Стихотворения

Когда надежда вдруг провиснет

И вера падает во мне,

Я вновь читаю ваши письма,

Чтоб выжить в горестной стране.

Исповедальная Россия

Глядит с бесхитростных страниц,

Как будто сквозь дожди косые

Я вижу всполохи зарниц.

За каждой строчкой чья-то доля,

Мечта, обида или грусть.

О, сколько в мире бед и боли!

И как тяжел их горький груз.

И перехватывает горло

От этих трепетных страниц.

Не знаю, кто еще так гордо

Мог выжить и не падать ниц.

Благодарю вас за доверье,

За эти отсветы любви…

И если я во что-то верю,

То потому лишь,

Что есть вы.

С тех горючих дней «Норд Оста»

Не стихает в сердце боль.

До чего же было просто

Завязать с Москвою бой.

До чего же просто было

По свободному пути,

Обернув себя тротилом,

Прямо к сцене подойти.

Обандитился наш город…

И теперь любой хиляк,

Пьян с утра он иль наколот,

Может всех перестрелять.

А менты на перехвате

Вновь очнутся в дураках…

Скоро нам страны не хватит

Уместить свой гнев и страх.

И тревожно время мчится,

Словно горькая молва.

Хороша у нас столица —

Криминальная Москва.

Я люблю апрельские рассветы.

Над округой – праздник тишины.

Старый дуб навесил эполеты

И река полна голубизны.

Здравствуй, день!

Побудь еще со мною.

Воздух льется в душу, как бальзам.

Этот свет и волшебство лесное

Расплескались по твоим глазам.

Скоро вновь сирень раскроет завязь

И поднимет голубой букет.

Я опять тебе в любви признаюсь,

Словно не промчалось столько лет.

Словно я тебя вчера увидел,

Увидал нежданно в первый раз.

Ты надела свой весенний свитер,

Цвета неба, цвета грустных глаз.

Ты сейчас, как девочка, прелестна

В искренней наивности своей.

Лес расставил на поляне кресла —

Модную округлость тополей.

Я люблю апрельские рассветы.

Я люблю их – если рядом ты.

Тих наш лес, как в кризисе поэты.

И красив, как в праздники менты.

Мы повстречались слишком поздно.

И я не знаю, чья вина.

Былая жизнь, как в небе звезды,

И далека, и холодна.

Не помяну обидным словом

Все, что случилось до тебя.

Былыми бедами не сломан,

Хотя не раз ломался я.

И в этой жизни все не просто.

Уходят годы и друзья.

Но светят мне земные звезды, —

Твои небесные глаза.

Благодарю судьбу и Небо,

Что без тебя теперь – ни дня.

Еще за то, что рядом не был,

Когда любила не меня.

Когда и я влюблялся часто.

Но на излете прежних чувств

Явилось мне такое счастье,

Что на иное не польщусь.

Мне снится вновь и не дает покоя

Моя Обетованная Земля,

Где вдоль дорог зимой цветут левкои

И подпирают небо тополя.

А небо голубое-голубое.

И солнце ослепительное в нем.

Нам, как нигде, здесь хорошо с тобою.

Со всеми вместе.

И когда вдвоем.

И я молю Всевышнего о том лишь,

Чтоб здесь был мир…

И ныне, и всегда…

Вставал рассвет над городом,

Ты помнишь?

И угасала поздняя звезда.

Иерусалим светился куполами,

Вычерчивая контуры церквей.

В лучах зари – как в золоченой раме —

Вновь поражал он красотой своей.

Еще с тобой мы встретим не однажды

Библейских зорь неповторимый вид,

Чтоб сумрак не касался жизни нашей,

Как не коснулся он моей любви.

Провожают девчонки

Мальчишек в солдаты.

В боевые заботы,

В грядущие даты.

Улыбаются вслед,

И уходят за ними…

У войны здесь мужское

И женское имя.

На вчерашних невест

Нежно смотрят солдаты.

Словно в чем-то пред ними

Они виноваты.

А какой будет служба,

Знает только Всевышний…

Лишь бы все возвратились

Под родимые крыши…

В актовом зале литинститута

Мы сдаем экзамены на самих себя.

Винокуров Женя, как юный Будда,

В кресле притих, листки теребя.

Здесь вся будущая литература —

Трифонов, Друнина, Соколов…

Смотрят классики то светло, то хмуро

На тех, кто их потеснить готов.

Мы получим с годами свои литпремии

За книги, за искренность и войну.

И останемся в том героическом времени,

Которое нам поставят в вину.

Каждый вечер в цирке грустный клоун

До упаду веселил народ.

Цирк всегда при клоуне был полон

И смеялся от его острот.

Говорил он – жизнь у нас такая —

Вместе к счастью мы ее толкаем.

И твердил с упрямством попугая:

Все равно я эту жизнь люблю.

Побудь еще… Манеж тебя зовет.

И наши души просятся в полет,

Когда весь цирк перед тобой встает,

Великий чародей.

Клоун был похож на Дон Кихота.

И, когда смеялся от души,

Мы не вспоминали о заботах

И за шуткой шли к нему и шли.

Знал он – все на этом свете зыбко.

И когда-то умолкает скрипка,

Но светла была его улыбка,

Чтобы нам не расставаться с ним.

Побудь еще… Манеж тебя зовет.

И наши души просятся в полет,

Когда весь цирк перед тобой встает,

Великий чародей.

Ненадежные друзья

Хуже недругов крутых.

Эти если бьют вподдых,

Так иного ждать нельзя.

Надо лишь держать удар,

Чтобы знали наперед —

В чью бы пользу ни был счет,

Мы из племени гусар.

Ненадежные друзья

Ненадежностью своей

Стольких предали друзей,

Честно глядя им в глаза.

Как бы бедно мы ни жили,

Нас разденут короли.

Мы в стране своей чужие,

Словно старые рубли.

На пиру былых развалин

Мы остались не у дел.

Так страну разворовали,

Что сам Гиннесс обалдел.

Мы по-прежнему наивны,

Молча верим в честный труд.

Но под звук былого гимна

Снова нашу жизнь крадут.

У воров богатый опыт —

Красть под носом у властей.

А пока их всех прихлопнут,

Кожу нам сдерут с костей.

Все боролись с той напастью —

От Петра и до ЦК.

Но ворье хитрее власти,

Если есть в верхах рука.

Кто-то лечь хотел на рельсы,

Чтобы жизнь переменить.

Кто-то нас мечтал по-сельски

Кукурузой накормить.

Только жизнь не стала раем,

Как не стал порукой гимн.

Власть мы сами выбираем,

Чтоб потом и выть самим.

И, намаявшись работой,

Разуверившись в любви,

Мы уходим в анекдоты,

Чтобы слезы скрыть свои.

Однажды император,

Месье Наполеон

Покрыл британцев матом,

Поскольку был пленен.

На острове Елены

Он отбывал свой срок.

И так чурался плена,

Что с горя занемог.

Что ж оплошали вы, ваше величество?

Гения вдруг одолело количество.

Где это видано, чтоб Бонапарт

Так опустил свой великий талант?

Ваше величество, ваше величество,

Над Ватерлоо стоит тишина.

Если б могли вы заранее вычислить,

Чем завершится былая война.

Тогда бы вы, наверное,

Все сделали не так.

Ваш профиль над таверною

Как стершийся пятак.

Потомки победителей

Здесь пиво пьют за вас.

И двести лет грустите вы,

Не поднимая глаз.

Ваше величество, ваше величество,

Над Ватерлоо стоит тишина.

Если б могли вы заранее вычислить,

Чем завершится былая война.

В Мертвом море столько соли,

Сколько мрака в темноте.

Ты, – как лодка на приколе, —

Отдыхаешь на воде.

Под тобою только камни,

Да просоленный настил.

А вдали валун, как мамонт,

Бивни в воду опустил.

А вдали пустынный берег.

Иорданская земля.

Ты не хочешь мне поверить,

Что сейчас туда нельзя.

Что обманчив тихий берег.

И жестоки времена.

Невзначай еще подстрелят.

Разбирайся – чья вина.

Ведь не зря на этом месте

Был Содом – библейский град.

И плывет со мною крестик.

И плывет с тобой мой взгляд.

Ни строки за месяц,

Только суета.

Мы «тусовки» месим,

А тетрадь чиста.

И компьютер дремлет,

Потушив экран.

Пролетает время,

Как аэроплан.

Ни следа, ни звука.

Сердце – как изгой.

Тяжела разлука

С избранной строкой.

Но блеснет надежда

Сквозь мою печаль…

И шепну я: «Где ж ты,

Болдинская даль?»

По закону дружбы,

По родству души

Сверху глянет Пушкин.

Вымолвит: «Пиши!»

Сквозь густой багрянец

Я услышу зов.

И душа воспрянет

От нежданных слов.

Муза вспомнит землю

И окажет честь.

И душа приемлет

Этот дар небес.

Я выиграть надеюсь

Престижный миллион,

Чтоб у дверей халдеи

Мне стали бить поклон.

Чтоб все меня любили

За то, что я богат.

И в гости приходили,

Как танки на парад.

Чтобы по всей округе

Гремело имя-рек.

Чтоб брал я на поруки

Голодных и калек.

Чтоб важное начальство

Ждало моих звонков.

И на экране часто

Теснил я м-ков.

А, впрочем, нет резона

Мне думать про барыш.

Я жил без миллиона,

Без киллеров и крыш.

И он все эти годы

Жил тоже без меня.

И ухожу я гордо,

Монетами звеня.

Встретил друга.

Постояли, помолчали.

Видно, говорить нам стало не о чем.

Не попросишь – «Утоли мои печали…»,

Если у него на них свой перечень.

Не обижусь.

Да и он, наверно, не обидится.

Жизнь такая —

Все мы ею озабочены.

Хорошо еще, что удалось нам свидеться.

Ныне все мы у судьбы чернорабочие.

Будь здоров, земляк!

До новой встречи разовой.

Я в стихи, —

А ты в свой мир уходишь квантовый.

Если можешь,

Никому об этой встрече не рассказывай,

Потому что оба мы с тобою питекантропы.

Раньше тебя родилась твоя вежливость,

Все заменив – и порывы, и честь.

Душу твою я напрасно выслеживал…

Нету души…

Только вежливость есть.

Как же ты вежлив бываешь в общении:

Просьбе с улыбкой откажешь.

Солжешь…

Кто-то, поверив умелому щебету,

Примет за правду лукавую ложь.

Ну, а Россия по-прежнему бедствует…

Стелишь ты мягко, да жестко ей спать.

И с нищетою бесстыдно соседствует

Новая знать.

Мы – дети Пасмурного времени

На нас лежит его печать.

В моей душе, как в старом Бремене,

Устала музыка звучать.

Но не молчанье удручает,

А безнадежность тишины.

Никак корабль наш не отчалит

От берегов чужой вины.

А так хотелось выйти в море,

В его простор и звездопад!

Где мир приветлив, как «Good morning»,

И справедлив – как русский мат.

Возвратился солдат с Чеченской войны.

Возвратился к невесте, в былые сны.

А девчонка ждала его ночи и дни.

Возвратился солдат живым из Чечни.

Не стволы бы ему на плечах носить,

Не кровавую грязь сапогами месить.

Слава Богу, вернулся живым домой.

Мир от слез и от горя окутан тьмой.

Минул век… За окном не пальба, а весна.

Но не хочет оставить солдата война.

Он ушел от нее, да она не ушла.

И по-прежнему ноет ночами душа.

И опять вспоминает он тех ребят,

С кем в засаде сидел и ходил в наряд.

И теперь уже точно – на все времена

Не оставит солдата былая война.

И решил он вернуться к друзьям своим,

Чтобы стало спокойней и легче им.

И узнали о том и невеста, и мать,

Что придется опять им солдата ждать.

Помоги ему, Господи, в том краю,

Где огнем испытал он судьбу свою.

Возврати долгожданный покой Чечне.

Помоги побрататься больной стране.

Разворована Россия.

Обездолена страна.

Никого мы не просили

Жизнь менять и времена.

Но уже нам жребий роздан.

И подсунут новый миф…

Так же вот крестьян в колхозы

Загоняли, не спросив,

Как теперь нас гонят к рынку,

Будто к собственной беде.

Ты ловись, ловися, рыбка,

В мутной рыночной воде.

И уж вы «не подведите»,

Олигархи-рыбаки…

Я иду к строке на митинг,

Всем запретам вопреки.

Жил когда-то рядом с нами

Добрый«бард всея Руси».

Он оставил нам на память

Десять песен о любви.

И когда они звучали,

Забывали мы печали.

У экрана или в зале

Замирала вся страна.

Вот уже сменился век.

Но все так же кружит снег.

И над шумом дискотек

Песня старая слышна.

Ах, Булат, прости нас, грешных.

Мы вступили в тот предел,

Где не в моде стала нежность,

О которой ты нам пел.

Жизнь твоя осталась в песне,

Значит, мы навеки вместе

На земле иль в поднебесье.

Лишь бы голос твой звучал.

Вот уже сменился век.

Но все так же кружит снег.

И над шумом дискотек

Песня старая слышна.

Мне б научиться легко расставаться

С тем, что уже не продолжится вновь:

С эхом недавних похвал и оваций,

С верностью, не удержавшей любовь.

Мне б научиться легко расставаться

С теми, кто предал в отчаянный час…

С улицей детства в цветенье акаций,

С песней, которая не удалась.

Я же пока тяжело расставался

С тем, с чем проститься настала пора, —

С музыкой нашего первого вальса,

С прошлым, что было грядущим вчера.

Боже мой!

Ну до чего ж мы низко пали!

Не считаясь с милосердием и болью,

Мы дельфинов приобщаем к бою,

Обучаем воевать со смертью в паре —

Мины обезвреживать собою.

А морские братья искренне нам верят,

Но доверчивость им дорого обходится.

Что считать дельфиновы потери,

Если велено за минами охотиться.

Бог накажет… И Природа не забудет

Уготованной дельфинам горькой участи.

Может, совесть нас когда-нибудь осудит,

Прежде чем в аду мы будем мучиться.

Мы все настолько в Лермонтова вжились,

Что кажется, нас нечем удивить…

Но гении – всегда непостижимость…

И где найти нам Ариадны нить?

Не понимаю, как в такие лета,

Когда душа наметилась едва,

Грядущее величие поэта

Нам открывали юные слова.

Как мог он видеть в позапрошлом веке,

Что «спит земля в сиянье голубом»?

Еще Гагарин не расставил вехи

И мир не вхож был в наш небесный дом.

Как рано он взорвал глаголом темень,

Чтоб светом обернуться на земле.

И отступил перед мальчишкой Демон,

Едва он уличил его во зле.

Наверное, он был посланец Бога?

Но почему Господь к нему был строг?

Оборвалась печальная дорога

На перекрестке гениальных строк.

Посланец Бога, он не знал, кем послан.

И, не сумев предчувствий одолеть,

Все чаще устремлялся сердцем к звездам,

Не думая, что звезды – тоже смерть.

Посланец Неба, жил он по-земному

И не считал обид своих и ран…

От бед спасала лишь дорога к дому

Да живопись возлюбленных Тархан.

Похожий на свои портреты,

Сидел он между двух сестер.

И, как положено поэтам,

Был и галантен, и остер.

Смеялись сестры. Он злословил.

Верней, задумчиво острил.

И в каждом жесте, в каждом слове

Неподражаем был и мил.

А за окошком краски меркли,

Ковры темнели на полу.

И как нахохлившийся беркут

Мартынов высился в углу.

Грядущий день его прославит.

Да слава будет тяжела…

Слетали звуки с белых клавиш,

Как с веток птичья ворожба.

Николай Мартынов

Приобрел кинжал.

И себя за это

Очень уважал.

Ибо в Пятигорске

Думали с тех пор,

Что кинжал за храбрость

Получил майор.

А на самом деле

Было все не так.

Он купил у горца

Золотой тесак.

Украшал кинжалом

Дорогой бешмет,

Поразить надеясь

Пятигорский свет.

Ничего ж другого

Не таилось в нем,

Чтоб пленить собою

Генеральский дом.

В тот июльский вечер,

В горький вечер тот

Лермонтов был весел,

Не жалел острот.

Музыка звучала

В гулкой тишине.

Никаких предчувствий,

Только синь в окне.

И, когда последний

Смолк в тиши аккорд,

Вдруг упала фраза,

Словно камень с гор.

Лермонтов не думал

Обижать его.

Просто с губ сорвалось

Больше ничего.

И хоть добродушен

Был девичий смех…

Но ведь над майором,

Да еще при всех.

А майор Мартынов

Так себя любил,

Что принять ту шутку

Не хватило сил.

И тогда был вызван

На дуэль поэт…

Впереди остался

Лишь один рассвет.

До чего ж нелепо

Все произошло.

Но молчало Небо.

И зверело зло.

Пятигорский некрополь.

Тишина и покой.

Здесь землею был принят

Гениальный изгой.

Белозубый поручик,

Обреченный пророк,

Сколько взял он на Небо

Ненаписанных строк!

Сколько зорь и закатов

Без него отцвело!

На растерянном камне —

Роковое число.

А над ним только небо

Да шуршание крыл,

И печальные горы,

Что при жизни любил.

Он не знал, что недолгим

Будет этот приют.

Что в родные Тарханы

Прах его увезут.

Но осталось святыней

Это место навек…

Грустно кружатся листья.

Тихо падает снег.

Я жил вдали от юности своей,

Вдали от красоты тверских пейзажей.

И кроме грусти – ничего не нажил.

И кроме лет – не заимел друзей.

Все это было много лет назад,

Когда в Москву я из Твери уехал,

Когда моя наивность, словно эхо,

Осталась только в памяти цитат.

И непривычно было мне вдали —

Иные встречи, помыслы и лица…

И, если бы не суета столицы,

Мы раньше бы друг друга обрели.

Но все у нас свершилось и сбылось,

И наша жизнь обручена со счастьем.

Мы много лет своих лампад не гасим,

Поскольку не дано светить им врозь.

Для кого-то дружба – тоже бизнес,

Выгодная сделка без потерь.

Если же итог пойдет на минус,

Новый друг укажет вам на дверь.

Сколько раз меня пытались свергнуть

С дружбы, переставшей быть в цене.

Было все вначале – лесть и верность.

До поры, пока ты на коне.

До поры, покуда ты им нужен,

Бизнесменам выборочных дружб.

Я стяну свою печаль потуже

В ожиданье непорочных душ.

Ностальгия – чужое, не русское слово.

Означает тоску по былым временам!

Но давно на дверях проржавели подковы,

Что в наследство оставило прошлое нам.

Как мне жаль их,

Достойных в своем отречении,

В неприятии всех этих лживых свобод, —

Именитых князей и наивной их челяди,

Без которых неполон был русский народ.

Как мне жаль,

Что они не вернулись в Россию…

И над старой Европой взошли имена

Тех, кто Родину в сердце озябшем носили,

Не надеясь, что их еще помнит страна.

Ничего не пройдет – ни печаль, ни обида.

И на плитах гранитных – их горестный след.

Завершилась великая горькая битва —

Победителей нет.

Что же это за страна,

Убивавшая поэтов?!

Ненавистная страда

И запретов, и наветов.

Сколько гениальных строк,

В душах праведных родившись,

Получали тут же срок,

Чтоб пропасть в тюремных нишах?

Мой земляк – тверской поэт,

Жизнь свою отдавший тюрьмам,

Через тридцать с лишним лет

Рассказал, как жил и умер.

Не вписавшийся в режим,

Где свободой и не пахло,

Он был ею одержим,

Как зеленым ветром пашня.

Ты прости меня, земляк,

Что, когда я был в фаворе,

Ты глотал тюремный мрак,

Задыхаясь от неволи.

И хоть я не виноват

В том, что судьбы грызли волки,

Ты, наверно, был бы рад

Встретиться на книжной полке.

Как важно вовремя успеть

Сказать кому-то слово доброе,

Чтоб от волненья сердце дрогнуло! —

Ведь всё порушить может смерть.

Как важно вовремя успеть

Похлопотать или поздравить,

Плечо надежное подставить!

И знать, что будет так и впредь.

Но забываем мы подчас

Исполнить чью-то просьбу вовремя,

Не замечая, как обида кровная

Незримо отчуждает нас.

И запоздалая вина

Потом терзает наши души.

Всего-то надо – научиться слушать

Того, чья жизнь обнажена.

Не могу уйти из прошлого,

Разорвать живую нить…

Все, что было там хорошего,

Мне б хотелось повторить:

Возвратить отца бы с матерью,

Вместе с молодостью их,

В дом,

Где стол с крахмальной скатертью

Собирал друзей моих.

И вернуть бы из трагедии

Сына в радостные дни,

Где мы с ним футболом бредили,

Жгли бенгальские огни.

Где дожди сменяли радуги

И года сквозь нас неслись.

Где на счастье звезды падали…

Да приметы не сбылись.

Я счастлив с тобой и спокоен,

Как может спокоен быть воин,

Когда он выходит из битвы,

В которой враги его биты.

Мы вновь возвращаемся в город,

Где серп в поднебесье и молот.

Давай же – серпом своим действуй

По барству, по лжи и лакейству.

А там по традиции давней

Я молотом с маху добавлю.

Нам так не хватало с тобою

Российского ближнего боя!

Не все наши недруги биты,

Не все позабыты обиды,

Кому-то по морде я должен…

И что не успел – мы продолжим.

Грустно мы встречаем Новый год,

Потому что далеко Россия.

Там сейчас, наверно, снег идет,

Елки в окнах, стекла расписные.

Ряженые ходят по домам,

Им выносят рюмки на подносе.

Из домов выбрасывают хлам,

И носы краснеют на морозе.

А когда московские часы

Отсчитают прожитое время,

Мы с тобой под музыку попсы

Через страны чокнемся со всеми.

Но уж точно – следующий год

Встретим дома, где так славно жили.

Только я не знаю, что нас ждет,

Если мы сейчас уже чужие.

Я люблю смотреть, как мчится конница

По экрану или по холсту…

Жаль, что всё когда-то плохо кончится,

Жизнь, как конь, умчится в пустоту.

Всё когда-нибудь, к несчастью, кончится.

Солнце станет экономить свет.

И однажды выйдут к морю сочинцы —

Ну а моря и в помине нет.

То ли испарится, то ли вытечет,

То ли всё разрушит ураган…

И Господь планету нашу вычеркнет

Из своих Божественных программ.

И она в космические дали

Улетит среди других планет…

И никто ей песен не подарит,

Не вздохнет, не погрустит вослед.

И Земля вовеки не узнает,

Что часы остановили ход…

Оборвется наша жизнь земная,

Хоть недолог был ее полет.

Пока я всем «услуживал» —

Шедевры перечитывал

И ставил в номер «Юности»

И прозу, и стихи,

Я был угоден Битовым

И жил в тусовке дружеской

Средь мудрости и глупости,

Как Ванька от сохи.

И время это долгое

Во мне печалью корчилось,

Неслось сквозь чьи-то бедствия,

Цензурные бои.

А время было дорого.

Я крал его у творчества,

Чужие строки пестовал

И забывал свои.

А годы шли и множились.

И от журнала юного

Я ринулся в грядущее

И наверстал его.

И в эти дни погожие

Друзей как ветром сдунуло.

И было в том признание

Успеха моего.

Век Серебряный заглох…

Возвратился каменный,

Где уже неведом Блок,

Не прочитан Анненский.

Из души не рвется зов.

И пустуют залы.

У властителей умов

Появились замы:

Непотребная попса

В тыщах вольт и мраке…

Бьются в ритме голоса,

Как крутые – в драке.

А уж как распалены

Короли улова…

Не хватает тишины,

Чтоб услышать Слово.

Левитановская осень.

Золотые берега.

Месяц в реку ножик бросил,

Будто вышел на врага.

Красоту осенней чащи

Нанести бы на холсты.

Жаль, что нету подходящих

Рам для этой красоты.

А холодными ночами

Истерзали лес ветра.

Всё у нас с тобой вначале,

Хоть осенняя пора.

Сколько же вокруг нас бл-ва!

Как в рулетке – ставок…

Не хочу приспособляться.

Воевать не стану.

С кем сражаться-то? С ворами?!

С их придворным званием?

Я и так опасно ранен

Разочарованием.

Жизнь пошла не по законам, —

Провались всё пропадом!

Припаду к святым иконам,

Помолюсь им шепотом.

Всё, что нам с тобою надо, —

Во Всевышней власти:

Чтоб от взгляда и до взгляда

Умещалось счастье.

У нас с тобой один знак Зодиака.

Не в этом ли причина наших бед.

Готов уйти я из созвездья Рака,

Чтоб разногласья все свести на нет.

Характеры у нас настолько схожи,

Что кажется – мы часть одной судьбы.

Одни и те же мысли нас тревожат,

И оба перед хамством мы слабы.

И беды одинаково встречаем.

И в спорах обоюдно горячи.

Когда азарт мой в гневе нескончаем,

Я мысленно прошу тебя – «Молчи!»

Ты не молчишь… И я кляну созвездье.

Но вскоре в дом приходит тишина.

Не потому ль мы в этой жизни вместе,

Что на двоих судьба у нас одна.

Мое лицо гуляло по экранам

Среди восторга, песен и поэзии.

Я сам себе казался юным грандом,

И девочки в те годы мною грезили.

А за спиной кривили рот эстеты,

И снобы мне завидовали мелочно,

Считая – не по чину эполеты,

Что я на их пути всего лишь стрелочник.

Но я не с ними шел по этой жизни…

Среди моих читающих поклонников

Был старый друг Ираклий Абашидзе,

Володя Соколов и патриарх Андроников.

Их доброта и слава были рядом.

И потому я не был свергнут завистью.

Смотрю на все минувшее их взглядом,

Чтоб с будущим мне было легче справиться.

Не помню, как та речка называлась,

Но помню, что была не широка.

Я умудрился порыбачить малость,

Но слишком круты были берега.

И я пошел искать другое место,

Забрав свой незатейливый улов.

И вдруг увидел, что река исчезла,

Как будто провалилась в черный ров.

Как будто бы и не было в помине

Плескавшейся у берега воды.

И словно в память о колдунье синей

На бывших берегах ее – цветы.

Но вдруг вдали вновь засинела лента:

И речка, побывавшая во мгле,

В простор зеленый вырвалась из плена

И весело помчалась по земле.

И я подумал – «Как вы с ней похожи.

Вот так порою среди бела дня,

Чтоб бедами своими не тревожить,

Душа твоя скрывалась от меня…»

Осенний день наполнен светом

И грустной музыкой листвы.

И распрощавшееся лето

Сжигает за собой мосты.

В лесу пустынно и печально.

На юг умчался птичий гам.

И в тишине исповедальной

Притих березовый орган.

Лермонтов безмерно рисковал,

Вызывая недругов к барьеру.

И когда не принимал похвал,

И не ставил в грош свою карьеру.

Рисковал над начатым листом,

Чтоб душой с другими поделиться.

Но особый риск таился в том,

Что в себе хранили те страницы.

Рисковал, когдаявлялся в свет,

Потому что был остер в беседах.

Не красавец, но лихой корнет,

Поразивший смертью напоследок.

Окончена великая страда,

И жизнь скатилась, как вода со склона.

Какого это стоило труда —

Не удостоить королей поклона.

Какого это стоило труда —

Вместить весь мир в свое больное сердце.

Разлука начала считать года…

И я хочу в минувшее всмотреться.

Твоя охота к перемене мест

Перемешала за окном пейзажи.

И твой последний роковой отъезд

Ни у кого в душе еще не зажил.

Прости, Булат, мы остаемся жить,

Приписаны к Арбатскому предместью.

Чтоб без тебя – тобою дорожить,

Как дорожил ты совестью и честью.

Пока мои дочери молоды,

Я буду держаться в седле.

А все там досужие доводы

О годах… – Оставьте себе.

Пока мои внуки готовятся

Подняться на собственный старт,

Я мудр буду, словно пословица,

И весел, как детский азарт.

И пусть им потом передастся

И опыт мой, и ремесло…

А мне за терпенье воздастся,