Старый чудак

От автора

Однажды меня пригласили выступить в детском доме. Я поехал с большим смущением и сразу честно признался, что никогда не писал для детей, а поэтому и не выступал перед ними. О чём же рассказать? Вот разве о путешествиях…

Я далеко ездил и ещё дальше летал. Путешествия — это всегда интересно…

И я рассказал, как мог, о пастухах-мальчишках Хо́рхе и Па́бло, которые на окраине аргентинского посёлка, высоко в горах Комиченконес, схватились в увлекательном танце — кто кого перепляшет! О маленьком итальянском лодочнике Луиджи, выискивавшем в пёстрой толпе на берегу острова Капри советских туристов, чтобы показать им морскую пещеру, где вода в косых лучах солнца голубая, как горящий спирт…

Я стал вспоминать: иногда маленький случай, иногда уличную сценку, иногда короткую встречу.

И кто-то меня спросил:

— А почему вы об этом не напишете?

Так родилась идея написать для вас, ребята, книжку этих рассказов о том, что я сам видел.

Я видел и чёрного Стэнли на Уолл-стрите в Нью-Йорке; и Никоса с Верой на акропольских ступенях греческой столицы; и маленького Пауля, живущего на большой барже в стране, которая лежит ниже моря; и даже летающего пуделя Рик-Рака…

В эту книжку входят рассказы из предыдущего сборника и новые. Все они — без выдумки.

Ночная птичка Парижа

В каждом городе есть свой рынок.

Но в Париже он особенный.

Поздней ночью мы пошли посмотреть, что это за рынок. Сейчас его перенесли на окраину, выстроили для него новые помещения, а ещё недавно он был в самом центре города.

Мы шагали по узкой улице, стиснутой громадами стен. Было пусто. И тихо. Потом откуда-то издалека донёсся стук тяжёлых, кованых ботинок по влажной брусчатке мостовой. И вот показалась сутулая фигура в просторном комбинезоне и мятой шляпе.

К нам подошёл старик.

Мы спросили его, как пройти на рынок.

— А вы кто такие? Издалека?

— Из Москвы.

— Ого! — Он улыбнулся и махнул нам рукой. — Идите за мной, не ошибётесь. Я грузчик с рынка.

И мы зашагали рядом.

— Меня там все знают, — говорил старик, — и я знаю всех. Рынок Парижа — чудо! Вон он! — И старик гордо показал рукой туда, где горели сотни ярких ламп и скрещивались лучи прожекторов.

Там было светло, почти как днём. Мы приблизились и увидели…

Ох, сколько всего было вокруг!

Вот в ящиках помидоры. Они пунцовые, пламенные. А вот золотистые лимоны и сизые сливы. А вот огурцы, длинные, как палки. Правда, будто это и не огурцы, а колбаса зелёного цвета. А вот круглые и тяжёлые оранжевые шары. Это апельсины из южных рощ. А вот, как большущие кедровые шишки, лежат ананасы в твёрдой коричневой чешуе. Они прибыли из Африки. А в соседних корзинах — салат, картошка, морковь…

— Вы думаете, это апельсины, яблоки или ананасы? — хитро подмигивая, спросил нас старый грузчик.

— Да.

— Нет! — засмеялся он. — Это всё франки, франки, франки! Деньги! Легко посмотреть, да трудно купить. Дорого, дорого!

Он нырнул головой в пустую плетёную корзину и достал со дна горсточку мятых, подгнивших сбоку слив. Отвернувшись, он застенчиво сунул сливы в глубокий карман своего комбинезона.

— Пошли посмотрим лучше на мясо, — пригласил он нас дальше. — Когда смотришь на мясо, его не так хочется съесть. Ведь оно сырое. А?.. Не потеряйтесь! Не потеряйтесь! Следите за моей шляпой!

Мы с трудом пробирались за ним. Вокруг нас теснились горы ящиков и толпы корзин.

Большой рынок Парижа работает только ночью. Огородники, скотоводы, садовники и рыбаки привозят овощи, мясо, фрукты, рыбу и складывают прямо на мостовые и тротуары. Всё это у них покупают лавочники и к утру развозят в разные концы по своим лавкам, куда приходят хозяйки. Город спит, а здесь, на каменных прилавках парижских улиц, всю ночь идёт торговля. Здесь скопилось всё, что съест завтра Париж.

Улицы исчезли. Остались только лазейки среди деревянных ящиков и плетёных корзин.

Сотни лет назад сюда приезжали с товаром тяжёлые возы. Звякали подковы. Всю ночь возчики покрикивали на лошадей. Теперь приезжают грузовики. Кто-то должен снимать с одних машин и ставить на другие ящики и корзины, кто-то должен носить в лабазы свиные туши, бараньи ноги, коровьи бока.

Это делают грузчики.

Вот один, согнувшись до земли, несёт на спине сразу три ящика с помидорами.

— Здорово, старина! — кричит он нашему провожатому.

Тот смеётся и спрашивает:

— Как ты меня узнал?

— По ботинкам. Они у тебя стучат, как молотки в кузнице.

— Я подбил их железом!

Старик смотрит вслед грузчику:

— Когда-то и я носил так же. Теперь моё дело — убирать пустые ящики, сор. К утру всё должно быть чисто. Утром вы и не узнаете, что здесь торговали.

Другие грузчики сидят на краю мокрого тротуара и ждут, пока их кликнут. Некоторые лежат прямо на асфальте. Отдыхают или спят.

В одном месте у стены стоял велосипед. Около велосипеда растянулся грузчик. А рядом сидел мальчик. Положив руки на колени, он смотрел из-под большого козырька кепки напряжёнными глазами. Точно искал чего-то. Или к чему-то прислушивался.

За углом фыркнул грузовик. Мальчик сразу сорвался с места и побежал. За его спиной болталась парусиновая сумка на длинной, перекрутившейся лямке. Он скрылся за домом, выглянул оттуда и крикнул:

— Папа! Мясо привезли!

И тотчас же вскочил человек, спавший на асфальте, там, где только что сидел мальчик, и длинными прыжками понёсся за угол, выкидывая далеко вперёд ноги. За ним поднялись и побежали другие грузчики, лежавшие рядом.

А мальчик вернулся, насвистывая, довольный, и сел на асфальт, на своё место у велосипеда. Наш старик сказал ему:

— Здравствуй, Жаноли!

— Здравствуй, — ответил Жаноли. — Мои успели на эту машину с мясом раньше всех.

— Они не пропадут с тобой, — сказал старик. — Держи, — и протянул Жаноли три сливы.

Одну Жаноли тут же отправил в рот, а две опустил в сумку.

— Я люблю сливы! — признался он.

Старик пощёлкал пальцами в воздухе.

— Придётся запасти ещё. Ну, пока, Жаноли. Видишь, я показываю наш рынок гостям. Они из Москвы.

Жаноли перестал сосать сливу, посмотрел на нас, улыбнулся.

— Добрый день, — сказал он.

— Доброй ночи, — невольно поправил я.

— Он ещё не привык, — усмехнулся старик. — Он здесь недавно.

— Я помогаю отцу, — сказал Жаноли. — Мой отец работает днём в гараже. Он там устаёт, а я днём сплю. Мы приезжаем сюда на этом велосипеде.

— Жаноли будит своего отца и его товарищей, как только появляется машина с грузом, — объяснил старик. — Он не даёт им зевать. Ведь тут много нашего брата. Не успеешь подбежать первым — так и уйдёшь домой без гроша. Но Жаноли не дремлет!

«Не дремлет!» — подумал я. А была глубокая ночь, хотя сняли огни. Я сказал об этом старику.

— Мы все — ночные птицы, — грустно отозвался он.

— А Жаноли?

— А Жаноли наша маленькая ночная птичка.

Матрёшка

Это очень маленькая история. Такая же маленькая, как и её героиня — кукла в синей косынке, раз и навсегда надетой на неё, с неподвижными руками на животе и глазами, которые никогда не закрываются. Всё на ней нарисованное. Даже румянец на щеках.

А сама она деревянная.

Одним словом, это наша русская матрёшка. Гладкие бока, фигура грушей, а всё же забавная кукла. Кто ни глянет — все улыбаются!

Я нашёл её в своём чемодане, в Париже. И тоже улыбнулся ей.

Кукла была завёрнута в записку с просьбой подарить её кому-нибудь из французских друзей.

Моя дочка купила матрёшку в магазине народных изделий на Петровке, где матрёшка терпеливо стояла, прячась за расписных петухов. Именно эта пряталась. Наверно, хотела в Париж.

И вот мы поехали… Не поехали — полетели.

На огромном реактивном самолёте из Москвы в Париж попадаешь быстрее, чем поездом в Ленинград или Курск. Подмосковный аэродром в Шереметьеве похож на луг. Кажется, только что вскипали внизу макушки берёз… Их накрыла бугристая, словно вся в сугробах, облачная белизна… Сквозь неё пролезли серые скалистые пики чешских гор с солнечными вспышками в ледниках, будто по горам рассыпаны зеркала… И вот уже снова весёлая зелень курчавится вдоль ленивых извилин реки. И эта зелень — грушевые сады французских крестьян, а река — Сена.

На ней стоит Париж.

Острый наконечник Эйфелевой башни торчит над городом. Мы всё ниже, а он всё выше. Самолёт садится на аэродром. Полицейские проверяют документы. У французских полицейских чёрные фуражки, высокие и жёсткие, как кастрюли. И так быстро всё переменилось, что кажется, будто это неправда, будто это в кино.

Прошло пять часов с момента взлёта, а я уже иду по большим бульварам далёкого города, и вокруг шумит чужая речь. А в моём чемодане вместе со мной спешит в гостиницу маленькая путешественница.

Я провёл в Париже неделю, а ещё не выбрал, кому подарить матрёшку.

Париж очень старый город. В ласковом свете летнего солнца он розовый и чуть пыльный. Можно было бы сказать, что у него усталое выражение лица. И даже быстрые и частые дожди не смывают возраста с его тысячелетних стен.

Высокие дома обступают круглые площади. От площадей разбрызгиваются узкие улочки и широкие проспекты, как лучи от звёзд. Самая большая круглая площадь в Париже так и называется — Этуаль, Звезда. Остальные ей подражают.

В улочках теснятся машины и магазины.

Вдруг я увидел в одной витрине кукол. А нет ли тут такой, как наша матрёшка? Я постоял у витрины. Куклы были гуттаперчевые и фарфоровые, резиновые и стеклянные. Разодетые в кружева и «голышики».

Я зашёл и попросил продавца:

— Покажите мне маленькую деревянную куклу.

— Пожалуйста, мосье, — быстро ответил продавец с гладкими волосами, блестящими от бриллиантина. — Вот, мосье…

Он поставил на прилавок десять балерин в накрахмаленных пачках.

— Деревянную, — повторил я.

— Да, мосье. — Он убрал балериной и поставил оловянных солдатиков. — Очень хороши, не правда ли?

Убрав солдатиков, продавец выстроил передо мной ярких петухов с хрустящими слюдяными глазами, в которых зрачки катались, как зёрна. Взамен петухов появились резиновые негритята в зелёных штанах, а потом разные чёртики на пружинистых ножках.

Матрёшки тут не было.

— Есть ли рядом ещё магазин игрушек? — поинтересовался я.

Продавец наклонил напомаженную голову и развёл руками.

— Простите, мосье, — обиделся он. — Я могу показать другие игрушки, но не могу показать другого магазина!

И я вспомнил, что я во Франции, а вокруг — частные магазины. У каждого свой хозяин, желающий, чтобы купили у него, а не у другого.

По дороге в гостиницу я ещё заглянул в два-три магазинчика с игрушками. Но нигде не было деревянной матрёшки, простой и застенчивой, с нарисованными ручками на животе. Ну что ж, будет редкий подарок из Москвы…

Автобус бежал из центра города в Булонь, в рабочий район Парижа. Дома приседали, а вместо деревьев, которых в Париже так много, впереди вырастали заводские трубы. За рекой дымил лес труб.

Здесь, в Булони, делали автомобили. Здесь сделали и тот автобус, который вёз меня, моих товарищей и матрёшку.

Мы въехали в заводской двор. Был обеденный перерыв, и рабочие окружили нас, русских гостей, и стали расспрашивать, как мы живём, и рассказывать о себе.

Мы дарили парижанам открытки, на которых были Спасская башня, Большой театр, пруд в Зоопарке с белыми лебедями… В один миг открытки разлетелись по рукам.

А из цехов всё ещё выходили женщины в синих халатах. А к толпе подъезжали на электрических тележках грузчики. Они снимали огромные брезентовые перчатки и брали в руки открытки…

Мы уже раздарили все московские виды и значки.

И тут подошла немолодая женщина в косынке, как русская бабушка, и просто улыбнулась нам, ничего не сказав. Она поправила косынку, и я увидел, какая она седая.

— Мадам, — спросил я, — у вас есть внук или внучка?

— Конечно, — ответила она, закивав головой.

— Тогда это вам.

Я вынул из кармана и передал ей матрёшку, а она вытерла руки о фартук и взяла её бережно, двумя пальцами.

— Как её зовут? — спросила она.

— Матрёшка.

— Матрошка́? — переспросила женщина на французский лад, с ударением в конце слова, и засмеялась, высоко подняв куколку в руке, чтобы все видели.

Отовсюду потянулись руки, и матрёшка совершила прогулку по толпе, показала себя со всех боков и со всеми познакомилась, а потом вернулась к хозяйке.

Тут послышались голоса:

— И мне!

— И мне!

Я развёл руками: матрёшка была одна.

Хозяйка сказала ей:

— Я тебя люблю, матрошка́!

Посмотрела на неё и увидела трещину вокруг пояса, повернула, разделила на две половины, и на свет появилась другая матрёшка, только в зелёной косынке и поменьше.

— Ого! — раздался возглас, и новоявленная матрёшка тотчас же оказалась в руках соседа.

Я-то совсем и забыл про эти чудеса нашей куклы!

Между тем сосед, высокий африканец в мятой шляпе, с большими и добрыми глазами, повернул вторую матрёшку и достал из неё третью, ещё меньше, в жёлтой косынке.

— О-ля-ля! — удивлённо зашумела толпа.

— Дай сюда, Даниэль.

Третья матрёшка досталась женщине с пышной завивкой. А ещё одна молодая работница протиснулась к ней и спросила:

— Как вы думаете, там есть ещё? Для моей дочки. Вот она была бы рада. Её зовут Жанетта.

Я не знал, есть ли там ещё матрёшка, для Жанетты.

Толпа притихла. Женщина повернула деревянную фигурку, и под общий смех на руку ей выпрыгнула ещё одна, совсем крошечная матрёшка. Косынка на ней была красная.

Молодая работница, мать Жанетты, взяла её себе и сказала:

— Гран мерси! Большое спасибо!

Самая маленькая матрёшка больше не делилась. Но и так рабочие вокруг цокали языками и хвалили:

— Какая хорошая матрёшка!

Маленький Пауль с большой баржи

Кому не хотелось бы покататься на таком самокате? Колёса у него были с блестящими спицами и надувными шинами из белой резины. Над каждым колесом — железное крыло, как у мотоцикла. И руль никелированный, сверкающий так, что резало глаза.

Самокат держала девочка в красной курточке с капюшоном. Она стояла на углу улицы, заросшей большими деревьями, точно это был парк. Но здесь жили. За густыми ветвями лип прятались красивые особняки с огромными окнами. В стенах особняков было больше стекла, чем кирпича. Перед окнами стояли зеркала, чтобы направлять в комнаты солнечные лучи.

В городе Роттердаме, как и во всей Голландии, очень много тумана и очень мало солнца. Вот его и ловят зеркалами те, кто живёт в богатых особняках, окружённых деревьями и кустами роз.

Девочка держала самокат за руль и не каталась. Если бы у Пауля был такой, он бы ни секунды не стоял на месте. Он мчался бы по асфальтовой дорожке вдоль тротуара, обгоняя велосипедистов.

Пока же он молча ходил вокруг девочки, изредка шмыгая носом.

Пауль ходил, заложив руки в карманы своей курточки. На нём тоже была курточка с капюшоном, как у девочки, только не из глянцевого красного материала. Мама сшила её из мешка, крепкого и почти непромокаемого. А мешок принёс отец из порта, где разгружались большие океанские корабли.

Все дети в Голландии должны носить курточки с капюшонами, потому что чаще всего тут идёт дождь.

Девочка с любопытством и опаской посматривала на Пауля, а он кружил вокруг неё и молчал. Наконец он решился.

— Почему ты не катаешься? — спросил он.

— Просто так, — ответила она. — Устала. — И немножко отъехала от Пауля.

Но он снова подошёл к ней. Ведь теперь они уже заговорили. Ему было легче спросить её:

— Ты долго думаешь отдыхать?

— Пока совсем не отдохну. А зачем тебе знать?

Пауль вздохнул, набрав полные лёгкие воздуха, и шумно выдохнул его, так ничего и не сказав. Потом он вздохнул ещё раз.

— Ты могла бы дать мне прокатиться, пока отдыхаешь? Я только попробую. Чуть-чуть.

Девочка крепче сжала руль и потрясла головой. Красный колпак её капюшона упал на плечи, обнажив прямые беленькие волосы.

— Меня будет ругать мама.

— А как она увидит?

— Из окна.

Пауль помялся, сделал ещё шаг к девочке с самокатом и дотронулся до руля.

— Я бы только попробовал, — повторил он. — Наверно, я не смогу. Сразу упаду!

Когда девочка дала ему самокат, он сначала поехал плохо. Вихлял рулём и неуклюже топал ногой по асфальту. Но через минуту-другую дело наладилось. И он уже мчался так, что острые капельки дождя с лёту кололи его щёки больно, как иголочки. А прохожие сразу отставали.

Колёса вертелись бесшумно. Руль, точь-в-точь такой, как у велосипеда, легко слушался… Пауль объехал маленькую площадь. Это было так приятно, что Пауль объехал её второй раз и третий…

Вернувшись, он не увидел девочки на месте. Угол был пуст. Только два зелёных листка, сорванных ветром с дерева, лежали на мокром асфальте.

Пауль хотел позвать девочку, но тут же вспомнил, что не знает, как её зовут.

Вероятно, придётся постучаться в дом. Вот только в какой? В этот? У того дома, где они стояли, одна стена была увита бархатным зелёным плющом. Но и у того дома, и у этого, и у следующего стены так же увиты толстым тяжёлым плющом.

Пауль испугался. Может быть, он попал на другую улицу? Среди этих деревьев и домов, похожих друг на друга, легко запутаться.

Сначала тихонько, а потом всё быстрее отталкиваясь ногой от земли, Пауль стал объезжать дома. Он останавливался и оглядывался на всех углах, но девочки нигде не было видно.

Вдруг чья-то рука схватила его за плечо и старческий голос вскрикнул:

— Негодный мальчишка! Теперь не убежишь, попался!

Пауль оглянулся и съёжился.

Худой старик в чёрном котелке и чёрном плаще крепко держал его, потрясая в воздухе тросточкой.

— Хотел украсть самокат? — кричал он. — Воришка!

Девочка подлежала и взяла свой самокат.

— Скажи ему, что я не хотел, — попросил её Пауль. — Я не виноват. Я нечаянно заблудился.

Но девочка скрылась в доме, а старик ещё крепче сдавил плечо Пауля:

— Идём!

— Куда? — спросил Пауль.

На лице его было такое выражение, словно он проглотил самое горькое лекарство в мире.

— Ты чуть-чуть не украл самокат и должен быть наказан.

— Нет! — крикнул Пауль.

— Веди меня к своим родителям.

Пауль сел на землю. Ему так не хотелось огорчать отца и маму, что он стал просить старика:

— Пожалуйста, отпустите меня. Я больше никогда не буду брать самокат у вашей девочки. Пожалуйста, простите меня, пожалуйста.

Но старый господин неумолимо стучал тростью по асфальту. Пауль встал на ноги.

Они прошли длинной улицей, где многоэтажные дома тесно прижимались друг к другу. Окна смотрели не только из красных кирпичных стен, но и с высоты черепичных крыш. На чердаках тоже жили.

Эта улица кончилась, началась другая, такая же.

— Ты нарочно ведёшь меня так далеко! — сказал старик. — Думаешь, я устану и отпущу тебя? У нас, в Голландии, не прощают воров!

Было ещё много времени до вечера, но слева и справа горели жёлтые, зелёные и красные вывески. Потому что из-за туманов и дождей в городе всегда было сумеречно, как вечером.

— Тебе не удастся утомить меня! — снова вскрикнул старик.

Пауль промолчал. Улица с вывесками кончилась. Кончились высокие кирпичные дома. И маленькие, с облезлой штукатуркой, тоже остались за спиной.

Впереди выросла насыпь, в которой тянулся глубокий жёлоб. А в жёлобе, как в люльке, текла река…

Голландия лежит ниже моря, но морская вода не заливает городов и полей, потому что они отгорожены от волн высокими насыпями — дамбами. По одну сторону дамбы — поля и дома, по другую — море. В старой сказке рассказывается, как один мальчик спас Голландию. Он увидел в дамбе дырку, из которой сочилась вода, и заткнул её пальцем. А то вода постепенно могла бы размыть и прорвать дамбу и ринуться на поля…

А может, это и не сказка. Голландцы всё время чинят свои дамбы, следят за ними.

Многие реки текут здесь тоже в высоких насыпях, в искусственных желобах, а то бы и они безбрежно разлились по сторонам.

Старик и Пауль прошли по туннелю под рекой, построенному вместо моста, и оказались на другой стороне.

— Хватит. Дальше никто не живёт! — сказал старик и стукнул тростью о грязную землю.

— Живут! — упрямо ответил Пауль. — Вон там…

В самом деле чуть поодаль мелькали огоньки.

Старик в чёрном котелке и мальчик подошли к заливу. Эти заливы остались с тех пор, когда отступило под натиском людских рук море. И вернее было бы называть их озёрами. Море — за стеной! Но оно им — родное. И их, как прежде, зовут заливами.

На воде залива неподвижно стояли плоты и старые баржи. Одни из них так вросли в прибрежную тину, а другие так плотно притёрлись друг к другу, что совсем не качались, словно стояли на земле.

Но когда начинался ветер и разгоняя волну, все эти сооружения сразу вспоминали, что они баржи и плоты, и начинали раскачиваться. Над заливом слышались скрип и стой, точно жалобно голосил больной.

На всех плотах и баржах стояли дома. Им не хватило места на земле. Ведь земля, отвоёванная у моря, так дорога в Голландии! Это были дома бедняков, построенные нуждой. Из досок, из старого железа, из фанеры… Что кому попалось под руку. Некоторые сумели покрасить свои дома в синий или зелёный цвет, некоторые не покрасили, зато повесили на окна занавески.

Когда переходили с баржи на баржу, Пауль сказал старику:

— Осторожно, не поскользнитесь.

Старик уже не держал Пауля, а сам держался за него.

— Ты из бедной семьи, — ворчал он, — и я понимаю, почему ты хотел украсть самокат!

Пауль остановился у двери своего дома, похожего на будку, накрытую полукруглым куском жести. Здесь не росло ни роз, ни деревьев. Зеленоватые доски баржи заменяли Паулю двор, где можно поиграть в хорошую погоду.

Отец Пауля только что вернулся домой из порта. Мама мыла посуду. Старик в чёрном котелке рассказал, в чём провинился Пауль, и ушёл не прощаясь.

Пауль хотел выскользнуть из комнаты на мокрую палубу баржи, но отец остановил его. Тогда Пауль, опустив голову, медленно стал рассказывать, что случилось. Ему было стыдно, что на него пожаловались.

Отец приподнял голову Пауля и сказал маме:

— Хотя у нас плохо с солнцем, наш сынишка украл у него немного себе на нос. А?

И потрогал пальцем его веснушки. А может, незаметно снял слезу.

— Я не крал ничего! — прошептал Пауль.

— И всё же придётся мне что-то сделать! — сказал отец.

— Что?

— Придётся, наверно, купить тебе самокат. Только ты потерпи, Пауль. Пока я заработаю.

Знамя

Вот что рассказали мне в Афинах, в Греции, на кривой улочке, где дома стояли такие низкие, что тени от них не хватало даже ослику, чтобы укрыться от жары…

Ослик возил тележку с овощами. Пока торговец созывал по дворам хозяек, он понуро опускал голову и ждал. А солнце нестерпимо палило над городом, над черепичными крышами, над каменной россыпью Акрополя.

Акрополь — высокий холм в центре Афин. На вершине его, как на ровном столе, уже много веков кремово желтеет древний храм…

Он виден отовсюду. Он стоит большим прямоугольником, окружённым колоннами. Камни его впитали солнечный свет и, кажется, сами светятся.

Знаменитый храм Парфенон…

Со всей земли приезжают любоваться его гордой и спокойной красотой, поражаясь мастерству древних строителей. Стены Парфенона полуразрушены, колонны выщерблены, но красота его угадывается и звучит, как звучит в сердце мелодия песни, слова которой наполовину забылись.

Не одна торжественная красота делает этот храм гордым.

В пору жарких сражений греков за свою свободу Парфенон не раз становился местом схваток с врагами. Его стены пробиты чужими ядрами, но не упали.

В последнюю войну греческую столицу в страхе и голоде долго держали под своей пятой фашисты. Но однажды над Акрополем зареял родной флаг…

Он реял высоко и всем говорил: боритесь! Ведь Акрополь виден с любого угла любой улицы.

Кто и как поднял гордый флаг?

Это сделал коммунист-партизан Манолис Глезос.

Он и сейчас, не зная страха, защищает обездоленных, зовёт их к борьбе за счастье. Народ в Греции живёт плохо, а герой всегда борется за народ, и королевские правители не раз бросали его в тюрьму.

По всей Греции люди помнят Глезоса и рассказывают о нём детям.

В одной из школ, на кривой улочке, молодой учитель рассказал о нём своим ученикам.

После занятий черноглазый Никос спросил свою подружку Веру:

— Хочешь, я покажу, как он залез? Пойдём…

Каменные ступени привели их на вершину холма. Внизу к Акрополю лепились плоские черепичные крыши. Как плоты вокруг утёса. Больших улиц с богатыми магазинами и блестящими автомобилями отсюда видно не было: они скрывались за деревьями, а этих маленьких крыш… Ого, сколько их! В глазах рябит!

Ветер трепал жёсткую, словно из проволоки, траву на каменных плитах, вырывал бант из волос Веры. Возле могучих колонн тоненькая девочка и мальчуган в коротких штанах выглядели как букашки среди взрослых деревьев. Колонны толстые, гладкие. За что же уцепиться, чтобы добраться до самого верха? Не за что!

Никос попробовал обхватить колонну — не обхватишь.

— Я залезу! — упрямо повторил он, взял Веру за руку и повёл за собой.

Возле большого пролома в стене они остановились. Сквозь огромную дыру с неровными краями виднелось небо. Крыши наверху не было — она давно разрушилась, и в дыре плыло облако, обходящее Акрополь стороной.

Вера смотрела, запрокинув голову, и щурилась.

— Знаешь, отчего такая дыра в стене? — спросил Никос.

— Отчего?

— Это турки подорвали. Давно-давно. У них в Парфеноне был пороховой склад.

— Страшно было, — сказала Вера.

Взрыв выбил из толстой стены храма много камней, и если бы ухватиться за край каменной раны, то по ступенчатому излому можно бы полезть и дальше. Никос попрыгал, попрыгал — где там!

Дыра была высоко, взрослому и то не достать, не то что ему.

— Если бы лестница… — робко предположила Вера.

Никос хмуро покосился на неё из-под жгуче-чёрных бровей. Только она и могла сказать такое. Девчонка! Хотя тоже ходит в узких брюках до колен.

Конечно, лестница помогла бы, но разве можно было пробраться сюда с лестницей, когда вокруг стояла вооружённая охрана?

Ведь на Акрополе развевался фашистский флаг и Глезос сорвал его, а повесил свой.

Шмыгнув носом, Никос поднял камешек и кинул в дыру, до которой не достать рукой.

— Пошли дальше.

Они несколько раз обошли длинное здание храма, вглядываясь в остатки фигур бородатых жрецов и быстроногих коней над колоннами. Колонны обступали Парфенон со всех сторон.

— Как же он всё-таки залез, Глезос? — удивилась Вера.

Никос молчал.

Наконец он сказал:

— Это неправда.

Оставляя за спиной неприступный храм, они начали спускаться по каменным ступеням с холма. Ступени все были стёрты людскими ногами: ведь ещё древние поднимались по ним в свой храм на молебны. И Манолис Глезос шёл по ним.

— Это неправда, — повторил наутро Никос в школе. — Туда нельзя залезть. Туда никто не мог залезть. И Манолис тоже.

— Почему ты так думаешь?

— Потому, что он пробовал вчера, — ответила за него Вера. — А он лучше всех лазит по скалам и деревьям. Это все знают.

— Но Манолис залез, — с улыбкой сказал учитель. — Это тоже знают все.

Никос нахмурился и опустил чёрную голову. Может быть, ему стало стыдно перед товарищами и Верой.

— Как же он это сделал?

— У него было то, — сказал учитель, — чего не было у тебя, Никос.

Тогда Никос поднял голову и спросил:

— Что у него было?

— Знамя.

Футбол

— Синьор! Купите бананы!

— Воду, воду! Кому холодную воду?

— Вам отнести корзинку, синьор?

— Останавливайтесь только в нашем отеле!

Хлоп — и на чемодане приезжего яркая наклейка с названием и адресом гостиницы.

— Извозчика, кому извозчика? Плата по счётчику!

— Цветы, синьор! Вы забыли купить цветы!

Что это?

Это кричат мальчишки, шустрые неутомимые мальчишки Неаполя. Они носятся по улицам города в рубашонках, промокших от пота.

С утра до ночи, с утра до ночи…

Тра-та-та-та-та… Тра-та-та-та-та…

А это барабанят по ящикам щётки маленьких чистильщиков обуви, которых так много, что кажется, будто в этом городе больше, чем где бы то ни было, людей в грязных ботинках. Но, может быть, здесь просто больше бедных мальчишек?

Рано утром они первыми появляются на улицах. Перегнувшись пополам, они несут из пекарен плетёные корзинки с хлебом, с булочками в маленькие лавки и кофейни на берегу залива. Они спешат. К утреннему кофе у всех должны быть горячие хрустящие булочки. И поэтому маленькие носильщики с большими корзинами перекрикиваются на ходу, не останавливаясь:

— Салют, Чезаре!

— Чао, Сальваторе!

— Чао!

По-нашему это прозвучало бы примерно так:

— Здравствуй, Чезаре!

— До свидания, Сальваторе!

— Привет!

Им некогда. Они ведь на работе. Они мелькают под соснами и пальмами, косыми от ветров, летящих с Неаполитанского залива. И утро в Неаполе пахнет морем и хлебом.

К открытию магазинов мальчишки скапливаются у их дверей. Вы купили шляпу? Или утюг? Зачем вам самому нести это домой? Может быть, вы торопитесь по делу в другую сторону? Дайте монетку, самую мелкую, — и покупку отнесёт вам домой мальчишка.

Он помчится бегом, как на состязаниях.

Хотите пить? Ведь в Неаполе очень жарко летом… Не надо искать киоск, тратить время и силы. По улицам челноками снуют мальчишки с графинами в руках. В графине ледяная вода. Он заткнут не пробкой, а лимоном. На лимон надета стопка бумажных стаканчиков. Раз — вам плеснули воды в стакан, гремя кусочками льда; два — выдавили сок из лимона, пейте. И дайте одну лиру. Всего лиру. Очень, очень дёшево!

А в это время другие мальчуганы торгуют открытками, зазывают пассажиров для извозчиков. В Неаполе много красивых автомобилей, но также много ещё и фаэтонов на тонких колёсах с красными спицами. Над колесом счётчик. Как в такси.

Мальчишка долго будет бежать за вами по улице и убеждать, что ехать на извозчике гораздо дешевле, чем на такси, и уж во всяком случае это много лучше и приятнее, чем идти пешком.

А налево и направо тянется виа Рома, улица Рима, самая главная в Неаполе. И самая нарядная. Тысячи витрин блестят на солнце, перекидывая друг другу свои яркие отражения. Течёт пёстрая толпа, а пальмы тянутся вверх, выше третьего этажа… Такие они здесь рослые…

В одном конце улицы виден Везувий. Его знаменитая, изогнутая, как верблюжий горб, знакомая по стольким рисункам и фотографиям макушка покрыта облачком. Вулкан давно уже не напоминает, что он живой. Но горячее облачко не слезает с его макушки.

Далеко, там, куда уходит другая сторона улицы, зеленеют деревья Парка воспоминаний. Семьи погибших в напрасной и несправедливой войне, развязанной итальянскими фашистами, посадили там в память о потерянных сыновьях деревья, и вырос целый парк. Туда уходят плакать…

А виа Рома не тоскует. Она и ночью вся в огнях. Ни одна витрина не меркнет, не темнеет, и даже деревья подсвечиваются снизу зелёными прожекторами и притворяются по-утреннему свежими.

Вот какая виа Рома, она сама как витрина, запакованная в стекло.

Зато гляньте в гору с любого её угла, и вы увидите такое! В гору от виа Рома тянутся вонючие щели. Солнце туда не заглядывает даже днём. Внизу нет окон, и в распахнутых дверях домов стоят детские коляски. Из них выглядывают головёнки маленьких неаполитанцев. Это прогулка… Рядом торговцы расстелили под стенами грязные подстилки с овощами и фруктами. Одни сидят и крикливо предлагают свой товар, другие возят его на тележках, запряжённых ишаками.

Прямо с балконов хозяйки спускают на шпагате плетёные корзинки, громко крича, чего и сколько им положить. Торговцы отвешивают морковь, лук и помидоры на ручных весах с медными чашками, берут со дна корзин денежную мелочь, и покупка уплывает наверх, на третий или четвёртый этаж.

Если глянуть вверх — неба не увидишь. От балкона к балкону, крест-накрест, тянутся верёвки с бельём. Дворов здесь нет, и сушить бельё больше негде.

Чистильщики, носильщики, продавцы воды — всё неугомонное племя мальчишек, помощников взрослых, выкатывается по утрам из этих улиц.

Ох эти мальчишки!

Вечерами, когда огни повисают на гнутых фонарях вдоль набережной, как апельсины на деревьях, они не уходят домой. Они всё так же носятся взад-вперёд, что-то продавая и кого-то провожая куда-то, кому-то открывая дверцу автомобиля, а кого-то усаживая на извозчика. Лишь бы монетку получить, монетку!

Они толпятся у входов в кафе и рестораны, а то и проникают внутрь с цветами в руках.

Их выгоняют официанты и полицейские, а они вдруг снова вылезают из-под столика со словами:

— Синьор! Купите цветы вашей синьорине!

Но Чезаре презирал все другие работы, кроме своей.

Он продавал воду. В Неаполе всегда жарко, днём и вечером, и всем ко времени глоток ледяной воды, когда ни подбеги. Только не уставай носиться! Мимо магазинов, мимо уличных лотков, мимо церквей, мимо кинотеатров… Стаканчик воды выпьет и шофёр такси, и его пассажир, и старушка на ступенях собора, и туристы, сошедшие с корабля в гавани, и чистильщик обуви на углу виа Рома, и его клиент, сидящий в раззолоченном кресле, как на троне…

Чезаре всегда был там, где люди, а люди в Неаполе — везде.

Я тоже выпил у него стаканчик воды.

— Ты не учишься, Чезаре? — спросил я.

— Никто из моих друзей не учится, синьор!

— Почему?

— У нас дома нет денег.

— А что, за учёбу в Неаполе много платят?

— Нет! — ответил Чезаре с улыбкой. — Нашим отцам мало платят. Вот и выходит, что мы должны им помогать.

И он убежал.

В тот же день я увидел его снова. Впрочем, это было не днём. И даже не вечером. Часы показывали уже за полночь. Меня привлекли мальчишеские крики, не похожие на те, что слышались вокруг весь день. Те были озабоченные, деловые, а эти полны веселья, как в школьном дворе во время большой перемены.

Чуть в стороне от набережной, на каменной площади, слабо освещённой фонарями, мальчишки гоняли мяч. Они забыли про тяжёлые корзинки с булочками, чужие покупки, сапожные щётки, про букетики красных и белых роз. Они забыли и про сон. Они играли в футбол. Ведь на игры у них оставалась только ночь… А играть так хотелось!

Чезаре стоял в воротах. Настоящих футбольных ворот, конечно, не было. Они только обозначались корзинками из-под хлеба и ящиками с сапожными щётками. И эти корзинки и ящики лежали на асфальте по краям ворот точь-в-точь как портфели или ранцы наших мальчишек.

Хорошо!

Луиджи возил туристов в Голубой грот. Собственно, он помогал отцу. Отец его сидел в старой лодке с трескучим мотором, положив возле себя костыли, а Луиджи бегал по берегу и зазывал:

— Синьоры! Кто хочет быстрее всех увидеть Голубой грот? Дёшево, синьоры! За мной, синьоры! Садитесь в самую быстроходную лодку Неаполитанского залива! Отплываем, отчаливаем!

И многие спешили за мальчиком к лодке, в которой сидел человек с круглой седой головой и подвёрнутой штаниной вместо одной ноги. Едва отчаливали от пристани, Луиджи снимал с себя белый матросский берет, клал на скамейку и начинал петь неаполитанские песни, чтобы туристы не скучали. Он пел, сильно напрягаясь, потому что мотор очень трещал. В берет падали жёлтые кружочки лир.

Лодка бежала вдоль берегов скалистого острова Капри.

Луиджи пел и посматривал за встречными лодками, иногда подсказывая отцу, как держать.

Когда проходили гряду острых скал, выглядывающих из воды, отец давал руль Луиджи, а сам заговаривал с туристами, интересовался, нравится ли им в здешних краях, в Италии, где небо такое ясное, море голубое, а воздух чист, как свет солнца. Спрашивал, кто они и откуда.

…Ранним утром, как обычно, к острову пристал рейсовый теплоходик из Неаполя. Он привёз много разного народа: шведов, французов, испанцев, американцев, голландцев. Сразу же Луиджи врезался в их толпу и, бегая и вертясь, начал приглашать на свою лодку.

— Эй, Луиджи! — вдруг крикнул ему с теплоходика моряк. — Сегодня мы привезли и русских!

Луиджи стал оглядываться по сторонам. Он нетерпеливо переступал босыми ногами по горячей гальке, не зная, как ему отличить тех, о ком ему сказали. По-русски, он не знал ни слова…

Мы, советские туристы, только что сошли на берег вместе с другими пассажирами.

Мы хотели посмотреть дом, где когда-то жил наш великий земляк Алексей Максимович Горький. Тяжелобольной, он приехал на Капри, под итальянское солнце, и лечился здесь и писал. И об Италии написал он замечательные сказки.

На этот остров, в гости к Горькому, приезжал Владимир Ильич Ленин. И, конечно же, нам хотелось посмотреть знаменитую дачу, где они когда-то встречались. Хотелось побывать и в Голубом гроте.

Грот — по-итальянски пещера. Но почему она голубая? Этого никто из нас не знал…

Пёстрая толпа гудела на берегу. Возле пляжей, к жёлто-серым скалам, лепились лавочки с зонтами и соломенными шляпами.

Пляжи были обнесены заборчиками с калитками. Каждый кусок берега принадлежал какому-нибудь владельцу. Хочешь зайти — купи билет.

Купаться в море можно было только за деньги.

За деньги же можно было попасть и наверх, в город. Туда вела необычная железная дорога: фуникулёр. Красный вагончик по узким рельсам затягивался на гору стальным канатом. Как у нас в Киеве или Тбилиси.

Вагончик полз среди двух рядов цветущих белых и розовых олеандров. Высоко, там, куда он полз, среди скал, стояли разноцветные дома и зелёные пальмы. Было красиво.

— Хорошо! — воскликнул кто-то из нас.

Мы разбрелись по берегу, договариваясь между собой:

— Раньше всего съездим на дачу Горького. Хорошо?

— Хорошо.

— Хорошо бы потом сразу же искупаться. А то жарко.

— Да, это хорошо. Так и сделаем.

Некоторые, особенно девушки, кинулись покупать соломенные шляпки, потому что солнце уже пекло нещадно, хотя день только начинался. Шляпы были ярко раскрашены.

Огромные, на китайский манер, как зонты. И совсем крошечные, вроде бы свёрнутые кулёчками. Примеряя, девушки спрашивали:

— Как эта? Хорошо?

— Хорошо.

— Не знаю, какую взять. Ну хорошо, возьму эту!

— Если потеряемся, встреча здесь, у этой скалы.

— Хорошо!

Побывав на даче Горького, мы снова спустились вниз, чтобы съездить в Голубой грот. И только теперь заметили босого загорелого мальчугана в довольно грязных штанах, в сетке-безрукавке и белом берете. Бегая в толпе на берегу, он дёргал людей за рукав и, заглядывая прямо в глаза, по-русски спрашивал:

— Хорошо?

Если на него смотрели удивлённо, если ему не отвечали, он небрежно махал рукой, отворачивался и бежал дальше. А если улыбались и говорили в ответ: «Хорошо!» — то Луиджи тянул к своей лодке.

Потом он снова врывался в толпу, вставал перед кем-то, загораживал дорогу, и мы слышали его пронзительный голос:

— Хорошо?

Скоро он заполнил лодку советскими туристами, выбрав их из толпы.

В Голубой грот попасть хотели многие: шведы, французы, американцы, испанцы и голландцы. Иные для того только и приехали из Неаполя и боялись, что опоздают на обратный рейс теплоходика. А главное — смотреть пещеру интересно лишь до захода солнца.

Но итальянские лодочники решили показать свою пещеру прежде всего советским гостям.

По примеру Луиджи они подходили к людям и громко спрашивали:

— Хорошо?

— Хорошо! — весело слышалось в ответ.

И, взявшись за руки, люди шли на пристань, к лодкам.

Тарахтя моторчиками, лодки бежали по глади залива. Мы плыли и плыли, а горы сбоку становились всё выше и выше.

Наконец в одной скале зачернела большая дыра с рваными краями. Около неё плескались волны, и вода залетала вглубь, в дыру.

Рядом, на якоре, стояла пузатая лодка, и в ней торчали фигуры двух мужчин, без рубах, но в белых фуражках. Это были кассиры.

Хочешь попасть в пещеру — купи билет.

Мы купили билеты, пересели на маленькие лёгкие лодочки и вот вместе с волнами стали влетать друг за другом в чёрную дыру.

Лодочники заставили нас лечь на дно и не поднимать голову. А сами хватались за цепь, висящую над дырой, и рывком вдёргивали лодку в пещеру. Сначала, со света, мы ничего не видели. Потом стали удивлённо кричать от восторга.

Пещера внутри скалы была большая. Под гулкими каменными сводами кружилось десятка два лодок. А вода под нами сняла голубизной. Солнечные лучи сбоку врывались в пещеру, просвечивали воду, и чудилось, что она горит голубым огнём.

Мы опускали ладони в воду и подбрасывали вверх голубые брызги.

— Хорошо? — спрашивали лодочники.

— Хорошо!

В самом деле — Голубой грот.

Одна за другой лодки выскальзывали наружу, в солнечный день.

И снова моторка Луиджи везла нас, теперь уже в обратную сторону, и его отец вдруг сказал:

— Мы любили Горького. И любим вас. «Эй, ухнем! Эй, ухнем!» — запел он.

Этой песне его научил Горький.

Мы опять дружески улыбались:

— Хорошо!

Раньше я и не задумывался над тем, как часто звучит у нас в разговоре это доброе слово. А Луиджи сразу заметил и подхватил. У него был музыкальный слух. Недаром он всю дорогу пел свои итальянские песни. Никогда я не забуду его, маленького лодочника с острова Капри. Долго кричал он что-то вслед теплоходику, увозившему нас в Неаполь.

Уже не было слышно голоса Луиджи. Но я знал, какое слово он кричал…

Воробьи Гайд-парка

Парков в Лондоне много. Они привольно раскинулись среди громад старых и строгих, порой мрачных, порой даже угрюмых зданий.

Парки тоже стары. В них много тени от огромных деревьев на огромных полянах и никаких клумб. Цветы сажают у железной ограды с массивными узорчатыми решётками, у широких аллей, у воды небольших озёр.

На всём пространство парков зеленеет трава. Её стригут по утрам раз в три-четыре дня специальными машинами. В эти дни вокруг пахнет травой сильнее, чем бензином. Как в поле или в лесу.

По траве лондонских парков можно ходить сколько хочешь. Можно посидеть с друзьями или поваляться с книгой. В обеденные перерывы служащие из соседних с парками контор выходят отдохнуть на траву и тут же съесть свои бутерброды.

Лондонцы очень любят свои парки.

Но не гигантскими деревьями, не травой, не цветами знаменит Гайд-парк, находящийся едва ли не в самом центре английской столицы. В этом парке есть угол, где стоят трибуны, сколоченные из досок. Они просты, даже грубоваты. На них может взобраться по ступенькам кто хочет и говорить что ему вздумается. Можно хвалить или ругать любого министра. Можно бранить городские власти, например, за то, что опять подорожал проезд в двухэтажных лондонских автобусах, или полицию за то, что плохо следит за молодёжью, разрешает ей собираться у городских фонтанов и петь песни под гитары.

Нельзя ругать только королей. За этим следит полиция…

А так — вот тебе трибуна, залезай и говори, а тебя будут слушать, если кому-то покажется, что ты говоришь интересно.

Мне рассказывали, что иногда люди толково обмениваются здесь мыслями о жизни, иногда здесь затеваются вовсе не пустые споры о войне и мире, обо всём, что волнует людей.

Я ходил и слушал.

Высокий африканец, размахивая руками, проклинал всех белых и кричал, что недалёк тот день, когда белым запретят въезд в Африку, она станет землёй только для темнокожих, землёй счастья. Два таких же темнокожих, как оратор, африканца перебивали его и втолковывали, что он зря натравливает всех чёрных против всех белых. Оратор сердился.

На второй трибуне молодой бородач уверял, что солдатам надо раздать цветы, а все винтовки выбросить в море. Он сам держал цветок в руке. Эту трибуну окружали довольно тесно. Среди слушателей толпилось несколько солдат, они смеялись и спрашивали бородача, как он собирается отобрать винтовки. А если начнут палить? Из чего он будет отстреливаться? Из цветка?

С третьей трибуны набожная старушка читала Библию, уверяя прохожих, что их спасение — в боге.

Вдруг, как это часто бывает в Лондоне, посыпал дождь.

Людей вокруг трибун сразу поубавилось. Слез со своей трибуны и ушёл африканец. Исчез куда-то визгливый бородач с цветком. Одна старушка, раскрыв зонтик над головой, без передышки читала Библию как ни в чём не бывало.

Я переждал дождь под деревом и побрёл подальше от трибун. На скамеечках, на лужайках, свежих после дождя, было много нянь с детьми, а на дорожках — много людей с собаками самых разных пород: от крупных буль-догов до крошечных кудрявых болонок.

В зелени листвы посверкивали озёра.

Я остановился у озера. Берега его, как и у других озёр в лондонских парках, были взяты в бетон. От края до воды — расстояние с полметра, и в нескольких местах с бетонных берегов в воду спускались досочки с тонкими набойками поперёк, вроде ступеней. Я и раньше замечал эти узкие сходни с берегов парковых озёр и не раз думал — для кого они? В Гайд-парке я получил ответ.

На одну досочку сел голубь, осторожно спустился к воде и напился. Постояв, я увидел, как и другие голуби подлетали к озеру, садились на сходни, чтобы напиться. Вот для кого положили эти узкие досочки. Для птиц!

Иногда на них садились и воробьи и — прыг, прыг! — тоже быстро подскакивали к воде. Птиц в Гайд-парке было гораздо больше, чем ораторов и слушателей. Многие вокруг кормили птиц, рассыпая зерно.

Отправляясь на прогулку, я взял с собой бутерброд и печенье. Бутерброд я съел, присев на скамью у воды, а печеньем стал угощать голубей. Я раскрошил его и протянул вперёд руку с крошками на ладони.

Сейчас же слетелись голуби. Их собралось так много, что они не умещались на моей руке, не все могли добраться до ладони и вспрыгивали на плечи, ворковали в самые уши. Второе печенье я раскрошил помельче и раскидал у ног. Вместе с голубями подлетели шустрые воробьи, принялись скакать и клевать.

Было приятно, когда птицы доверчиво садились на руку и на плечи, и крошки ещё одного печенья я опять протянул голубям на ладони. Они забили в неё крепкими клювами.

И тут вдруг два воробьишки разозлились, что на земле ничего не осталось, и, зашумев дрожащими крылышками, подлетели к моей ладони. Один склюнул с неё крошку, коснувшись моей ладони поджатыми коготками. Второй не успел клюнуть на лету, промахнулся, но тут же возвратился и — невероятно! — сел на ладонь. На одно мгновенье, но сел! Повертел головкой, толкнул в бок крупного голубя, клюнул и вспорхнул. Пофырчал крылышками над моей головой и опять опустился на ладонь и клюнул. Через секунду его уже не было близко…

Голуби в лондонских парках совсем ручные. Это было известно… Но воробьи! Дикие, пугливые городские птахи, обычно с оглядкой, с замирающими сердечками подпрыгивающие к случайной еде и удирающие от любого шороха, они садились здесь на человеческую руку. Вот и запомнился мне Гайд-парк этими воробьями…

Наверно, они расхрабрились так оттого, что их не обижали здесь. Совсем. Ни дети, ни взрослые. Никто, ничем и никогда. Как королей.

Летающий пудель

Однажды столкнулся я с летающим пуделем по имени Рик-Рак. По дороге из Африки в Южную Америку…

Впрочем, это уже конец истории. А начинать принято с начала…

Реактивный пассажирский самолёт с рисунком крылатого коня на борту сел на аэродроме близ уругвайской столицы Монтевидео. Утром он вылетел из Буэнос-Айреса. Он летел домой, во Францию, и пассажиры приготовились провести день в мягких креслах, пока внизу будут качаться тёмные волны океана.

Не успеет солнце скрыться за краем оранжевой пустыни Сахары, как самолёт помчится над глянцевыми скалами Испании прямо на север, к нежно-зелёному Парижу…

Однако он никуда не помчался.

В Монтевидео капитан вышел из пилотской кабины в пассажирский салон и сказал:

— Дамы и господа! По всей трассе лётчики компании «Воздушная Франция» объявляют забастовку. На реактивных самолётах нас заставляют летать вдвое чаще и перевозить больше пассажиров, чем прежде. И не прибавляют ни франка! А главное — мы устаём. Это опасно для вашей жизни. Разве вы хотите подвергать себя риску? Пусть хозяева подумают. Мы дальше не летим.

Когда садишься в реактивный самолёт, думаешь, что очень скоро будешь дома. Но, когда он стоит на месте, сразу чувствуешь, как ты далеко.

Уругвайское небо заливало самолёт зноем. В самолёте было, наверное, хуже, чем в жаровне. Самые крикливые пассажиры ушли.

— А это что такое? — удивлённо спросил молодой пилот Анри, заглядывая в отделение для ручного багажа.

Рослый капитан наклонился и тоже посмотрел за пёструю занавеску.

— Это пудель, — сказал он. — Тут и спрашивать нечего, Анри…

— А почему его не забрали?

— У него свой билет, — ответил капитан. — Придётся отнести его в аэропорт.

Он поцокал языком над пуделем. Тот даже ушами не пошевелил. Анри наклонился пониже:

— Он спит.

Капитан засмеялся:

— Ну-ка, разбудите этого соню!

Анри похлопал пуделя по спине, потаскал за густую шерсть, дёрнул за ногу.

— Он не хочет просыпаться, капитан.

— Вот ещё!

Анри увидел за пуделем белую плетёную корзинку, обвязанную кожаным шнурком, а под шнурком бумаги. Он развернул, прочитал и присвистнул.

— Что там такое? — спросил капитан.

— Тут письмо… Сказано, что его зовут Рик-Рак. В корзинке для него еда и… — Анри захохотал. — Видно, пудель должен проснуться только в Париже, капитан!

Капитан взял письмо. Оно было написано детским почерком. Просили покормить пуделя и снова дать ему вместе с едой снотворный порошок. Чтобы он примерно вёл себя в пути. Подписей было три: Энрике, Бернардо и Роза-Мария Перье из Буэнос-Айреса, улица Санта-Фе…

Капитан почесал висок:

— Я поручаю его вам, Анри.

Через пять минут Анри шагал к зданию аэропорта с белой корзинкой в руке и спящим пуделем под мышкой.

Пудель был очень красивый. Вьющаяся шерсть неровной коричневой расцветки делала его похожим на медвежонка. Если бы только не такие длинные уши, конечно…

Каждым ухом можно было закрыть морду, как куском одеяла. Между ушей курчавилась длинная чёлка, украшая лоб, как у иной модницы. Кроме того, у пуделя росла борода. И хвост у Рик-Рака был пострижен метёлкой, как у всех пуделей в мире, — под льва.

Пудель открыл глаза, и Анри подмигнул ему, на что пудель сонно ответил:

«Гав…» — и зевнул.

Анри пожал плечами, вошёл в зал ожидания и опустил пуделя на пол.

Рик-Рак с трудом встал на ноги, обросшие пышной шерстью на бёдрах и похожие на пузатые перевёрнутые бутылки.

— Раз ты проснулся, — сказал ему Анри, — то, я думаю, прежде всего тебя надо покормить.

И он заглянул в корзинку, но обнаружил там только одну белую булочку и одну банку молока. Пудель не был запасливым путешественником.

Анри посмотрел на пуделя. Подвернув под себя переднюю лапу и прикрывшись одним ухом, пудель снова крепко спал возле кресла.

Анри положил в корзину булочку и банку, сел в кресло и стал думать. Конечно, пуделю не объяснишь, что забастовка — трудное дело, что это борьба не на жизнь, а на смерть. Лётчики будут упорствовать, и хозяева тоже. Кто кого. Самолёты могут стоять день и два…

Но ведь бастуют только французские лётчики, а из Южной Америки в Европу через океан летают и другие самолёты. И если в них нелегко найти пустое кресло для пассажира, то уголок для пуделя всегда найдётся.

«Попрошу кого-нибудь прихватить его с собой, — решил Анри. — Ну-ка!»

И скоро Рик-Рак летел вдоль Южной Америки к экватору в полутёмном багажном отсеке швейцарского самолёта. Внизу всё ещё тянулась длинная красноватая полоска берега, по которому вилась кружевная пена океанского прибоя. Впрочем, пудель ничего этого не видел… Ведь в багажном отсеке нет окна…

Пудель проснулся и зевнул.

Услыхав шум, к нему заглянула стюардесса — девушка, которая разносит пассажирам еду и кофе. Пудель поднял на неё глаза и сказал ей бодро:

«Гав!»

Она не поняла, что он просто здоровается с ней, и привела тощего и ворчливого повара.

Пудель и ему сказал:

«Гав!»

Он был вежливый и воспитанный, пудель Рик-Рак.

Повар сердито крякнул и поманил пуделя, хлопая себя по длинной ноге и чмокая вытянутыми губами.

— Это вам не дворняга, Майер, — укорила его девушка. — Он вас не понимает.

— А как же ещё с ним обращаться, Герда?

Повар побрёл в хвост самолёта, в кухню, где варил бульон, что-то принёс оттуда в руке и дал понюхать пуделю. Рик-Рак сразу вылез и побежал за поваром вприскочку.

— Видишь, — усмехнулся повар, — это все понимают!

И показал Герде сосиску.

В кухне Майер поставил перед пуделем чашку бульона, положил туда сосиску, а пудель смотрел на неё и стонал тихо и жалобно.

— Ешь! — прикрикнул Майер. — Ну, что же ты?.. Слышишь?

Пудель вздохнул.

— Нет, он всё же ничего не понимает! — сердито сказал Майер.

Толстая дама, проходившая по самолёту, остановилась, посмотрела на пуделя и ахнула:

— Ах! Подвяжите ему скорей уши!

— Уши? — удивился Майер.

— Ну да! Ведь они же ему мешают! Он боится, что они попадут ему в рот… Боится съесть свои уши!..

— Хм… — ещё больше удивился Майер. — А он мне ничего не сказал об ушах.

И подвязал пуделю уши тесёмкой от большой коробки с бисквитами, бормоча, что никогда не видел, чтобы это делали хоть одной собаке. Вот забота!

Но едва он это сделал, как пудель принялся за бульон и сосиску.

Пока он ел, Герда принесла повару новости: швейцарские лётчики решили поддержать французских друзей и прекратить полёт в ближайшем городе.

— Хорошо, — заметил Майер, — мы их поддержим, а кто поддержит нас с тобой? — Он любил поворчать, даже когда был согласен. — Эй! — спохватился он. — А как же… пудель?

Рик-Рак стоял на задних лапах и «служил», а над головой торчали связанные тесёмкой уши.

Между тем за окнами стремительно вырастали тёмные небоскрёбы бразильского города Сан-Пауло.

— Приземляемся, — сказала Герда пуделю.

— Пошли, — прибавил Майер, поднимая пуделя на руки.

Пошли-то пошли, а куда? Они ходили по служебным комнатам аэропорта, но никто и слушать не хотел о собаке с французского самолёта, оставшегося в Монтевидео. Иногда только спрашивали:

— Как у вас оказался пёс?

— Навязался на нашу голову, — ворчал Майер. — Сунем его в какой-нибудь другой самолёт, Герда. А?

Так и вышло, что пудель снова полетел. Теперь уже через океан. На этот раз он летел в самолёте бельгийского общества «Сабена». Ночью сели в душном Дакаре, на африканской земле, от которой тянуло влажным жаром.

Самолёт долго стоял. И здесь тоже вдруг зашумели пассажиры.

Если бы пудель понимал, о чём они говорят, он услышал бы громкие возгласы:

— Подумайте! Наш самолёт готов лететь дальше хоть сейчас, но его не заправляют горючим.

— Кто?

— Забастовщики!

— Чёрные!.. Они все, все до одного против европейцев!

Да, это опять была забастовка. И рабочие аэродрома в Дакаре как раз помогали европейским лётчикам.

Рик-Рак по шуму догадался, что предстоит ещё одна пересадка. Он поднялся на ноги и встряхнулся, удивился чему-то, постоял и встряхнулся сильнее.

Тут начали разбирать сумки, пахнущие кофе, потому что из Бразилии все везли кофе. Ведь там растёт кофе, лучший в мире! Пуделя не брали.

Он ещё раз помотал головой. Тесёмка наконец слетела с ушей, и они громко зашлёпали. Рик-Рак обрадовался.

— Кто там? — тут же рявкнул над ним чей-то бас.

Он оказался в руках высокого сенегальца в синем комбинезоне и красной фуражке.

И опять его понесли…

Вокруг здания аэропорта в падающем из окон свете росли пальмы. Под ними на скамейках сидели пассажиры. Внутри тоже было полным-полно народу. Люди сидели в залах, закусочных и даже коридорах, где маленькие лавочки и ночью торговали резными фигурками из желтоватых слоновьих бивней и чёрного, как самая чёрная сажа, дерева.

Под потолками крутились вентиляторы, не спасая от духоты. Чёрные официанты раздавали всем светлые бутылочки с апельсиновым соком.

Один остановился возле носильщика с пуделем:

— Видишь, бесплатно поят пассажиров, чтобы они потерпели.

— Значит, хозяева не думают сдаваться!

— Нет!.. Что это у тебя за собака?

— Летающий пудель, — засмеялся негр и склонился к Рик-Раку. — Конечно, ты тоже пассажир и хозяева обязаны поить и кормить тебя, как всех. Но боюсь, что тебе не понравится апельсиновый сок!

Он вышел из здания и размашисто зашагал по тёмному аэродрому.

…Снова летели. Пол самолёта гудел и дрожал. И в животе у пуделя дрожало и гудело. Скоро Париж… А там встретит хозяйка…

Он жил на тихой улице, и маленькая старушка каждый день водила его гулять под тенистыми каштанами. На кожаном шнурке. Том самом, которым сейчас была перевязана белая корзинка…

Если на него засматривались дети и он замедлял шаги, шнурок натягивался и дёргался. Случалось, Рик-Рак делал вид, что не замечает сигнала, но рывок повторялся, и голос хозяйки дребезжал:

— Вперёд, вперёд, живо!

И дети проходили и пробегали мимо. Рик-Рак вздыхал. Он видел только ноги хозяйки и никуда не отходил от них дальше длины шнурка…

И вдруг всё переменилось. Они с хозяйкой сели в машину, потом в самолёт и умчались в чудесный край. Это был далёкий солнечный город Буэнос-Айрес в Аргентине, где жили внуки хозяйки — Энрике, Бернардо и маленькая Роза-Мария. Сначала Рик-Рак не умел играть с ними. И, когда дети, убегая, звали его, он лишь нелепо подпрыгивал на месте. Он ведь никогда раньше не играл с детьми. Но играть… Разве этому трудно научиться?

Они уходили в парк, где росли деревья гораздо выше каштанов и можно было бегать по траве. И он бегал, и прыгал, и гонялся за детьми, и прятался от них… Он научился ползать на животе, служить на задних лапах. Если бы хозяйка узнала, вот ему было бы! Но при хозяйке он вёл себя чинно.

А когда Рик-Рак вдруг увидел, что складывают вещи в большой чемодан и откуда-то вынули его белую корзинку, он догадался об отъезде, о прощании с детьми и парком, и ему стало плохо. Он перестал есть и лежал под кроватью, не вылезая даже на зов хозяйки. Притворялся он или правда заболел, он и сам не понимал. Хозяйка бранилась, а дети плакали, умоляя её оставить Рик-Рака до выздоровления. Они клялись, что сразу отошлют Рик-Рака в Париж, как только он поправится. И упросили!

Ах, он слишком быстро выздоровел! Недолго они ходили в парк. А от хозяйки из Парижа летели требовательные письма.

И вот его отправили…

Верно, старушка уже ждёт на аэродроме. И снова будут скучные прогулки и ненавистный шнурок…

Рик-Рак положил морду под лапу и от грусти уснул без порошка.

Когда он проснулся, ярко блистало солнце. От этого света, похоже, он и проснулся. Его вынесли на трап, и, открыв глаза, он увидел внизу двух мальчиков в ковбойских штанах и девочку в белом платье… Словно это всё ещё был сон.

Дети закричали:

— Рик-Рак! Рик-Рак! Рик-Рак!

И он кинулся вниз с неприличным лаем.

Он не знал, что в Дакаре его посадили в американский самолёт, летевший назад, в Аргентину, потому что совсем не было самолётов в Европу. А на улицу Санта-Фе — Энрике, Бернардо и Розе-Марии Перье — дали телеграмму…

По всей линии от Буэнос-Айреса до Парижа на аэродромах сидели недовольные пассажиры. Но дети, обнимавшие пуделя, были рады. И Рик-Рак тоже.

Я видел, как в воздухе, не уставая, болтался его высоко задранный львиный хвост.

Чико-чико

Старый автобус, кряхтя, шёл и шёл на подъём. Сначала на склонах гор, по бокам дороги, кудрявились весёлые заросли орешника. Потом рощами встали кактусы. Высокие, словно деревья, они причудливо изгибались и раскидывали в стороны длинные ветви-пики и плоские ветви-ладони с острыми, сухими иглами. Иглы были такие колючие, что в эти рощи никогда ещё не ступала ничья нога. Даже собака туда не забегала. Только маленькие птички садились на макушки.

Наконец мы приехали в одно горное местечко. Автобус прокатился по центральной улице и выехал на окраину. Здесь дома стояли далеко друг от друга. Это были даже и не дома, а жалкие хижины под низкими крышами.

Вокруг, на пустырях, росли карликовые пальмы. На рыжих камнях возле них лежали козы. Вверху, справа и слева, синели скалистые вершины гор, упираясь в самое небо. А внизу, в лучах солнца, как стеклянное, блестело озеро.

Вечерело, но жара не спадала. Хотелось пить. Жители одной из хижин, пастухи, угостили нас своим особенным чаем. Очень душистый этот чай, пеперино, и хорошо утоляет жажду.

Мы пили его из гладких глиняных кружек и разговаривали с пастухами о том, как они живут. Хотя и так было видно, как им жилось. Хижины — без дверей. А в комнатах — ничего, кроме кроватей и столов. И на эту бедность смотрели из углов большие иконы.

Мы пили чай на улице, сидя на камнях, тёплых от солнца. Вокруг собиралось всё больше людей.

Солнце исчезло за дальней вершиной. Потухло озеро. Наш автобус отдохнул после подъёма. Можно было ехать дальше.

Но тут мы услышали музыку.

— Что это?

— Это наши артисты, — сказал один старик, раскуривая трубочку. — Сейчас вы их увидите, не уезжайте.

На лужайку возле той хижины, где мы сидели, из-за толпы мужчин, женщин и детей вышел молодой пастух с коричневым лицом. В его руках была гитара. А за ним появились ещё два музыканта. Один, усатый, тоже держал гитару, другой — маленькую гармонику.

Музыканты перебирали звонкие струны и ходили лёгкой походкой по кругу. И пели. Пройдут пять шагов, остановятся, проиграют мелодию без слов и опять пойдут и запоют.

Мы сильно им хлопали.

Но вот гитаристы бросили тёмные ладони на дрожащие струны, прижали их с маху. Наступила тишина. Молодой пастух, сверкнув глазами из-под шляпы, громко сказал:

— Маламба!

И сейчас же из толпы выскочил мальчик лет двенадцати, не больше. Чико — как зовут их в Аргентине.

Он ударил сапогом о твёрдую как камень землю, вскинул руки и замер.

— Хорхе! Хорхе! — закричали ему. — Давай покажи-ка!

Хорхе улыбался. Черноглазый, загорелый, в шляпе с широкими полями, в зелёной куртке, перехваченной красным шарфом, в чёрных сапогах с высокими голенищами.

Дрогнули струны гитар, зазвучала гармоника, и Хорхе пошёл прямо на нас мелкой чечёткой, почти не отрывая сапог от земли. Сапоги на нём, казалось, были чуточку тяжеловаты, но он, видимо, не чувствовал этого, да и мы сразу забыли. Дойдя до нас, Хорхе трижды резко повернулся и пошёл назад на каблуках. Потом в центре круга он сделал передышку вместе с музыкой, и вдруг такая дробь вырвалась из-под его сапог, что даже не поверилось: ну можно ли так танцевать! Хорхе отбивал свою дробь минуту, и две, и три!..

— Браво, Хорхе! — закричали все.

А Хорхе притопнул ногой, оборвал танец, поклонился и убежал.

Но музыка всё звучала.

И на смену Хорхе из толпы вынырнул другой мальчик, ещё черноглазей и худощавей. Он и ростом был меньше. И у него сапоги были совсем тяжёлые.

Его встретили ликованием:

— Пабло! Теперь ты. Ну-ка!

И маленький Пабло вскинул руки, как Хорхе. Рукава его белой рубашки скатились до локтей. Он ударил сапогом по земле, вывернув ступню набок, и мы увидели отполированную в танце подмётку. Пабло сделал шаг вперёд и вторую ступню тоже поставил набок. На вывернутых ступнях он и начал танец. Потом подскочил, встал на каблуки, опять подскочил, высоко подбросив ноги и расставив руки, словно взлетая, и начал ту же знаменитую дробь.

В это горное аргентинское местечко никогда не приезжали настоящие артисты. Но, может быть, Хорхе и Пабло танцевали лучше настоящих! Хотя они были маленькими пастухами, а ансамбль, в котором они участвовали, так и назывался — «Скотоводы гор». Он выступал только в своём местечке — на свадьбах, на праздниках.

— Маламба! — кричал смуглый гитарист, точно подстёгивая танцора.

И второй, усатый, хрипло подхватывал:

— Маламба!

И Пабло выбивал глухую дробь всё чаще.

Маламба — танец-схватка.

Кто лучше, кто быстрее, кто ловчее. Вот что такое маламба! Убегая, танцоры менялись. Ушёл Пабло, выбежал Хорхе. И опять его сменил Пабло.

Струны тоже плясали под пальцами гитаристов. Но они едва поспевали за ногами танцоров. Ай да чико! Чико-чико! Замучили музыкантов!

Нам предложили решить, кто выиграл, кто лучше танцует — Хорхе или Пабло?

А мы растерялись. Что ответить? Нет, мы не знали.

Тогда маленькие танцоры с охотой вышли по третьему разу. Сначала Хорхе, потом Пабло.

Мы смотрели, спорили и наконец сказали:

— Нет! Пусть они выйдут оба и станцуют рядом. Иначе мы не сможем определить, кто лучше.

— А они никак не могут выйти вместе! — сказал молодой гитарист и развёл руками.

— Почему?

— Потому, что у них на двоих одни сапоги!

Синий бой

Освальдо любил стоять у стеклянной витрины книжного магазина и смотреть на книги. У них были пёстрые обёртки из глянцевой бумаги. Жёлтые и красные. С головами рычащих тигров. С фигурами индейцев и негров. И на каждой — храброе лицо подростка, про которого Освальдо ничего не знал.

Подростка звали Бомба. И книжки носили страшные заголовки: «Бомба среди людоедов», «Бомба и львы», «Бомба в подземной реке».

Однако Освальдо не умел читать. И только любовался рисунками. И думал: «Вот бы смастерить из таких обёрток барилеттэ — воздушный змей. Красивый получился бы!»

Ещё любил Освальдо ходить на пляж. Огромный, конца не видно, он тянулся вдоль живописных домов Мар-дель-Платы, города, где жил Освальдо, от окраины до окраины, изредка прерываясь нагромождениями скал. О серые скалы хлестали большие мутно-зелёные волны.

Почти все городские улицы, бегущие к океану, кончались широкими ступенями, а ступени уходили прямо в жёлтый песок, переметанный с ракушкой.

По пляжу скитался старый фотограф с пингвином. Иногда птица привлекала внимание детей. Фотограф отдавал им пингвина и нацеливал свой большой фотоаппарат, а на другой день приносил снимки. Пингвин любил сниматься и терпеливо стоял, приподняв голову, пока его гладили дети, а богатые папы и мамы этих мальчиков и девочек платили фотографу.

На жаре, под ярким солнцем, старик утомлялся. Тогда он подзывал Освальдо. И Освальдо таскал за ним пингвина и аппарат. В конце дня старик давал ему три, а то и пять песо.

Но вдруг пингвин умер. Освальдо очень жалел его. У него даже не осталось на память карточки с пингвином, как у других…

Ещё был в городе синий мальчик, самая большая зависть Освальдо. Синий мальчик стоял у подъезда одной из роскошных гостиниц Мар-дель-Платы и открывал дверцы автомобилей, которые подкатывали и мягко останавливались здесь.

В этой гостинице жило много приезжих. Она высоко поднималась в небо. В ней было четырнадцать этажей. Рядом с ней стояли такие же высокие другие гостиницы. В Мар-дель-Плате гостиниц не сосчитаешь… Сюда приезжают люди отдыхать и купаться со всех концов света. Ведь когда у них зима, в Мар-дель-Плате сияет солнце…

И чтобы они не путали своих гостиниц, здания выкрашены в разные цвета или облицованы разной блестящей, как зеркало, плиткой: чёрной, розовой, жёлтой.

У жёлтого дома стоял синий мальчик. Приезжие звали его по-английски — бой. Хотя он был точно таким же пареньком, как Освальдо. Только в синих брючках, в синей куртке с золотыми пуговицами и в синей шапочке. Открыв дверцу автомобиля, бой кидался к парадному подъезду и распахивал перед приехавшими стеклянные двери гостиницы. И всем улыбался.

Тысячу раз во сне Освальдо повторяя эти движения и эту улыбку. Каждый мальчик в Мар-дель-Плате мечтает стать боем у дверей гостиницы или официантом в ресторане. Какую здесь ещё найдёшь работу, в этом городе, где всё создано для отдыха тех, у кого есть деньги?

Первый раз Освальдо увидел синего боя, когда пришёл в гостиницу к дядьке. Его дядька работал истопником на кухне. Освальдо помогал дядьке, а до того, как войти в узкий двор позади гостиницы, и позже — целый час, наверное, стоял и смотрел на синего боя. Вчера, поздно вечером, дядька пришёл в гости и спросил Освальдо:

— Ты хочешь носить синюю курточку?

Освальдо вздрогнул от радости.

— Что молчишь? Я пришёл специально за тобой. Завтра утром попытаем удачи… Его надо хорошенько вымыть и причесать! — сказал он матери. — Это вам не пустяк! Нужно понравиться господину директору. А может быть, на него захочет посмотреть сам хозяин! Он частенько торчит в гостинице… Освальдо, у тебя завтра большой день!

Мать подняла Освальдо рано и сразу начала возиться вокруг него. Освальдо сам удивился, как его причесали и приодели. В белую рубашку с тугим воротничком и стираный джемпер.

— Жарко, — сказал он матери.

— Зато прилично, — ответила она.

И дядька с ней согласился.

Потом выпили кофе. И пошли…

— А почему это вдруг потребовался новый бой? — спросил Освальдо.

— Тот, которого ты знаешь… его уже нет.

— Уволили?

— Это тебя не касается! — рассердился дядька. — Если уж так хочешь знать, он попал под машину.

— У гостиницы?

— Нет, когда шёл домой с работы. Шёл домой и растерялся на улице. У него рябило в глазах. Конечно, он уставал…

Освальдо недоуменно пожал плечами. Уставал? Как это уставал, когда синий бой только и делал, что улыбался.

— Слушай, — горячо говорил дядька. — Ты должен понравиться. Ты будешь не один. Сегодня все приволокут ребят. Своих и знакомых. Ты должен быть вежливым и всё время улыбаться. Ясно?

Он говорил и размахивал перед носом Освальдо твёрдой и тёмной ладонью.

Их оказалось и в самом деле много, мальчишек, пытавшихся занять место синего боя. Долговязые и коротышки, они молча ждали своей очереди у стены коридора, с чёрного хода. Взрослые, которые привели их, почему-то разговаривали с ними шёпотом, как в церкви. И только служащий громко щёлкал пальцами, подзывая очередного мальчика. Ведь он не знал их по именам.

Каждого он уводил с собой куда-то за дверь, а потом мальчишки возвращались унылые, ревниво посматривая на остальных.

Наконец очередь дошла до Освальдо. Дядька толкнул его в спину…

— Этот парень знает работу, — нервничая, говорил всем дядька. — Его должны взять!

Вскоре появился служащий и объявил, что больше никого не надо. За ним вышел Освальдо, увидел дядьку и вспомнил, что надо улыбаться.

Его взяли!

Он кинулся к дядьке и тут же объяснил, что происходило за дверью. А там просто примеряли синюю курточку, оставшуюся от прежнего боя. Мерили и мерили. Вот и всё. И она подошла Освальдо так, точно на него была сшита.

Повезло ему!

Спутник в Ла-Фальде

У подножия лиловых гор Комичеконес приютился маленький городок Ла-Фальда. Одна улица бежит по холму вниз, как ручей. От неё отскакивают в стороны короткие переулки: в каждом два-три дома. И несколько домов белеет вразброс под весенним солнцем. Вот и весь городок.

Весна тут в ноябре, когда у нас уже снег. А у них снег в июне, и то лишь на самых макушках высоких гор. Когда у нас утро, у них вечер. Когда у нас день, у них ночь. Так далеко от нас Ла-Фальда! На другой стороне земного шара. Жители её по отношению к нам ходят вниз головой. И горы стоят вниз вершинами. И деревья.

Но, конечно, в Ла-Фальде этого не замечают. И горы там смотрят в небо. И деревья.

В ноябре распускаются акации. Свеженькие пушистые кипарисы качают мягкими молодыми верхушками. Зелёная трава весело лезет из-под невысоких заборов.

И футбольное поле на окраине городка тоже всё зелёное, яркое, весёлое, как горная лужайка.

На футбольном поле — схватка. Из Бустоса, соседнего городка, на старом грузовике приехала команда, чтобы встретиться с местными игроками. Маленький, словно игрушечный, стадион обступили люди.

В Ла-Фальде, как и во всей Аргентине, любят футбол. Мальчишки особенно. Они сидели вокруг стадиона на скалах и на деревьях и кричали громче всех…

Но самые отчаянные крики раздавались с двух тележек, запряжённых ламами. Ламы водятся только в Южной Америке. Смешные — чубатые и губатые. Шёрстка мягкая, рыженькая, верблюжья. А горбов нет.

Но, в общем, можно сказать, что лама — маленький верблюд.

Дикие ламы пасутся вокруг Ла-Фальды, как ручные.

Этих двух лам, запряжённых в тележки и разукрашенных лентами, знала вся Ла-Фальда. Обычно они стояли на центральной улице городка, у кафе «Розарио», поджидая, когда в тележки сядут дети, чтобы покататься. Правили нарядными ламами два мальчика, Марселино и Эрнандес.

Сейчас они смотрели футбол. И их пассажиры смотрели. И ламы смотрели.

В горах не сыщешь большой ровной площадки, и стадион был куда меньше обычного. Какой уж удалось соорудить возле скал! Мяч то и дело перелетал из конца в конец поля. И голов, конечно, забивали много.

Если гол забивали гости, то жители Бустоса, приехавшие со своими футболистами, разворачивали знамя, выходили на поле и кричали: «Вива!» — «Ура!» Если же забивали хозяева, то чуть ли не вся Ла-Фальда высыпала на площадку. Люди обнимали и качали своих игроков и пели песни. Игра надолго приостанавливалась. Напрасно судья свистел в свисток, неистово раздувая щёки.

А на главной улице в магазинчиках было тихо и пусто. На прилавках в темноте лежали раскрашенные фигурки, которые покупают приезжие на память о Ла-Фальде. Деревянные куколки, изображающие пастухов — гаучо, ишачки, нагруженные вязанками дров, рыжие матерчатые ламы.

Покупателей не было. Все ушли смотреть футбол.

Только в крошечном кафе «Розарио», у автобусной остановки, за столиком стояли два старика и пили кофе.

Футбол не интересовал стариков с морщинистыми смуглыми лицами. Они держали глиняные чашечки с горячим кофе, почти пряча их в больших жилистых руках, и разговаривали.

Старики ругали американцев. Тех, с севера — гринго, так их здесь с презрением называют.

— Наша провинция самая богатая в стране, — сказал один старик, — но она же и самая бедная… Нам ничего в ней не принадлежит.

— Проклятые гринго! — согласился второй. — Они отняли у нас всё.

Да, так…

На склонах гор, за рощами кактусов, стоят нефтяные вышки. На них работают сыновья стариков. День и ночь. Но деньги идут не им, потому что эти вышки построили мистеры из Соединённых Штатов Америки — гринго. Они и забирают себе почти все деньги — песо.

В горных долинах растут апельсины и бананы. Их выращивают местные батраки. Но песо от продажи фруктов тоже забирают себе гринго, потому что они скупили все плодородные земли вокруг. Они считают, что это их сады.

— Они выпьют не только нашу нефть, — сказал один старик, — но и нашу кровь.

— Тише, — предупредил его другой.

Тут опасно было громко ругать американцев. Пока им всё вокруг принадлежит, они — хозяева. Прогонят — чем жить? Даже полиция получает у них песо и следит, чтобы о гринго говорили только хорошо.

Звякнул колокольчик над дверью, и в кафе заглянул горбоносый хозяин соседней лавочки, где продавались разные сладости — петухи на деревянных палочках и американская вода кока-кола. У него было обеспокоенное лицо.

— Здесь нет сеньора полицейского? — спросил лавочник. — Господина Кункеса?

— Слава богу, нет. Наверное, он на футболе.

— Надо бежать туда, — сказал лавочник. — Вы посмотрите, что делается у магазина Лопеса.

Старики вышли и увидели, что через дорогу, у магазина Лопеса, собирается толпа.

А горбоносый лавочник побежал на футбольное поле.

Как только он там появился, полицейский Кункес поправил тяжёлый пистолет на животе, сел на велосипед и поехал в гору, на главную улицу. Болельщики стали что-то передавать друг другу.

Марселино и Эрнандес насажали в свои тележки пассажиров сколько влезло и помчались за полицейским. Ламы в разноцветных лентах бежали, весело звеня бубенцами на шеях.

Скоро они объехали Кункеса. Велосипед под его массивной фигурой вилял и шатался. Гринго всегда выбирали в полицейские самых высоченных и здоровенных людей. Иногда Кункес отталкивался от земли ногами, словно ехал не на велосипеде, а на палочке.

— Эй, эй! — кричал Марселино. — Вперёд, моя умница.

— Эй, эй! — подгонял свою ламу Эрнандес. — Скорей!

Кункес погрозил им кулаком и вытер пот с лица. Сзади, по дороге, и напрямик, по склону, бежали люди. И болельщики и даже футболисты. Матч прервался…

У магазина Лопеса, разрастаясь, бурлила толпа. Марселино и Эрнандес, оставив послушных лам без привязи, наклонили голову и вонзились в толпу. Скоро они пробились к витрине магазина. И вот что увидели…

За стеклом витрины висела большая серебряная луна. Точно такая, какая всходит, сияя, и над горами Комичеконес. Она висела в воздухе на длинной нитке. На других нитках висели звёзды, вырезанные из золотой бумаги. А среди звёзд, вокруг луны, летал блестящий шарик. Какая-то заводная машинка пряталась за луной, и шарик без остановки летал на прозрачной, будто стеклянной, палочке. Почти невидимой. Словно её и не было. На шарике торчали тонкие рожки.

Это было в тот год, когда в Советском Союзе запустили первый в мире спутник Земли. И все в толпе восхищались.

— Ловко, Лопес!

— Браво, Лопес!

— Молодец!

Наконец к дверям магазина протолкался сеньор Кункес. Он в последний раз вытер лицо, поправил высокую фуражку, посмотрел на витрину и весь побагровел ещё больше. Зато молодой хозяин магазина, черноволосый худощавый Лопес, стоял в дверях бледный-бледный.

— Что это такое? — гаркнул Кункес.

Лопес пожал плечами. Кункес повернулся к толпе и сказал:

— Разойдитесь! Разойдитесь все по домам!

Но никто не отступил даже на шаг от витрины.

— Лопес! — снова гаркнул полицейский. — Зачем ты это сделал?

— Чтобы привлечь к себе больше покупателей, сеньор.

В толпе поощрительно зашумели, где-то за спинами даже захлопали в ладоши.

— Я приказываю это немедленно снять! — сказал полицейский.

— Почему, сеньор?

— Потому, что это ты… нарочно!.. Против американцев! Наших друзей!..

Лопес снова пожал плечами:

— Что вы, сеньор! Здесь же ничего не написано. Ни одного словечка. Что вы тут видите плохого против наших друзей американцев?

— Я? Я всё вижу! Я…

Кункес не договорил и потряс кулаком перед носом Лопеса, а в толпе засмеялись.

— Ты меня не спрашивай! Отвечай сам, что это? — Кункес ткнул толстым пальцем в витрину.

— Луна, — сказал Лопес.

— Нет, это! — Кункес постучал пальцем по витрине.

— Звёзды.

— Нет! То, что летает.

— Это? Это шарик, — сказал Лопес. — Просто блестящий шарик.

В толпе засмеялись громче.

— Ах! — вконец рассердился Кункес. — «Просто шарик»! Ты не знаешь, как он называется? Ты его сам сделал, но ты не знаешь? Так я спрошу Марселино. Может быть, мальчишка знает больше тебя! Марселино, что это?

— Это спутник! — сказал Марселино громко.

А Эрнандес прибавил:

— Эй, Лопес! А почему он не делает: «Бип, бип, бип»? Вот здорово было бы! «Бип, бип, бип»!

— Но, сеньор полицейский, — сказал Лопес, — может быть, это американский спутник? Ведь у меня ничего не написано. Посмотрите ещё раз!

— Американский? — прошептал полицейский прямо в лицо Лопесу. — Ты слышишь, что они это слово даже говорят по-русски: «Спут-ник»! Пусти меня.

Он шагнул в магазин, открыл сзади витрину и сорвал и луну и шарик. Только бумажные звёзды сиротливо остались висеть, качаясь на ниточках.

— Разойдитесь! — крикнул Кункес, выходя из магазина. — Ваш спут-ник улетел.

Но толпа молчаливо стояла на месте. Потом люди стали заходить в магазин Лопеса и покупать кто фигурку гаучо, кто ослика с дровами, кто матерчатую ламу, кто платок с рисунком окрестных гор и водопадов. Люди покупали и повязывали платки вокруг шеи. И прикалывали фигурки гаучо и осликов к своим пиджакам и рубашкам. И так гуляли по главной улице Ла-Фальды.

А два старика стояли напротив магазина и ухмылялись.

Берега

Африканцев завезли в далёкую Америку торговцы рабами. Каких-нибудь сто — сто пятьдесят лет назад белые охотники рыскали по джунглям Африки и ловили безоружных чёрных людей, как животных. Невольников связывали цепями и сгоняли в трюмы кораблей.

Долго корабли качало и швыряло на тяжёлых волнах. Бессчётные дни и ночи шли они куда-то, в тёмном трюме, никто не знал куда. Счёт дням был потерян. И когда рабов выводили на палубу, их глазам открывались другие незнакомые берега. Это была земля Америки. Чёрные рабы стали выращивать на ней белый хлопок. Кнут надсмотрщика полосовал их спины кровью.

А улицы Нью-Йорка подметают на раннем рассвете черноголовые юноши со смуглой кожей. Город ещё тих и пуст. Только скребут мётлы и щётки да шуршат струи воды из длинных шлангов. Юноши тихонько напевают испанские песни.

Это пуэрториканцы. Они приехали с берегов маленького острова Пуэрто-Рико — бывшей испанской колонии. Там для них не нашлось ни работы, ни угла в доме под тростниковой крышей. Многие были бы рады уехать назад или ещё куда-нибудь бежать, но не на что. Самая чёрная и дешёвая работа достаётся в Нью-Йорке пуэрториканцам, платят мало.

И вот они метут улицы, подбирают мусор. Грустно звучат испанские голоса в полутьме рассвета, когда солнце едва золотит вершины небоскрёбов.

Есть в больших городах Америки итальянские кварталы, где пекут пироги с мясом и помидорами, знаменитую итальянскую «пиццу».

А один раз я видел, как уходил большой теплоход из Голландии.

На всех его палубах стояли юноши и девушки и махали косынками и беретами. А по длинной панели причала, над бетонным обрывом, над морем двигалась за теплоходом толпа плачущих матерей. Они то отвечали на прощальные взмахи с теплохода, то прикладывали свои руки к глазам. Не было ни музыки, ни песен… Только шаркали по бетону подошвы многих сотен материнских ног да издалека раздавался чей-то вскрик.

Голландия — маленькая страна. Поля её тесны, города едва не смыкаются плечами. Кажется, дома перебегают из города в город. Мало места в Голландии для голландцев. И дочери и сыновья её уезжают в далёкие края на заработки, а иногда — на всю жизнь.

Но в каждой стране, где деньги правят жизнью, есть много своих бедняков, и приезжим живётся хуже всех. Может быть, потому они никогда не забывают покинутой родины. Никогда не расстаются с надеждой вернуться под её небо. Видят её во снах. Поют её песни. И бывают так рады каждой встрече с земляками…

…Мы летели над Уругваем. Жёлтая и ровная полоса большой реки пересекала равнину под крылом самолёта. Крохотные, как спичечные коробки, домики скотоводов, обнесённые белыми заборами, жались к реке. Одинокие деревья кидали в их дворы сгустки теней. Во всё небо лупил режущий свет солнца, и трава внизу была блестяще-седой.

Скоро засинеет море. Океанский залив вползёт глубоко в сушу, намывая на скучные берега красный, как кирпичная крошка, песок. А потом на горизонте обрисуются фиолетовые горы с водопадами, у гор поставят свои зонты высокие пальмы, и стюардесса с улыбкой объявит, что мы прибываем в Буэнос-Айрес.

Жёлтая река внизу течёт к заливу, туда же летим и мы. До залива ещё будет Монтевидео.

Трое из нас — профессор медицины из Ленинграда, поэт из Москвы и учительница из Еревана — летят в Уругвай, в Монтевидео. Там они выйдут, а мы полетим дальше. Скоро посадка.

Тамара Григорьевна, армянская учительница, волнуется больше всех. В Уругвае живёт много армян. Ей предстоит встреча с людьми, которые родились и выросли за десятки тысяч километров от горы Арарат, от озера Севан, но говорят на армянском языке.

Старые жители Советской Армении ещё помнят, как по ночам полыхали армянские деревни и слетали головы крестьян и их детей под ночными ударами кривых турецких сабель. Турецкие банды тех времён врывались в Армению из-за горной реки.

Султан и царь стравливали народы-соседи, отводя их мысли от истинных виновников всех бед.

Сейчас сёла под Араратом мирно работают и спят, не опасаясь, что из-за реки раздастся разбойничий конский топот и факелы подожгут посевы…

Но много армян, покидая сожжённые дома и свежие могилы, в те времена успели переселиться далеко от родины. В Греции, во Франции, в Южной Америке живут дети этих беглецов.

Есть большая армянская колония и в Монтевидео.

Отсюда в Ереван приходят тоскливые письма. Из Еревана родные шлют сюда армянские книги, сборники стихов, детские сказки, почтовые марки с родной земли.

Тамару Григорьевну особенно беспокоят дети. Дадут ли ей побывать в школе, где учатся армяне? Власти капиталистических стран не очень поощряют такие встречи. Ещё бы! Как бы под видом заботы о земляках, под видом детских книжек с картинками гости не завезли «коммунистическую заразу»!

Ровно гудят моторы самолёта…

— Вы знаете, — говорит Тамара Григорьевна, — я везу детям футбольный мяч и веточки наших тополей…

Вдруг она спохватывается, не разъехались ли уругвайские ребята на каникулы! Ведь сейчас лето!

Мы смеёмся:

— У нас лето, а здесь зима!.. Самое школьное время!

Здесь, на другом конце земли, всё наоборот. В июле — зима. Но близко экватор, и нет снега… В январе, наверно, эта степь совсем выгорает и выглядит ещё пустыннее.

Сначала в одно окно, затем в другое вплывает море. Зажигаются сигнальные лампочки. Пассажиры пристёгиваются ремнями к креслам. Мы идём на посадку.

Тамара Григорьевна приникает к окну самолёта. И мы тоже смотрим, как бетонная дорожка бежит внизу и упирается в здание аэровокзала с большой стеклянной стеной. Над нею — на невысокой крыше — галерея для встречающих. Выходить на аэродром нельзя, а сверху, с крыши, всё хорошо видно. Видно и нам, как у поручней собралась большая толпа. Особенно много детей в белых платьях и рубашках.

Самолёт коснулся колёсами бетонной дорожки и побежал по ней. Монтевидео.

— Смотрите, смотрите! — закричала Тамара Григорьевна.

Дети на галерее развернули красный плакат. Мы не могли прочитать, что там написано. Мальчики и девочки, все, как один, в белом, держали над собой растянутую полосу материн с вязью древнего шрифта.

— Что там, что там? — спрашивали мы.

— Там написано по-армянски, — сказала Тамара Григорьевна, — по-армянски…

— Что, что?

— «Привет дорогой Родине — Советской Армении!»

Между тем моторы заглохли.

— Сколько их, смотрите! — повторяла Тамара Григорьевна.

Это общество культурной связи с заграницей заранее сообщило в колонию, что в числе гостей будет армянская учительница, и вот они встречали…

— Скорей, скорей!

Торопливым шагом Тамара Григорьевна пересекает лётное поле. Мы спешим за ней. Дети на галерее запели армянскую песню. Их напряжённые голоса летели навстречу нам.

Тамара Григорьевна прибавила шагу. И когда она дошла до стеклянных дверей аэропорта, песня вдруг оборвалась на полуслове, а красное приветствие дети начали сворачивать на палки, за которые держали его.

Особенно заставило вздрогнуть то, что песня оборвалась, словно её перерубили.

Тамара Григорьевна в недоумении остановилась. Мы тоже.

А тут на неё наскочил какой-то черноглазый молодой человек с цветами и, отталкивая руками, закричал:

— Стойте, стойте!

Он отдал ей цветы и поправил галстук.

Увидев, что мы стоим, ребята на галерее снова развернули лозунг и запели. Они размахивали руками, словно у них прибавилось задору и радости. И пели всё громче.

А человек, отдавший Тамаре Григорьевне цветы, шурша плащом, тоже размахивал руками и что-то ей объяснял. А она объяснила нам:

— Оказывается, манифестация разрешается только на время встречи. Пока я иду от самолёта до дверей аэропорта. А едва я перешагну порог, дети должны убрать плакат и оборвать песню. Как только я войду в дом, встреча кончилась. Понимаете? За этим следят полицейские.

У дверей действительно стояли полицейские в чёрных фуражках с золотыми шнурками. Они ждали, пока мы войдём. Один даже открыл дверь.

— Дадим детям допеть, — сказала Тамара Григорьевна.

Мы не двигались с места.

Полицейские внушительно смотрели на нас. А мы стояли. А дети пели. Тамара Григорьевна плакала. Она стояла, прижимая цветы к груди и глядя на детей, и по щекам её текли слёзы. Дети пели.

Мы стояли как бы на разных берегах. Годы, беды, неправда, жестокость разделяли их. Мы стояли и думали, что, хотя прочного моста между берегами нет, мы уже стоим рядом и песня перелетает с берега на берег.

И очень хотелось построить этот мост.

Человек с Уолл-стрита

Он бежит через весь Нью-Йорк.

Ещё только мусорщики сметают в совки сор с узких улиц, ещё только развозят по киоскам утренние газеты, а он уже далеко от дома. Его дом — на улице, где живут негры, только негры. Здесь много негров, в Нью-Йорке, но едва ли не все они живут в одном месте, которое называется Гарлем. Там и река течёт чёрная, вся в мазуте… Её тоже называют Гарлем.

И вот оттуда ему надо пробежать больше ста улиц…

Конечно же, он встаёт очень рано и сразу отправляется в путь.

В других городах на рассвете поют птицы. Но в Нью-Йорке мало деревьев. Они такие крошечные, хилые среди высоченных домов, а небо так далеко, что птицы сюда не спускаются.

В Нью-Йорке на рассвете поёт Стэнли.

Он чирикает, как воробей. У него лёгкие ноги и быстрые руки. В воскресенье он опять купит разноцветное мороженое у тётушки Айрин.

Тётушка Айрин перекатывает свою будку с угла на угол по всему Гарлему. Она и сама как будка. Такая толстая. А голос у неё, как у самого рослого полисмена. Она кричит и зовёт к себе детей. Но можно и не кричать. На каждом углу есть дети, которые хотят мороженого. На каждом углу будку тётушки Айрин облепляют курчавые девчонки и мальчишки. Их глаза впиваются в жёлтые, зелёные и красные шарики, холодные шарики в хрустящих кульках из вафли.

Всем хочется мороженого, но не у всех есть центы.

А у Стэнли они бывают.

Вы спросите — откуда? О, Стэнли — человек с Уолл-стрита, а Уолл-стрит — самая богатая улица не только Нью-Йорка, но и всей Америки. Он там работает, Стэнли. Да! И он ест мороженое не только глазами.

Вот об этом-то он и поёт ранним утром, пока ноги несут его по улицам.

Он бежит, а в стороне, среди стен, иногда мелькнёт блескучая жирная вода, дымный пароходик, моторная лодка. Река Гарлем кончилась, она перешла в Восточную реку, которая теперь тянется сбоку. Нью-Йорк стоит на острове. Все его самые высокие дома стоят на острове Манхэттэн. Домам тесно. И поэтому они лезут вверх, в небо, сдавливая, сжимая улицы, как тиски. Для улиц нет места, всё дома и дома. Небоскрёбы. Магазины, гостиницы, кино, снова магазины…

Скоро и Уолл-стрит… Там тоже высокие дома. Но нет ни магазинов, ни кинотеатров, ни кино. Только банки и конторы. И ещё биржа. В банках лежат деньги. В конторах их считают. А на бирже…

Вы не знаете, что такое биржа?!

Биржа — это зал, огромный, как стадион! И в зале всегда полно народу. И все шумят так, что потерялся бы и голос тётушки Айрин, попади она туда. Все лезут друг на друга и размахивают руками.

Одни продают, другие покупают…

Что? Всё! Заводы и фабрики, реки и леса, железные дороги и аэродромы, универмаги и аптеки, шахты и сады. У кого есть что продавать, тот и продаёт. А у кого есть деньги, тот покупает.

Сегодня дороже одно, завтра — другое; вот почему на бирже каждый день кутерьма. Кто богатеет, а кто разоряется.

Главное — успеть на биржу вовремя. Стэнли торопится. Ведь у него тоже дела на бирже. Вот наконец появляются мрачные, серые махины банков и контор, домов, где никто не живёт. Только молчаливые деньги. Если б они могли разговаривать, они б рассказали, как плачут в Гарлеме, когда приходится отдавать последнее. Но деньги молчат. За них кричат люди.

Уф! Успел раньше других мальчишек. Стэнли встаёт у дверей биржи. И ждёт.

Стэнли не заходит внутрь. Но он знает, что там, в торговой суматохе и драке, богачи оттаптывают друг другу ноги. Они спешат туда в блестящих ботинках, но посмотрели б вы, в каких появляются оттуда! Живого места нет!

А у Стэнли в оттопыренных карманах щётки и мазь. И Стэнли падает коленками прямо на асфальт тротуара, возле чужих ботинок, и трёт их до блеска, пока рядом не звякнет монетка.

Вот как весь день работает на Уолл-стрите Стэнли.

Когда кто-нибудь разоряется и хочет побыстрей продать своё имущество, тогда на бирже бывает столпотворение. Все стараются купить чужое по дешёвке. И сколько народу вываливается оттуда в оттоптанных ботинках!.. Только успевай чистить!

Тогда и Стэнли богатеет, как полагается настоящему дельцу с Уолл-стрита!

Незаметно наступает вечер. Солнце не заглядывает в улицу ни справа, ни слева. Это узкая-узкая щель среди гранитных глыб. Попробуй загляни-ка! Внизу всегда сумерки, и вечер для Стэнли наступает, когда закрываются двери биржи.

Тогда он идёт и покупает сигареты полисмену за то, что тот не гнал его отсюда весь день. Полисмен с высоты своего роста смотрит на клетчатую рубашку Стэнли, на бумажные брюки, продранные на коленях, на резиновые тапочки. Он смотрит и спрашивает:

— Как дела на бирже?

— Когда хорошо, сэр, то ведь я покупаю вам «Кемел» или «Честерфилд», а не это…

— Будем надеяться, — говорит полисмен.

— О’кей! — отвечает Стэнли. — Хорошо.

И устало бредёт домой.

Он мечтает о небывалой биржевой суматохе. Чтобы весь Уолл-стрит сошёл с ума и люди перетоптали друг другу все ботинки! Тогда он опять поедет домой в автобусе…

У него торчат из карманов щётки. Брюки с дырами — поползай-ка на коленках по асфальту, но всё же он один раз уже приезжал домой в автобусе, а в воскресенье, когда не надо будет отдавать свою выручку маме, снова купит мороженое у тётушки Айрин. Недаром же он человек с Уолл-стрита.

Падающая звезда

— Завтра мы увидим настоящего индейца, — сказал отец.

Индейца? У Чарли округлились глаза. Настоящего? Где же это? Откуда он возьмётся?

Чарли давно хотелось увидеть живого индейца.

В маленьких лавках на фермерском рынке Лос-Анджелеса продавались индейские топорики и индейские циновки, но ими торговали обыкновенные лавочники, вовсе не индейцы.

Как-то летом Чарли увидел большую толпу индейцев, весело идущих по улице. Они шли и плясали. Но оказалось, что это друзья старшего брата вырядились в брюки с бахромой и в шапки из разноцветных перьев. Был карнавал. Только и всего.

А настоящие индейцы остались, наверное, на картинках — в книжках да на бумажках, в которые заворачивали калифорнийские апельсины на том же фермерском рынке.

И вдруг эти слова отца!

Чарли как-то не сразу поверил ему. Но всё же утром похвалился на улице:

— Я увижу индейца!

Мальчики засмеялись:

— Чепуха!

— Слушайте его!

— Индейцев давным-давно нет нигде!

— А вот и есть!

Мальчишки позвали Педро.

Чарли жил на окраине Лос-Анджелеса, возле посёлка иностранных рабочих. С одной стороны пахло бензином, потому что рядом пробегало шоссе, с другой — океаном. Над посёлком носилась пыль: в нём не было мощёных улиц. Косые дощатые заборы отделяли домик от домика.

Возле каждой халупы, сложенной из жести и досок, торчала будка уборной. Туда хорошо было забираться, когда играли в прятки. Ни за что не отыщут. Только взрослые выгоняли…

Тогда бежали играть на свалку металлического лома.

Педро был заводилой во всех уличных играх, вот его и позвали выяснить, есть ли где настоящие индейцы.

— Нет, — сказал Педро.

— Как так — нет?

— Очень просто. Нет, и всё.

— Куда же они делись?

— Их всех прикончили.

— Кто?

— Вы, американцы.

Чарли помолчал, потом замахнулся на Педро кулаком, но удержался — пожалел свою новую курточку.

Длинноносый итальянец Сальваторе тихо сказал:

— В горах ещё остались индейцы. Совсем немножко. Но это далеко.

— Нет, есть близко! — огрызнулся Чарли.

Не мог же он не верить словам отца!

Тут и отец вышел из дому в праздничном костюме, в белой рубашке с галстуком. Он позвал Чарли, и мальчишки притихли. Чарли побежал к автобусу, который стоял возле дома, забрался в шофёрскую кабину, и они поехали.

Отец Чарли работал шофёром, ездил на этом автобусе по всей Калифорнии.

В кабине звенело и дребезжало.

— Что это? — спросил Чарли.

— Видишь ли, — сказал отец, — автобус старый, я должен отогнать его на свалку. Он отслужил свой век. Но я подумал: почему бы нам с тобой сначала не съездить на нём в Диснейлэнд?

Диснейлэнд! Страна Диснея. Чарли слышал о ней. Любой мальчишка с окраины мечтал побывать там не меньше, чем увидеть живого индейца. С их улицы ещё никто там не был.

Остались позади бульвары с высокими пальмами.

Остались стеклянные дома с магазинами.

Остались и мосты, перекинутые через шоссе.

По сторонам дороги зазолотились апельсиновые рощи, которые окружают Лос-Анджелес с суши.

Чарли ехал и вспоминал, какие весёлые картины для ребят снимал Дисней. Он художник, и всё в его картинах нарисованное. И три храбрых поросёнка, и серый волк. И Белоснежка с гномами. И мышонок Микки-Маус. В прошлом году, на рождество, мать Педро подарила ему замечательный аппарат. Вставишь ленту, прижмёшься глазами к стёклышкам — и всех видишь, кого нарисовал Дисней.

Кабина скрипела и ходила ходуном, а отец рассказы-вал:

— Дисней купил для вас, для ребят, парк за городом и понастроил там много всякой всячины. Страна чудес! Увидишь.

За апельсиновыми рощами долго темнели нефтяные вышки.

Вдруг впереди встала высокая серая скала, за ней вырос лес, а из-за него вынырнул и побежал по земляной насыпи поезд. Он был составлен из ярко раскрашенных вагончиков.

Отчаянно дымя, его тащил маленький паровоз. Вагоны были открытые, без стенок, только с крышами и перильцами. За перильцами сидели дети.

— Старый американский поезд, — сказал отец. — Мы приехали, слава богу.

Он поставил свою развалину на площади, среди других машин, новых автобусов и легковых автомобилей, похожих на ракеты. Площадь была огромна, как бейсбольное поле, даже больше. И всюду стояли машины. Отец закурил сигарету и сказал Чарли:

— Пошли.

Возле билетной кассы он поскрёб в затылке. Чарли хорошо знал этот жест. Но ведь без билета нигде не прошмыгнёшь: весь Диснейлэнд окружала эта высокая насыпь, по которой бегал заманчивый поезд! В насыпи были сделаны ворота. А за воротами!..

За воротами открылся город с площадями, улицами и переулками. По мостовым ползали старинные угловатые автомобили. Трамваи громыхали вслед за впряжёнными в них лошадьми. И какие-то чудаки в котелках катались на длинных, как шлагбаумы, велосипедах, по четыре человека сразу.

Все сидели друг за дружкой, дышали друг другу в затылок и крутили свои педали. Иногда они снимали котелки и приветствовали прохожих.

— Старый американский город, — сказал отец. — Поедем сначала на поезде?

Маленькая станция была как настоящая. Ходил начальник со свистком, висели часы, бил колокол.

Высадив одних пассажиров, поезд брал других. Чарли с отцом тоже сели. Паровоз свистнул. Состав начал набирать скорость. Быстро проскочив городок, вагоны уже неслись вдоль дикой реки, из которой выглядывали крокодилы. Потом река ушла в сторону, а у насыпи поднялся лес. На одной поляне паслись олени-красавцы. С ветки на них готовилась прыгнуть дикая кошка. Чарли не успел вскрикнуть, а поезд уже нёсся дальше. Лес густел. Оттуда слышалось грозное рычание львов. Вот и львы мелькнули в зарослях.

— Страшно? — спросил отец.

Чарли только потряс головой и пожал плечами: дескать, ни капельки, что ты!

Отец улыбнулся и пошёл в тамбур, подальше от детей, подымить своей сигареткой.

Вдруг лес сменился голыми скалами, по которым карабкались дикие козлы… И сразу поезд нырнул в туннель. Но прежде… прежде Чарли увидел такое, что его сердце ёкнуло: перед самым туннелем, на склоне горы, стоял конь, а на нём сидел индеец! Конь громко заржал и вскинулся на дыбы, когда поезд промчался мимо.

— Ты видел? — спросил Чарли мальчишку, сидевшего рядом. — Видел? Эй!

Сосед повернулся. Лицо у него было густо усеяно рыжими веснушками, точно их долго трясли на нос и щёки, как перец из перечницы. Он прищурился и презрительно посмотрел на Чарли:

— Они все ненастоящие!

— Кто?

— Звери.

— И крокодилы? — спросил Чарли.

— Конечно.

— И олени?

— Ну да!

— И львы?

— А ты не знаешь? Они деревянные!

— Как же они ходили?

— Они заводные. Спроси кого хочешь. Я здесь не первый раз.

Чарли стало грустно: неужели и индеец заводной, поддельный? Деревянная фигура… Кукла на лошади…

— А как же, — спросил он осторожно, — как же львы рычали?

— Это по радио! — засмеялся мальчишка.

— Ведь конь тоже ржал, — тихо сказал Чарли. — Конь под индейцем.

— Эге! Как львы рычали, так и конь ржал. Конь деревянный, и индеец деревянный! Деревянный, деревянный! Можешь пойти в лес и посмотреть. Или ты боишься?

— Рыжий! — бросил ему Чарли. И отвернулся.

А поезд уже выскочил из туннеля под яркий свет солнца, и, приглядевшись, Чарли увидел, что дикий козёл обходил скалу по одному и тому же кругу, мерно покачивая головой.

Да, он был заводной… И всё равно интересно! Как ловко всё это сделали!

На берегу большого светлого озера Чарли вышел с отцом из поезда. По озеру плавали русалки, вылезая погреться на зелёные скалы и помахивая оттуда рукой посетителям парка. Теперь Чарли сразу догадался, что это были девушки, на ноги которых нарочно надели большие серебристые рыбьи хвосты.

Над головой проносились люльки канатной дороги. Какой-то человек в костюме Микки-Мауса зазывал всех в театр.

— Мы выберем самое интересное, — сказал отец.

Они пошли на пристань и сели в подводную лодку. Лодка была как настоящая! Прогремели резкие команды, матросы задраили люки, и лодка стала погружаться в пучину. Чарли сидел, как и другие, и смотрел в круглое окошечко — иллюминатор. За стеклом зеленела вода. И кипела пузырями. В воде было светло. Казалось, солнце опустилось в неё вместе с лодкой, вместе с Чарли. Это мощные прожекторы просвечивали озеро, чтобы всё было видно.

— Начинаем подводное плавание! — сказал капитан.

И Чарли увидел, как качаются рыбы у скал, обросших бесшумной травой. Как открывает ненасытную пасть акула. Как осьминог водит жадными щупальцами, ярко сверкая одиноким глазом. Он тянул щупальца прямо к иллюминатору.

— Не боишься? — снова спросил отец.

Теперь Чарли усмехнулся, поджав губы:

— Нет, оно резиновое, это чудовище. Я знаю.

Осьминог был большой игрушкой.

Но, хотя он знал это, всё равно путешествие было интересным. Они обошли погибший корабль, проплыли подо льдами Северного полюса (в лодке стало холодно), наткнулись на тёмные глыбы затонувшего материка Атлантиды, а в одном месте увидели извержение подводного вулкана. Пламя хлынуло к иллюминаторам. Лодка задрожала всем корпусом. И на миг Чарли по-настоящему стало страшно, но опасность скоро миновала.

Было так интересно, что Чарли забыл и о Рыжем, и об индейце. А наверху ожидало ещё много чудес.

На центральной площади парка слышались визг и смех. Здесь крутились карусели с «летающими слонами». Эти слоны длинными палками прикреплялись к верхушке карусели и, когда она раскручивалась, отрываясь от земли, поднимались в воздух и «летали» вместе со своими седоками.

Рядом бешено крутился большой диск. На нём тоже вовсю крутились чашки. А в чашках, как зёрна, перекатывались люди, хохоча и не зная, за что уцепиться.

Чарли смотрел.

— Ну, поищем индейца? — спросил отец.

— Деревянного?

— Нет, зачем. Живого!

Они взялись за руки и пошли сквозь пёструю толпу.

Они выбрались на берег искусственной реки Миссисипи. По ней, шлёпая лопастями больших колёс, плыл пароход «Марк Твен» с экскурсантами на палубах… Проводив белый пароход глазами, Чарли и отец свернули на тихую дорожку и пошли мимо камышей, оставив в стороне лавочки, торгующие фигурками Микки-Мауса. Камыши стояли высокие, выше головы отца. Густые заросли. И вдруг под старой ивой Чарли увидел индейца.

Он сидел на скамейке.

Яркий головной убор из перьев украшал его. Голая смуглая грудь и плечи золотистого цвета были разрисованы. На белых штанах висели цветные лоскуты.

Он был красив и могуч, хоть и стар.

Сильные руки его с веточками заметно вздувшихся вен спокойно лежали на коленях. Седые прядки волос падали со лба на лицо. Ноздри костистого носа вздрагивали.

Он был живой.

Прислонив голову к стволу ивы, индеец спал.

— Ну вот. Видишь, как нам повезло! — сказал отец. — Разбудить его?

Чарли помотал головой:

— Нет.

— Тогда посмотри на него, а я схожу за сигаретами.

Отец вернулся к лавочкам, а Чарли остался.

Постояв, он подошёл к индейцу поближе. Тот услышал шорох, приоткрыл глаза и улыбнулся.

— Хочешь сфотографироваться со мной?

— Я вовсе не хочу фотографироваться, — ответил Чарли. — У меня и фотоаппарата нет. Я просто так.

— А-а, — протянул индеец. — Тогда посиди вот здесь… — Он тронул рукой скамейку возле себя и снова закрыл глаза. — С утра я стою на солнце и бью в военный барабан, — сказал он, не открывая глаз.

— Ты устал? — спросил Чарли.

— Нет, — сказал индеец. — Нисколько…

А Чарли подумал: «Он просто гордый, как все индейцы. А сам-то устал. Я вижу…»

И тихонечко присел возле индейца.

— Как тебя зовут? — спросил тот.

— Чарли. А тебя?

— Шютинг Стар — Падающая Звезда.

— Ты настоящий индеец?

— Да, — сказал старик, приподняв голову. — Я был вождём племени.

— Ты жил в горах?

— Нет, мы жили в долине. Она была похожа на этот уголок.

Он обвёл глазами кусочек парка с мокрым берегом реки, с блеском воды, рябоватой от ветерка, с зеленью ив. А Чарли представил себе большие заросли, и крики птиц, и индейцев-охотников, притаившихся с луками за каждым кустом.

— Где эта долина? — спросил Чарли, подумав. — Туда можно проехать на автобусе?

Индеец засмеялся тихо и грустно:

— И на поезде, и на самолёте туда можно проехать, Чарли. Там сейчас добывают нефть. А нас прогнали.

— Вас прогнали? — удивился Чарли. — И вы ушли?

Индеец промолчал.

— У вас ведь было оружие? Индейцы храбрые…

— Нас было очень мало, — усмехнулся Падающая Звезда, а Чарли показалось, что он заплакал. Смех его был старческим, и голос рвался. — Нас уже почти совсем не было. Голод и болезни… Нас никто не лечил.

— Лучше погибнуть в бою! — горячо вскрикнул Чарли.

— Все и погибли, — сказал Падающая Звезда. — Может быть, я один остался из всего племени. Один! — повторил он. — Каждое утро я начинаю бить в военный барабан, но меня никто не слышит. Кроме детей, которые приходят ко мне фотографироваться и которых я люблю. Поэтому я и служу в парке Диснея. Приходи и ты.

Он встал. Перья на его голове закачались, когда он поклонился Чарли. И потом он ушёл на своих тонких ногах, длинных как у цапли.

Отец застал Чарли одного.

— Где же твой индеец? — спросил он. — Я хотел угостить его сигаретой.

В это время из-за кустов раздались гулкие барабанные звуки.

Чарли спрыгнул со скамейки, заложил руки в карманы и молча пошёл туда, на этот тревожный гул.

Старый индеец стоял на лужайке перед высоким барабаном и грозно бил в него колотушками. Его тесной толпой окружали дети. Вот Падающая Звезда отложил колотушки, и все с криком кинулись к нему. Мамы и папы сажали детей на край барабана, присаживались на корточки, прицеливались и щёлкали фотоаппаратами.

Чарли смотрел и не двигался с места, хотя думал, что славно было бы показать такую фотографию забияке Педро, тихому Сальваторе и другим друзьям.

Стайка девочек чуть не сшибла его с ног. С визгом девочки повисли на индейце. Падающая Звезда подарил всем по огненному перу из своей шляпы.

«Деревянному индейцу лучше! — подумал Чарли. — На нём хоть не виснут. А если и виснут, он не устаёт…»

И вдруг он понял, почему все звери и птицы вокруг были деревянные и резиновые. Живых тут не удержать бы! Они бы разбежались, разлетелись! Только Падающая Звезда, только он, старый индеец, терпел, потому что любил детей.

И Чарли пошёл к Падающей Звезде.

Он повис на нём и горячо зашептал в самое ухо:

— Слушай, у моего отца есть автобус. Его всё равно кинут на свалку. Он старый. Но на нём ещё можно уехать. Хочешь в горы? Хочешь убежать?

— Спасибо, — ответил Падающая Звезда. — Но я не убегу уже никуда дальше скамейки под ивой. Той скамейки, где мы с тобой встретились. Я стар.

— Я уговорю отца! — сказал Чарли.

— Лучше сфотографируйся со мной на память, ответил Падающая Звезда. — Если я убегу, кто же будет фотографироваться с детьми?

— Будет деревянный. Там, на коне! Ему лучше.

Старый индеец крепко прижал к себе мальчика и шепнул:

— Конечно, лучше, Чарли. Ему хотя бы не снятся сны.

Дельфиний цирк

Мы ехали вдоль морского побережья, где-то возле курорта Атами. Слева от нас синел океан, вскипая волнами. Белые барашки прыгали по ним от самого горизонта, а горизонт был невидим, там, за краем океана.

На рябой синеве качались рогалики маленьких рыбацких лодок — джонок с крошечными жёлтыми парусами, сдвинутыми к корме, как флажки. Длинные и острые паруса были у яхт. Яхты казались крылатыми. Выгнув паруса, они летели вдоль берега, одни дальше, другие ближе, иногда собираясь в стаи, подобно чайкам, и наш автобус никак не мог догнать их, хотя очень спешил.

Вдруг между морем и дорогой встало круглое здание, похожее на цирк. Только рекламные плакаты, которыми оно было расцвечено, изображали не акробатов, не клоунов, не дрессированных лошадей и собачек, а дельфинов. Гибкие и сильные морские животные — дельфины — выпрыгивали на этих плакатах из воды, пролетали, как ракеты, в воздухе друг за другом, играли в мяч и творили другие чудеса. Значит, дельфины были артистами в этом цирке. Дельфиний цирк!

— Стойте! — закричали мы. — Нельзя ли посмотреть?

— Нет, — взмолилась наша хрупкая переводчица, добрая и милая девушка Хисаэ-сан, как принято говорить в Японии, что по-русски означает уважаемая Хисаэ. — Это не предусмотрено.

— А почём билеты?

— Но поезд из Атами уходит в час тридцать. А нам ещё много ехать…

Однако за нас вступился водитель. Надо посмотреть на дельфинов, выступающих в цирке. Это интересно. А уж он поднажмёт в пути, постарается, чтобы мы не опоздали на поезд.

Так мы неожиданно попали в дельфиний цирк.

Вместо арены в нём оказался довольно большой и глубокий бассейн, в котором плавали, сонно, лениво, как-то нехотя, крупные дельфины. Они должны были с минуты на минуту начать выступление, и некоторые лежали на дне, отдыхая и едва шевеля хвостами. Только один носился по кругу, нервничал, выпрыгивал из воды — то на полкорпуса, то на весь корпус, красивый, дымчато-серый. Он замирал свечой в воздухе и рушился вниз, поднимая шумные брызги. Казалось, ему не терпится что-то сделать. Что?

С двух ярусов на дельфинов смотрели зрители, в основном дети из ближайших приморских курортных местечек. По бокам от меня заняли места два мальчика в чёрных жилетках на белых рубашечках. Мы познакомились, пока не началось представление. С чёлочкой на лбу — это Серхио, а с ёжиком, таким густым, что никакой расчёской, наверно, не расчешешь, — это Такуя. Я сказал черноголовым мальчикам — японцы все черноголовы, — что их имена немного похожи на русские. Серхио — это Серёжа.

— Серёжа, — легко повторил мальчик с чёлочкой.

А Такуя — это Толя, наверно, решил я.

— Торя, — повторил мальчик с ёжиком.

Японцы не выговаривают букву «л», у них нет такой буквы в языке. И чаще всего вместо «л» они произносят «р». Потому и мой второй маленький знакомый сказал «Торя» и улыбнулся.

А дымчато-серый дельфин всё повторяя свои прыжки. Он прыгал всё выше, и ему аплодировали с галерей. Вот он выскочил из воды так высоко, что показался даже хвост, а голова выросла возле нас, маленький глаз влажно сверкнул, маленькая пасть с серыми губами открылась, дельфин ухватился зубами за верёвку колокола, висевшего на длинной перекладине над водой, и дёрнул… Бам-м-м! Громкий звон заполнил цирк.

Из воды тотчас же высунули головы другие дельфины. Осмотревшись и увидев, что на площадке возле колокола никого нет, они один за другим утонули, взбурлив бассейн, разлеглись по его краям, а некоторые стали телами отжимать от колокола того дымчатого звонаря, сердясь и словно браня:

— Выскочка!

Серёжа и Толя объяснили мне, что по сигналу этого колокола начинается представление. Они были здесь уже не первый раз. Вот на подвесную площадку вышел человек в жёлтой куртке, ударил в колокол, и дельфины сразу все всколыхнулись и поплыли по кругу. С берегов бассейна служители протянули длинные шесты, и дельфины, взмывая в воздух, стали послушно прыгать через них. Ни один шест ни одному дельфину не мешал спокойно плыть дальше, без прыжка, но ни один дельфин не пропустил ни одного шеста. Все прыгали.

Потом шесты заменили разноцветными кольцами, вроде гимнастических колец для хула-хупа, и дельфины прыгали сквозь них.

Служители поднимали кольца повыше над водой, и дельфины прыгали, выгибаясь в воздухе изящными дугами. Да, тела их были изящны, несмотря на всю свою тяжесть. Снова ни один дельфин не пропустил ни одного кольца, хотя у распорядителя на площадке под колоколом не было в руке ни кнута, ни угощения.

Напрыгавшись, дельфины стали играть в мяч. У них нет рук, то есть нет длинных плавников, способных заменить руки, и они играли носами, построившись в самый настоящий волейбольный кружок. Потом распорядитель швырял им с площадки соломенные шляпы, прямо на носы, а дельфины вставали свечами и возвращали шляпы ему.

Иногда шляпы, брошенные им, летели неточно, немного в сторону. Но дельфины, вспенивая воду, стремительно бросались туда и всё равно ловили шляпы на носы, не давая им упасть в воду.

Вот что меня поражало всё больше — не то, что дельфины работали без ошибок, а то, что их вовсе не понукали, не принуждали, как иной раз принуждают зверей в цирках кнутом или сахаром. Дельфинам только давалась команда.

Распорядитель держал во рту маленькую жестяную дуделку. Свисток — и начинается новый номер. Все дельфины перестраиваются и выступают, как заправские артисты.

Может быть, они старались, чтобы получить пищу? Нет. Когда зрители угощали их, бросали в бассейн рыбу, которая продавалась перед цирком, дельфины долго носили её в губах, перевернувшись к публике белым брюхом, чтобы было лучше видно, и плавая на спине. Они подбрасывали и ловили рыбу, словно показывая, что работали не за подачку. Они были сыты.

Два дельфина подтолкнули к берегу надувной плот, брошенный на воду служителями. На плот села подведённая к бассейну обезьянка, одетая в зелёную шляпку и красную мини-юбку, как курортная модница. Дельфины-перевозчики стали бережно толкать плот к противоположной стороне, а ещё два дельфина бдительно плыли по бокам. А вдруг глупая обезьянка упадёт, сделает на плоту неосторожное движение? Тогда её придётся спасать.

Когда дельфины в полной безопасности перевезли обезьянку через бассейн, им громко захлопали в ладоши дети и взрослые, а дельфины стали выпрыгивать из воды и падать, будто кланяться. Может быть, им нравились аплодисменты, и поэтому они старались? Не знаю.

Всё выступление дельфинов было больше похоже на игру, на забаву. Может быть, это действительно их единственная забава в плену, в тесном бассейне, рядом с океаном, к безграничному простору которого они привыкли? Я подумал об этом, и стало чуть-чуть грустно за дельфинов. Может быть, самый ретивый из них, дымчатый звонарь, прыгнул к колоколу от тоски?

Серёжа и Толя о чём-то спорили. Оказалось, их тоже волновало, почему так неспокойно вёл себя этот дельфин, почему он подпрыгнул? Был обучен дёргать за верёвку колокола, чтобы зрители не скучали, пока не началось представление, или сам догадался и подал сигнал, желая выступать скорее? Может быть, он был прирождённый артист?

Некоторые смелые учёные называют дельфинов людьми моря. Говорят, у них есть свои звуковые сигналы, похожие на язык, необходимый для общения. Говорят, от горя или обиды они плачут настоящими слезами. Говорят, что это — мыслящие существа, воспитавшиеся в другой среде. Мы — на суше, они — в воде.

Они давно хотят дружить и дружат с людьми. Нередко спасают утопающих после кораблекрушений и выносят их на берег. Оберегают купающихся от акул.

Стадо дельфинов окружает акулу, сообща выталкивает сильными спинами из воды, подныривая под кровожадную хищницу, и плывёт, подбрасывая её как мяч, пока жабры акулы не высохнут в воздухе, под солнцем, пока она не погибнет. Ведь она — рыба, она не может дышать на воздухе.

Сейчас во многих странах, где есть моря и океаны, изучают дельфинов. Их запрещено ловить и убивать. У нас тоже.

Я вышел из цирка вместе с японскими мальчиками. Они тотчас же опять повернули к кассе. Я спросил:

— Зачем?

— Мы хотим ещё раз посмотреть, — ответил Серёжа.

— Мы хотим посмотреть, — добавил Толя, — ударит ли снова в колокол этот дельфин?

Я помахал им рукой и побежал к автобусу, откуда меня уже звали, а они крикнули мне вслед:

— Саянара! До свиданья!

И поспешили к цирку. А я сел в автобус и уже так и не узнал, ударил ли ещё раз в колокол этот тоскующий дельфин или нет.

Песня в пути

Быстро оставался за спиной зелёный и стройный Киото, древняя столица Японии. В нём — просторные, прямые проспекты, похожие на аллеи. Автомобили по таким проспектам могли бы мчаться, но они катятся не спеша, с нарочитой замедленностью. Полицейские регулировщики на перекрёстках медленно поворачиваются, с достоинством поднимают руки в белых перчатках, чтобы дать сигнал к движению. Женщины и девушки в Киото неторопливо раскрывают зонты, если на голубое небо набегает тёмное облако и начинает капать дождь. Даже дождь кажется тихим, неслышным.

Спокойный город Киото. Сами японцы говорят, что своей осанкой, прямотой улиц, обилием редких по красоте дворцов, храмов и парков Киото напоминает Ленинград. И расстояние от Киото до Токио такое же, как от Ленинграда до Москвы. Экспресс, в котором мы ехали, преодолевает его за три с половиной часа, пробегая в час больше двухсот километров.

Поэтому экспресс называют «Пуля».

Его электрический тягач похож на современный самолёт без крыльев с застеклённым акульим носом. Обтекаемые вагоны летят и правда как пули. Пейзаж за окном неразборчив, как смазанная фотография. Вблизи всё мелькает. Но если открывается даль, всё становится неподвижной и виднее.

Вон чайные поля, окружённые соломенными заборами. Но это не заборы… Это сушатся снопы риса, их принесли с соседних рисовых полей, всегда залитых водой, и разложили вокруг чайных кустов, потому что больше нет сухого места. Иногда над рисовыми заливами делаются держалки из жердей, снопы натыкаются прямо на них. В каждый сноп воткнута палочка с длинными бумажными лентами, которые стрекочут на ветру, отпугивая птиц.

Вон озеро под скалами. У самой воды ниточкой вытянулась деревня. Фанзы — крестьянские дома — прижались к скалам и стоят так близко друг к другу, что между гнутыми скатами соседних крыш положены щиты, на них насыпана земля, и там зеленеют овощи, алеют цветы. Хозяева поднимаются на свои «огороды» по лесенкам. Да, у них нет земли, вокруг скалы и вода. Чем же они живут?

А вот чем. Озеро утыкано кольями, на которых висят сети, разгородив всю воду. В этих невидимых клетях разводят карпов и очень дорогих угрей. У каждого хозяина своя клеть, как своё поле, у каждого своя лодка. Прикрывшись от солнца зонтами широких соломенных шляп, лодочники бороздят рябую воду.

В Японии приспособились к нехватке земли, к тесноте, умеют всё беречь. Нет бросовой земли. Нет бросовой и воды…

Колея самой быстрой в мире железной дороги уходила всё глубже в горы. Вдруг вместо пейзажа видишь в черноте окна своё лицо. Это поезд заскочил в туннель, и оконное стекло стало зеркальным. Туннелей всё больше, экспресс проскакивает их, как кольца.

Мы ехали в вагоне, все кресла которого занимали мальчики и девочки в чёрных куртках и платьях. Это были японские гимназисты. В руках — целлофановые кульки с едой, дорожные сумки, фотоаппараты. Мы часто встречали таких ребят в разных городах, в музеях, в интересных исторических местах. И раз даже пошутили, что гимназисты на экскурсии тратят времени больше, чем на учёбу. Один учитель сказал нам, что дети учатся, как и всюду, но и экскурсии совершают охотно. Они ходят, ездят, чтобы посмотреть страну, которой будут служить. Это развивает их любознательность, желание узнать — а что ещё есть интересного в мире, где об этом можно хотя бы почитать.

На этот раз мы оказались в одном вагоне с гимназистами самого северного острова Хоккайдо, расположенного к нам ближе всех других японских островов. Пять советских писателей и полным-полно шумливых японских школьников с живыми, а у кого и озорными глазами.

Когда мы уселись, дети переглянулись и вынули из своих сумок тонкие жёлтые книжицы размером с нашу тетрадку, раскрыли их на какой-то странице и запели. Слаженно и дружно они пели английскую песню. Их звонкие голоса заглушили стук колёс и шум вентиляционного устройства.

Наша переводчица Хисаэ-сан смущённо сказала:

— Они приняли вас за англичан или американцев. И приветствуют вас на английском языке. Они поют народную песню.

Едва песня стихла, мы похлопали детям за хорошее пение, а Хисаэ-сан подбежала к учителю, сказала:

— Вы ошиблись! Это гости из России.

Кто-то в глубине вагона охнул, кто-то засмеялся. Мы укорили Хисаэ-сан, что зря она поставила детей в неловкое положение — вон как притихли остальные.

Замешательство гимназистов с Хоккайдо было, однако, недолгим. Они пошушукались и перевернули несколько страниц того же песенника. Учитель подал им команду, и они опять запели. И хотя песня звучала по-японски, мы сразу её узнали. Это была наша песня про ямщика, который «качает буйной головой». Выслушав её, мы захлопали японским мальчишкам и девчонкам громче. А они, перевернув ещё страницу в своих песенниках, озорно спели по-японски «Катюшу». А потом, уже без всяких песенников, «Подмосковные вечера».

Мы перемешались с японскими детьми. Хисаэ-сан едва успевала переводить. Их интересовало всё — какие у нас дети, где они учатся, кем мечтают стать, есть ли с нами их фотографии, долго ли лежит снег в Москве, понравилась ли нам Япония…

Сошли они в Нагое, где поезд стоял всего одну минуту. Экспресс «Пуля» экономит время. Вагоны остановились против своих номеров, крупно написанных на асфальте платформы. У номеров уже стояли люди с билетами в эти вагоны. Носильщики успели вынести и внести чемоданы. Успели выйти и войти пассажиры.

Поезд тронулся. Гимназисты за окнами замахали руками и снова запели. Хисаэ-сан перевела нам — они пели о том, как хорошо дружить.

Поезд быстро набирал скорость. Гимназисты остались на платформе, а мы умчались в Токио, а затем — в Иокогаму, где нас ждал белый теплоход «Туркмения» с красным флагом на мачте, готовый отойти к родной земле.

Много японцев пришло провожать «Туркмению». Они бросали с пристани на борт теплохода рулоны разноцветных бумажных ленточек, которые разматывались, как серпантин. Их ловили пассажиры. А потом люди на пристани и на теплоходе держали цветные ленточки за разные концы. Лент становилось всё больше. Сто, двести, триста… Люди на берегу и на корабле всё время подёргивали ленточки, напоминая, что ещё связаны друг с другом.

А потом толсто прогудел гудок, и нос теплохода начал отваливаться от причала. Бумажные полоски натянулись. Ветер отнёс их цветные дуги вбок. И они стали лопаться, оставляя в каждой руке знак того, что люди не должны забывать друг о друге. Провожающие на пристани запели.

А я вспомнил гимназистов в экспрессе. Как они запели про ямщика и как закидали нас вопросами после своих песен. Хорошо, если бы и наши школьники, встретив гостей из Японии, могли открыть песенники и спеть по-русски, например, «Сакуру»!

Сакура — это вишня. Цветущую вишню японцы считают самым красивым деревом. Сакура не приносит плодов. Её любят за цвет. Любят петь песню о ней.

Когда люди встречают друг друга песней, им потом легче говорить. Мы легко разговорились с японскими гимназистами. А ведь всё началось с песни.

Две встречи

Папа маленькой Лизы работал в нашем посольстве в Париже. А Лиза приезжала к нему с мамой на летние каникулы. Она уже окончила второй класс.

Теперь ей надо было возвращаться домой, в Москву, чтобы учиться в третьем. Из Парижа до Гавра её вёз не очень красивый, но очень быстрый поезд.

В Гавре — море. Тут стоят многоэтажные пассажирские теплоходы и грузовые корабли.

В Гавре тогда стоял и наш теплоход. На нём и очутилась Лиза с мамой, чтобы плыть домой.

В море Лиза кормила чаек. Чайки всегда долго провожают корабли, когда те покидают берег. Чайки летят на острых крыльях, падают к воде и подбирают корм, который им кидают с корабля.

Сначала чаек бывает много. Большая белая стая. Потом остаются храбрые одиночки.

Лиза кидала им куски хлеба, за которыми ходила в корабельную столовую.

Было позднее лето. На спокойной воде моря лежал нестерпимый блеск солнца. И все мы носили тёмные очки. И Лиза тоже.

Большие очки у неё то и дело сползали и падали с носа, пока официантка Екатерина Платоновна не связала две непослушные дужки розовой ленточкой на затылке.

Скоро-скоро мы должны были вернуться домой. Мы плыли из Северного моря в Балтийское Кильским каналом. Так путь был короче. Кильский канал тянется по земле Западной Германии. Увидев советский флаг, много немцев собралось на пристани небольшого городка, где мы остановились в первом шлюзе.

Левый борт теплохода был так близко к пристани, что наши пассажиры и немцы с берега легко обменивались значками, монетками и открытками на память о встрече. Или просто касались друг друга руками и говорили:

— Мир и дружба!

Ведь все хорошие люди хотят жить в мире, хотят дружить. А на пристани собрались грузчики, рабочие шлюза, служащие почты, шофёры, оставившие на зелёной лужайке, близ дороги, свои большие машины с ящиками, с мешками зерна. Один мужчина сказал, что он рулевой с парома, и показал рукой в сторону. Там, на яркой воде канала, стоял белый паром с автомобилями и людьми. Он перевозил их с берега на берег. А этот рулевой сегодня отдыхал и пришёл порыбачить. В руке он держал длинную удочку, а на голове у него была фуражка. Но какая фуражка! Козырёк величиной с газетный лист. От солнца. Рядом стояла девушка в зелёной блузке, учительница местной школы.

Это всё были хорошие люди.

На пристани скоро появился полицейский. Он хмурился. Кое-кто смущённо начал отходить от нашего корабля.

Но рулевой с парома стоял себе и с удовольствием курил русскую папиросу «Казбек». За границей курят сигареты, там привыкли к сигаретам и мундштукам. И паромщика очень забавляло, что у папиросы такая длинная бумажная трубка.

Девушка-учительница собирала открытки с видами Москвы. Мы принесли из своих кают все открытки, какие у нас были. Люди на пристани сразу сгрудились вокруг девушки и стали рассматривать высоченное здание Московского университета, Красную площадь, памятник Пушкину среди цветов на бульваре…

Девушка сказала, что обязательно покажет это своим ученикам.

И тут мы услышали голос:

— Помогите! Помогите мне!

Это кричала Лиза. Но она кричала это весело, и мы не испугались, а только не поняли, в чём дело.

Потом увидели: Лиза стояла в отдалении от нас и тянула руку с открыткой мальчику в белой рубашке и коротких штанах на широких лямках. Мальчик, привстав, тянулся с берега к Лизе. Но руки у них были маленькие, и они не доставали друг до друга.

Две открытки уже грустно плавали в полосе тёмной воды между кораблём и бетонной стеною пристани. Лиза пробовала кидать открытки, но они словно застревали в воздухе и плавно падали вниз мимо растопыренных рук мальчика…

Мы помогли ей передать открытки, где был нарисован длинноносый Буратино и его друзья.

Мальчик в штанах на лямках продолжал стоять у высокого борта корабля, рассматривал открытки, смеялся над длинным носом Буратино и о чём-то быстро говорил Лизе.

Лиза ему отвечала.

Они нашли удивительно простой способ разговаривать друг с другом. Не какими-нибудь отдельными словами, не жестами, как поступают взрослые, когда не знают языка собеседника. Они говорили каждый на своём языке: Лиза — по-русски, а мальчик — по-немецки. Конечно, они совсем не понимали слов, но обоим ведь очень хотелось поговорить. И они не умолкали.

— Принести тебе книжку? — спросила Лиза. — Ты подожди одну минуточку здесь. Я сбегаю в каюту и сейчас же вернусь. Это интересная книжка, знаешь! Не уходи.

Мальчик быстро заговорил, но Лиза перебила:

— Сейчас, сейчас!

Он остался ждать.

Когда Лиза принесла книжку в большой цветной обложке, возле мальчика уже стоял мужчина. В кепке с длинным козырьком, как у паромщика. И с удочкой. Это был отец мальчика. В воскресенье много рыболовов вышло на канал. Он приподнял мальчика, и тот взял книжку.

— И ещё очки, — сказала Лиза и отдала ему свои большие тёмные очки вместе с розовой ленточкой.

Отец повёл сына с пристани, но мальчик потащил его за руку назад, к кораблю.

Однако тут нам дали сигнал отправляться. Трое рабочих сняли с металлической тумбы, похожей на толстый пестик, канат, которым наш теплоход был привязан к берегу. Он был такой тяжёлый, этот канат, что его едва волокли втроём.

Потом мы тронулись.

Отстали и зелёная лужайка, и паром.

Долго мы шли каналом. Мы, конечно, плыли. Но ведь моряки всегда говорят — шли.

Долго плыли мимо зелёные берега с белыми домами, копнами сена и рыболовами. Они, конечно, стояли на месте, но казалось, что они плывут.

Долго бежала рядом прямая асфальтированная полоса дороги, а по ней катились автобусы, тракторы с прицепами, легковые автомобильчики.

Над каналом висели мосты, то гнутые, как радуга, то прямые, как линейка.

Навстречу нам шли пароходы разных стран с разноцветными флагами.

Наконец канал кончился, и впереди поднялись в небо трубы заводов большого города Киля, а за ним открылось Балтийское море. Наш теплоход тихонько вдвинулся в выпускной шлюз.

И снова на берегу собрались немцы. Снова начали обмениваться значками, взмахами рук…

Здесь тоже сошлись рыболовы, они ловили на память значки или папиросы с корабля в свои большие кепки.

Один рыболов держал на плече мальчика, очень похожего на знакомого Лизы. Того, с которым она подружилась утром.

Мы все это заметили и рассматривали его. И Лиза тоже заметила.

Рыболов пробирался сквозь толпу к кораблю, а мальчик что-то держал в руке.

И вдруг Лиза закричала:

— Это он!

Мы улыбнулись. Мало ли мальчиков в таких рубашках и коротких штанах? И мало ли тут рыболовов в этих кепках с огромными козырьками от солнца?

— Это он! — повторила Лиза. — Я узнала его по очкам.

И правда! Мальчик держал в руке тёмные очки с розовой ленточкой. Он поднимал их, как свою примету.

— Пустите, пустите! — закричала Лиза.

Люди на пристани стали оглядываться и расступаться. Отец с мальчиком подошёл близко, к самому краю пристани. Мы засы́пали их вопросами.

— Ты на чём приехал? — кричала Лиза.

— Как вы здесь очутились? — спрашивали мы.

Отец рассказал… Мальчишка настоял на том, чтобы снова увидеть Лизу. Он даже плакал. Он хотел обязательно передать Лизе свой подарок. Пришлось сесть в автобус и обогнать теплоход.

— Ловите!

Подарок был завёрнут в лист бумаги.

Лиза получила часы. Правда, игрушечные, но очень красивые. Совсем настоящие с виду. Лиза не снимала их с руки до конца плавания.

А на листе по-немецки была сделана надпись карандашом. Мы перевели её:

«Давайте учиться дружбе у детей».

Самое первое слово

В бразильском городе Рио-де-Жанейро на борт самолёта поднялась молодая женщина с девочкой лет пяти и коротконогой собачкой. Самолёт называют воздушным кораблём, поэтому и говорят: взяли на борт почту, или груз, или людей. И широкую лестницу на колёсиках, которую подкатывают и приставляют к двери самолёта, называют, как в море, трапом.

Так вот, на борт большого четырёхмоторною воздушного корабля по ступенькам крутого трапа поднялись, шагая друг за дружкой, тоненькая, скромно одетая женщина в белой шляпе, смуглая большеглазая девочка с длинными, блестящими волосами, перевязанными красной лентой, и чёрная собачка.

Она мячиком прыгала со ступеньки на ступеньку, боясь отстать от девочки, а в самолёте побежала между рядами кресел, всё время тычась мордой в её ноги, будто слепая. Морда у собаки вся заросла пучками кудрявой шерсти. Самые густые пучки свисали на глаза. Может быть, она и правда плохо видела?

Женщина оборачивалась и спрашивала:

— Сильва! А Самба идёт за тобой?

— Да, идёт, мама. Она здесь. Самба, Самба!

Чёрный клубок шерсти на коротких ножках прыгал и суетился, преданно повизгивая.

Самолёт раскатился и взлетел, едва не коснувшись колёсами воды большого залива. Необыкновенный город лежал внизу. Дома белели среди пальм. Горы вокруг были не такие, как везде. Они стояли не сплошной грядой, а отдельными причудливыми фигурами. Дальние напоминали львов. Два льва словно бы стерегли город, лёжа по краям залива. Ближние выглядывали из воды телами каменных тюленей и каменных птиц. Среди этих гор желтела на отмелях вода. Иногда она была красной. Может быть, от водорослей? Может быть, от песка?

Интересно путешествовать по земле. Говорят: «Я родился в Киеве». Или: «Я родился в Рио-де-Жанейро». Но ведь можно сказать и так: «Я родился на Земле». И хочется знать всю свою Землю, всю её увидеть, всей полюбоваться, такой богатой и такой разной.

Путешественники могут увидеть столько, что не вместится ни в один сон. Как скачут белки по тайге за Байкалом, ссыпая снег с зелёных сосновых веток. И как яркие попугаи летают, словно голуби, над площадями тропических городов.

Вечерело на земле. Вечерело и в самолёте. Алая капля солнца тонула в океане. Отблески её померцали на облаках и потухли. Тонула вдалеке и земля. Исчезали позади горы, где с вечным грохотом бурно рушатся вниз белые, белые снега, потоки реки Игуасу. Там самые большие на земле водопады. Зажглась и скоро начала пропадать разноцветная россыпь береговых огней. Только языки синего пламени из раструбов всех четырёх моторов самолёта сильно и ярко бились за окнами.

Самба беспокойно глядела на них с колен девочки.

Напротив Сильвы сидели два туриста с киноаппаратами на коленях. Они снимали улицы Рио-де-Жанейро и ещё не успели спрятать аппараты. Им очень хотелось познакомиться с Сильвой, но они не знали, как ей это сказать. Они не знали её языка. Какая жалость, какая досада!

Они прилетели в Южную Америку из Советской Армении. Им хотелось рассказать, как красив город Ереван у подножия горы Арарат. В белой шапке стоит гора под тонким солнечным небом… Да, Ереван не хуже Рио-де-Жанейро.

Но как всё это расскажешь, если они только и умели говорить на чужом языке «добрый день» и «прощайте»!

Может быть, они сами соскучились по своим детям и поэтому с таким теплом смотрели на Сильву, улыбались ей и угощали московскими конфетами «Мишка»? И вздыхали. Раз уж они не могли поговорить с Сильвой, они разговаривали с собачкой.

— Самба! Ух, какая ты смешная, Самба! Чудесная Самба!

Самба чувствовала, что её не бранят, а хвалят, и легонько повиливала хвостом. Ей было приятно.

Женщина спала, накрыв лицо платочком. После посадки на африканском берегу освободилось спальное место впереди, в салоне. И женщину с девочкой пригласили туда. Они ушли, попрощавшись с туристами кивками головы. Вот беда! Не знали, как сказать «спокойной ночи».

Самба два раза прибегала из салона, и туристы весело удивлялись:

— Самба! Ну, а как там Сильва? Спит? Передай ей привет, когда она проснётся… Ах ты, Самба! Умная собачка!

И гладили её.

Внизу морозно заблестели горы Швейцарии. Потом ледяное сияние вершин погрузилось в туман. Шли на посадку в город Цюрих. Туман густел. Он был плотный и глубокий, и огоньки расплывались и таяли в нём, словно на дне океана.

Когда самолёт сел и пассажиры сошли с борта по трапу, два туриста потеряли в тумане женщину с девочкой и Самбой.

Назавтра почти до полудня они томились в здании аэропорта. Место, где садятся крылатые корабли, тоже называется, как в море, портом, только аэро — воздушным.

В Цюрихе — огромный аэропорт. Под крышей вокзала рослые пальмы стоят как на улице. Плавные изгибы лестничных перил оплетает виноградная лоза. Одна стена вокзала — от пола до потолка — стеклянная. Сквозь стекло видно, как садятся и взлетают самолёты. Можно сидеть в креслах и ждать тех, кто возвращается из дальних странствий.

Но сейчас к стеклянной стене прилип туман. Ничего не было видно. И снова казалось людям, будто они — на дне туманного моря. Прячутся, как в аквариуме, за стеклом.

К полудню туман начал медленно редеть.

Два туриста сидели в креслах, как вдруг к ним подбежала Самба. Она заюлила возле их ног. Пучки шерсти на мордочке Самбы были расчёсаны и завязаны тонкими жёлтыми бантиками так, что освободились маленькие, будто шляпки гвоздиков, глаза. Конечно, бантики привязала Сильва.

А вот и она!

— Добрый день, Сильва!

— Добрый день.

Сильва сказала ещё что-то. Путешественники не поняли больше ни слова. Но догадались, что Сильва и Самба тоже летели куда-то дальше, да туман их задержал. Как и всех.

Но вот по радио попросили приготовиться к посадке пассажиров, летящих на Прагу. Наши туристы встали. Прага. А затем Москва! Из Москвы в Ереван — на поезде.

На нескольких языках объявили, что скоро полетит самолёт и на Афины, в Грецию.

И тут Сильва вскрикнула:

— Мама!

Туристы переглянулись. Нет! Не может быть! Она вскрикнула это по-армянски. Да, да! Оба туриста не поверили своим ушам.

Мама Сильвы сидела в кресле неподалёку, и девочка побежала к ней. Как видно, хотела сказать, что их самолёт вот-вот полетит. Не улетел бы без них и без Самбы!

Туристы побежали за Сильвой.

— Простите, — сказал один, — простите, нам кажется…

— Кажется, — перебил его товарищ, — Сильва сказала по-армянски: «Мама».

Женщина вскочила с кресла, в волнении схватила туристов за руки и закричала тоже по-армянски:

— О, вы из Армении?

— А вы, а вы? — спрашивали её.

Радио повторило, что пассажирам на Прагу пора в самолёт.

— Я тоже армянка, — говорила женщина, не отпуская туристов. — Подумайте, какое несчастье — всю дорогу, всю ночь быть вместе и не сказать друг другу ни слова! А теперь, за минуту до полёта… Какой ужас, какое горе!

Она не спрашивала, она спешила рассказать о себе.

Когда-то давным-давно, когда турки из-за гор набегали на богатые долины Армении, жгли дома и убивали людей, её родители бежали в Грецию. Много армян рассеялось по свету. В Греции она родилась и выросла. Беженцам там жить трудно. И однажды, отчаявшись, она уехала с подругой в Бразилию. Ведь всегда кажется, что счастье далеко…

Теперь вот, за много лет, она собралась навестить родных в Афинах. Отец Сильвы с утра до вечера на работе. Дом будет на замке. Пришлось и Самбу брать с собой. Сильва её очень любит.

— А Сильва родилась в Бразилии?

— Да… Но первое слово, слово «мама», она сказала по-армянски. На родном языке.

Самолёт, вылетающий на Прагу, уже завёл моторы. Женщина, и Сильва, и Самба проводили двух туристов до взлётного поля. Они как взялись за руки в аэропорту, так и не разжимали их. Ах, как хочется расспросить про родные края! Но время не остановишь.

Женщина стояла у края взлётного поля и плакала. Сильва махала рукой. Самба преданно виляла хвостом и смотрела неподвижными глазами вслед людям, которые почему-то уходили.

А туристы кричали, пока их голоса ещё были слышны в шуме самолётных винтов:

— Приезжайте домой! Приезжайте домой!

И домом тут был не крошечный кусочек пространства и воздуха, накрытый крышей. Не две и не три комнаты за дверью. Домом была родная страна.

Хорошо путешествовать. Но у каждого на земле есть край, о котором везде помнит сердце и к которому оно отовсюду рвётся. И счастье, если навстречу сердцу летит родная земля.