США в XX веке. От бургера до Буша. Полная история

Глава 3. Предвоенные и военные годы (1909–1918)

В январе 1912 года территория Нью-Мексико стала 47-м штатом США, а в феврале список штатов пополнила Аризона. Америка достигла практически тех границ, в которых она пребывает по сегодняшний день. Аляска и Гавайи – две отдаленные территории, расположенные одна на самой окраине континента, а другая посреди Тихого океана, – вошли в состав США только в 1959 году. Формирование североамериканского государства – географическое, политическое и экономическое – завершилось. Соединенные Штаты стали промышленным лидером капиталистического мира, отказавшись при этом от обладания внешнеполитическим влиянием. Вашингтон категорически не желал участвовать в европейских делах того времени, при этом под европейскими делами в начале XX века подразумевались колониальные столкновения в Африке и Азии, а также имперские баталии непосредственно в Европе. Все это происходило невероятно далеко от североамериканского континента – как в географическом, так и в политическом плане. Америка была республикой – и неимоверно гордилась этим. Некогда ей самой довелось побывать колонией Британской империи и в тяжелой борьбе добиваться независимости, а потому колониальное мышление народу США было чуждо. Далека была Америка и от межэтнических трений, которыми к тому времени полнилась Европа. Поляки, немцы, итальянцы, евреи, русские и другие народы без серьезных проблем уживались в США, не испытывая серьезных разногласий, хотя всякое, конечно, случалось. Для подавляющего большинства населения, перемешавшегося в огромном американском плавильном котле, творившееся в Европе межнациональное безумие казалось чем-то в корне неправильным, а потому люди категорически не хотели, чтобы их страна принимала в этом участие. Такая линия поведения получила название политики изоляционизма – и чем сильнее сгущались тучи войны над Европой, тем более выраженными становились изоляционистские настроения в США.

Вашингтон все же не полностью отстранился от международных дел и принимал некоторое участие в том дележе, что устроили европейские империалисты на планете. Накануне Первой мировой войны Соединенные Штаты с особым рвением принялись претворять в жизнь Доктрину Монро», в результате чего Западное полушарие с двумя его континентами – Северной и Южной Америкой – стало исключительной вотчиной США. Ни одна страна, даже Великобритания, номинально правившая Канадой, не смела обозначить свои интересы в указанном регионе. При этом Вашингтон, напротив, стал принимать самое деятельное участие в латиноамериканской политике, вмешиваясь беспрестанно во внутренние дела многочисленных республик, раздираемых постоянными экономическими и политическими кризисами. Многие государства впали практически в абсолютную зависимость от милости Вашингтона, чему в значительной мере способствовали действия нового президента США – Уильяма Тафта, вступившего в должность в 1909 году. Он внес во внешнюю политику своего государства серьезное новшество, получившее название «долларовой дипломатии». Суть ее заключалась в том, чтобы способствовать американским инвестициям в зависимые государства. Тафт подталкивал американские банки и крупные корпорации вкладывать средства в Гаити, Гондурас, Кубу, Колумбию, Венесуэлу и многие другие страны – туда, куда быстро мог подойти американский военный флот. Он обещал инвесторам всестороннюю помощь правительства – вплоть до военной, если до такой крайности дойдет дело. Суть этой политики как нельзя лучше выражало любимое изречение Уильяма Тафта: «Доллары должны выполнять роль пуль». И действительно, зачем стрелять, если можно платить – последнее всегда обойдется дешевле. Большой бизнес с энтузиазмом откликнулся на правительственный призыв и взял под свой контроль многие страны Латинской Америки. Там, где британские и французские империалисты использовали колониальные войска, Вашингтон с куда большим успехом эксплуатировал местных капиталистов, лишь изредка оказывая им незначительную военную помощь. Финансовые результаты такой экспансии оказались куда более высокими, нежели грубый военный гнет, практикуемый Европой в Африке и Азии. В начале века зоной интересов США становится не только Латинская Америка, но и Азия. В 1898 году Вашингтон обрел великолепный плацдарм для участия в региональных экономических и политических делах – Филиппины, расположенные в самом сердце Юго-Восточной Азии. Главной же целью и наиболее лакомым куском являлся Китай, превосходивший богатством ресурсов Индию, считавшуюся бриллиантом британской колониальной короны. Грабить Поднебесную хотели все, кто только имел техническую базу, чтобы добраться туда. Россия, Япония, Англия, Франция, Германия и даже совсем уж слабая в морском отношении Австро-Венгрия уже имели свои анклавы на китайском побережье, когда в игру самым активным образом вступили Соединенные Штаты. Вскоре Вашингтон недвусмысленно дал понять своим партнерам, что является лидером этой гонки, активно развивая бизнес даже с Японией – главным потенциальным соперником США на Тихом океане. Американские компании поставляли в Японию большую часть требующейся острову нефти, а также много другого сырья, при этом американские банки выступали основными инвесторами Страны восходящего солнца. Иными словами, два государства стали крупнейшими торговыми партнерами, и отношения эти носили взаимовыгодный характер, в отличие от отношений США, к примеру, с Гаити, которые приносили несомненно большую пользу Вашингтону. Такие неравноправные торгово-финансовые договоренности, возникшие в результате претворения в жизнь «долларовой дипломатии», вызывали крайнее неудовольствие целого ряда стран, в том числе и Гаити, но США все же удавалось держать ситуацию под контролем – в том числе и при помощи военной силы, однако к столь радикальным мерам Вашингтону приходилось прибегать крайне редко. Эффективная «долларовая дипломатия» имела лишь один неприятный побочный эффект – практически вся Латинская Америка ненавидела Соединенные Штаты, и чувства эти и поныне переполняют сердца многих людей на континенте.

Доктрина Монро. Карикатура того времени. Надпись гласит: «Америка для американцев»

На президентских выборах 1908 года победу одержал Уильям Тафт, при этом не прилагая к тому особых усилий. Причиной послужил тот факт, что Тафт являлся политическим наследником Теодора Рузвельта. Более того, они были близкими друзьями. В администрации Рузвельта Уильям Тафт занимал пост военного министра, а также выполнял почетную роль правой руки президента, оттого на выборах он получил полную поддержку своего предшественника и многочисленных его почитателей. Избранный президент Тафт, как и Рузвельт, придерживался прогрессивных взглядов, а потому продолжил определенный ранее политический курс. В деле борьбы с олигархами судебное производство даже набирало темпы. Если Теодор Рузвельт за семь лет своего правления начал 44 судебных антитрестовых разбирательства, то Уильям Тафт открыл 70 дел всего за четыре года. Однако довольно скоро между двумя единомышленниками и друзьями наметился непредвиденный раскол. Новый президент постепенно давал крен вправо, сблизившись с консервативным крылом Республиканской партии, в то время как Рузвельт в последний год своего правления порвал с консервативно настроенными республиканцами. К концу правления Уильяма Тафта отношения между двумя политиками обострились до предела. Однажды импульсивный Рузвельт обрушился на своего протеже с такими яростными обвинениями, что тот расплакался от обиды и бессилия. Позднее, накануне партийных праймериз, произошел громкий конфуз, имевший место в истории США лишь единожды. По мере приближения выборов Рузвельту стало поступать множество писем от неравнодушных граждан с призывами вновь баллотироваться на пост президента – что он в конце концов и сделал. Униженный и оскорбленный таким поворотом дел Тафт из принципа принял участие в тех же праймериз, что для американской политической элиты оказалось полной неожиданностью. Стоит отметить, что изначально Уильям Тафт не планировал быть президентом – и в 1908 году его пришлось долго уговаривать. А вот его жена, наоборот, страстно стремилась заполучить статус первой леди. Она фактически заставила Уильяма Тафта баллотироваться на высший государственный пост страны. Ирония же судьбы заключалась в том, что вскоре миссис Тафт получила инсульт, а муж ее лишился необходимой ему психологической поддержки и главного стимула в реализации своих политических амбиций. Он от природы был крайне флегматичен и при этом весил 150 килограмм. Получив юридическое образование, он мечтал стать председателем Верховного суда, но никак не президентом США. Однако, руководствуясь скорее чувством ущемленного достоинства, чем политическими амбициями, летом 1912 года он неожиданно для самого себя схлестнулся в ожесточенной схватке с бывшим другом и наставником – Теодором Рузвельтом. В сложившейся ситуации республиканская номенклатура выступала категорически против кандидатуры Рузвельта, справедливо полагая, что, переизбравшись, он сотрет их всех в порошок. И партийный аппарат стал дергать за все возможные рычаги бюрократической машины, чтобы остановить «ковбоя», – и в конечном итоге им это удалось. Взбешенный подобным отношением, Теодор Рузвельт во всеуслышание заявил, что у него украли номинацию, после чего совершил дотоле невиданный в истории Соединенных Штатов демарш. Он объявил о создании новой политической силы – Прогрессивной партии, которой предстояло принять участие в выборах президента и выдвинуть его кандидатуру на высшую избирательную должность в стране. По большому счету, Рузвельт не создавал ничего нового, он просто расколол Республиканскую партию на две части, ведь значительная часть республиканцев стояла на прогрессивных позициях развития американского общества. Именно эти люди и составили новую политическую силу, жаждавшую не просто реформировать систему, но вершить настоящую революцию в стране – при этом энтузиазма и энергии им было не занимать. Даже название для своего объединения они придумали крайне незаурядное – Партия лося. Дело в том, что на Теодора Рузвельта во время предвыборной кампании было совершено покушение. Пуля попала ему в грудь, но прошла через футляр с очками и толстый блокнот, а потому рана оказалось неглубокой и неопасной. Будучи опытным охотником и большим знатоком анатомии, Рузвельт сообразил, что ранение несерьезное – легкие не задело, иначе бы у него горлом шла кровь. Он вышел на трибуну и выступил перед собравшейся публикой с полуторачасовой речью, в начале которой сказал следующее: «Дамы и господа, в меня только что стреляли, но лося так просто не убьешь». В этом изречении имеет место игра слов – на тот момент каждая политическая партия США выбирала в качестве своего символа определенное животное. Республиканцы были слонами, а демократы – ослами. Новая прогрессивная партия остановила свой выбор на лосе. И Теодор Рузвельт, истекавший кровью, но не покинувший свой пост на политической трибуне, именно об этом лосе и вел речь. Столь нелепый раскол в стане республиканцев привел к неизбежным последствиям – на выборах 1912 года победил кандидат от Демократической партии Вудро Вильсон. В стране началась новая политическая эпоха.

Президент Уильям Тафт

Главными достижениями Америки накануне Первой мировой войны стали все же не успехи прогрессивного движения в деле повышения уровня и качества жизни простого народа, а стремительное развитие экономики, совершившей за эти годы настоящий индустриальный прыжок, о котором в странах Европы не могли даже помышлять. Крупнейший в мире внутренний рынок, стремительно растущие объемы торговли co странами Латинской Америки, Европы и Азии – все это давало крупным американским предприятиям возможность начать массовое производство товаров и услуг. Заводы и фабрики в Соединенных Штатах по своим масштабам и количеству занятых на производстве работников значительно превосходили европейские, за счет чего обретали немалое конкурентное преимущество, производя лучшие товары за меньшие деньги. Одним из самых ярких символов американской индустриальной революции стала автомобильная компания «Форд». Несмотря на то, что безлошадные экипажи, как их тогда называли, начали выпускать в Европе, основной прорыв в этой индустрии произошел в Америке. По состоянию на 1900 год только в США имелось больше тысячи предприятий, производивших самые разные автомашины, однако то были либо экспериментальные аппараты, либо не очень надежные, но крайне дорогие модели. Иными словами, страна продолжала ездить на лошадях, и только некоторые состоятельные люди, повинуясь веянию моды, пользовались механическим новшеством. К тому же в США имелось крайне мало дорог, по которым без проблем могли бы передвигаться капризные машины того времени. Ситуация изменилась в 1908 году, когда компания «Форд» создала автомобиль «Модель-Т», вошедший в историю под прозвищем «Жестяная Лиззи». «Модель-Т» получила свое название благодаря нехитрой системе руководства, которое каждую новую модель клеймило следующей буквой алфавита. Лишь дойдя до двадцатого по счету прототипа, соответствующего в английском алфавите букве «Т», фордовские инженеры создали то, что требовалось Америке, – надежную фермерскую машину, собранную руками крепких американских парней. К таким парням причислял себя и основатель компании – Генри Форд. Он вырос на ферме и хорошо знал нужды простых людей, а потому мечтал о создании «автомобиля для всех», способного беспрепятственно ездить по проселочным дорогам. Таким транспортом стала новая «Модель-Т». Однако не это дало толчок революции, в конечном итоге потрясшей весь мир. Сконструировав надежную и одновременно простую машину, Генри Форд мечтал сделать ее доступной. Главная же загвоздка заключалась в цене. В 1909 году новая фордовская модель стоила 825 долларов – немалая по тем временам сумма. Оттого в 1909 году этих автомобилей произвели всего 10 тысяч. Вопрос можно было решить за счет расширения масштаба производства и увеличения выпуска продукции до сотен тысяч штук, что позволило бы снизить цену, сделав «Модель-Т» доступной и массовой. Именно снижение себестоимости производства и стало революционным новшеством, что сделало Генри Форда знаменитым на весь мир. В 1913 году он запустил на своем заводе техническое чудо под названием конвейер, и уже в 1916 году компанией «Форд» было произведено 500 тысяч машин, которые продавались по цене 345 долларов. В 1924 году на том же заводе произвели уже 2 миллиона автомобилей, стоивших в рознице 265 долларов. Всего же за 20 лет было построено больше 16 миллионов машин. Таким образом Генри Форд поставил Америку на колеса. И если считается, что железные дороги в XIX веке объединили Америку, то в XX веке автомобили создали ту Америку, которая известна всему миру сегодня, – самое мобильное общество в мире. Население городов получило возможность выехать за пределы мегаполиса, а сельские жители теперь могли беспрепятственно ездить в город. Началось массовое строительство автомобильных дорог, в конечном итоге превзошедшее по масштабу строительство железных дорог полувеком ранее. Возникла новая индустрия по производству и продаже бензина. Улицы городов всего за несколько лет полностью поменяли свой облик, очистившись от навоза и иных отходов жизнедеятельности лошадей, которые теперь стали не нужны человеку в качестве транспортного средства. Автомобилизация Америки стала самым большим индустриальным прорывом в истории Западной цивилизации.

Американская икона – «Форд», «Модель-Т»

В те годы на американском потребительском рынке происходил прорыв за прорывом. Так, в 1905 году в городе Питтсбурге открылось первое заведение, вошедшее в историю под названием никельодеон. Это была грязная лавка, в которой за 5 центов можно было без ограничений смотреть кино, в те годы представлявшее собой череду черно-белых немых фильмов продолжительностью несколько минут каждый. Сеанс длился беспрерывно, и все желающие могли в любой момент как начать, так и завершить просмотр. Это мало походило на привычный для современного зрителя киносеанс, однако в те годы подобный вид развлечений приобрел бешеную популярность. Уже через несколько лет таких заведений насчитывалось тысячи по всей стране, и они стали неотъемлемой частью повседневной американской жизни. Репутация у никельодеонов была не самой лучшей, и даже название подчеркивало дешевый шик кинематографического искусства того времени. «Никель» – обиходное название монеты достоинством в пять центов, а «Одеон» – название одного из лучших театров Парижа, ставшего символом достатка и роскоши той эпохи. Сама комбинация двух этих слов была трагикомическим символом того времени. Любой, даже самый неимущий гражданин был в состоянии потратить пять центов на кино, которое крутили в трущобах с громким театральным названием и очень низкой ценой. Кинематограф развивался в Америке темпами еще более высокими, чем автомобильная индустрия. И если родиной американского автопрома стал Детройт, то местом рождения кинематографа считают Голливуд, хотя это и не вполне точно. Новый вид искусства появился в действительности в Нью-Йорке, в Нижнем Ист-Сайде – эмигрантском районе, приобретшем к тому времени славу самого неблагополучного в стране. Здесь на одной квадратной миле ютились и выживали один миллион человек. В количественном соотношении преобладали евреи и католики, потому как ни тех ни других белое протестантское англосаксонское общество за людей не считало. Бесспорно, афроамериканцам в те годы приходилось еще труднее, поскольку их неравноправие было оформлено на законодательном уровне, однако обитателям Нижнего Ист-Сайда приходилось в Америке совсем не просто. По большому счету, они жили в гетто – самом большом гетто в мире. Здесь, в этой ужасной клоаке, где у большинства жителей не было ни воды, ни света, ни канализации, где люди ютились по десять человек в комнате, напоминавшей адское пекло жарким нью-йоркским летом, и родилось самое романтическое из человеческих искусств. Большинство жителей Нижнего Ист-Сайда плохо владели английским языком, многие вообще не знали ни слова, спасало же положение то, что кино было немым, отчего незнание языка не играло в новой индустрии никакой роли. Главным в новом искусстве было умение изображать страсти, страдания и иной фейерверк человеческих эмоций. С этим у обитателей Нижнего Ист-Сайда все было в порядке. Евреи из Пинска и Минска вперемешку с итальянцами из Палермо и Неаполя знали толк в драматургии. Однако очень скоро первым кинематографическим предпринимателям понадобились большие площади, чтобы делать более масштабные фильмы с ковбоями и индейцами, солдатами и пушками. Снимать подобные баталии в переполненном гетто было просто невозможно. Бытует мнение, что именно в этот момент киноиндустрия переехала на все еще полудикий Запад – в Калифорнию, в деревню под названием Голливуд. Это не совсем так. Вначале центром американского кинематографа стала деревня Форт Ли, расположенная через реку Гудзон от Манхэттена в штате Нью-Джерси. В те годы эта местность была не меньшим захолустьем, чем Голливуд, но располагалась поблизости от Нью-Йорка, а не в пяти тысячах километров, как Калифорния. Именно здесь в начале века и обосновались многочисленные киностудии, появлявшиеся словно грибы после дождя. Своим открытием Голливуд обязан одному из основоположников американского кинематографа – режиссеру Дэвиду Гриффиту, так гласит официальная легенда. Он прибыл в Лос-Анджелес в начале 1910 года, куда нью-йоркская киностудия отправила его в командировку, потому как на Восточном побережье зима мешала проведению съемок, в то время как на Западном побережье круглый год царило лето. Гриффит начал было снимать свой фильм в центре Лос-Анджелеса, однако в поисках натуры решил исследовать ближайшие окрестности, где и наткнулся на удивительной красоты деревушку, в которой проживали добродушные люди, с радостью принявшие новое искусство на своих улицах. В те годы мнение местных жителей имело большое значение, а потому оказанный кинематографу радушный прием очень воодушевил Гриффита. Он тут же свернул съемки в Лос-Анджелесе и переехал в Голливуд, ведь именно так называлась найденная им деревушка. Там он продолжал снимать кино, пока в Нью-Йорке не началось лето, после чего покинул Западное побережье и триумфально вернулся на Восток. Именно тогда остальной мир кинематографа и проникся красотой голливудской натуры и ринулся на Запад, в Калифорнию. Однако в действительности причины массового исхода американской киноиндустрии из Форта Ли в Голливуд были куда более прозаическими. Дело в том, что патент на сам процесс съемок и на кинокамеры принадлежал величайшему американскому изобретателю Томасу Эдисону. Тому самому, который изобрел электрическую лампочку, у которого имелась 1 тысяча патентов на территории США и 3 тысячи по всему миру и чья компания была зарегистрирована именно в Нью-Джерси, в непосредственной близости от Нью-Йорка. Начинающие кинематографисты платить за патент отказывались, и Эдисон взял финансовое дело крепко в свои руки. Его агенты, вооруженные копией закона о патентах, начали терроризировать студии, расположенные в Форт Ли. Они врывались на съемочные площадки с полицией и частными детективами, заваливали местные суды исками с требованием баснословных компенсаций – и совсем скоро конфликт этот приобрел угрожающие масштабы. Стоит отметить, что переезду способствовала даже погода. В Голливуде снимать можно было круглый год – и даже снег там можно было найти в любое время, стоило лишь отправиться в соседние горы. Температура воздуха в Калифорнии никогда не опускалась ниже 15 градусов, в то время как в Нью-Йорке с погодой имелись сложности – холодная зима и слякотная осень. Иными словами, снимать круглый год там никак не получалось, а каждый упущенный съемочный день обходился слишком дорого. Все это привело к тому, что в 1911 году началось переселение американской кинематографической индустрии в Голливуд, и уже к 1913 году жизнь там кардинально поменялась. Таким образом, эра Голливуда берет свой отсчет именно с 1913 года, когда безвестная деревушка стала постоянным местом работы переехавших из Нью-Йорка киностудий и ее название стало собирательным наименованием американского кинематографа. Следующей вехой в развитии индустрии стал 1915 год, когда два крайне важных события в корне изменили положение вещей в сфере развлечений. Основным событием стал выпуск первого в мире полнометражного художественного фильма, режиссером которого был уже небезызвестный Дэвид Гриффит. Помимо этого, в самом центре Нью-Йорка, на Бродвее, открылся единственный на тот момент фешенебельный кинотеатр в стране. Фильм Гриффита под названием «Рождение нации» имел продолжительность более трех часов и представлял собой эпическое историческое полотно, способное вызвать интерес даже у современных зрителей, несмотря на то что картина немая. Именно с проката этого фильма берет свое начало история современного кино, каким мы его знаем – продолжительное, co сложной сюжетной линией, множеством действующих лиц, масштабными съемками. Цена билета на такой сеанс составляла уже не пять, а десять центов, а сам показ осуществлялся сеансами, а не беспрерывно, как это было ранее. Эпоха короткометражных поделок подошла к концу. В свою очередь открытие кинотеатра Strand на углу Бродвея и 47-й улицы – в самом центре Нью-Йорка на Таймс-Сквер – стало колоссальным событием в культурной жизни города и страны в целом. Теперь каждый желающий мог насладиться роскошью интерьера, достойного лучших королевских семей Европы, заплатив за это всего лишь 10 центов. В просторном фойе посетителей кинотеатра приветствовал живой музыкой пианист во фраке, перед началом сеанса публику развлекал конферансье, а утолить голод можно было в величественном, но совсем недорогом буфете. Это больше походило на классический театр, чем на показ фильма, вот только место актеров на сцене занял огромный экран. Из плебейского развлечения для низов общества кинематограф превратился в особый вид искусства, навсегда отвоевав себе место в сердцах зрителей.

Афиша фильма «Рождение нации»

В начале XX века простому человеку жить в Соединенных Штатах Америки было, пожалуй, легче, чем где-либо еще на планете. Труд его оплачивался лучше, права мало кто ограничивал, ведь государство крайне неохотно вмешивалось в жизнь общества, при этом деловых возможностей имелось в изобилии – таким образом, путь к успеху был открыт каждому. Однако среди всеобщего человеческого благоденствия жили те, кому блага прогрессивного государства оказались недоступны. В первую очередь речь идет об афроамериканцах, но не только о них – гражданских прав были лишены многие жители Соединенных Штатов. Разного рода унижениям, ограничениям и преследованиям подвергались индейцы, эмигранты, евреи, католики, женщины – иными словами, большая часть населения страны. Даже после десяти лет правления прогрессивных политических деятелей, имея самую демократичную конституцию в мире и являясь республикой, Америка во многих вопросах оставалась государством крайне реакционным. Объяснение тому было простым – в стране проживало много консервативно настроенных граждан, с большим недоверием относившихся к любым новшествам и чуждым для них культурам, а также людей набожных и нетерпимых к представителям другой веры. Сильно тянули общество вниз южные штаты, потерпевшие поражение в Гражданской войне 1861–1865 годов, но впоследствии сумевшие взять политический реванш на своих территориях, введя расистское и крайне консервативное местное законодательство. Более 90 процентов афроамериканского населения в 1913 году проживало именно на юге страны, где они были полностью лишены гражданских прав и где правил бал ку-клукс-клан. Темнокожее население США прозябало в ужасающей нищете, продолжая работать на тех же плантациях, что их предки возделывали, будучи рабами. И хотя формально труд их считался свободным, ведь теперь за него платили деньги, фактически работать приходилось непомерно много, а качество жизни к лучшему не менялось. Получить образование – или даже профессию, которая могла бы обеспечить более достойное существование, – для афроамериканца было делом неосуществимым. Единственный шанс избавиться от оков рабства и нищеты предоставлялся тем, кто отваживался уехать на Север, но на столь кардинальные меры решались немногие. Похожая ситуация сложилась и в гетто в Нижнем Ист-Сайде – внутри царили хаос, бесправие и беспросветная бедность, однако бежать его обитателям было особо некуда и ужасно страшно. Именно страх заставлял наиболее униженные слои американского общества держаться вместе, создавая многочисленные гетто – негритянские, еврейские, итальянские, ирландские, – и жизнь там была совсем иной. Там не делали автомобили, не плавили сталь и не строили хорошее жилье, достойных зарплат там также не платили. Уровень жизни в этих обособленных анклавах, возникших внутри большого государства, был сравним с уровнем жизни в наиболее отсталых странах Европы – и в финансовом плане, и в правовом плане. Неудержимое желание вырваться из этого тесного и затхлого мирка гетто порождало лишь еще большее отчаяние, так как страх Америки был сильнее. Между тем положение женщин в американском обществе также было крайне непростым – получить развод, отстоять имущественные права или даже появляться в некоторых общественных местах без сопровождения мужа строго запрещалось. А такие темы, как легализация абортов или право голоса для женщин, были абсолютным табу в США. И даже счет в банке американки могли открыть только с разрешения супруга. Таким образом, женщина являлась не чем иным, как приложением к мужчине. В начале XX века Соединенные Штаты стали страной, где бок о бок существовали два кардинально противоположных жизненных уклада. Из северного Нью-Йорка со своими нравами и законами можно было легко отправиться поездом на юг, в Атланту, где царили иные нравы и действовали иные законы. Если в Нью-Йорке афроамериканец мог с гордо поднятой головой ехать в общественном транспорте вместе с белым гражданином, то в Атланте подобное было невозможно – на юге США темнокожие граждане страны могли ходить, говорить, стоять, отдыхать, пить, есть и просто жить лишь в специально отведенных для этого местах. Любое нарушение установленного миропорядка грозило смертью – за этим зорко следили фанатичные куклуксклановцы, линчевавшие афроамериканцев за малейший проступок или даже за подозрение в совершении такового. Юг США отличался крайне консервативным мышлением и реакционными взглядами, что находило отражение и в местном законодательстве, и в образе жизни рядовых граждан. Таким образом проигравшие Гражданскую войну южане стремились взять реванш над Севером – и федеративное устройство страны лишь способствовало углублению возникшей между двумя мирами пропасти. Ситуация начала меняться лишь во второй половине XX века, когда Верховный суд США стал принимать обязательные к исполнению в рамках единого государства федеральные законы, отменявшие расовую сегрегацию и иные пережитки позорного прошлого, мешавшие американскому обществу расти в своем прогрессивном развитии и во всеуслышание говорить о борьбе за права человека. В начале же века расизм оставался страшной раковой опухолью на теле американского общества, распространявшейся ядовитыми метастазами с Юга по всей стране.

Президент США Вудро Вильсон был не просто южанином, но человеком крайне религиозным, твердо верившим в свою божественную миссию. Если же называть вещи своими именами, то самый прогрессивный из американских президентов предстает обыкновенным расистом, который привел в правительство немало людей с похожими взглядами.

Ку-клукс-клан

Именно в годы правления Вудро Вильсона в Вашингтоне появилась расовая сегрегация: в штабе военно-морского флота, в министерстве финансов, в почтовой службе. К заявлению на получение государственной должности требовалось прилагать фотографию, которая зачастую и решала судьбу кандидата, невзирая ни на квалификацию, ни на рекомендации, – темнокожим гражданам вход был строго воспрещен. При этом сам Вудро Вильсон неоднократно делал громкие заявления расистского толка. В бытность свою президентом Принстонского университета он не принимал в учебное заведение афроамериканцев, оправдывая свои действия необходимостью «сохранять мир и спокойствие в кампусе». Знаменитый художественный фильм «Рождение нации» режиссера Дэвида Гриффита показали в Белом доме в 1915 году – то был первый кинопоказ в Белом доме. На премьеру собрался цвет высшего общества во главе с президентом страны. И хотя лента являлась подлинным и на тот момент единственным шедевром нового искусства, в ней имелось одно серьезное недоразумение – неприкрытый расистский контекст, где ку-клукс-клан героически спасал белых женщин от озверевших негритянских разбойников. После премьерного показа Вудро Вильсон с пафосом отмечал правильность изложения исторических событий в киноленте. К тому же ему было приятно увидеть в кадрах фильма три собственные цитаты относительно событий того времени, и все они имели расовый подтекст самого низкого свойства. Вот такой представала демократия в Америке той эпохи – для всех, согласно Конституции, но не для каждого, согласно царившей на улицах реальности.

В 1910 году в Мексике началась революция. Длилась она 10 лет – и все это время Соединенные Штаты пребывали в крайнем напряжении. Не то чтобы мексиканские революционеры угрожали Америке вторжением, хотя подобные случаи имели место, проблема заключалась в другом – в огромных финансовых средствах, вложенных в мексиканскую экономику. США практически владели своим южным соседом. Большую часть природных ресурсов здесь разрабатывали и добывали американские корпорации, в их же руках находились плодородные земли, чуть ли не половина недвижимости, банки, железные дороги и многое другое ценное имущество. Более 30 лет Мексикой правил диктатор Порфирио Диас, зорко следивший за соблюдением экономических интересов США, на чем он нажил немалое личное состояние. Однако в какой-то момент такому положению вещей должен был прийти конец, ведь революционная обстановка назревала в стране на протяжении последних ста лет. В 1810 году мексиканцы сбросили испанское иго, но в жизни простых людей мало что изменилось – вместо испанских колонизаторов их с такой же беспощадностью продолжали эксплуатировать местные аристократы, те же испанцы, совсем недавно прибывшие из Старого Света, но успевшие пустить корни в Мексике. Ужасающая нищета среди крестьян, а они составляли подавляющее большинство населения, и жестокая диктатура неминуемо порождали общественный протест. Сто лет и без того достаточный срок для того, чтобы народ возжелал перемен. Лозунгом революции стало простое требование: “Tierra y Libertad!”, что в переводе на русский значит «Земля и Свобода!». Вся земля в стране принадлежала аристократии, крестьянам же приходилось работать на ней за гроши под дулом нанятых хозяевами бандитов, охранявших частную земельную собственность. В 1910 году прогнивший до основания диктаторский режим Порфирио Диаса рухнул под тяжестью народного возмущения непосильным столетним гнетом. В стране начался революционный хаос – одно правительство сменяло другое, на руках у людей появилось оружие, до той поры имевшееся только у армии и бандитов, и множество различных политических сил, в основном левого толка, вступили в борьбу за власть. В сложившейся ситуации Вашингтон тревожился лишь об одном – о соблюдении американских экономических интересов. Однако Мексика – не Гондурас, и решить вопрос военным путем не представлялось возможным. За считаные недели на руках у населения большой страны оказались миллионы единиц стрелкового оружия, и военное вмешательство в революционные дела южного соседа могло вылиться для США в полномасштабный конфликт. И все же небольшие экспедиции с целью демонстрации силы могли иметь место. Между тем это не означало, что Вашингтон готов был пустить столь важный вопрос на самотек. С самого первого дня Соединенные Штаты принимали активное участие в мексиканских делах. Американский посол помогал устроить очередной переворот в столице, американские войска показательно высаживались на побережье, а многие американские граждане, занимавшиеся бизнесом в Мексике, стали видными игроками на местной политической сцене. Все эти шаги были бы невозможны без одобрения президента США. Именно в Мексике Вудро Вильсон опробовал свою новую внешнеполитическую доктрину, которую прежде не имел возможности испытать. Будучи человеком очень религиозным и образованным, он верил в особую миссию, выпавшую на его долю после избрания на пост президента США. По этой причине некоторые его идеи имели оттенок мессианства. Господин Вильсон решил, что Соединенные Штаты должны нести в Латинскую Америку дух свободы и демократии, поскольку являлись самой большой и развитой страной Западного полушария. Вашингтону предстояло поддерживать в регионе порядок и спокойствие ради благополучия менее развитых стран, а также для обеспечения безопасности американских инвестиций. Чего в размышлениях президента Вильсона было больше – возвышенных идей или холодного финансового расчета, – понять сложно даже сегодня. Американские историки говорят одно, мексиканские – другое. Бесспорным остается тот факт, что Вудро Вильсон, испробовав новую теорию в Мексике, всерьез озаботился международной политикой во время Первой мировой войны, задумав после ее окончания создать Лигу Наций. Эта идея стала смыслом его жизни и даже привела к безвременной его кончине. Хотя США и старались не слишком углубляться в революционные процессы к югу от своей границы, избежать прямой конфронтации им не удалось. В марте 1916 года отряд мексиканских повстанцев перешел границу и захватил город Коламбус в штате Нью-Мексико. В ходе инцидента погибли 17 граждан США, из них 8 были военнослужащими. За два месяца до этого повстанцы сняли с поезда и расстреляли еще 17 американцев, но все же то происшествие имело место на мексиканской территории. Теперь же речь шла о вооруженном вторжении на суверенную территорию США. Решиться на такой отчаянный шаг могли лишь фанатично преданные идеям революции повстанцы, коими и являлись люди легендарного Панчо Вильи. Игнорировать вторжение правительство США не могло. В спешке была организована военная экспедиция под командованием генерал Першинга, целью которой были заявлены полный разгром группировки противника и захват живого или мертвого Панчо Вильи. Американские военные не зря опасались слишком деятельного военного вмешательства в ход мексиканской революции – целый год экспедиционный корпус генерала Першинга блуждал по горам и пустыням в поисках партизан, так ничего и не добившись. В конце концов, бросив столь бесполезное и унизительное занятие, военные вернулись на родину, а генерал Першинг совсем скоро получил куда более высокое и почетное назначение – командовать американским экспедиционным корпусом в Европе.