднении, не в силах объяснить что-то сложное и важное, понятное мужчине. Елена придвинула табуретку ближе, склонилась к бретеру. Спросила напряженно:

— Он какой-нибудь особый злодей? Садист? Дьяволопоклонник?

— Вот! — кажется, она подсказала верное слово. Раньян чуточку просветлел. — Наверное, правильно его назвать… сектантом.

— Приносит кровавые жертвы нечестивым богам? — Елена механически воспроизвела формулу своего прежнего мира.

— Нет, не так, — вздохнул мужчина, потирая запястья, то ли как спортсмен перед тягой, то ли наподобие каторжника, у которого ноют следы от кандалов. — Еще одна вещь, кою ты не знаешь…

У Елены крутилось на языке «могу и уйти, в помощницы не нанималась», однако эту реплику женщина проглотила. Явно происходило что-то непонятное и нехорошее, обычно хладнокровный и жесткий бретер казался выбитым из колеи, неуверенным и даже… испуганным, пожалуй. Да, боец, который прошел через королевский дворец, вымостив дорогу трупами аристократов и охраны, ныне испытывал неприкрытый страх перед всего лишь одним блондинчиком с двуручной бритвой. И следовало понять — отчего?

— Извини, — вздохнул Раньян и посмотрел на женщину. Елена вздрогнула, увидев в темных глазах любовника (бывшего?) дрожащую струну паники, крадущейся где-то вблизи.

Бретер отвел взгляд и уставился на щит, расчерченный линиями атаки. Елена молчала, понимая, что это не отказ от общения, а прелюдия к чему-то.

— Есть те, кто верит в Бога, — задумчиво промолвил бретер, глядя в окно. — Есть и те, кто молится Ювелиру. Как говорил мой наставник, истинные верующие и дьяволопоклонники не такие уж и разные. Одни верят в доброго отца, другие в злого.

Раньян опять замолчал, передернув плечами, мотнул головой, как лошадь, отгоняющая слепней, и скорчил странную физиономию.

— Что? — спросила Елена.

— Не могу вспомнить, — буркнул мечник. — Не помню, чьи это слова. Плохо…

Женщина хотела было пошутить насчет старости, которая не в радость, но прикусила язык. Елена очень вовремя вспомнила, что отношение к старости в Ойкумене отличается от Земли. В отсутствие просто медицины, не говоря о каких-то специальных дисциплинах вроде геронтологии, старость для аборигена была неизбежна, неприглядна и мучительна. Старость — это когда слепота застилает взор, отдавая человека на милость родственников или выгоняя на паперть. Это ежедневная непреходящая боль — от изъеденных артритом суставов, от камнях в почках, камнях в мочевом пузыре, прочих телесных недугов, а также старых переломов и ран, которые набирал за свою жизнь даже мирный человек. Это беззубость и в лучшем случае — при наличии средств — кулинарные извращения вроде курицы, которую сначала отваривали, затем снимали мясо с костей, лепили из него птицеподобную фигуру и обжаривали на вертеле. Все, чтобы старик мог почувствовать хотя бы тень былого вкуса и в то же время кое-как прожевать голыми деснами пищу. Для абсолютного большинства жителей Ойкумены старость была неотвратима и невыразимо страшна. Так что задуманная шутка насчет слабой памяти больше походила на издевку.

— Плохо, — повторил мужчина и продолжил культпросвет. — Но есть и те, кто не верит вообще ни во что.

— Такое бывает? — искренне удивилась Елена. Она привыкла: местные верят в своего Пантократора по-разному, кто-то неистово и фанатично, кто-то умеренно, как в строго отца, который, впрочем, всегда отсутствует, поэтому шкодить в принципе можно, только по-тихому, чтобы не привлекать излишнего внимания. Но, так или иначе, верят абсолютно все, от самого жалкого и убогого мужика до императора и королей. Тезис о том, что в этой вселенной имеются атеисты, оказался нов и крайне любопытен.

— Сам удивляюсь, — искренне ответил бретер. — Но, получается, есть такие. Я слышал, действуют несколько таких сообществ, обычно повторяется одно название — «Черный Круг». Они еретики, которые говорят, что Пантократор, существуй он, являл бы себя в чудесах, божественном вмешательстве и прочем… так, чтобы его присутствие было явно и понятно для всех. Но этого нет. А то, что называется чудесами, с легкостью объясняется слепой удачей… или жульничеством попов, которые наполняют мошну. Превращают фокусы в деньги.

— Не лишено смысла, — пробормотала себе под нос Елена. Историю земных верований она знала на уровне типичного школьника, но помнила, что всевозможные религиозные фокусы были чем-то неотъемлемым и повсеместным. Раньян покосился на собеседницу с подозрением, Елена сделала постную физиономию богобоязненного человека, как для Шабриера, и мечник после некоторой паузы все же продолжил:

— Они считают, что Бог может быть, а может быть, и нет. Коль он себя никак не являет, это все едино. Как император для какого-нибудь фрельса на другом конце мира. Или даже ловага или сержанта. Хлебодар вроде бы есть, однако он никогда не узнает про мелкого кавалера. И ничем не проявит себя в его жизни. Поэтому сидит кто-то на троне в Мильвессе или нет, какая разница?

И с этим Елена тоже, в общем-то, согласилась. Определенно, местные атеисты нравились ей заочно все больше и больше. Неглупые люди. И в меру рисковые — с таким взглядом на жизнь легко нарваться на обвинения в преступлениях против истинной Веры, а прибивание к столбу гвоздями не особо гуманнее костра.

Пока Раньян обдумывал следующую порцию скупых фраз, Елена подумала, что сказанное им в качестве метафоры на самом деле практично и напрямую связано с Армией и Артиго. Ведь их задача-максимум: как раз уничтожить такое положение дел. Император должен присутствовать в жизни любого аборигена, хоть дворянина, хоть простолюдина — через бюрократический аппарат, единое законодательство и судебную систему. Интересная мысль… надо ее запомнить и обдумать потом, быть может, удастся провести какие-нибудь аналогии, когда наступит время для идеологического обоснования амбиций юного императора. Как господь присутствует незримо в жизни каждого истинно верующего, пусть и без чудес, тако же владыка мирских владык… Но Раньян еще не закончил.

— А итог простой. Если нет Бога, значит, нет Его посмертного суда для всех и каждого. Нет измерения грехов, неизбежного и беспристрастного. Нет воздаяния и наказания по совершенным проступкам. Понимаешь, что из этого следует?

Он снова повернул голову к женщине, испытующе глянул ей в глаза.

— Если нет кары… — Елена задумалась на пару мгновений. — Ох, черт…

— Да, — кивнул бретер. — Именно так. Если ты не знаешь, что ждет тебя в посмертии, да и есть ли оно вообще, остается лишь жизнь текущая, смертная. Нет запретов, нет границ, нет морали, ничего нет. Только желания. Страсти людские, а также возможность их удовлетворять. А если нет суда, то все можно.

— Эгоизм на пределе и за пределом, — пробормотала Елена, кривя губы. Идея атеизма неожиданно повернулась иной и очень неприглядной стороной. При этом концепция на первый взгляд казалась вполне логичной. Действительно, мораль в насквозь религиозном обществе идет от веры. Нельзя — потому что Господь запрещает. Но если бога нет, получается, никаких стопоров тоже нет, и все можно.

— Игрушка для богатых, — подумала она вслух. — И пресыщенных. Ведь страсти — это дорого. Мужик или горожанин какой-нибудь может разве что напиться в радости. Или в бордель сходить… или к деревенской вдовушке. А если ему сказать, что Пантократора нет, сразу в ближайшую церковь побежит, доносить.

— Да, — согласился мечник. — Все верно.

— Вот! Шотан!.. — нахмурилась Елена, вспоминая. — Столичный граф, такой красавчик, по-моему, он командовал собственной ротой. Он не из… этих?

— Ашхтвицер? — Раньян обнаружил неплохое знание «кто есть кто в столицах». — «Безземельный»? Нет, — сказал и тут же поправился. — Насколько я знаю. Про него давно ходит дурная молва, но с разными сектантами его слухи не связывают. Он подонок и выродок сам по себе. Есть такие твари, которым не нужно никакое оправдание, чтобы преступать все законы божеские и людские. Их надо просто убивать, коль представится возможность. И держаться подальше, коли нет.

«Страшнее Шотана никого нет» — кажется, так говорила Флесса, и в голосе высокомерной любовницы, причислявшей себя к небожителям, для которых законы и правила не писаны, слышался неподдельный страх. И этого человека я должна убить, подумала Елена. Обязана. Не завтра, не в обозримом будущем, но время обязательно придет.

Но… это заботы не сегодняшнего дня.

— Понимаю, — кивнула она. — Но вот чего не понимаю, каким боком здесь эта раскрашенная девица с ножиком?

— А?.. — Раньян сначала не уяснил, что собеседница так уничижительно поминает блондина. — А!

— Я бы поняла, окажись он просто бретером, — продолжила развивать мысль Елена. — Тут все ясно, убьешь первого, сам станешь первым. Почет, слава, деньги, все по одному лишь взмаху меча. Ну, если повезет. Но, я так понимаю, он, по крайней мере, не бедствует.

— Он аусф, — мрачно сказал Раньян.

— Ого. Ну, тогда тем более. Чего он к тебе то привязался? Да еще без вооруженной свиты. Это не над безоружным глумиться, не беззащитных мучить и насиловать. Выходить рука-в-руку с бретером, да еще с Чумой… Так ведь и убить могут. Это какой-то дурной план. В чем профит?

— Понятия не имею, что у него в башке, — подал плечами Раньян. — Что я думал, то сказал тебе уже. Главное, он бросил мне вызов. При свидетелях. Достодолжным образом. И на вызов следует ответить.

Елена вскочила на ноги, нервно заходила вокруг сидящего бретера, энергично потирая ладони друг о друга. Подумала, быстро и со свистом вдыхая отнюдь не теплый воздух. Постаралась увязать воедино все услышанное. Для человека с Земли это звучало как полный бред. А вот если глянуть под иным углом, как местный, для которого честь и гордость — вполне значимые субстанции… То и не бред, пожалуй. На цеховые принципы бретера наплевать, но если пренебречь вызовом, про который всем известно — запомнят и скажут, что слуга… нет, не слуга — фамильяр! — бесчестьем пятнает репутацию своего господина. То есть на Артиго. И это уже серьезно. Похоже, заезжий блондинчик с мудацкой бритвой действительно загнал Раньяна в угол.

— Ты боишься.

Это не был вопрос, Елена констатировала факт, очевидный для нее, можно сказать, реальность, данную в ощущениях, без намерения оскорбить или уязвить. Бретер вскинулся и взлетел на ноги, сжав кулаки, скрипя зубами, однако столкнулся с прямым взглядом женщины и растерял весь порыв. Несколько мгновений мужчина стоял, тяжело дыша и кривя губы, а Елена молча смотрела на него.

— Да, — неожиданно полусказал-полувыдохнул Раньян. — Я боюсь. Смотри.

Он вытянул вперед правую руку с растопыренными пальцами. Какое-то время ладонь казалась твердой и недвижимой, как скала. Но через полминуты или даже быстрее лекарка увидела, что мелкая, едва заметная дрожь охватывает пальцы. И она усиливается с каждой секундой, превращаясь в настоящий тремор.

— Так и не восстановилась, — констатировал бретер, вновь сжимая кулак.

— Но ты же обоерукий.

— Нет, я правша. Просто левую натренировал так, что со стороны ее слабость незаметна. И ныне я боец лишь наполовину. Нет прежней быстроты и точности. Прежде я бы его убил. Теперь Ильдефинген сильнее.

Он отвернулся и уставился в окно, за которым танцевал зимний ветерок. Шла дневная стража, время, когда весь город или трудится, или спит — те, кто выйдет в ночную работу. Елена подошла со спины и коснулась плеча бретера кончиками пальцев.

— Я не хочу обидеть, я беспокоюсь за тебя, — сказала она, решительно и сразу отбросив долгие недели отторжения, неприятия и непонимания. Произнесла так, будто лишь вчера они провели ночь в заброшенном доме, похоронив Буазо Туйе. И не было с тех пор ничего дурного.

— Я волнуюсь, — повторила женщина, поглаживая плечо мужчины. — И я хочу помочь.

Раньян, по-прежнему не поворачиваясь, качнул головой и горько вымолвил:

— Здесь не помочь. Никак. Я… Там, когда мы… в королевском дворце… меня… изрубили как студенты свиную тушу, — заговорил Раньян сбивчиво и уже не заботясь о том, чтобы выглядеть сурово и мужественно. Похоже, Елене удалось пробить стену отчуждения и комплексов.

— И я… потерял себя.

— Ты был ужасен и велик. Ты вписал свое имя в легенды. Лунный Жнец убил девятнадцать негодяев за одну ночь, а ты справился с куда бОльшим числом, да еще из дворян.

Раньян вздрогнул так, словно женщина ткнула его кинжалом, Елена даже испугалась на мгновение. Но мечник выдохнул и опустил голову, скрестил руки на груди, однако не гордо, распрямив спину, а скорее закрываясь в неосознанном жесте защиты…

— Это так, — глухо вымолвил он. — И то было деяние, достойное легенд… Но сказки заканчиваются, а бытование продолжается. Принцессы начинают жить в лачугах угольщиков. Горожане оказываются в домах посреди моря гнилого жира. Честный мститель скрывается в Пустошах и теряет руку. А израненный бретер с трудом держит меч.

Елена обняла мужчину, прижавшись к его спине, твердой как доска.

— Давай его просто убьем?

— Что?!!

У бретера аж челюсть отвисла.

— Мне дела нет до ваших кодексов и правил, — честно сообщила Елена, крепче обхватывая мужчину. — Для меня это пустой звук. Пафосные игры больших мальчишек. Но мне есть дело до тебя и Артиго. Ты нужен мне и нужен ему. Впереди у нас очень долгий путь. И опасный. А тот подонок-сектант стоит у нас на пути. И он мерзавец, ты сам сказал. Поэтому давай просто его убьем. А эту вашу достодолжность прибережем для тех, кто ее достоин.

Раньян вздрогнул, будто на мгновение все мышцы его тела, и без того напряженные, сократились в борьбе с самими собой, затем резким, решительным движением освободился из объятий.

— Нет, — с явственным холодком в голосе произнес он. — Это все равно бесчестье.

— Ну и дурак, — решительно сообщила Елена. — Нельзя отказать в чести тому, кто никакой чести не имеет. Нельзя «подло предать» негодяя, который сам ничему верность не хранит. Даже у благородных в порядке вещей прийти на дуэль с арбалетами. Или подстеречь обидчика вдесятером на темной улице. Убьем этого мудака, и в городе ни одна мышь не прошуршит. Никто не любит возмутителей спокойствия с мечами.

— Ты не стала настоящим бретером, — поджал губы Раньян. — Хоть и танцевала с клинком под луной. Это не вина и не порок, но так есть. Ты многому выучилась, но честь истинного властелина меча осталась для тебя тайной. Поэтому я не жду понимания. Но преисполнись хотя бы веры. Вызов брошен, и я должен его принять.

— Ой, да ладно! — отмахнулась Елена, пренебрегая оскорбительными словами. — Я бы в это поверила, не знай тебя. Ты бретер, убийца, рутьер, подставной поединщик и… — она сделала внушительную и красноречивую паузу, подчеркивая смысл, который не следовало передавать словами даже наедине, потому что и стены имеют уши. — Хранитель юного императора. Его фамильяр. Ты себе не принадлежишь. Нет… Здесь что-то иное…

Она сделала шаг вперед и посмотрела в глаза мужчине, с легкостью, потому что женщина была ниже его менее чем на ладонь.

— Что-то еще… — говорила Елена. — И по-настоящему оскорбительно не то, что ты меня пытаешься уязвить нелепыми упреками. А то, что это, самое главное, ты от меня скрываешь. После всего, что…

«…случилось между нами…» Нет, банальщина и мелодрама. Лекарка на мгновение взглянула на себя со стороны и мимолетно подивилась, какой длинный путь она прошла за минувшие годы. Было время, когда Леночка упала бы в обморок от страха, просто встав лицом к лицу с Чумой, убийцей маленьких девочек, пусть даже из клана мародеров и злодеев. Теперь же… Все иначе. Да, правду говорят: Время — господин Мироздания.

— После всего, что связало нас. Я делила с тобой все, от хлеба до постели, я спасала и тебя, и твоего… воспитанника. Но ты считаешь возможным смотреть мне в глаза… и врать.

Она хотела использовать красивое и более возвышенное «лгать», но передумала. Раньян щелкнул зубами, словно гиена, выразительное лицо, расчерченное ниточками первых морщин и шрамов, передернулось в гримасе. Мгновение казалось, что уязвленный, рассвирепевший мечник бросит женщине в лицо слова обидные, оскорбительные… или наоборот, откровенные и сокровенные. Но бретер лишь отвернулся, уставился в окно с видом самого упрямого упрямца.

Елена отступила на шаг и затем лишь с толикой удивления осознала, что ладонь ее машинально легла на рукоять клевца за поясом. Жест человека, у которого настороженность въелась намертво в плоть и кости. Вновь на задворках сознания проскользнула мысль: много, много времени прошло с той поры, когда девочка Лена стучала деревянными башмаками по улицам Врат и боялась лишний раз поднять взгляд.

— Ты оскорбил меня, — холодно сказала она. — Оскорбил недоверием. Унизил тем, что счел меня достойной перевязывать твои раны, сражаться с тобой бок о бок, любить тебя, помогать твоему… мальчишке. И недостойной узнать, в чем нынче боль твоей души. Почему ты готов пойти на смерть там, где это не нужно.

Она помолчала мгновение, то ли обдумывая следующую фразу, то ли предоставив Раньяну возможность вставить ремарку. Тот промолчал, все так же глядя в никуда.

— Я помогу тебе, — отчеканила Елена. — Пусть и против твоего желания. Не ради тебя, но ради него. У Артиго слишком уж мало друзей и спутников, чтобы тратить их с такой глупой щедростью. И на этом наша… связь закончится. Мы останемся не ближе и не дальше чем Гамилла и Марьядек, скажем. Общая цель, не меньше и не больше.

Елена выдала эту тираду едва ли не на одном дыхании, как заправский оратор. Развернулась и вышла из комнаты, почти хлопнув дверью напоследок, но спохватилась, поняв, что это выглядело бы слишком демонстративно и могло бы испортить красоту момента. Женщина не оглядывалась и не видела, как бретер махнул ей вслед, будто пытаясь остановить, задержать, но… ладонь опустилась, Раньян даже заложил обе руки за спину, стиснув кулаки, словно мечник ждал предательства от собственных членов. Стихли шаги Хель на лестнице, хлопнула тяжелая дверь — на этот раз женщина стесняться не стала и грохнула дубом, окованным бронзой и медью, словно таран боднул стену. Бретер качнулся несколько раз, перекатывая вес тела с носка на пятки, затем обратно. Раньян задумался, и лицо мужчины отражало тяжелые мысли, как море под тяжким давлением урагана. Наконец он покачал головой и тяжело, резко выдохнул, как человек, вынужденный броситься в ледяную воду зимнего моря. Решение было принято.

Бретер спустился и попросил у мастера Чернхау перо, чернильницу, бумагу, а также глиняную чашку, чтобы сжигать черновики. Послание должно стать особенным, идеальным в своем роде, можно сказать, судьбоносным. И немало будет испорчено бумаги, прежде чем удастся сложить строки надлежащим образом…

— Спасет она меня… — проворчал бретер себе под нос, бросив мимолетный взгляд на саблю в ножнах, аккуратно прислоненную в углу. И приготовился вывести острым пером заглавное слово.

— Идеалист хренов, — проворчала Елена, меряя шагами спальню.

Витора сидела тихонько в углу, водя пальцем в книге, поглядывая одним глазом на госпожу. Книга называлась «Список буквиц и описание наилучших способов их начертания дабы складывать оные в слова и тем открыть Великое Знание Грамоты»

— Дурак! — зло фыркнула рыжеволосая. Остановилась, махнула рукой с небольшим, но жестким кулаком. — Ну почему они такие идиоты⁈

— Госпожа изволит говорить о мужчинах? — тихонько осведомилась Витора.

— О ком же еще, — сердито хмыкнула госпожа. — Разводит тут шекспировскую драму… Честь у него, видите ли, играет в…

Она осеклась, опять фыркнула и продолжила вышагивать из угла в угол. Служанка очень аккуратно закрыла книгу, так, будто страницы были сделаны из тончайшего стекла. Завернула драгоценный (целая золотая монета! щедрость госпожи) «Список буквиц» в чистую белую тряпку и подперла голову руками, целиком отдавшись вниманию.

— Честь!!! — буквально прорычала Елена, взмахнув уже обоими кулаками.

— Господин весьма щепетилен в вопросах чести, — выговорила служанка, почти не запнувшись на сложных словах. Достижение было значимым, однако Елена его не заметила, целиком отдавшись гневу. Ноздри лекарки раздувались, коса растрепалась, и пряди волос медного цвета окаймили бледное лицо. Расширенные зрачки отражали свечные огоньки, поэтому казались бездонными. Елена была довольно (хотя и необычно) привлекательна по меркам Ойкумены, теперь же для стороннего взгляда она представилась бы воплощением грозной и опасной красоты.

— Честь, — повторила она с выражением крайнего презрения. — Да какая там честь! Этот… рефлексирующий душегуб попросту боится, что потерял свою мужественность. И думает, никто этого страха не замечает. Ха!

Она топнула ногой в такт последнему возгласу, служанка вздрогнула от неожиданности, а доска под ботинком протестующе заскрипела.

— Мужчины, — процедила Елена сквозь зубы и надолго замолчала. Она все так же быстро и яростно вышагивала, но теперь безмолвно шевелила губами, ведя тайный диалог сама с собой. Витора замерла в неподвижности, лишь темные глаза не отрывались от госпожи, которая металась по комнате будто фурия. Сельская девушка поняла не все, тем более, что «рефлексирующий» забывшаяся хозяйка сказала по-русски. Но важность момента осознавала.

— Так! — Елена произнесла это столь же резко, как остановилась. — Наш мечемашец конечно дурак… и мужчина. Но он мой дурак. И мой мужчина… Пусть в прошлом… наверное. Поэтому…

Она хмыкнула вновь, зло и с выражением странной иронии, природа которой осталась бы непонятной любому, кто мог увидеть женщину здесь и сейчас.

— Поэтому нам придется совершить чудо, — подытожила лекарка и убийца, пристально глядя на Витору.

— Как прикажет госпожа.

— Кое-кто назвал бы дело бесчестным.

Елена сказала это для себя и не ждала ответ, однако получила его.

— Честное честным. А бесчестным по заслугам.

— Чего?.. — у Елены чуть ли не глаза на лоб полезли, она уставилась на девчонку.

— Что прикажет госпожа? — служанка не отвела взгляда, кажется, даже не моргнула. Сомнений и чувств на лице девушки, купленной за шестьдесят серебряных монет, было столько же, сколько у рептилии. На мгновение «госпоже» стало немного страшно. Самую малость, но все же. За минувшее время Витора сильно изменилась, и у Елены возникало неприятное ощущение, что служанка-ученица по-прежнему лишена собственной личности. Витора была идеальным транслятором, который перепоручил патрону любые решения, сомнения, моральные аспекты и так далее. Как луна — своей энергии лишена, свет лишь отражает. Или собака, не способная осознавать себя вне хозяина. Это было удобно и все же временами казалось, что комнату с госпожой делит не человек, а механизм. Притом готовый исполнить любой приказ, любой в буквальном смысле.

Елена моргнула и мотнула головой, решив обдумать это в другой раз. Чем бы ни диктовалась исполнительность Виторы, она была к месту и ко времени, потому что лекарка уже представляла, как будет спасать Раньяна. Однако простое в задумке действие требовало тщательной подготовки, а также идеального расчета и координации. Нерассуждающее послушание здесь подходило как влитое.

— Поединок завтра, — подумала вслух Елена, машинально достав из кармана «косточку» и закрутив ее в пальцах. — То есть у нас будет лишь несколько часов на то, чтобы все приготовить. И получиться должно с первого раза.

Перебросила костяшку из ладони в ладонь.

— Потребуется сколько-то глиняных мисок, которые перебьем, пока будем готовиться. Много мисок.

— Десяток? Два десятка? — уверенно и деловито уточнила служанка, год назад умеющая считать до десяти, загибая по одному пальцы.

— Ищи сразу два. Более-менее одинаковых.

— Лучше будет купить у одного гончара сразу. Я сделаю.

— Да. Хорошо. И… — Елена куснула губу, поняв, насколько ее план зависим от внешнего условия и как легко может его разрушить одна случайность. Но другой возможности решить проблему без открытого убийства женщина не видела.

— Правильный подсвечник. Но его я найду сама. И правильную комнату. Это тоже на мне.

Она повторила инструкции Виторе, затем отправила девушку на поиски необходимого. Неожиданно для самой себя женщина опустилась на колени, склонила голову и помолилась, как умела, Пантократору, недолго, однако вполне искренне. А затем прошептала короткую фразу, которую не мог понять никто в этой вселенной. Впрочем, даже если бы каким-то чудом нашелся человек, хорошо знающий русский язык, для него все равно осталась бы загадкой короткая фраза:

— Проверим, на что годится рецепт Кровавого Капитана…