Из несчастного детского тела.


Бог на миг прекратил нашу Землю вращать

Под ногами толпы многоликой.

Негодяй посмотрел, ухмыляясь на мать,

В ожидании женского крика.


Он истерику ждал, а в ответ – тишина,

И, казалось, расстроен немножко.

Вдруг опасность презрев, налетела она

На него, словно дикая кошка.


Он желал, чтоб она утонула в слезах

Над проткнутым младенческим телом.

Вместо этого гаду вцепилась в глаза,

Озверевшая женщина смело.


Негодяй заревел, словно раненный зверь,

Завизжав, как свинья на закланье.

Никого он уже не обидит теперь,

Получив слепоту в наказанье.


Запоздало явился немецкий солдат.

Словно улей толпа загудела.

Озверевшую мать усмирил автомат,

Решетом, сделав женское тело.


Близ младенца упала с глазами в руках,

И держала их цепко ногтями.

У садиста на впалых небритых щеках

Кровь была, плоть висела лаптями.


Я вернулась домой, не пошла в юденрат,

И дрожу до сих пор от волненья.

Пусть незрячим живёт, если выживет, гад.

Будет смерть для него как спасенье.


Сколько мук, сколько вложено сил, наконец,

Чтобы выкормить, вырастить сына.

В результате нелепый и глупый свинец

Посылает в ребёнка вражина.


Человек не способен ребёнка убить,

Оправдания нелюдям нету.

Оборвать эту тонкую нежную нить

Между прошлым и будущим света.


29 ноября 1941


Я уже побывала в кромешном аду,

И дошла до последнего круга.

Не надеялась я, что обратно приду,

И трясусь до сих пор от испуга.


Это началось, кажется, третьего дня,

Полицаев толпа налетела.

Стали всех обитателей гетто сгонять,

В чём стояли на Лудгас иела.


Нас, поставив в колонны, погнали вперёд,

По бокам автоматчики с псами.

Еле-еле шагал, замерзая, народ,

Грязный снег, приминая ногами.


У ворот Витька Айрас – садист и нахал

Наблюдал. Ухмылялся подонок.

Зорко глядя на нас, от толпы отделял

Молодых симпатичных девчонок.


Мы стояли как стайка замёрзших пичуг,

Все красивые, словно принцессы,

Наблюдая, как гонят детей и старух,

Обречённых, к Румбульскому лесу.


Мимо нас проходили с мольбой старики,

Престарелый знакомый портняжка,

Пожилой инвалид без ноги и руки

Ковылял на своей деревяшке.


Лай собак заглушал крик старух, детский плач.

Витя Айрас стоял рядом с нами.

С наслажденьем смотрел на евреев палач,

Улыбаясь одними губами.


Предвкушая расправу, доволен был гад,

Потирал с нетерпением руки.

Растянулся на добрую милю парад

Обречённости, скорби и муки.


Подкатил грузовик, стал бензином чадить.

Стали кашлять девчонки от дыма.

Начинали, как вещи их в кузов грузить,

А меня посадили в кабину.


Я понять в тот момент не могла почему,

Мне оказана почесть такая.

Грузовик покатил в предрассветную тьму,

От кишащей толпы отдаляясь.


За рулём Герберт Цукурс сидел предо мной.

Вы спросите любого мальчишку

Про него, он ответит, что это герой,

Знаменитый наш Чкалов латышский.


Он весь мир облетел, видел много столиц:

Вену, Рим, Будапешт и Варшаву.

А теперь стал шофёром у злобных убийц,

И девчонок везёт на расправу.


Наблюдал за девчонками зоркий конвой,

Очень бдительны были мужчины.

Чтоб не вздумали девки, рискуя собой,

На дорогу попрыгать с машины.


Особняк трёхэтажный белел впереди –

Штаб злодеев на К. Вольдемара.

Мне казалось, что сердце не бьётся в груди,

Ожидая начало кошмара.


Стала в кузов залазить хмельная братва.

Будто девушки это не люди.

Их кидали на землю как груз, как дрова,

Гогоча и хватая за груди.


Нас загнали в большой полутёмный подвал.

Посредине «буржуйка» горела.

Из окошка вверху свет едва проникал,

Согревалось продрогшее тело.


Мы у тёплой печурки стояли вокруг,

Стали даже чуть-чуть согреваться.

Я смотрела на этих несчастных подруг,

Было всем по шестнадцать, семнадцать.


Все девчонки красавицы, как на подбор,

Все свежи, все скромны, все невинны.

Было ясно, что нас привезли на позор

Для забавы похабной скотины.


Стоит жизнь две копейки во время войны,

А евреи дешевле, чем мухи.

Захотелось отведать парням свежины,

Надоели портовые шлюхи.


Заглянул на мгновение Виктор Айрас,

Видно мерзость задумала банда.

Вероятно, хотят надругаться не раз,

Потому, что кормили баландой.


Исходила от варева сильная вонь,

Словно сварена мёртвая туша.

А потом в животе ощущали огонь

Те, кто эту похлёбку покушал.


Я присела к буржуйке, раздула огонь,

И подбросила в печку дровишки.

Чтоб согреться, к металлу прижала ладонь.

Дверь открылась, ввалился парнишка.


Рассмотрел всех девчонок, поставив их в ряд,

Все смущались под взглядом нахала.

Он потом отобрал двух красивых девчат,

И увёл за собой из подвала.


Возвратились девчонки всего через час,

Все в слезах, и изорванных платьях.

У одной были синие губы и глаз,

Будто девушек сняли с распятья.


Мы несчастных пустили погреться к печи,

Я из носа им кровь вытирала.

Двух других потащили наверх палачи,

А одна очень сильно кричала.


Эта рыжая бестия приняла бой,

И сражалась как дикая кошка.

Негодяя ударила больно ногой.

Он взбесился, поставил подножку.


Повалил, отлупил, за косу поволок,

Вдруг она укусила колено.

Он взревел, тут раздался короткий хлопок,

И она замолчала мгновенно.


Покраснел от крови, на затылке берет,

И девчонка скончалась без звука.

А детина направил на нас пистолет,

И сказал: - будет прочим наука.


Он Рыжуху велел закопать во дворе

Двум парням, что его охраняли.

Пистолет незаметно уснул в кобуре.

Парень двинулся к чёрненькой крале.


С этой девушкой делал он всё, что хотел,

Без насилия и принужденья.

Так поспешный жестокий циничный расстрел

На неё произвёл впечатленье.


А обратно девчонку верзила принёс,

Положил на полу перед нами.

Побледнела она, даже не было слёз,

И смотрела пустыми глазами.


Покорившись, девчонки потупив глаза,

Шли наверх по ступеням позора.

На дрожащих от страха ногах, и в слезах

Возвращались оттуда не скоро.


Эти оргии их превращали в старух,

Их наверх многократно таскали,

Превратив в подзаборных потерянных шлюх,

Но ни разу меня не позвали.


Я никак не могла объяснить феномен,

Почему не ведут на глумленье.

Наконец наступил этот страшный момент.

Я шагала по скользким ступеням.


В кабинете одном был устроен бордель,

Тело всё от испуга трусило.

Вся в крови на кровати лежала постель,

Было гадко, и чуть не стошнило.


Я печальные мысли пыталась прогнать,

Но в сознании всплыла картина,

Как швыряет на грязную эту кровать

Озверевший от водки детина.


Надругательства рок закружил надо мной,

Все мечтанья и девичьи грёзы,

Превращались в завядший букетик с судьбой,

Сапогами затоптанной розы.


Я наивной была, и хотела любить,

А в итоге позор, униженье.

Доведётся мне горькую чашу испить –

Замечательный дар в день рожденья.


Знаю я, что не будет свечей и тортов,

Хоть исполнилось нынче семнадцать.

Замечательный повод для пьяных скотов,

Надо мной в этот день надругаться.


Было сумрачно, в комнате выключен свет.

Я услышала скрип половицы.

Из угла приближался ко мне силуэт.

Рассмотрев, я увидела Фрица.


Он напротив стоял, и сверкнули глаза,

Осветив полумрак кабинета.

Он был трезв абсолютно, и тихо сказал:

- Мне не нравится комната эта.


Он шагнул в коридор, и с собою позвал.

Я за ним семенила печально.

Мы попали в просторный и убранный зал,

В центре столик под люстрой хрустальной.


Белоснежная скатерть, китайский фарфор,

В дивной вазе фиалок букетик.

Антикварный подсвечник, хрусталь, мельхиор,

Роскошь царская в каждом предмете.


Я от вида еды захлебнулась слюной.

С бутербродами блюдо стояло,

Мясо, овощи, рыба, креманки с икрой,

И других разносолов немало.


На столе возвышалась бутылка вина,

Мне казалось, что это «Мадера».

Я забыла, что рядом бушует война,

Патефон создавал атмосферу.


Фриц галантно меня усадил на диван,

Извлекая из верхней одежды.

Мне казалось, что я попадаю в капкан

Сладкой жизни, напрасной надежды.


Я, привыкшая к роскоши с юных ногтей,

С детства была осыпана златом,

Но по милости злобных двуногих зверей,

Постепенно катилась к закату.


Я до края дошла, дальше нету пути,

Нет возврата из ямы могильной.

Со звездою Давида на левой груди

Беззащитна, бесправна, бессильна.


Каждый может ударить, толкнуть, оскорбить,

Нанести мне сердечную рану.

Надругаться, а если захочет – убить,

Я жива по случайности странной.


Мне ложиться в могилу настала пора,

Я готова с судьбою смириться.

Для чего этот стол, свечи, рыба, икра

И надежды, которым не сбыться.


Для чего этот пир, за стеною чума,

Запах крови в тифозном бараке.

Хохоча, над планетой кружит Сатана,

Рвут девчонок на части собаки.


Я об этом спросила его напрямик,

Посмотрев на него обречённо.

Он сказал, перейдя на латышский язык,

Бархатистым своим баритоном:


- Мне обидно, но ты, безусловно, права –

Я мерзавец, злодей и ублюдок.

Ты поешь, не возможно такие слова

Воспринять на голодный желудок.


Только ешь осторожно, голодным кишкам

Не на пользу обильная пища.

Даже самый последний подонок и хам

Для себя оправдание ищет.


Ты не думай, что я оправдаться хочу,

Ты не падре, и мы не в костёле.

Я не каюсь как грешник, поверь палачу,

Я душевной не чувствую боли.


Бог нам силу даёт, «Майн кампф» прочитав,

Я проникся нацистской идеей.

Жизнь меня научила, что Фюрер был прав,

И во всём виноваты евреи.


Алчность, сделав религией, гнусный народ,

Заразил Землю этой чумою.

И важнее становится личный живот,

Чем всеобщее счастье порою.


Сжав тисками Версаля, отродье иуд,

На колени поставить хотели.

Но могучих арийцев поднявшийся люд,

Показал нашу силу на деле.


Самый умный народ прозябал в нищете,

Ограничен в ресурсах, просторе.

Справедливости нет: мы сидим в тесноте,

А британцы – хозяева в море.


Недоумкам славянам досталась земля,

Этим жалким пьянчугам ленивым.

Полноводные реки, леса и поля,

И луга заливные, и нивы.


Не умеют работать они, дураки,

Мятежи постоянно, раздоры.

Им без нашей толковой хозяйской руки

Не освоить такие просторы.


А пархатый народ держит нити в руках,

Управляя финансовым миром.

Потерявшие совесть, забывшие страх,

Кровь народа смакуют вампиры.


От того проливаю еврейскую кровь,

Правда жизни в стволе пистолета.

И рука не дрожит, убивая жидов,

Очищаю от скверны планету.


Ясен путь, потерял я, однако покой,

И в силки угодил словно птица.

Довелось повстречаться с Амура стрелой,

И в еврейку по уши влюбиться.


Я мечтаю, чтоб ты полюбила меня.

Даже если б случилось такой,

Всё равно не избавиться мне от огня,

Ничего наши чувства не стоят.


Мы рабы обстоятельств, игрушка богов,

Или Дьявола верные слуги.

Под влиянием мантры бессмысленных слов,

Совершаем пустые потуги.


И не важно кто в руку вложил пистолет,

Богу ты или Дьяволу служишь.

Нету белого цвета, и чёрного нет,

Неизвестно что лучше, что хуже.


Ты считаешь, что Бог у тебя за спиной,

У меня Сатана за плечами.

Люди гнусности днём совершают порой,

А любви предаются ночами.


Нету светлых людей, нету тёмных людей,

Словно зебры, мы все полосаты.

Без источника света не видно теней,

А евреи во всём виноваты.


Я служу Люциферу, и этим горжусь,

Тёмный рыцарь, и это приятно.

Лишь одно нагоняет неясную грусть,

Что имею я светлые пятна.


Яркий луч освещает пятно темноты,

Для меня это слово проклятье.

Я открою секрет – это пятнышко ты,

И его не желаю терять я.


Сколько помню себя, я к тебе приставал,

Был, наверно, несносным и грубым.

Только я до безумства тебя обожал,

И мечтал целовать твои губы.


Для тебя я хотел быть отважным как лев,

И для этого дрался с парнями.

Думал это пройдёт, но потом повзрослев,

Наслаждался своими мечтами.


Много девок попортил, и дам охмурял,

Набегала волна вожделенья.

Но всегда вместо них я тебя представлял,

Это стало моим наважденьем.


А теперь ты всецело во власти моей,

Но, желая остаться мужчиной,

Я с тобой не хочу поступить как злодей,

И для этого есть две причины.


Образ твой постоянно меня согревал,

И его омрачать не желаю.

Я всё время тебя от беды охранял,

И хочу, чтоб была ты живая.


Я парням наказал: если кто-то тебя

Тронет пальцем своим или словом,

Я порву. Знают руку тяжёлую, взгляд,

Я по стенке размажу любого.


За спиной у меня есть немало грехов,

Я покаяться в них не желаю.

Оправдание есть – мир наш грешный таков,

Управляемый правилом стаи.


А когда доведётся пред Богом предстать,

Я поведаю Господу смело,

Что любимую даму не стал предавать,

Совершив благородное дело.


И поэтому выпью сегодня с тобой,

И отметим твои именины.

А потом отвезу на машине домой.

За здоровье любимой фемины!


Он наполнил бокал золотистым вином,

И вздохнув, осушил его залпом.

Все продукты сложил мне в корзинку потом,

И пошёл из просторного зала.


8 декабря 1941


Дядю Мишу с женой увели на расстрел,

Лёва сам увязался за ними.

Оставаться один сиротой не хотел,

Он ребёнок и очень ранимый.


Никогда не видала ребёнка умней.

Сколько мир и наука теряет

От того, что немало умнейших людей

Погибают от рук негодяев.


К сожалению, с древних времён повелось:

Погибают невинные лица.

Я надеюсь, когда ни будь подлость и злость

К негодяям вернётся сторицей.


Вся Европа покрыта кровавым прудом,

Душ несчастных погибло так много.

Но предстанет злодей перед страшным судом,

И ответят за всё перед Богом.


24 декабря 1941


Пострадал дядя Миша и Лёва мой брат.

Голодаю, совсем ослабела.

Я сама перестала ходить в юденрат,

Нету силы, и что мне там делать.


Уменьшалось всё время под гетто земля,

Стало гетто шагреневой кожей.

Всё плотнее и туже сжималась петля,

Скоро вовсе исчезнет, похоже.


Много новых людей появляется тут,

Стариков, доходяг, инвалидов.

Из Литвы, из Германии, Польши везут

Тень людей со звездою Давида.


Я взяла двух старушек себе на постой,

Постучавших мне в двери под вечер.

Пусть живут, мне не жалко, хоть дом не пустой.

Об оплате не может быть речи.


Чем способны они заплатить за жильё?

Их из Польши везли, в чём стояли.

Я дала им одежду свою и бельё,

Благодарно они принимали.


Их змеиный шипящий язык знала я.

Будет мне хоть не так одиноко.

Постепенно исчезла вся наша семья

Под ударами страшного рока.


А недавно Сусанна ушла на базар,

И пропала, ни слуха, ни духа.

Может где-то с бедняжкой, случился удар,

Или просто замёрзла старуха.


В доме холод ужасный, не греет камин,

Мы спалили всю мебель и книги.

Никогда не бывало таких лютых зим,

Страшный холод на улицах Риги.


Замерзают мозги, стужа бьёт по виску,

Нас мороз изживает со света.

Я от пола с трудом оторвала доску,

Но пилить на дрова силы нету.


Существует ли горе сильней, чем война,

И страшней чем еврейское гетто?

Как Наташка, схожу постепенно с ума,

С этим сладить, желания нету.


Для чего Бог послал нам такое житьё,

Не давая для этого силы?

Поскорее бы просто упасть в забытьё,

Или сразу, без муки в могилу.


1 января 1942


В новогоднюю ночь появился солдат,

И с похабной зловещей ухмылкой,

Заявил, что меня отведёт в юденрат.

Там увидела Фрица с бутылкой.


Он сказал, что намерен встречать Новый год

С той, что была всегда ему мила.

Стал меня убеждать, что теперь он не тот,

И просил, чтоб обиды забыла.


Что готов накормить, обогреть, приласкать.

Посидим, мол, как белые люди.

Если я соглашусь разделить с ним кровать,

То раскаянья в этом не будет.


Он, казалось, не лгал, говорил горячо.

Я стояла, застыв у порога.

Он ко мне подошёл и обнял за плечо,

Даже стало теплее немного.


Испарился, оставив вдвоём, конвоир.

Фриц прижался ко мне как котёнок.

Он не стал надевать офицерский мундир,

Чтоб забыла, что он не ягнёнок.


Этот злобный нахальный коварный шакал,

Притворяясь невинной овечкой,

Мускулистой рукой очень нежно обнял

И одел мне на палец колечко.


Он наверно решил, что теперь он герой,

Только план оказался провальный.

Это стало ошибкой его роковой,

Я узнала кольцо моментально.


У меня был на это намётанный глаз.

Совершил он невольно промашку.

До войны показала мне этот алмаз

По секрету подруга Наташка.


Нет похожих колец, у камней есть лицо.

Если в лупу его разглядели,

Ювелир непременно узнает кольцо

Среди сотен похожих изделий.


Отличается всё и литьё, и печать,

И огранка, и паве, и сколы.

Руку мастера просто по камню узнать,

И видны ювелирные школы.


Не снимала подруга с руки оберег,

Обретя перед самой войною.

Был влюблён, и на палец одел ей Олег,

Предложение, сделав весною.


Обвенчавшись, он вскоре ушёл воевать,

Возле юбки сидеть не пристало.

А невеста осталась рыдать и страдать,

Даже счастье любви не познала.


В сентябре я с Наташкой встречалась не раз,

И она, как и все, голодала.

Но на пальце всегда был заветный алмаз,

И она бы его не продала.


Потому, я сорвала колечко с перста,

Оттолкнула нахального Фрица,

И спросила: - ответь мне, где девушка та,

У которой отнял ты вещицу?


Я кричала и била его кулачком,

Обвиняла в убийстве подонка.

Он стоял, растерявшись, мочал, а потом

Лепетал: - я не трогал девчонку.


Мне кольцо для подарка отдал капитан,

За бутылку баварского пива.

Он смеялся, что девка плясала канкан,

И была с ним довольно игрива.


Что он сделал с девчонкой, не ведаю я.

Для войны ты излишне ранима.

Извини, я не знал, что подруга твоя

Так тебе дорога и любима.


Он коснулся руки, я вскричала: - Не трожь,

Так чернить человека не гоже.

Я уверена: это бесстыдная ложь.

И ударила Фрица по роже.


Разъярённая словно косматый медведь,

Я ногтями царапала гниду.

Он пытался цепочку на шею надеть

Со знакомой звездою Давида.


Эту звёздочку брату вручил мой отец,

Меньше года тому в день бар-мицва.

Я узнала её, а сегодня подлец

Предлагает мне эту вещицу.


Как же так, на осколки разбился бокал?

Только жизнь до обидного тонка.

Брат бы много научных теорий создал,

Если б не было в мире подонков.


Сколько умных голов повстречалось мечам,

Архимедов и гениев разных.

Почему позволяет Господь палачам

Разносить по планете заразу?


Фриц стоял как побитый хозяином пёс,

И выслушивал женские вопли,

Прикрывая платочком расквашенный нос,

Вытирая кровавые сопли.


Фридрих снова и снова твердил о любви,

Хоть лицо и болело прилично.

Руки Фрица испачканы были в крови,

Это было вполне символично.


- Украшенья, еда, - я сказала в сердцах, -

Всё, что ты предлагаешь так страстно,

Перепачканы кровью подруги, отца,

И других иудеев несчастных.


Ты не сможешь подарками смыть эту кровь,

Не нужны мне твои угощенья.

Позабудь это чистое слово «любовь»,

От меня не получишь прощенье.


Всё, что ты отобрал у голодных людей,

Учиняя над ними расправу,

Не возьму ни куска, сам всё кушай и пей,

Или выбрось и вылей в канаву.


Озверел от моей непреклонности Фриц,

И цинично промолвил: - Малышка,

Не таких я встречал непокорных девиц,

И тебя обломаю, глупышка.


Он, за руки схватив, повалил на диван,

Неожиданно быстро и дерзко.

Разорвал мне бельё, обнажив нежный стан,

Это было и больно и мерзко.


На меня повалившись, не дал мне вздохнуть,

И хрипел, улыбаясь довольно.

Что, порвав, что, сорвав, обнажил мою грудь,

Это было противно и больно.


Он зубами вцепился в девичий сосок,

И кусал с наслажденьем садиста.

Мне казалось, сейчас он откусит кусок,

Что ещё ожидать от фашиста.


На бедре у меня появился синяк,

Были цепкими пальцы мужчины.

Успокоилась вдруг неожиданно я,

Ноги сжались сильнее пружины.


Я была в положении этом не раз,

Манит всех моё юное тело.

Овладеть попытался уже ловелас,

Я тогда защититься сумела.


Но сейчас откусить не получится ус,

Мы не в гуще людей в ресторане.

Это был бы наверно последний укус,

У него парабеллум в кармане.


Он, любуясь собой, не простит мне вреда,

Моментально наступит расплата.

Как подруга уйду, не оставив следа,

Жизнь еврейки не стоит и лата.


Я забыла про Фрица, не чувствуя страх.

Позабыв про возмездье нагана,

Что есть силы, насильника врезала в пах.

Он завыл и свалился с дивана.


Фриц лежал на полу, словно раненый зверь,

Он был жалок, похож на шакала.

Я надела пальто и направилась в дверь,

А в дверях, обернувшись, сказала:


- Что же ты приуныл, и желания нет?

Я не вижу любовного рвенья.

Может мне подождать? Доставай пистолет,

Отомсти за своё униженье.


С пистолетом в руках ты конечно герой.

Я таких бью обычно по роже.

Чтобы мной овладеть нужно, вызвать конвой,

В одиночку ты сладить не сможешь.


Для тебя лучший выход – нажать на курок,

А иначе узнает всё гетто,

Что девчонка тебе преподала урок.

На молву не наложишь запрета.


Все узнают, как Роза тебя отмела,

Словно сор, не считая мужчиной.

Если ты не стреляешь, тогда я пошла…

И шагнула в студёную зиму.


20 января 1942


Снег метёт на дворе, я осталась одна,

Говорить и писать нету силы.

Голод. Чаша страданий испита до дна,

Замерзают в сосуде чернила.


Помутился рассудок, замёрзли мозги,

Свечи кончились, кончилась пища.

Окна льдом затянуло, не видно ни зги,

Тараканы голодные рыщут.


Я лежу на кровати в двух парах пальто,

Сердце тонет в тоске и печали.

Тихо в доме, внизу не шагает никто,

Две старушки недавно скончались.


1 февраля 1942


Фриц вчера, проходя, прошептать мне успел

Пару слов, но понять я сумела,

Что сегодня меня поведут на расстрел.

Я в подушку всю ночь проревела.


Неужели и, правда, так близок конец?

Я пишу так спокойно о казни.

С неизбежным смерюсь, не увидит подлец

Слёз, стенаний, мольбы и боязни.


Не потупив глаза, гордо встречу беду,

И надеюсь, что хватит мне силы.

Я последних пол года в кромешном аду,

И меня не пугает могила.


Я повешу на шею заветный кулон,

Он пустой, как и сердце девчонки.

С ним меня увезёт перевозчик Харон

На изношенной утлой лодчонке.


Безусловно, обидно семнадцати лет,

Полной сил и энергии юной,

Умирать, не увидев фактически свет,

Покидать наш залив, наши дюны.


Покидать Даугаву, маяк, милый плёс,

Парк зелёный, Соборы, музеи.

От того, что какой-то взбесившийся пёс

Невзлюбил почему-то евреев.


Я с утра заплела аккуратно косу,

И сменила косынку на шляпу.

Скоро буду валяться в холодном лесу,

Где наверно покоится папа.


Где покоится Лёва и дядя Давид,

Наш раввин с милой дочкой Маринкой.

Дядя Миша с женой и сосед инвалид,

Что чинил каблуки на ботинках.


Очень много евреев покоится там,

И знакомых, и незнакомых.

Скоро этой игры заключительный тайм.

Ровно в полдень я выйду из дома.


Я поглубже в сундук запакую тетрадь,

В ней сомненья и девичьи грёзы.

Может кто-то сумеет дневник прочитать

И помянет завядшую Розу.


Часть 2 Из ада в рай


Дочитав до конца, прослезился Абрам,

Вспоминая прекрасную Розу.

Представляя, как сказочный девичий стан,

Замерзает в яру от мороза.


Он на фронте увидел немало смертей,

Прошагав от Москвы до Варшавы.

И не раз тосковал на могилах друзей,

А теперь потерял и любаву.


Эту девушку он полюбил всей душой.

Грёзы были похожи на сказки.

Для неё был готов на поступок любой,

Без неё мир утратил все краски.


Появилась бутылка в дрожащих руках,

Что обычно не любят евреи.

Он налил для чего-то в стакан коньяка

И глотнул, моментально хмелея.


Как ни странно о горе он стал забывать,

Вспоминая об этом подспудно.

Не снимая одежды, свалился в кровать,

И проспал до утра беспробудно.


Он с тоскою смотрел на кулон талисман,

Вспоминая всё время про Розу.

Помогал с каждым разом всё меньше стакан,

И пришлось увеличивать дозу.


Он не пил никогда, презирал алкашей,

Но немного легчало от браги,

Отправляя от злости в расход латышей,

Дезертиров, и даже бродягу.


Он не помнил уже то, что он комендант,

По башке словно били прикладом.

Но однажды пришёл поутру адъютант,

И к нему обратился с докладом:


- Перестал по ночам зажигаться маяк.

Старшина шёл узнать, в чём там дело.

Он увидел, что умер смотритель рыбак,

Рядом с ним было женское тело.


Повезло старшине, что была темнота –

Плохо видно, что стало с телами.

Обнаружил служивый в том месте кота,

С голубыми как небо глазами.


Говорил старшина, что не просто понять,

От чего вся постель в красных пятнах.

А ещё на столе обнаружил тетрадь,

Всю в каких-то значках непонятных.


Глянув буквы, Абрам вдруг издал громкий крик,

До того был знаком этот почерк.

Хмель из глупых мозгов улетучился вмиг.

Он узнал их из тысячи прочих.


Он, волнуясь, схватил голубую тетрадь.

Сел за стол, солнце было в зените.

И покушать, забыв, стал курить и читать,

Понимая слова на иврите.


Дневник Розы Гринберг

(Перевод с иврита)


15 Февраля 1942


Я открыла глаза, было очень темно.

Рядом печка – буржуйка трещала.

Всё кружится, как будто я пила вино,

Приподняла своё одеяло.


Я одета в какой-то цветной балахон,

Всюду строчка видна кружевная.

Мне уютно тепло, только, кажется он –

Это чья-то сорочка ночная.


Никогда не носила чужое бельё,

Не любила чужие постели.

И другим надевать не давала своё,

Щепетильна всегда в этом деле.


Незаметно стихал в голове ураган,

Прояснялось немного сознанье.

Я схватилась за грудь, не найдя талисман,

Погрузилась в воспоминанье…


Как нашкодивший кот Фриц стоял визави,

И разглядывал голое тело.

Со слезами в очах он молил о любви,

Обещал уберечь от расстрела.


Я совсем не стеснялась своей наготы,

И сказала ему, не робея:

- Не за доблесть тебе нацепили кресты,

А за смерти невинных евреев.


Можешь ты надругаться, способен убить,

Я готова к жестокой расправе.

Чем такого слюнтяя как ты полюбить,

Лучше сдохнуть в холодной канаве.


Вспоминала, как мир погружался во мрак,

Я тонула в подземном чертоге.

Отдаляется лай озверелых собак,

И двуногих, и четвероногих.


Постепенно умолкло журчание вод,

Растекались кровавые реки.

Стало тело девичье холодным как лёд,

И закрылись замёрзшие веки…


Что случилось, где я? Ничего не пойму,

Свет едва проникает в темницу.

Вдруг какая-то тень показалась сквозь тьму,

Я услышала скрип половицы.


- Ты не спишь? – человек осторожно спросил,

И поправил на мне одеяло.

Но ответить ему просто не было сил,

Я вопросы ему прошептала:


- Кто ты? Что за гудки вдалеке?

Кто надел на меня эту тряпку?

- Я Андрэ, ты лежишь у меня в маяке,

Расскажу всё тебе по порядку.


Я с холма наблюдал, взяв бинокль морской,

Грязь месили продрогшие ноги.

Вас из гетто вели, будто скот на убой,

Вы безропотно шли по дороге.


Я смотрел, как нагую толкнули в овраг,

Не желая потратить патроны.

Реагировал смехом подвыпивший враг

На стенания, крики и стоны.


Я всю ночь провозился в глубоком яру,

Шевелилась земля и гудела.

Среди трупов тебя отыскал поутру,

И извлёк бездыханное тело.


Не сезон для прогулок в ночи нагишом

В феврале под дождём моросящим.

Я накрыл твоё тело рыбацким плащом,

Защитив от ветров леденящих.


Ты уже не могла ни стонать, ни дышать,

И сердечко почти не скучало.

Мне пришлось осторожно тебя спеленать,

Я не помню, где взял одеяло.


Я доставил тебя на старинный маяк.

Ты жива, я тебя отогрею.

Мне иначе спасти не удастся никак,

Здесь почти не осталось евреев.


Я поклялся себе в ту проклятую ночь,

Что спасу от любого мороза.

Все преграды и козни смогу превозмочь,

Отогрею прекрасную Розу.


- А откуда ты знаешь, что Розой зовут?

Разве мы были раньше знакомы?

- Я рыбак, и частенько похаживал тут,

Приносил свой улов прямо к дому.


Ты по саду обычно гуляла одна,

И держала тетрадку под мышкой.

Тут высокий маяк осветила Луна,

И взглянув, я узнала парнишку.


Я не знала, что имя у парня Андрэ.

Он нелеп, нос расплющен по-бычьи.

Абсолютно невзрачен, а рыбье амбре

От него исходило обычно.


Пред глазами всплывал мой цветной балахон,

Я на обе щеки покраснела.

И смутилась, умолкнув, подумав, что он

Одевал обнажённое тело.


Сердце билось в груди, колотясь о ребро.

Что себе возомнил он, не знаю.

Чем придётся ему заплатить за добро,

Стало жутко, платёж представляя.


Предо мной промелькнула судьба колобка.

Зайцы, волки, медведи в берлоге.

Я опасности все избежала пока,

Но похоже лиса на дороге.


Я ушла от жуира, любителя тел,

Пьеру я не поддаться сумела.

Я видала, как он вожделенно хотел

Записать в свой актив моё тело.


А потом был Абраша, любимец отца,

Будто шмель увивался всё лето.

Он на фронте и я избежала венца,

Хоть меня он любил беззаветно.


А фашисту сказала решительно: - нет, -

Оттолкнула проклятого гада.

Не взяла из кровавых ладоней букет,

И отвергла исчадие ада.


А теперь на пути возникает рыбак,

И его примитивная ласка.

Я во власти его, а за стенами враг,

И, похоже, кончается сказка.


Вот подходит к кровати нелепый чурбан.

Очи бегают, он что-то ищет.

Вот сейчас он обхватит мой девичий стан,

И накроет огромной лапищей.


Он вдруг резко шагнул, и присел на кровать.

Я не поняла, что это было.

Он в обложке лазурной подал мне тетрадь,

С нею ручку с пером и чернила.


Эта страсть к дневникам не известна друзьям.

Я заполнила эту страницу

Он, как знал, что подарку обрадуюсь я,

И решил позабавить девицу.


20 Февраля 1942


Мне чуть легче, и я свои мысли пишу,

Слышны скрипы пера по бумаге.

Удивляюсь, что думаю я и дышу

После ночи в холодном овраге.


Мой спаситель, тюремщик, сиделка – Андрей

Весь пропитанный запахом моря,

Мне под вечер поведал о жизни своей,

О потерях, лишениях горе.


Как отец самовольно покинул корвет,

И посватался к юной рыбачке.

Но бедняга, неполных семнадцати лет,

Умерла от родильной горячки.


Он младенца растил и воспитывал сам,

Наказаньем и ласковым словом.

На баркасе своём поднимал паруса,

И всегда возвращался с уловом.


Промышлял камбалу, судака и лещей,

Сельдь солил, чертыхаясь угрюмо.

А морские дары, повзрослевший Андрей,

Разносил по домам толстосумов.


Но однажды Нептун старика потоптал,

Покружили несчастного черти.

Он, швартуя баркас, лёг на шаткий причал,

И уже не поднялся до смерти.


Сын отца уложил под могильной плитой,

Проклиная несчастную долю.

И остался один, словно перст, сиротой,

Как берёзка, стоящая в поле.


Он в открытое море пошёл пару раз,

Чтоб продолжить отцовское дело,

Подлатав рыболовную сеть и баркас,

Мимо мола, направившись, смело.


Из Андрэ получился плохой рыболов,

Не принял Симеон неумеху

В свой предел, скудным был у Андрея улов

Курам на смех, коту на потеху.


Но мечтал он порою являться в тот дом,

С даром моря в плетёном лукошке,

Где была вероятность увидеть мельком

Милый стан на садовой дорожке.


Он о девушке этой мечтал день и ночь.

Об объятиях ласковых Розы.

И хотел ей, когда ни будь чем-то помочь,

Защитив от жары и мороза.


Понимая, что вместе им быть не дано,

Не парят в небе рыбы как птицы.

Но не думать о ней он не мог всё равно,

Угораздило парня влюбиться.


Жил он в ветхой лачуге, вблизи маяка,

Был смотрителем дед в нём годами.

А когда тот скончался, сменил старика,

Зажигая маяк вечерами.


Мне об этом поведал Андрэ невзначай,

О нелёгкой судьбе сиротины.

Мы с ним вечером в сумерках сёрбали чай,

В освещении тусклой лучины.


Так наверно супруги влюблённые пьют,

Пред натопленным жарким камином.

В их жилище и душах покой и уют,

А за окнами ветер и льдины.


Только мы не супруги, и не влюблены,

И вообще мы почти не знакомы.

Мы несчастные жертвы кровавой войны,

Без свободы, Отчизны и дома.


Так случилось, что этот облезлый маяк,

Рай на фоне холодного яра.

Вспоминаю, как нас уводили в овраг,

Как овец бессловесных отару.


Я валялась в овраге в кромешном аду,

Среди трупов в могиле холодной.

А потом в маяке я лежала в бреду,

Но жива, и возможно свободно.


Вот в последнем не очень уверена я,

Может быть, я у дьявола в пасти.

Беззащитна, слаба, без одежды, белья.

У какого-то парня во власти.


Нужно кушать, набраться немножечко сил,

А потом убежать от Андрея.

Правда, вряд ли он лгал мне, когда говорил,

Что охота идёт на евреев.


От рассказов, как их предают за паёк

Пробегали разряды по коже.

Не советовал он выходить за порог,

Приближаться к окошечку тоже.


Может он нагоняет умышленно страх,

Превратив это место в темницу.

Рад, что может держать как добычу в руках,

И использовать хочет девицу.


Может, лучше бы было погибнуть с отцом,

Погрузиться навек в преисподнюю.

Не сидела бы нынче пред этим юнцом,

Беззащитна, в каком-то исподнем.


- Для чего ты меня из могилы извлёк? -

Я спросила его напрямую.

Откопал, отогрел и к себе приволок,

Держишь в клетке почти что нагую.


Я ценю всё, что сделано было тобой,

Благодарна тебе за спасенье.

Но не очень хочу быть игрушкой живой,

И рабой твоего вожделенья.


Он к лицу моему, прикоснувшись едва,

Прядь со лба отодвинул десницей.

Посмотрел мне в глаза, и, не тратя слова,

Молча встал и покинул темницу.


Я лежу одиноко в ночной тишине,

И в душе недовольна собою.

Только слышу, как чайки скользят по волне,

И доносятся звуки прибоя.


Я металась во сне на кровати большой,

Наблюдая кошмарные сцены.

А Андрей в уголке охранял мой покой,

На охапке душистого сена.


А теперь он ушёл и куда-то пропал.

Я обидела юношу, злюка.

Рядом в печке буржуйке огонь догорал,

И меня как младенца баюкал.


22 Февраля 1942


Я проснулась, в окошке серебреный свет,

Согревал по-весеннему щёку.

Огляделась, Андрея по-прежнему нет,

Потянулась, вздыхая глубоко.


Было скучно, но днём появился Андрэ,

Весь взъерошенный, хмурый, небритый.

Он принёс мне уху и картошку пюре,

Я всё съела с большим аппетитом.


Он взглянул на меня, улыбнулся без слов,

И оставил мне спички и свечку.

А потом внёс приличную вязанку дров,

Распалил охладевшую печку.


Прометея подарок в печи запылал,

Сразу стало тепло и уютно.

Пред глазами вставал пароходный причал,

Вспоминались отец и каюта.


Это были последние мирные дни,

И последние проблески счастья.

А потом появились враги, и они

Нашу жизнь разорвали на части.


1 марта 1942


Я лежу одиноко в коморке своей.

День пришедший и прошлый так схожи.

Было грустно и сыро вчера от дождей,

Повторится сегодня всё тоже.


Так я думала утром, и ждала беды,

Только день стал приятным сюрпризом.

Он наполнился плеском горячей воды,

Исполнением женских капризов.


Близ кровати стоял небольшой чемодан,

Я его осторожно открыла.

В нём лежали бельё и цветной сарафан,

Полотенце, расчёска и мыло.


Я о ванне и душе мечтала порой,

Сколько времени тело не мыто.

Появились ушаты с горячей водой,

И огромных размеров корыто.


Я в своём дневнике не могу передать,

Как от радости вспомнила тору.

Словно с неба сошла на меня благодать,

И проникла мне в каждую пору.


Оживляла вода, как целебный бювет,

И текла по груди, по колену.

Очищение тела и дум в голове

Ощущала сквозь мыльную пену.


Много бань я видала по знатным дворам,

И не раз доводилось мне мыться

В гётеборгском басту́ и стамбульском хама́м,

В русских банях и саунах Ниццы.


Не в диковинках мрамор отелей любых,

Дорогие купальни в Лозанне.

Мыться в ваннах дворцовых из кранов златых,

Много хуже, чем в ржавой лохани.


Подставляю лицо под волшебный фонтан,

И другого блаженства не знаю.

Если б видел в корыте меня Тициан,

Написать бы хотел как Данаю.


Улыбаюсь, представив себе полотно,

Как Русалка встаёт из корыта.

Так из пены морской выходила давно

По песчаному дну Афродита.


Ручейки заструились по чистым щекам,

По лицу и по телу фемины.

Пряди мокрых волос прилипали к соскам,

И бокам обнаженной Ундины.


Полотенце коснулось горячей груди.

Встрепенулась, и жить захотела.

Наконец я согреться смогла изнутри,

Кровь свою, разгоняя по телу.


Об одежде подумал любезный Андрей,

Притащил целый ворох обновок.

Наготу захотелось прикрыть поскорей,

Стать уверенной девушкой снова.


Неуютно свою наготу ощущать,

И лежать в одеянии Евы.

Захотелось одеться, покинув кровать,

И ходить, как обычные девы.


Был бюстгальтер велик, подбирался на глаз,

Для груди слишком много простора.

А таких панталонов не носят сейчас.

Комбинация в самую пору.


Не смотря ни на что, угодил мне Андрей,

Я не знаю на что он готовый?

Как сумел раздобыть столько женских вещей

И белья, а тем более новых?


Он мужчина, конечно, и в моде профан.

Как старухе принёс панталоны.

И ему невдомёк, что зимой сарафан

Не подходит совсем по сезону.


Разве трудно понять, что чулки на ногах

Без подвязок не будут держаться.

От мужчин мало проку в тряпичных делах,

Дамы сами должны одеваться.


Только я всё равно благодарна ему.

Я обычною девушкой стала.

Всё что делает он с пониманьем приму,

Быть не вежливой мне не пристало.


3 марта 1942


Регулярно Андрей убирает за мной,

Каждый день мне приносит обеды.

Но при этом всё время молчит, как немой,

Будто скован молчанья обетом.


Он приносит мне воду, зубной порошок,

Но при этом молчит, словно рыба.

Наклоняясь, чтоб взять под кроватью горшок,

Надо мной нависает, как глыба.


Неулыбчив совсем и скупой на слова,

Весь какой-то печальный и хмурый.

Велика непомерно его голова,

Он нелепый, с нескладной фигурой.


В светло-карих глазах хладный отблеск луны,

И побитая оспою кожа.

Будто в нём отпечаток кокой-то вины,

Но меня уважает, похоже.


У него непричёсанный сумрачный вид,

Что-то есть неприглядное в виде.

Только мною, мне кажется, он дорожит,

Ненароком боится обидеть.


Близ меня три мужчины искали причал,

Все красивы, галантны и юны.

Пьер мелькнул как комета и сразу пропал,

Как снежинка в начале июня.


Предо мною Абраша колено склонил,

Было очень приятно и лестно.

Он жениться хотел, вероятно, любил,

Называя своею невестой.


Был вполне образован мой милый Абрам,

Мне рассказывал притчи и саги.

Где он нынче? Мотает его по фронтам,

Или сгинул в советском ГУЛАГе.


Он шатен, невысок, и немного рябой.

Я над ним насмехалась немного.

Окажись он сейчас предо мною живой,

С ним, наверно б пошла в синагогу.


Фридрих был белобрыс, с ясным небом в очах,

И гораздо нахальнее Пьера.

Но во мне вызывали и ужас, и страх

И глаза, и мундир офицера.


Он как кот свою мышь, развлекаясь, гонял.

Непокорность бесила беднягу.

Только гетто колючка спасала меня.

Он привёл от досады к оврагу.


Все они были чем-то чуть-чуть хороши.

Я искала любви настоящей.

А теперь, вероятно, все фибра души

Завоюет рыбак завалящий.


Несмотря на лукавство, на лесть и напор

Я невинность свою сохранила.

И никто овладеть не сумел до сих пор

Ни обманом, ни грубою силой.


Пусть Андрэ попытается силою взять,

Притязания встречу я смело.

В результате не девушка ляжет в кровать,

А холодное мёртвое тело.


8 марта 1942


Я сегодня видала, как лёг на постель

Солнца луч, и прошёлся по полу.

Услыхала я, как барабанит капель

За стеной по песчаному молу.


Март, вступая в права, как предтеча весны,

Обещал неплохую погоду.

Я окрепла, но мучили страшные сны,

И рвалась всей душой на свободу.


Может краски, напрасно сгущает Андрей,

И не всех перебили евреев.

Нету проку в убийстве невинных людей…

Только смысл не нужен злодею.


Как случилось, что немец к стенаниям глух?

И рутиною стала работа

По убийству беременных женщин, старух

Соплеменникам Гейне и Гёте.


Ну не может, имеющий сердце в груди,

Безразлично выслушивать стоны.

Если б мне не пришлось до оврага ходить,

Не поверила б в подлость тевтонов.


Из-за них мне приходится здесь прозябать,

Быть во власти безмолвного зверя.

Может плюнуть на всё, и куда-то сбежать,

В бескорыстность Андрея, не веря.


Сомневаюсь, что выпустит он из когтей,

Раз решил надо мной надругаться.

Состоялось бы это уже поскорей,

Я уже утомилась бояться.


Надоело! Сижу как затравленный зверь

Одиноко, в проклятой берлоге.

Вдруг я слышу, тихонечко скрипнула дверь,

Появился Андрей на пороге.


Две коробки лежали в могучей руке,

Необычным шуршаньем пугая.

Во второй был подснежников белых букет.

Я такие цветы обожаю.


Благодарна Творцу за такую красу.

Первозданное чудо природы,

Пред войной собирала в весеннем лесу.

Это были счастливые годы.


Ах! Подснежники, лучшие в мире цветы,

Хороши даже в лапах невежды.

В них печать непорочности и чистоты,

Предвкушенье весны и надежды.


Он коробки с дарами поставил на стол

И промолвил: - Есть повод прекрасный.

Поздравляют обычно прекраснейший пол,

Женский день – замечательный праздник.


Я ещё отойти не успела от сна,

На подарки смотрела спросонок.

Вдруг одна из коробок открылась сама,

Появился пушистый котёнок.


Я схватила его, и прижала к груди.

Он мурчит доверительно нежно.

На меня голубыми глазами глядит

Этот тёплый комок белоснежный.


А Андрей из картонной коробки извлёк

Замечательное угощенье.

Среди прочей еды был огромный пирог,

Фунт изюма и банка варенья.


Целый день мы смеялись и ели пирог,

Даже стало мне лучше немножко.

На коленях моих спал спокойно Пушок,

Так назвала я милую крошку.


Напряженье спадало, являлся покой.

Мы болтали с Андре целый вечер.

Я немного оттаяла мёртвой душой.

Догорая, оплавились свечи.


Оказался Андрей не такой уж и пень.

Намолчавшись, трещал как сорока.

Завершался мажорно сей праздничный день,

И не так было мне одиноко.


12 марта 1942


Вечных праздников в жизни, наверное, нет,

Фейерверк заменяет рутина.

Завершился салют, увядает букет,

Покрывает сердца паутина.


Каждый день вечерами с Андреем вдвоём

Мы читаем латышские книги.

Говорим обо мне, о войне и о нём,

О Москве, о Париже, о Риге.


Удивляюсь, как этот обычный рыбак,

Мог с таким интеллектом родиться.

Он умом мог, не глядя засунуть в башмак

И Абрама, и Пьера, и Фрица.


Он нигде не бывал, ничего не видал,

Нищета заковала в вериги.

Видел только баркас, паруса и причал,

Но запоем проглатывал книги.


Он не знал языков, лишь латышский родной,

И читал всё подряд с увлеченьем,

Но таким интеллектом блеснул предо мной,

Что пленил нестандартным мышленьем.


Что попало под руку, читал всё подряд:

Сказки, притчи, труды графоманов,

Исторический опус, научный трактат,

Переводы любовных романов.


Виллис Лацис недавно роман написал.

Коммунистом он был, комиссаром.

Символично что «Сын рыбака» он назвал,

Про обычного парня – Оскара.


Вечерами Андрей мне читал тот роман,

О страстях и любви настоящей.

Застилал мне сознание лёгкий туман,

И пленял этот голос манящий.


15 марта 1942


Я дневник свой писать начала по утрам,

Слишком много событий под вечер.

Днём и утром рыбак уходил по делам,

И не нужно использовать свечи.


А под вечер звучит в маяке баритон,

Не смолкал бы тот голос вовеки.

Умолкая, лишь только дурманящий сон

Мне смыкает усталые веки.


Каждый вечер такой же, какой был вчера.

Рыбака монотонное чтенье.

А потом я спала в забытье до утра

Без кошмаров и сновидений.


29 марта 1942


Воскресенье. Андрей среди белого дня,

Мне сегодня устроил купанье.

И в горячей воде так сморило меня,

Что чуть-чуть не заснула в лохани.


А потом я сама постирала бельё,

Непривычной занялась работой.

Неудобно, чтоб парень исподнее моё

Оттирал от невзрачных потёков.


Было пару служанок у нас пред войной

И, гуляя дорожками сада,

Наблюдала как старый садовник седой

Подстригает живую ограду.


Всем хозяйством у нас управлял мажордом,

А водитель встречал прямо в школе.

Не пришлось заниматься домашним трудом

И нажить трудовые мозоли.


Я к рукам трудовым относилась всегда

С уваженьем, без глупой гордыни.

А сегодня Андрей – добровольный слуга,

Не даёт мне трудиться поныне.


Но не в силах он мне всё подряд запретить,

И с улыбкой за всем наблюдает.

Я уже по утрам стала кашу варить,

Но пока что она подгорает.


Заявил мне на полном серьёзе Андрей,

От кастрюли её отдирая,

Что она от того стала только вкусней,

И искусней кухарки не знает.


Может лучше горелую кашу хлебать,

Как родник удивительно чистый,

Из ладоней, что хочется нежно лобзать,

Чем десерты из рук ненавистных.


Может правда, в меня он безумно влюблён,

Я к признанью морально готова.

Но о чувствах пока что не высказал он

Ни единого тёплого слова.


Я ответить на это готова ль едва,

Мне Андрей до сих пор неприятен.

А, возможно, любви ненавистны слова,

Сердца стук и без клятвы понятен.


Что-то нынче меня не туда понесло,

О любви говорю почему-то.

Хоть от гибели верной спастись повезло,

Но на сердце по-прежнему мутно.


Он всё так же как прежде невзрачен, нелеп,

Хоть меня не обидел поныне.

Может только лишь тот, кто безумен и слеп

Размечтаться об этом мужчине.


Как ни странно, но мне с ним вполне хорошо.

Как понять это диво не знаю.

Каждый вечер я жду, чтоб он снова пришёл,

И себя обмануть не желаю.


Как девчонка глупышка робею при нём,

Завивая на пальчике чёлку.

И без этого он по макушку влюблён,

Так зачем напрягаться без толку.


1 апреля 1942


Но сегодня меня ошарашил Андрей,

Появившись не так как обычно.

Был гораздо опрятней одет, веселей,

Выбрит чисто, причёсан прилично.


Теребя свою кепку в могучих руках,

Произнёс он, немного робея:

- Нынче праздник великий и славный – Пейсах,

Я хочу быть сегодня евреем. -


Достаёт не спеша, продвигаясь вперёд,

Три тюльпана и ворох пакетов.

- Был избавлен от рабства еврейский народ,

Мы сегодня отпразднуем это.


Расплывалась улыбка на четверть лица.

Только первый пакет развязала,

В нём лежали бутылка вина и маца,

Разносолов пасхальных немало.


От вина оказалась немного хмельной,

Стали ватными тело и ноги.

Я спросила, где смог он разжиться мацой.

Он с улыбкой сказал: - в синагоге.


Наклонившись, на ушко поведал мне он,

Став от хмеля гораздо смелее:

-Можешь кушать спокойно, кашрут соблюдён, -

И добавил, - хаг песах самеах.


Я о фразах таких позабыла уже,

А когда-то молитвы и речи

Мой отец говорил на втором этаже,

Зажигая пасхальные свечи.


Год тому мы сидели за длинным столом,

Ели яства, кухарку хвалили.

Приходили друзья, говорили: - шолом.

Большинство их в холодной могиле.


Появлялись раввин, меламед и хасид,

Я потом многих видела в гетто.

Где теперь ребэ наш, милый дядя Давид?

Он убит по прошествии лета.


Пейсах - праздник весны, травы просятся ввысь.

Появленье надежд и свободы.

Только нашу спокойную честную жизнь

Уничтожили эти уроды.


Вспоминая судьбу этих милых людей,

Я вздохнула, залившись слезами.

Успокоить, пытаясь, погладил Андрей

И к виску прикоснулся губами.


Мне хотелось, чтоб стал он меня обнимать.

Таю я как пасхальные свечи.

И одежду измяв, повалил на кровать,

И ласкал, обнимая за плечи.


2 апреля 1942


Я сегодня читала вчерашний дневник,

И едва от стыда не сгорела.

За такие слова нужно вырвать язык

И нагайкой воспитывать тело.


Вспоминаю что было, проснувшись едва.

Мозг бомбят корабельные пушки.

Пуда два или три у меня голова,

Не могу оторвать от подушки.


Еле-еле к обеду очухалась я,

Будто трактор проехал по телу.

Как случилось, что я напилась как свинья?

Я ещё никогда не хмелела.


Всё, наверно, когда-то бывает впервой,

До сих пор всё плывёт перед взором.

Дал бы Бог, чтобы больше такого со мной,

Никогда не случалось позора.


Мне не хочется, есть, мне не хочется пить,

Одеваться в ночную сорочку.

Лучше просто уснуть и об этом забыть,

Допишу поутру эту строчку.


3 апреля 1942


Я проснулась, и мне надоело лежать.

Поднимаюсь, умылась, поела.

Больше суток я спала и снова свежа,

Не болит отдохнувшее тело.


Нужно просто об этом скорее забыть,

Никому не нужны бичеванья.

Тянет в прошлое нас ариаднова нить,

Заводя в лабиринты сознанья.


К равновесию в сердце дорога проста –

Позабыть этот вечер постылый.

Ничего не случилось, пред Богом чиста,

Непорочна, всё так же как было.


Нет досады от пьяных избыточных слёз,

Всё сотрётся из памяти скоро.

Мне гораздо тревожней от девичьих грёз,

Эти мысли ложатся укором.


Вспоминаю, как с ним целовались во сне,

Как в объятьях растаяло тело.

Полагаю, что дело совсем не в вине.

Может быть, для любви я созрела.


То, что в грёзах меня обнимает Андрей,

Это казус нелепость случайность

Потому, что отсутствует выбор парней –

Обстоятельство жизни печальной.


Вероятно, у всех кто созрел для любви,

Удивлённо распахнуты веки.

Тот, кто в эту минуту с тобой визави

Остаётся в сердечке навеки.


И наверно, ужасно тому повезёт

В этот чудный момент осознанья,

Если рядом с тобой не жуир и не мот,

А достойный любви и страданья.


Будет счастлива дама в отпущенный век,

Приняв чью-то любовь благосклонно,

Если сможет проникнуть в неё человек

Одновременно в сердце и в лоно.


4 апреля 1942


Третий день удивляюсь желаньям своим.

С вожделеньем смотрю на Андрея,

И хочу, чтоб стремлением плотским гоним,

Прикоснулся ко мне поскорее.


Неужели не видит он девичью грусть,

Что творится на сердце и в лоне?

Я желаю объятий, и очень боюсь

Оказаться в огромных ладонях.


Я горела, а душу оковывал страх,

Я боялась в объятьях мужчины,

Охладеть в неумелых медвежьих руках,

И остаться бесчувственной льдиной.


Говорят, что мужчины большие глупцы.

Сколько раз мне подруги твердили,

Как поспешностью и невниманьем самцы

Им навеки сердца охладили.


5 апреля 1942


Слава Богу, сегодня, по-моему, нет

Глупых мыслей и глупых желаний.

Я спокойно варила Андрею обед

По рецепту из Рима – лазанья.


Я уже перестала бояться огня,

Мне понравилась роль кулинара.

А потом он уселся напротив меня,

Продолжая читать про Оскара.


И не слова о Пасхе, спасибо ему

За тактичные умные речи.

Неприятно, наверно, ему самому

Как вела я себя в этот вечер.


Чтоб осадок от Пасхи забыть навсегда,

Захотелось пред ним извиниться.

Но Андрей, улыбнувшись, сказал: - не беда, -

И ладонью накрыл мне десницу.


По ладони в тот миг пробежала искра,

И горячим ударила в щёку.

В онемевшей груди распалялась жара,

И отметилась вздохом глубоким.


Растекался по телу приятный бальзам,

Я отдёрнуть ладонь не хотела.

Он мозолью своей царапнул по рукам,

И губами коснулся несмело.


Это даже нельзя поцелуем назвать.

Сколько это продлилось, не знаю.

Будто пальцы мои захотел посчитать,

Каждый перст осторожно лаская.


Я пишу, а ладошка дрожит до сих пор.

Всё равно не уснуть мне в постели.

Он в душе распалил негасимый костёр,

И сердечко стучит еле-еле.


6 апреля 1942


Целый день ожидала Андрея визит,

Словно годы тянулась разлука.

Он опять предо мной в этот вечер сидит,

И целует горячую руку.


Пальцы снова пытается он сосчитать,

Их, массируя пальцем немножко.

Убедился, что их, как и прежде – по пять

На обеих обмякших ладошках.


Долго был этот дивный волшебный полёт

Рук девичьих, горячих как печка.

Но в груди у меня всё танцует фокстрот,

И кричит от восторга сердечко.


7 апреля 1942


Новый день, и опять начинается он

С пересчёта перстов на деснице.

Вновь в груди у меня заиграл патефон,

Голова как пластинка кружится.


Незаметно уста, по предплечью скользя,

Пробирались всё выше и выше.

Ах! Куда заведёт нас такая стезя,

Неужели до самых подмышек?


Хорошо, что на мне голубой сарафан,

Лиф с узором достаточно крупным.

Он имеет один замечательный фант –

Вся рука поцелуям доступна.


Сердце рвётся наружу, и словно поёт,

Как щегол переливом обильным.

Я не знала, что девичье тело моё

Так чувствительно к ласкам тактильным.


Мне ответить не сможет сионский мудрец:

Почему обострённые нервы

Обнаружить не смог покоритель сердец,

И Абраша – скромняга примерный.


А какой-то невзрачный и нищий рыбак

Распалить умудрился желанья.

Волшебством, вероятно, сумел сделать так,

Что горю в предвкушении лобзанья.


8 апреля 1942


Ожидая его, я спекла пироги,

Повздыхала, скучая немного.

Улыбнулась радушно, услышав шаги,

И встречала его у порога.


Расстегнуть не успел свой рыбацкий наряд,

И пропахшую рыбой ветровку,

Как припала к нему от желанья горя,

И к груди прислонила головку.


Осторожно погладив меня по кудрям,

Он обнял, отпускать не желая.

Как мне жаль, что доверилась глупым страстям,

И за это себя презираю.


Просыпаться приходиться всем поутру,

Выходить из ночного дурмана.

Сердце редко девчонок приводит к добру,

Чаще тонут в пучине обмана.


Я должна быть умна, и дружить с головой,

Не попасться в любовные сети.

Но когда по спине он погладил рукой,

Обо всём позабыла на свете.


Словно ток пробежал по рукам, по ногам,

Заземляясь губами на шее.

Я забыла про стыд, я забыла про срам,

И упала в объятья Андрея.


Я гадала, где кончится путь этих губ,

До чего доведёт вожделенье?

Как мне был поцелуй этот ласковый люб,

И хотелось других ощущений.


Но, увы, в этот вечер Андрей не спешил,

Вопреки ожиданьям девицы.

Распаляя желанья мятежной души,

Он позволил душе охладиться.


Он меня как кузнец разогрел до красна,

И покинул, оставив в покое.

Я лежала в кровати, но не было сна,

И внимала раскатам прибоя.


Наконец-то волна усыпила меня,

Причесала немножечко душу.

Как Нептун, забавляясь, стучит по камням,

Можно вечно, наверное, слушать.


9 апреля 1942


Посейдон разошёлся, устроив прилив.

Я проснулась и долго лежала.

Вечер прошлого дня, на минуты разбив,

В голове прокрутила сначала.


Почему он не стал продвигаться вперёд?

Размышляла я снова и снова.

Мог легко надкусить созревающий плод,

Я была на безумство готова.


Вероятно, потом бы корила его,

А себя проклинала бы пуще,

Осознав, что теперь не вернуть ничего,

И жила в настроенье гнетущем.


Вот теперь не пойму, как к нему отнестись,

С благодарностью или обидой.

Поругаться, устроив «весёлую жизнь»,

Или встретить с приветливым видом.


10 апреля 1942


Проклиная себя, проклиная тюрьму,

Я корила себя за беспечность.

Но когда он пришёл, я метнулась к нему

И безмолвно обняла за плечи.


Он, невольно напрягшись, прижался к щеке.

Сжал в объятьях, не чувствуя силы.

А когда он к моей прикоснулся руке,

Я куда-то буквально поплыла.


В голове у меня понеслась карусель

От его поцелуев и ласки.

Тело вмиг превратилось в какой-то кисель,

Я как кошка зажмурила глазки.


Он рукою погладил меня по спине,

А другой обхватил поясницу.

Мне казалось, что всё происходит во сне –

Ночью всякое может присниться.


Он, устами скользя по моим волосам,

Согревал мне дыханием шею.

Я доверилась мягким и нежным губам,

Всю себя, отдавая Андрею.


Если б кто-то нелепый вопрос мне задал:

Для чего дал мне шею Создатель?

Я б ответила: - Это надёжный причал

Для любви, поцелуев, объятий.


Сквозь звучащую нежную трель соловья,

Долетело до чуткого слуха –

Лёгкий шорох и сразу услышала я

Тихий шёпот у левого уха


Это были простые как вечность слова,

Отражая души треволненье.

Почему-то кружилась моя голова,

Подогнуться пытались колени.


Я повисла на сильных и властных руках,

Превратившись в безвольную тряпку.

Позабыла про стыд, позабыла про страх,

Доверяя себя без остатка.


А потом он, сжимая чуть-чуть между губ,

Стал легонько покусывать мочку.

И укус этот был абсолютно не груб,

Он нащупал какую-то точку.


Я не знала, прожив на земле столько лет,

Для чего предназначено ухо.

Я проникла в его назначенье секрет –

Он годится не только для слуха.


Эта мочка водила дорогой страстей,

Лабиринтом нескромных желаний.

Я запомню навек, как клубился над ней

Лёгкий шорох и шёпот признаний.


Всё в тумане, я вспомнила только испуг

От того, что лежала в кровати.

Наслаждаясь движением ласковых рук,

И заснула с горячим объятьем.


11 апреля 1942


Вспоминаю сегодня, как было вчера,

Это был замечательный вечер.

Он мне что-то на ушко шептал до утра,

И по мне растекались те речи.


Отчего застилает мой взор пелена,

И колотится глупое сердце.

Я бросалась в объятья его как жена,

Только дрогнет скрипучая дверца.


А ведь нас не венчали ни поп, ни раввин,

И какое имею я право,

Быть беспечной такой и доверчивой с ним,

Для него я возможно забава.


Ну и что? Пусть игрушка, возможно, что так,

Всё равно он мне мил и желаем.

Для меня этот старый и грязный маяк,

В эти дни стал прообразом рая.


Я, родившись в раю, на перине спала,

Ела только серебреной ложкой.

На обед непременно была камбала,

Или сайра с печёной картошкой.


Ела печень трески с осетровой икрой,

Сельдь, омаров, сардины и шпроты,

И не знала, что всё доставляет герой,

Обо мне, проявляя заботу.


Соткан мир из наивных легенд и клише,

Сказок, притч и библейских заветов.

А теперь я узнала, что рай в шалаше

Не фантазия глупых поэтов.


Только чем заслужила я свой Парадиз?

За грехи я достойна укора.

Я качусь по наклонной поверхности вниз,

Как девица с бульвара позора.


Непристойных деяний за мною не счесть,

Я на ложе презренья распята.

А на карту поставлена девичья честь,

И наверно не будет возврата.


Я не знаю, куда заведёт этот путь.

Хватит верить в наивные сказки…

Тут раздались шаги, я метнулась на грудь,

В сладкий мир поцелуев и ласки.


Мне в объятьях тепло, как от дюжины шуб.

Тает в сердце сомнения льдина.

Он сегодня добрался до чувственных губ,

Исколов их своею щетиной.


Он меня день за днём по частям покорял,

Отпирая замки и засовы.

Брал за крепостью крепость родной генерал,

Проникая мне в каждую пору.


Было в сердце когда-то моём пустота,

Но шагая по скользкой дороге,

Он продрался сквозь тернии прямо в уста,

И добился любви недотроги.


Не спеша пробирался мне в душу Андрей,

Покоряя невинное тело.

Постоянно рос градус любовных страстей,

И за день остывать не успело.


12 апреля 1942


Я проснуться никак не могла поутру,

И очнуться от сладких видений.

Целый день трепетала как лист на ветру,

Ожидая его с нетерпеньем.


Я от боли не чувствую губ до сих пор,

Поцелуй, вспоминая угрюмо.

Будто в них инквизитор развёл свой костёр,

В наказанье за грешные думы.


Расцветала в природе и сердце весна.

Свой очаг разжигали весталки.

Пред закатом на небо вкатилась луна

Воротился добытчик с рыбалки.


Он с уловом сачок разместил на полу,

Сеть сушиться легла на верёвку.

А потом сел на старую лавку в углу,

Чтобы снять сапоги и ветровку.


Я серьёзно решила: пора прекращать,

Игры в страсти – пустая затея.

Придушила желанье покинуть кровать,

И бросаться на шею Андрею.


Как себя убедить - не рыдай, не кричи.

Мне сценарий нелепый не нужен.

Я поднялась и мягко шагнула к печи,

Чтоб нагреть приготовленный ужин.


От неловкости в душу нахлынул прилив.

Он сидел за столом словно глыба.

А потом, улыбнувшись, стряпню похвалив,

Съел еду и промолвил: - спасибо.


Я ответить отваги в себе не нашла,

А потом как ни в чём не бывало,

Я ему говорила простые слова,

Всё, что в сердце моём бушевало.


Говорила: - Прости, мне сейчас нелегко,

Поведение наше постыдно.

Мы по этой тропинке зашли далеко,

И обратной дороги не видно.


Довелось мне какой-то испить приворот,

Я в раю побывала как Ева.

И вкусила невиданный ранее плод,

Сладкий плод от запретного древа.


Ты коварный, но добрый и ласковый змей,

И во мне разбудил бурю страсти.

Оплетая меня миллионом сетей,

Покорил, я всецело во власти.


Ты меня из зловонного яра извлёк,

Но боюсь, что получится скоро,

Сделать вместе с тобою последний шажок,

И исчезнуть в овраге позора.


Это скользкий греховный и пагубный путь,

Мы погрязли по самую шею.

Может лучше нам в этот каньон не шагнуть? –

Я услышала голос Андрея:


- Извини, я обидеть тебя не хотел.

Не шагнём, если ты не готова.

Не для этого я извлекал из-под тел,

Чтоб обидеть деяньем и словом.


Мы, однако, с тобою довольно близки.

Я не стану обманщиком змеем.

Но желаньям и нуждам твоим вопреки,

Я и шага ступить не посмею.


Я мечтаю о нежных медовых устах,

И совсем не стесняюсь признаний.

Но надеюсь, удастся сомненья и страх

Заменить на любовь и желанье.


Он смотрел мне в глаза и не прятал очей,

Полных боли тоски и печали.

После этого ужин пошёл веселей –

Мы смеялись, шутили, читали.


13 апреля 1942


Я спала как младенец, свернувшись в клубок.

Потянулась, зевнула спросонок.

На подушке моей растянулся Пушок –

Мой любимый пушистый котёнок.


Было радостно в сердце, легко на душе,

Я летала и пела как птица.

Заварила настой с ароматом саше,

И пекла пироги с чечевицей.


Он под вечер, когда засветила Луна,

Появился, скрепя сапогами.

Помогая раздеться ему, как жена

Я встречала его пирогами.


Был спокоен, культурен и вежлив Андрей,

Исполнял все желания сразу.

Иногда излучались из карих очей

Проблеск страсти и искры экстаза.


Моментально гася этот проблеск тепла,

Я о бурных страстях забывала.

Благодарна ему я за это была

И меня ничего не смущало.


14 апреля 1942


Я никак не пойму – это рай или ад,

Только нет никакого движенья.

Между нами по-прежнему нету преград,

Но зияет овраг отчужденья.


За столом восседаем совсем как семья,

Мы спокойны, но только отчасти.

Изнутри распирает его и меня

Кавалькада желаний и страсти.


Но меня беспокоит предчувствие бед,

От горячих объятий мужчины.

А ему не даёт этот глупый обет,

Погрузиться со мною в пучину.


Опускаясь со мной на глубокое дно,

На волне поцелуев и ласки,

Стоит сделать всего лишь движенье одно,

И поверить, что сбудутся сказки.


30 апреля 1942


Сколько дней и ночей без любви, и без сна

Провела я в холодной постели.

Незаметно для глаз пробегает весна,

Не звучат соловьиные трели.


Как пройти мне последнюю эту версту,

И не стать вожделенья рабыней?

Почему опасаюсь шагнуть в пустоту?

Это всё от нелепой гордыни.


Что страшит в пустоте? Неизвестный финал?

Нет, пожалуй, известны итоги.

Непонятно какой перейду перевал,

По какой направляюсь дороге.


Я видала подруг после брачных ночей,

Соблюдение клятв и обетов.

Поволока прекрасных печальных очей,

О случившемся может поведать.


Не хочу, чтобы также закончился путь

В мир любви, отношений интимных.

А иначе давно бы упала на грудь,

И отдалась во власть паутины…


Призывающий сердце ласкающий звук,

Долетел до девичьего слуха.

Он объятья свои распахнул как паук,

Я внутри оказалась как муха.


1 мая 1942


Снег растаял совсем. На дворе месяц май.

Источает сирень ароматы.

Я вчера возвратилась в свой сказочный рай,

И сама, как всегда, виновата.


Может быть виновата не я, а весна,

Любопытство, которое губит.

Я Андрею на встречу шагнула сама,

Распахнула доверчиво губы.


Застучали сердца у двоих в унисон,

Разгораясь любовным пожаром.

Раскрывались уста, как весенний бутон,

Наливаясь медовым нектаром.


Он запоем сосал из доверчивых уст,

Сладкий мёд моего поцелуя.

Раздавался костей обнимаемых хруст,

Что сердечко девичье волнует.


Мне казалось, что я обитала в раю,

Ухватившись за синюю птицу.

Он вздохнул, и могучую руку свою

Положил на мою поясницу.


Он всё время находит на теле моём,

Новый остров, волнующий душу.

Так ликует моряк, бороздя водоём,

Отыскав неизвестную сушу.


Он ладонью своей, перейдя перевал,

Мял меня, словно сдобное тесто.

Сколько раз он как громом меня поражал,

Добираясь до нового места.


До сих пор я понять не могу в чём секрет?

Тело всё от коленей до мочки

От желанья горят, и мне кажется – нет

У меня нечувствительной точки.


Может быть, обострил моё тело маяк,

Или то, что спаслась я счастливо.

Я не верю, что этот невзрачный рыбак

Мог со мной сотворить это диво.


Не бывавшим в аду, никогда не понять,

Как прекрасны деревья и кроны.

Мне почить довелось, но вернулась опять

Из холодных объятий Харона.


И поэтому всё для меня новизна,

Пью запоем все радости жизни.

Осушу удовольствия чашу до дна,

Пусть забудет душа укоризну.


Что мне божий запрет, и людская молва.

Я для них разлагаюсь в овраге.

Нет запретов теперь и любые слова

Не стесняюсь доверить бумаге.


Люди сами придумали глупый завет,

Ведь Талмуд это просто бумага.

Ничего на планете запретного нет,

А любовь – наивысшее благо.


И не важно, одобрил ли это раввин,

Всё, что искренне, то благородно.

Если сердце вознёс над землёй цепеллин,

Значит Богу такое угодно.


Прочь сомнения, пусть заласкает Андрей,

Всё кипит в растревоженном лоне.

Я теперь, по прошествии нескольких дней,

Снова таю в горячих ладонях.


15 июня 1942


Сколько дней ничего не хотелось писать,

Была в жизни другая забота.

По привычке сегодня достала тетрадь,

Но писать всё равно неохота.


Ни в одном языке не отыщется слов,

Чтобы внятно поведать что было.

То, что с телом моим сотворил рыболов,

Не доверишь перу и чернилам.


Это всё мне припомнить удастся едва,

Весь каскад в миллион поцелуев.

Если кто-то вам скажет, что нет волшебства,

Вы не верьте – оно существует.


Разве это не чудо – по взмаху руки,

В жаркий день прекращается стужа.

Начинают порхать в животе мотыльки,

Сердце рвётся из тела наружу.


Очень долго рыбак надо мной колдовал,

Направляя тропинкою к раю.

Поцелуй нежных губ – это был первый вал.

Сколько дней он продлился, не знаю.


25 июня 1942


Нынче взял он за талию сильной рукой,

Покорилась ему недотрога.

Оказалось, что вал это только второй,

Но до шторма осталось немного.


30 июня 1942


Помню, как налетел на меня третий вал.

От него увернулась проворно.

Это был настоящий неистовый шквал,

Новый шаг в направлении шторма.


От него я бурлила внутри как вулкан,

Всё клубилось парами, кипело.

Я не помню, как с плеч соскользнул сарафан,

Водопадом, стекая по телу.


Нагота. Что для женщин бывает страшней,

Чем раздеться не пред эскулапом.

С замиранием сердца смотрю как Андрей,

Обнажает медвежьею лапой.


Так как рыцарь не может прожить без коня,

Без меча он не в силах сражаться,

Так для женщин одежда важней, чем броня,

Помогает не быть, а казаться.


Юным дамам не сладко итак на войне.

Брать трофеи древнейший обычай.

А без платья она беззащитна вдвойне,

Может стать очень лёгкой добычей.


Даже если Амуры витают над ней,

И пред нею любимый мужчина,

Всё равно ощущают себя как трофей,

Без одежды, оставшись фемины.


Хоть меня обнажил тот, кто мною любим,

И сжимает в железных объятьях,

Я стесняюсь стоять в неглиже перед ним,

И спешу оказаться в кровати.


Мне гораздо уютней, намного теплей

Укрываться своим одеялом.

Словно мумия древних шумерских царей,

Я по шею себя спеленала.


15 июля 1942


Но сегодня из вороха тряпок достал,

Нависая огромной скалою,

Налетевший четвёртый неистовый вал,

Осторожно накрыв как волною.


Буквы пляшут мазурку в моём дневнике,

Под пером быстро сохнут чернила.

Много дней налетают валы в маяке,

И меня беспрестанно штормило.


Каждый вал продолжался по нескольку дней,

Я в него погружалась несмело.

Но настолько был нежен и страстен Андрей,

Что я нового вала хотела.


Мне казалось, что мы у какой-то черты,

Дальше пропасть, и нету возврата.

Но деяния наши настолько чисты,

Что уже не казались развратом.


То, что раньше казалось суровым табу,

Нынче не было чем-то запретным.

Я за ночь превращалась в желаний рабу,

Не ставая свободной с рассветом.


Поднимаясь, мечтала ложиться в кровать,

Быть у милых ладоней во власти.

И мечтала, чтоб больше он закабалять

Мог, опутав веригами страсти.


Что не делал Андрей, где б меня не ласкал,

Мне восторг приносил и утеху.

И надеясь, что новый неистовый вал

Станет новой значительной вехой.


20 июля 1942


Прокатился сегодня по мне пятый вал,

Налетел и без всяких прелюдий,

Он с меня беспардонно бюстгальтер сорвал,

Обнажив мои девичьи груди.


О, какой это был замечательный вал,

Он волною накрыл с головою,

И губами Андрея соски целовал,

Накрывая мне грудь пятернёю.


27 июля 1942


Он мне несколько дней, мучил каждый сосок.

Я стонала, так было приятно.

И по лону скользя, целовал мой пупок,

А потом возвращался обратно.


Каждый вечер, гуляя по мягким холмам,

Окружая их нежною лаской,

На молочно-кисельный румяный Монблан,

Поднималась губа скалолазка.


Каждый день, наслаждаясь медовым тортом,

Он гулял по просторам и весям,

И по вишенке торта скользя языком,

Он меня возносил в поднебесье.


Я как Ангел куда-то плыла в облаках,

Обнимая рукой Купидона.

Он как юный Христос пил нектар из соска,

Для него я была как Мадонна.


Если б видел в то время меня Рафаэль,

Леонардо, старик Донателло,

Непременно схватили б они акварель,

Чтоб писать обнажённое тело.


Я талант этих гениев очень ценю,

И представ перед ними нагая,

Я хочу, что б писали меня в стиле ню,

Став историей, словно Даная.


Эти мысли меня далеко завели,

По дороге грешной и бесстыдной.

По просторам морей бороздят корабли,

И обратной дороги не видно.


Но на землю меня опустил поцелуй,

Проникая мне в каждую пору,

Растекаясь в груди миллионами струй,

Возносил на священную гору.


На горе не могу от восторга дыхнуть,

Сердце девичье счастьем сковало.

Как тисками сдавило горящую грудь,

В ожидание нового вала.


4 августа 1942


Вал седьмой не замедлил явиться ко мне,

Добираясь до прелестей женских.

Поднимало меня на огромной волне,

И бросало на берег блаженства.


Закружилась от этой волны голова,

Словно стала на водные лыжи.

Осторожно по бёдрам ползли кружева,

Опускаясь всё ниже и ниже.


К свету солнца навстречу открылось окно,

Я нага, как античная Флора.

Наконец ничего не скрывает оно,

Сняты все занавески и шторы.


Постарался седьмой беззастенчивый вал,

Я в костюме праматери Евы.

Наконец-то Андрею никто не мешал,

Без помех видеть прелести девы.


Без стесненья лежу, абсолютно нага,

И Андрею себя доверяю.

Солнца луч без смущенья скользит по ногам,

И на них волоски освещает.


Он не сможет найти хоть малейший изъян

От кудрей до изгиба колена.

Если б нынче меня увидал Тициан,

Написал бы меня непременно.


Да, от скромности мне умереть не судьба,

Я любуюсь собой и ликую.

Поверяю всецело горячим губам,

Волшебству неземных поцелуев.


22 августа 1942


Наконец-то мой девичий стан отыскал,

И в меня проникал осторожно

Самый сладкий восьмой потрясающий вал.

Я не знала, что это возможно.


Я была от него беспробудно пьяна,

Будто выпила целую бочку.

Он проник в моё тело до самого дна,

И нащупал какую-то точку.


Я не знаю, как смог он её отыскать.

Он так чуток и добр мой милый.

Прикасаясь, Андрей мог легко управлять

Мной как яхтой, держась за кормило.


Мог направить меня далеко в океан,

Бороздить голубые просторы.

При желанье накроет меня как туман,

Проникая мне в каждую пору.


10 сентября 1942


Он всё чаще меня возносил до небес.

Я себя ощущала прекрасно,

Но никак не пойму: Кто он Бог или Бес?

Волшебство только магам подвластно.


Только маг мог устроить во мне, например,

Чтобы счастье струилось фонтаном.

И устроить, способен один Люцифер,

Чтоб живот извергался вулканом.


Описать невозможно вулкан в животе,

Лава вмиг заполняет горнило.

Нету слов, чтобы всё написать на листе,

Нет такого пера и чернила.


Это сможет понять тот, кто сам испытал,

И сумел пережить ощущенье.

Налетает девятый неистовый вал,

На земле нет мощнее явленья.


О, мой Бог! Это был замечательный вал,

Было так баснословно приятно.

Он во внутрь меня словно змей проникал.

Уползал и вползал многократно.


Был как праздничный день каждый новый толчок,

Пол поплыл под ногами как льдина.

Пред глазами куда-то поплыл потолок,

Зашатался маяк как осина.


Я дышать не могла, всё сдавило в груди.

Мир трещал, словно тонкая кромка.

Словно огненный шар разрастался внутри,

И взорвался как бомба трёхтонка.


Нас как будто сдавил неизвестный магнит,

Сердце как барабан колотилось.

Мы, обнявшись с Андреем, слились в монолит,

Нас обоих оставили силы.


11 сентября 1942


Поутру на рыбалку собрался рыбак,

В сердце пели органные фуги.

Он меня целовал, покидая маяк,

Мы обнялись совсем как супруги.


Я осталась опять на хозяйстве одна,

Начинала бесцельно шататься.

Я насытилась чистой любовью сполна,

И решила немного прибраться.


Я вчера не увидела алый цветок.

Мы для близости нежной созрели.

А сегодня пурпурный лежал лепесток

Поутру на измятой постели.


Это было похоже на сказочный сон,

Честь свою подарила Андрею.

Я вчера вместе с ним перешла Рубикон,

И ни капли о том не жалею.


Наконец захотелось покинуть маяк,

Но решила с Андреем не спорить.

И когда он ушёл, как заправский моряк,

Окунулась в холодное море.


Я купалась, резвясь, как в былые года,

Вылизать из воды не хотела.

Омывало холодного моря вода

Обновлённое женское тело.


Если б кто-то на моле стоял в этот миг,

Наблюдал бы такую картину:

Под прожорливых чаек восторженный крик,

Выходила из моря Ундина.


Осторожно ступала она по песку,

Босиком, абсолютно нагая.

Не спеша, приближалась она к маяку,

Красотою своей ослепляя.


Бог прекрасней создать ничего не сумел,

Хоть веками старается мастер,

Согреваемых ласковым солнышком тел

Юных дам, озаряемых счастьем.


Не придумал никто эталон красоты.

Сколько перьев сломали поэты,

Безуспешно пытаясь достичь высоты

В описании прелестей этих.


12 сентября 1942


Не спеша, приближался ко мне Парадиз,

У других всё случается сразу.

После свадьбы обычно кончается жизнь

У девчонок, по их же рассказам.


Про кошмар первой ночи обычно молчат,

Только часто и грустно вздыхают.

Вспоминаю истории разных девчат:

Лаймы, Марты, Наташки и Фаи.


Начинается всё, словно в сказочном сне:

Эйфория и белое платье.

Завершает всё нагишом на спине,

Боль внизу живота, скрип кровати.


После этого слышится храп жениха,

Всё не так как в любовных романах,

Но не пишут о стирке следов от греха.

Книжки – это вершина обмана.


Вроде так же случилось у нас с рыбаком,

Тоже пятна – следы этой ночи.

Только сердце смогла успокоить с трудом,

У меня всё не так, как у прочих.


Как хотела бы я повторить эту ночь,

И об этом твержу не краснея.

Я согласна на боль, и была бы не прочь,

Снова чувствовать тело Андрея.


Я узнала, что есть на земле чудеса,

И познала людскую природу.

То, что сжалось у многих в четыре часа,

Растянулось на долгих пол года.


Я спокойна была, как вода из пруда,

Сердце было в медовых оковах.

Я совсем не такая, как была тогда,

И на многое стала готова.


Как удалось ему растопить этот лёд?

Я была холодна как статуя.

А теперь на устах у меня сладкий мёд

От горячих его поцелуев.


Не бывало на свете девиц холодней,

И казалось: уже не растаю.

Но всего пару сотен насыщенных дней

И теперь я девица другая.


От меня, при желании можно зажечь

Папиросу, костёр или свечи.

Я горячая стала как русская печь,

Или даже как дюжина свечек.


Целый день, после ночи волшебной любви,

Я хожу под её впечатленьем.

А внутри у меня всё кипит и горит,

Как облитое маслом полено.


Опускается тьма и любимый рыбак,

Появляется, пахнущий рыбой.

В райский сад по ночам превращает маяк,

Надо мной, нависая, как глыба.


13 сентября 1942


Я слыхала не раз от замужних подруг

Про нелёгкую женскую долю.

А меня затянул этот радостный круг,

Наслаждаюсь пока этой ролью.


Мы шагаем, обнявшись, всю ночь до зори,

И маршрут абсолютно не труден.

От цветных огоньков фейерверка любви

Я забыла о серости буден.


Не бывало пока одинаковых дней.

Светит новая грань фианита,

Каждый раз был другим мой любимый Андрей,

Как артист под лучами софитов.


Мне отец не доверил алмаз огранять,

Я гранила опалы и стразы.

А Андрей так умел филигранно ласкать,

Что цвела всеми гранями сразу.


Еженощно он новое что-то вносил,

Оказавшись мудрей Соломона.

Я не знаю, откуда черпал столько сил,

Заряжаясь от стрел Купидона.


29 сентября 1942


Я от вечного счастья всё время пьяна,

Но грозит грозовая расплата.

И забыть не даёт, что бушует война,

А сегодня ужасная дата.


Год тому увели конвоиры отца,

Он обнял на прощанье, вздыхая,

И сказал: - вот и всё, я дождался конца,

Что ж, судьба у евреев такая.


Этот траурный день я запомню навек.

Жить да жить, папе было лишь сорок.

Как же хрупок и слаб на земле человек,

А особенно те, кто нам дорог.


Величайшее благо дарует нам Бог.

Вдруг в момент захотелось злодею,

Оборвать чью-то жизнь, нажимая курок,

Лишь за то, что родился евреем.


Это был судный день – день десятый Тишрей,

Одевают талит в синагоге.

И в ужасный тот год помолиться еврей,

Мог в пути на последней дороге.


Каждый год Йом Кипур отмечала семья,

Жаль, что мать умерла очень рано.

Бормотанью отца тихо вторила я

На глазах атеиста Абрама.


Он без кипы ходил и молитв не читал,

Рассуждал о Сократе и Канте.

Но отца, уважая, обряд соблюдал,

Был к Талмуду вполне толерантен.


Перед Богом Абрам не испытывал страх,

Он вообще был отважным мужчиной.

Но при этом он знал лучше многих Танах,

Часто спорил об этом с раввином.


Рав Давид очень часто с ним спорил подчас.

Оба были мудры как пророки.

По субботам он часто обедал у нас,

Я в их спорах не видела проку.


Мне забавным казалось: раввин – каббалист,

Размышляет о «жизненном древе»,

А на это в ответ атеист – коммунист

Говорит об Адаме и Еве.


Переспорить друг друга они не могли,

Я свидетель бессмысленных прений.

Год тому рав Давида враги увели

Вместе с папой моим в путь последний.


Может быть, их сумел бы Абрам защитить,

Если б не был на фронте далёком.

Не смогли бы фашисты порвать жизни нить,

Двух евреев достойных до срока.


Как же был благороден, отважен и смел

Мой Абрам, мой жених благоверный.

Он, конечно, меня защитить бы сумел

От нахального Фридриха Штерна.


В судный день, год тому он стоял у крыльца,

Я уже позабыла про гада.

Он сказал, что спасёт от расстрела отца,

Ожидая, что будет награда.


Страшный выбор грозил стать проклятьем в судьбе.

Я заплакала от омерзенья,

На мгновенье, всего лишь, представив себе,

Чем придётся платить за спасенье.


Сколько знала его, был всегда подлецом,

Приставал к беззащитным девчонкам.

Он стоял и смотрел, ухмыляясь в лицо,

Я влепила по морде подонка.


Он был старше меня, лет, наверно, на пять,

Для меня он всегда был проклятьем.

Сколько помню себя, он любил обижать,

Норовил заглянуть мне под платье.


Жил он в доме напротив – Кална Эбрею,

И смотрел, словно кошка на сало.

Он собаке своей отдал куклу мою,

И смеялся, когда я рыдала.


Если в школу шагала с гурьбою подруг,

Он курил в стороне папиросы.

А потом прорывался сквозь девичий круг,

И стремился подёргать за косы.


Он всегда норовил уколоть, ущипнуть

Попу, спину, бока или руки.

А когда подросла, начал трогать за грудь,

Намекая на мерзкое штуки.


Только чтобы не делал бесстыжий нахал,

Рядом был бескорыстный мой рыцарь.

И всегда между нами стеною стоял,

Отбиваясь от наглого Фрица.


Где бы я не ходила, был рядом Абрам,

Защищая меня от фашиста.

И частенько Абраша давал по зубам,

Увеличив доходы дантистов.


Это слово не зря применила к нему,

Он был ярым фашистом махровым.

И за это едва не попался в тюрьму,

Но судья был не очень суровым.


Он подался ещё сопляком в Перкокрустс,

Прицепил себе свастику к шапке.

Он, конечно, по возрасту был там не туз,

Но достаточно злобная шавка.


Он вышагивал с группой таких же парней,

Все фольксдойче, любители свастик,

И кричал: - в землю ляжет последний еврей,

И наступит всеобщее счастье.


Непонятно, как можно с такой головой,

Добиваться любви от еврейки,

Много лет постоянно шататься за мной,

И пытаться мне жизнь исковеркать.


Я отвергла его и отца не спасла,

Разве можно поверить злодею.

И лежали в холодном овраге тела,

Среди сотен несчастных евреев.


Для меня не секрет, что отъявленный гад,

Был готов к применению силы,

Но холодный, надменный, презрительный взгляд

Всё желанье его остудило.


3 октября 1942


Показалось, что Риге приходит конец.

Я проснулась от сильного грома.

С нетерпением ждала, Андрей, наконец,

Появился взволнованный дома.


Я вздохнула, почуяв чужой аромат,

От него исходил запах дыма.

Я спросила его: - Что за грома раскат?

Расскажи поскорее любимый.


Он ответил: - На воздух взлетел арсенал.

От тебя, дорогая, не скрою.

Пред тобою стоит тот, кто склад подорвал,

Извини, что рискую тобою.


Очень больно смотреть, как фашистская мразь,

Латышей, обрекая на муки,

Нашу Ригу пытается втаптывать в грязь.

На врагов так и чешутся руки.


Невозможно смотреть, как бесчинствует враг.

Безоружных карают «герои».

Латышей и евреев уводят в овраг.

Разве можно простить им такое?


Я давно помышлял им, устроив, поджёг,

Что-то сделать полезное лично.

А однажды ко мне мой товарищ пришёл,

Мы когда-то дружили отлично.


Он признался, что есть партизанский отряд.

Не таясь, рассказал по секрету.

В нём немало отважных латышских ребят

И евреев, бежавших из гетто.


Помогли партизаны достать динамит.

Мы врагу не сдадимся без боя.

Пусть земля под ногами фашистов горит,

Оккупанты не знают покоя.


Знаю я, это очень опасно для нас,

Потому говорю не робея,

Если ты осуждаешь, поведай сейчас.

Я, заплакав, обняла Андрея.


- Я бы тоже хотела с врагом воевать,

И увидеть кончину подонков.

Только как одолеть эту злобную рать?

Мне не ведомо, я ведь девчонка.


Как избавить страну от незваных гостей?

До войны замечательно было.

Стонет Родина наша, и нужно быть с ней,

Ты найди мне работу по силам.


5 октября 1942


Я хочу записать то, что было вчера,

Взяв дневник свой, перо и чернило.

Я, проснувшись, увидела сразу с утра:

В маяке что-то новое было.


Все рыбацкие снасти лежали в углу:

Вёсла, обувь, одежда и сети.

Он всегда забирал их с собой поутру,

Отправляясь на лов на рассвете.


Если сделать себе выходной захотел,

То зачем он поднялся с рассветом?

И парадный костюм для чего-то надел.

Не пойму, что бы значило это?


Разгадалась загадка, когда он пришёл,

Произнёс: - Шана Това, родная.

И с улыбкой поставил пакеты на стол,

Разносолы из них, вынимая.


Апельсин, банка мёда, бутылка вина,

И буханка пшеничного хлеба.

Я забыла, что рядом бушует война,

И душа улетала на небо.


Хлеб был круглый душистый, почти как хала,

Красных яблок пол дюжины, рыба.

А когда на столе появилась халва,

Я была как замёрзшая глыба.


Я уже позабыла такой аромат,

Исходящий от этой корзины.

А потом он достал из пакета гранат.

Плод, где зёрна горят как рубины.


Ну конечно, сегодня же Рош-ха-шана.

День, когда Бог судьбу назначает.

Я вниманьем и тактом его сражена,

И другого такого не знаю.


Любопытно, откуда он дату узнал,

Я сама позабыла все даты.

Он, смеясь, мне сказал, что еврейский квартал

Для него как родные пенаты.


- Я в Московском форштадте безусым юнцом,

По садам промышлял не робея.

А поздней разносил свою рыбу с отцом

По усадьбам богатых евреев.


В каждом доме давали ему пироги.

В праздник даже подарки, конфетки.

А когда синагогу спалили враги,

Он забрал календарь пятилетний.


Все еврейские праздники значились в нём.

Ты такого нигде не отыщешь.

Напечатан он был на плакате цветном,

Для удобства евреев латышских.


За стеной маяка бушевала волна.

В этот вечер, забыв про печали,

Что сжигает людей мировая война,

Мы с Андреем вдвоём пировали.


Райский плод на кусочки порезал Андрей,

Мой избранник любимый, спаситель.

И макая их в мёд, угощал словно змей,

Как мифический змей искуситель.


Мёд янтарный и сладкий к устам прилипал,

Одарял ощущением новым.

Как искрящийся охрой священный опал,

Сделав жизнь мою сладко-медовой.


Было нечто сакральное – губы в меду,

Слаще нету на свете помады.

Я семнадцати лет побывала в аду,

И медовый Эдем мне награда.


Не напрасно медовым назвали тот срок,

Первый месяц в объятьях любимых.

В неизвестную жизнь осторожный шажок,

Ощущений ни с чем не сравнимых.


А когда мы с Андреем сомкнули уста,

Сладкий мёд перебрался на щёки.

А потом оказался на теле в местах

От пытливого взора далёких.


Ничего для него недоступного нет,

Путь к блаженству не знает запретов.

Он твердил, что я слаще тортов и конфет.

Пусть он съест, я согласна на это.


А потом он наполнил корыто водой,

И меня, обнажив как младенца,

Отмывал как в холодной купели святой,

И растёр до красна полотенцем.


Так шагнула очищенной я в Новый год,

Но грядущее нам не ведомо.

Очень хочется знать, что он мне принесёт,

Я лечу в неизвестности омут.


Год прошедший начался со смерти отца,

Домогательств нахального Фрица.

А в итоге замужество, хоть без венца.

Я от счастья летаю как птица.


11 октября 1942


Раньше срока сегодня вернулся Андрей,

Я не чуяла запах улова.

Он с огромной коробкой стоял у дверей,

Я его него не видала такого.


Он достал из коробки прибор небольшой.

Это «Дзинтарс», его я узнала.

До войны у отца был приёмник такой,

Я его по субботам включала.


В будни папа и сам мог включать аппарат,

Чтобы слушать про новости света.

А в субботу отец, соблюдая шаббат,

Поручал мне занятие это.


Моментально настроила гетеродин,

Стала музыку разную слушать.

Регулятор застыл на отметке – «Берлин»,

Голос Фюрера резал мне уши.


Он кричал, что захватят вот-вот Сталинград,

Что для Вермахта нету преграды.

Что отряды отважных немецких солдат

Захватили завод «Баррикада».


Самолёты Люфтваффе летают над ним, -

Объявлял этот лающий голос.

Неужели и правда советский режим

Скоро рухнет как глиняный колосс?


Неужели мне вечно сидеть взаперти,

И забыть запах белого хлеба?

И не будет мне в жизни иного пути,

Не увидеть лазурного неба.


29 ноября 1942


Очень долго не брала я в руки тетрадь

Где пишу впечатления лично.

Я не в силах словами восторг описать.

Даже счастье бывает привычно.


Нет на свете цепочки из праздничных дней,

Так нигде никогда не бывало.

Ежедневно куда-то уходит Андрей,

И приходит под вечер усталый.


Это я от безделья слоняюсь весь день,

А ему за уловом гоняться.

Но сегодня не очень-то будничный день.

День Рождения – мне восемнадцать.


Сообщить эту новость сдержалась едва,

И не стала рассказывать мужу.

Как хозяйка семьи засучу рукава

И состряпаю праздничный ужин.


В каждой женщине, видно, живёт кулинар.

Мать готовить меня не учила.

Но суровые будни заставили дар

Проявиться на полную силу.


Мать сама не готовила, были у нас

Две кухарки: Сусанна и Анна.

Я любила смотреть как на кухне сибас

Фарширует толстуха Сусанна.


Под рукой оказались судак и лосось,

Я сегодня лениться не буду.

Нож мелькает в руке, я надеюсь – авось

Выйдет «фиш», очень вкусное блюдо.


Соблюдая кашрут, иудейский закон,

Шов на рыбе стянула потуже.

Представляю, как будет Андрей удивлён.

Ждёт нас радостный праздничный ужин.


30 ноября 1942


Вспоминаю, как было вчера хорошо.

Ждала я с нетерпением вечер.

Но Андрей не с пустыми руками пришёл,

И вручил мне в подарок колечко.


У меня было много когда-то колец,

И немало других украшений.

Больше всех я ценила кулон, что отец

Мне повесил когда-то на шею.


Все их Фридрих похитил – разбойник и тать,

Отправляя меня на расправу.

А кулон негодяй поленился снимать,

И рванул, след оставив кровавый.


Безразличен мне блеск драгоценных камней,

Бриллианты меня не тревожат.

Но кольцо, что сегодня надел мне Андрей

Для меня всех алмазов дороже.


Разбираться умела когда-то в камнях,

И, конечно, увидела сразу,

Подержав лишь минуту колечко в руках,

Что в него были вправлены стразы.


Не хотела Андрею об этом сказать,

И испортить ему настроенье.

С благодарностью стала его целовать,

Выставляя на стол угощенья.


Что поделать, не подлинно всё у меня.

И свобода и брак не законны.

Имитация жизни и счастье манят,

И толкают в запретную зону.


Всё чужое, и даже любовь – плагиат.

Дочь греха и сестра вожделенья.

Словно это кольцо, не десяток карат,

А блудливость и грехопаденье.


Только я не пойму, почему это грех,

И любовь называют позором?

Разве меньше греховных деяний у тех,

Кто венчался под сенью соборов.


Разве святость в камнях у церквей, синагог,

А не в свитках, Талмуде и Торе.

Я уверена – в сердце находится Бог,

Что пылает как свечка в меноре.


Без любви, но со свадьбой, кольцом и фатой –

Есть ли в мире страшней наказанье.

Распрощаться с девичьей заветной мечтой.

Лучше счастье любви без венчанья.


Я сегодня об этом подумать не прочь,

Написать о своих размышленьях.

А вчера закружила волшебная ночь,

Излечив от душевных сомнений.


29 декабря 1942


Каждый день я ловила Москву и Берлин,

Чтобы слушать их голос уставший.

Но всегда результат получался один –

Сотни схваток и тысячи павших.


А сегодня мажорно звучала Москва,

Про атаку советской пехоты.

А в Берлине тревожно звучали слова,

Были слышны минорные ноты.


От разрыва снарядов стонала земля,

Шли в прорыв штурмовые бригады.

Среди цифр и сводок услышала я,

Что не выдержал Гитлер блокады.


Не сумели фашисты кольцо разорвать,

И отброшены танки Манштейна.

В окружении гибнет бесовская рать

Соплеменников Гёте и Гейне.


То, что немцев постигли фиаско и крах,

Передать партизанам успели.

Эти новости вскоре на жёлтых листах

На заборах и стенах висели.


1 января 1943


Вот промчалась как тень новогодняя ночь.

Сорок третий пришёл к нам в обитель.

Я из прожитых дней сделать вывод не прочь,

Посмотрев на себя, словно зритель.


Год прошедший начался с больших холодов.

От мороза меня не спасала

Ни остывшая печь, что стояла без дров,

Ни перина, и не одеяло.


Постоянно при встрече ко мне приставал

Фридрих Штерн, чтоб была благосклонна.

Все земные богатства он мне предлагал.

Оставалась всегда непреклонна.


Год начался с того, что не сдалась врагу,

Со страданий, мороза и глада.

А закончился в тихом семейном кругу,

В рай, попав из кромешного ада.


Я прижалась к Андрею, объятий поток

Опьянял пуще крепкого грога.

На столе доедал нашу рыбу Пушок,

Белый котик, подросший немного.


Этот год начинался со смерти моей,

Я была у могилы во власти.

А кончается тем, что влюблённый Андрей

Подарил мне надежду на счастье.


2 февраля 1943


Я сегодня решила послушать Берлин,

Что расскажут по радио гансы.

Только фюрер молчал, исполнял клавесин

Марши Вагнера, реквием Брамса.


Эта музыка словно звучит из могил,

Как печаль на полотнах Ван Дейка.

Ощущение было, что траур царил

На просторах Великого Рейха.


Покрутила настройку на слово Москва,

Стала ясной причина коллизий.

Левитан говорил дорогие слова,

О пленении многих дивизий.


Эта речь для меня как волшебный бальзам,

Голова шла от радости кругом.

Беспардонный фашистский зарвавшийся хам

Наконец получил по заслугам.


Я надеюсь, что скоро советская рать

Разорвёт кандалы и вериги.

Эту новость подполье отправит в печать,

И узнают все жители Риги.


Тут заметил Абрам: похудела тетрадь,

Много листиков вырвано было.

Он, достав сигарету, продолжил читать,

Обнаружив, что кофе остыло.


Как любимая Роза два года жила,

Для Абрама осталось загадкой.

Ведь не даром странички она порвала,

Вероятно спалив без остатка.


Стало ясно, что Роза могла погореть,

И нажить неприятности крупно.

По немецким законам приёмник иметь,

А тем более слушать – преступно.


Может, были на этих листках имена,

А возможно другие секреты.

Что поделать, когда на планете война,

Невозможно прожить без запретов.


Хоть она на иврите писала тетрадь,

Не хотела, чтоб понял их кто-то.

Вероятно, и враг смог бы их прочитать,

Среди них тоже есть полиглоты.


Он сегодня как будто посланье прочёл

Дорогого ему человека.

Он продолжил читать, покрывали весь стол

Три десятка окурков «Казбека».


12 ноября 1944


Что случалось, почти на закате война.

Немцев бьют в их фашистской берлоге.

Только я целый день просидела одна,

И, волнуясь, металась в тревоге.


Мне пришлось подниматься самой на маяк,


Как включают, не раз я смотрела.

Распалить мне его удалось кое-как,

Немудреное, в общем, то дело.


17 ноября 1944


Я не знаю, что думать, Андрея опять

Нет. Тревога сильнее, чем прежде.

Что мне делать? Сегодня уже суток пять,

Как пропал он. Слабеет надежда.


Я могла бы пойти, что ни будь разузнать,

Но понятия я не имею,

Где он ходит обычно, куда побежать,

Как искать, где спросить про Андрея?


Я ревела, металась как пойманный зверь,

Поглощённая страшной кручиной.

Вдруг услышала скрип, отворяется дверь,

И Андрей с пятидневной щетиной


Появился и рухнул без чувства на пол.

Видно сил оставалось немного.

Вероятно, неблизкой стезёю пришёл,

Только Богу известной дорогой.


Стало тихо, лишь где-то корабль гудит,

И прибой бьёт по старому молу.

Только красная змейка ползла из груди,

Извиваясь по грязному полу.


И последний глупец мог бы сразу понять:

Это кровь вытекает из раны.

Я с трудом уложила Андрея в кровать.

Он сказал, как ушёл из капкана:


- Я три дня просидел, как в какой-то тюрьме

В затрапезном холодном подвале.

Вероятно, забыли они обо мне –

Не кормили, и пить не давали.


Я три дня и три ночи зубами скучал,

Замерзая при тёплой погоде.

А когда я покинул проклятый подвал,

Показалось, что я на свободе.


Затолкали в какой-то вонючий сарай,

И сказали, чтоб ждал коменданта.

По сравнению с погребом это был рай,

Правда, запах совсем не пикантный.


Посредине сарая сидят латыши,

Набросали немножечко сена.

Их кусают клопы и шевелятся вши,

На меня заползают мгновенно.


Я привык к чистоте, хоть совсем не педант,

Но чесался как пёс шелудивый.

Тут вальяжной походкой вошёл комендант,

Посмотрел и скривился брезгливо.


Он поднялся, наверное, с левой ноги,

И обутый валялся в постели.

Вероятно, не чистил свои сапоги,

И не брился четыре недели.


Он кричал, вспоминая за чем-то про мать,

Я по-русски не всё понимаю.

Посмотрев на меня, он сказал: - расстрелять,-

И поспешно ушёл из сарая…


Я стоял перед строем советских солдат,

И держал за спиною ладони.

Видно что-то смешное сказал им комбат,

Все курили, смеялись как кони.


Насмеявшись, какие-то двое солдат

Не спеша, мне на встречу шагнули.

И не целясь к плечу прижимая приклад,

В грудь небрежно отправили пули.


Как тряпичная кукла свалился в кювет,

Закрывая уставшие очи.

Обнаружив, что им до меня дела нет,

Я лежал как убитый до ночи.


Лишь когда опустился над Ригою мрак,

Попытался уйти из могилы.

Я поднялся с трудом, направляясь в маяк,

И добравшись, свалился без силы.


Дилетанты, растяпы. Что с русского взять?

Выполнять не привыкли законы.

Даже толком меня не смогли расстрелять,

Лишь по пьянству они чемпионы.


Три недели как русские в Риге царят.

Ох, как гады охочи до женщин.

Перепортили много латышских девчат,

Грабежей не становится меньше.


Обнаглевшая свора российских солдат

Тащит всё, что попало под руку.

Обчищают дома, магазины громят,

И людей убивают гадюки.


К нам на землю пришёл неотесанный сброд,

Разоряет несчастную Ригу.

От вандалов страдает латышский народ.

Сколько можно терпеть это иго?


Для чего им промёрзшая наша земля?

Почему по домам не сидится?

Разве жёны не ждут, а в России поля

Не дают урожаи пшеницы.


Налетели на нас, словно стая ворон,

И клюют далеко не по птичьи,

То российский дикарь, то культурный тевтон,

А, по сути, не видно различий.


Мы хотим жить спокойно от них в стороне,

На священной земле наших дедов.

Наши парни воюют не в нашей войне,

Умирая за чью-то победу.


Я рыбак, и желаю улов добывать,

По ночам не скупиться на ласки.

А не бегать с ружьём и людей убивать,

Черте, где в гимнастёрке и каске.


А они, презирая, мне смотрят в глаза,

Называя меня дезертиром.

И шипя, норовят укусить как гюрза,

Налетели на нас целым миром.


Не хватает простора тебе, богатырь?

Шлем надел, и напялил кольчугу.

Оглянись, посмотри на Урал, на Сибирь.

Там соскучилась почва по плугу.


У тебя Енисей, Ангара и Байкал,

Там воды на четыре державы.

Вместо этого ты нашу воду украл,

Хочешь флягой черпать Даугаву.


Вероятно, землица тебе не нужна,

Ты идёшь убивать для забавы.

Примитивную гордость питает война

И иллюзия воинской славы.


Эфемерная доблесть – скорее позор.

Что за подвиг убийство ребёнка?

Ты обычный грабитель, убийца и вор.

Сбился в свору с таким же подонком.


Он ещё продолжал про Урал бормотать,

Порывался бежать от кого-то.

Только веки его начинали слипать,

Лоб покрылся крупицами пота.


20 ноября 1944


Третьи сутки Андрей говорит как в бреду,

Догорает могучее тело.

Я сижу у кровати в кромешном аду,

И рыдаю, не зная, что делать.


28 ноября 1944


Он сегодня надежду мне стал подавать,

И раскрыл помутневшие очи.

Улыбнувшись, пытался мне что-то сказать,

Но для этого не было мочи.


Он смотрел на меня, и подняться хотел,

Прижимаясь в прощальном объятье.

А потом, словно раненый зверь захрипел,

И рука соскользнула с кровати.


Он лежал и уже не пытался вздохнуть,

Охладел как остывшая печка.

Я упала лицом на могучую грудь,

И не слышала стука сердечка.


29 ноября 1944


Не таким представляла себе этот день.

Просидев со слезами над телом,

Я за ночь превратилась в ходячую тень,

И на тысячу лет постарела.


Предо мною лежал бездыханный Андрей,

И мечты начинали сбываться:

Отмечать вместе с милым вдвоём юбилей.

Мне сегодня исполнилось двадцать.


Без объятий Андрея не мил белый свет.

За грехи наступила расплата.

Я похожа теперь на завядший букет,

На кресте обстоятельств распята.


Я прожила две жизни, пора и почить.

Мне никто не заменит Андрея.

Я теперь не смогу никого полюбить.

Хоть бы жизнь завершалась скорее.


В первой смерти виновен влюблённый фашист,

Негодяй не достоин покоя.

Во второй неизвестный алкаш коммунист.

Пусть Господь их накажет обоих.


Подлецы превратили планету в дурдом.

Я покину её, не жалея.

Полосну по обоим запястьям ножом,

И умру, обнимая Андрея.


Эпилог


Эти строки Абрам прочитал много раз,

Вспоминая о Розе желанной.

Две скупые слезинки катились из глаз

По небритым щекам капитана.


Он закончил тетрадку читать поутру,

Посмотрев на окошко тревожно.

Комендант не спеша, расстегнул кобуру,

И достал пистолет осторожно.


Прислонился к холодному дулу висок.

Справедливость в металле нагана.

Исполняя проклятье, короткий щелчок

Стал последнею точкой романа.


2025


Илья Бровтман


Старый маяк


Дневник Розы Гринберг


Создано в интеллектуальной системе Chip_software

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги