Срок за любовь

3.

Байков поднял веки. Наваждение-воспоминание никуда не исчезло – несмотря на то, что он находился в комнате для долгосрочных свиданий, а рядом с ним мерно дышала спавшая Маришка. Клим не мог сосчитать, сколько раз он возвращался мыслями в тот злополучный вечер, после которого его жизнь стремительно понеслась под откос. Сколько раз он корил себя за тот «победный» удар в челюсть. Сколько он готов был отдать за то, чтобы ни того злополучного дня, ни удара не было. Ну набили бы друг другу морды и разошлись. Нет, горячим парням нужно было драться до последнего. Нужно было Сулейману доставать этот проклятый нож.

Клим снова и снова смотрел на свои деревянные барельефы на стенах. На них была изображена его дальнейшая судьба. Вот лежит распростертый Сулейман, рядом машина «Скорой помощи», санитары готовятся переложить его на носилки. А у крыльца – менты защелкивают на запястьях Клима наручники.

Назавтра Бекбулатов умрет в больнице, так и не придя в сознание.

А вот следующая резная доска. На ней зал суда. Судья зачитывает Климу приговор.

«…за нанесение тяжких телесных… повлекших смерть… семь лет…»

Семь лет, много это или мало? Дагестанцы, которых в зал набилось битком, кричали, что мало. Будь их воля, они бы растерзали Байкова прямо в клетке. Свидетели драки хоть и говорили в пользу Клима, но осторожно, опасаясь мести кавказцев. Сам Байков считал свой приговор несправедливым.

Хотя Сулейман потерял жизнь, а он, Клим, всего семь лет из своей жизни вычеркнул. Но не он же начал драку. Не он же пытался увести чужую жену. Не он достал нож. Клим вступился за честь своей Маришки. И за это семь лет? Пусть даже не семь, а скорее всего, пять. На носу амнистия. Больших претензий к Байкову у руководства зоны нет, должны применить. С одной стороны, пять лет, проведенных за колючкой, показались Климу вечностью. А с другой – монотонная жизнь с раз и навсегда установленным распорядком промелькнула как сон, не оставив сколько-нибудь значимых воспоминаний. Марина регулярно писала ему, обещала ждать, клялась в верности. Не пропустила ни одной свиданки. Вот эти светлые мгновения и скрасили темную сторону жизни.

Клим перевел взгляд на последнюю резную доску, сделанную собственными руками. Она единственная говорила не о прошлом, а о будущем. На ней Байков покидал ворота зоны, а за ними его встречала жена, опираясь на капот все той же старенькой белой «Нивы».

«Странно, – подумал Байков. – Маришка ничего не сказала, словно и не заметила этих досок. А ведь я, по большому счету, делал их для нее. Ну да ничего. Скоро все встанет на свои места. Она же любит меня, а я ее».

Клим почувствовал, как уходят остатки сна, сильно захотелось курить. Он осторожно выскользнул из-под одеяла, наклонился, коснулся губами волос жены, глубоко вдохнул ее запах. Маришка заворочалась, пробормотала что-то нечленораздельное, но несомненно ласковое – но так и не проснулась. Байков оделся и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Приближалось утро. Уже смолкли разговоры, стихли стоны соскучившихся по мужьям-сидельцам жен. В коридоре царила тишина. Клим прошел на общую кухню. Возле окна, облокотившись на тумбочку, стоял Валик Комаровский, на зоне больше известный по погонялу Комар.

К самому Байкову ни одна кликуха так и не прилипла. Его короткое имя вполне вписывалось в зоновские обычаи. Особой близости у Комара с Климом не намечалось – в одну «семейку», как принято называть у зэков тех, кто ведет совместное хозяйство, не входили. Комар был из блатных. Несмотря на молодость, пользовался авторитетом, а Клим принадлежал к сословию «мужиков».

Комар выпустил дым в форточку и весело взглянул на прикуривающего Клима.

– Трахаться надо так, чтобы не тебе, а твоим соседям захотелось выйти на балкон и закурить, – сказал он. – Это не твоя так стонала, что стекла дрожали?

Климу не хотелось обсуждать эту тему. Все, что касалось Маришки, было его и только его. Байков испытывал такое чувство, будто слова могут опозорить его жену, замарать ее или навредить.

– Не спится, – сказал Клим, разглядывая перемытую и аккуратно расставленную на сушилке посуду.

– До утра можно еще пару «палок» бросить, – ухмыльнулся Валик Комар. – Вот докурю и займусь. Только сил уже почти не осталось. Я сейчас как старый «Москвич»: без подсоса не заведусь.

– Так к тебе ж вроде сеструха приехала? – изумился таким планам Валика Клим.

– Сеструха, – подтвердил Комар. – Мне эту сеструху братва в порядке братского подгона прислала. Сунули кому надо, вот телку сеструхой мне и оформили.

– Смотри, Комар, доиграешься. Можешь и под амнистию не попасть, если на тебя кто стуканет.

– Кто стуканет, тот и три дня не проживет. А с тобой я откровенный, потому что уверен – ты мужик авторитетный, по понятиям живешь. В «придурки» не записался. Хоть к нам, блатным, и не примкнул.

– Это мой выбор, – глубоко затянулся Клим.

– И я его уважаю, – подтвердил Валик, почесав татуированную грудь. – Можно достойно и мужиком срок мотать. Ну допустим – меня вот с «сеструхой» застукали за этим самым. Что мне пришьют? Закона такого нет, что нельзя со своей родной сестрой забавляться по-взрослому, – Комар подмигнул Климу. – Ну, я пошел на следующий круг, когда еще такая возможность представится? И ты не теряйся. Покурить и в одиночестве успеешь.

– Спит она. Устала, – тихо проговорил Байков.

Комар загасил сигарету под струей из крана, завернул размокший бычок в салфетку и бросил в мусорное ведро. Клим занял освободившееся место у окна. Выкурил одну сигарету, без передышки принялся за другую. Дым будто ударялся в стекло, растекался по нему и уходил в форточку почти под потолком. До слуха Байкова донеслись откровенные звуки из соседней комнаты, которую занимали Комар с «сеструхой». Ему сделалось неудобно, словно он намеренно стоял и подслушивал. Загасив сигарету, Байков вышел в коридор.

Марина спала, положив руку на соседнюю подушку. Клим осторожно взял жену за пальцы, чтобы освободить себе место. Женщина открыла глаза, улыбнулась.

– От тебя табаком пахнет, – проговорила она, обнимая мужа.

– Ты же устала, – Клим прилег рядом.

– Если б ты знал, как тяжело мне было эти годы засыпать одной. Я теперь всегда буду рядом с тобой. Нам недолго ждать осталось.

Это прозвучало предельно искренне, вслед за словами последовал поцелуй.

– Не надо говорить про амнистию. Сглазишь еще, – Клим коснулся плеча женщины.

– Хорошо. Не буду. Я молчу, – Маришка прижалась к мужу.

И Клим почувствовал, что все произнесенные слова уже станут лишними. Общаться можно и взглядами, прикосновениями…

Близость была непродолжительной, но очень чувственной. Маришка быстро завелась и также быстро остыла. Она тихо вздохнула и откинулась на подушку.

– Мне так хорошо с тобой и спокойно, – сказала она.

– Мне тоже.

– Я, наверное, очень глупая и зря тебе сейчас это скажу, – прошептала женщина. – Не смотри на меня так. Не надо. Я стесняюсь… И вообще, нет, нет, я не буду говорить. – Марина прикрыла лицо простыней так, что над краем остались только глаза – большие и глубокие.

– Что ты хотела сказать? – Клим взял жену за плечи.

– Мне стыдно.

– Но ты же хотела.

– Не скажу.

– Если не скажешь, то я все оставшееся время буду гадать, думать за тебя.

– Хорошо. Только не смотри на меня, отвернись. – Марина щекотно коснулась уха Клима губами и жарко зашептала: – Когда мы с тобой вместе в постели, то мне ужасно хочется кричать, а я сдерживаюсь.

– Почему? – рассмеялся Клим.

– Не знаю. Мне стыдно, что кто-то услышит.

– Не надо сдерживаться. Хочешь – кричи. Можешь вообще орать во все горло – пусть завидуют, – подмигнул ей заговорщицки муж.

– Мне кажется, тогда ты станешь меня презирать. Посчитаешь развратной.

– Ты и в самом деле глупая. Я люблю тебя всякую, в любом виде.