Стивен Кинг за железным занавесом (история книг С. Кинга в СССР и России, 1981-2025)

Сражение за юные умы

Мальчик Леня не хотел учить английский язык. Мальчик Леня, как и все мальчишки его возраста, хотел играть в футбол, драться со сверстниками и гонять собак. Однако отец Лени – Вениамин Иосифович Володарский, преподаватель английского языка в Институте иностранных языков имени Мориса Тореза (ныне МГЛУ), – был человеком строгих правил и несгибаемой педагогической воли. «Не выучил, не сделал то, что я тебе сказал, – значит, не пойдешь гулять»[1], – слышал Леня чуть ли не ежедневно. С точки зрения современной педагогики и гуманистического подхода к воспитанию, такой метод вызывает сомнения. Сегодня его назвали бы авторитарным и, возможно, травмирующим психику ребенка. Но в советские времена с детьми особо не церемонились. В Советском Союзе дети часто сталкивались с жесткой дисциплиной, а требования родителей не обсуждались – они неукоснительно выполнялись. «Тяжело в учении – легко в бою» – еще одна любимая присказка отца Лени. Вениамин Иосифович тогда даже не представлял, что его сыну предстоит стать первым переводчиком Стивена Кинга.

Так или иначе, Леня учился. Много учился. Читал все, что попадало под руку. Когда дома закончилось все интересное на русском языке, перешел на английскую литературу. Первой такой книгой стал роман Агаты Кристи. Требовательность отца дала свои результаты – мальчик вырос и стал мастером синхронного перевода (имя Леонида Володарского еще всплывет в главе про видеосалоны в СССР). Хорошее знание английского языка открывало двери в самые разные профессиональные миры: он работал устным переводчиком, переводил фильмы.

Однако всего этого Володарскому было недостаточно. Он жаждал большего – творческой реализации. Читая английскую и американскую литературу в оригинале, хотел попробовать себя в художественном переводе. А еще на переводах тогда можно было здорово заработать – в советские времена за художественную литературу платили куда щедрее, чем сейчас. За один рассказ переводчик мог получить больше, чем была средняя зарплата по стране. Володарский часами просиживал в Библиотеке иностранной литературы, где перелистывал книги, выискивая что-то новое, необычное, цепляющее. Для публикации предпочтительнее были рассказы.

Однажды ему в руки попался сборник рассказов «Night Shift» («Ночная смена») одного американского писателя, имя которого ничего не говорило Леониду. Но, открыв книгу и начав читать, он не мог остановиться и проглотил сборник за несколько часов. Это было нечто новое – мрачное и захватывающее. Стиль Стивена Кинга одновременно пугал и притягивал, его рассказы пронизывали до мурашек.

Вдохновленный прочитанным, Володарский решил попробовать перевести несколько рассказов. Переводить художественную литературу, сидя в библиотеке, – квест тот еще, а выносить книги из Библиотеки иностранных языков запрещалось. Но Володарский был товарищем ловким и предприимчивым. Обзаведясь нужными связями в «Иностранке»[2], он вынес сборник рассказов «Ночная смена» из библиотеки и, обложившись словарями, начал переводить Кинга дома в комфортной обстановке[3].

Работа захватила его целиком, отшлифовывалось каждое слово. После долгих часов труда он разослал переводы в редакции различных газет и журналов, надеясь, что там оценят нового для советского читателя автора. Откликнулись только в «Юном технике», отобрав рассказ «Сражение» (Battleground), который Кинг написал в 1972 году.

«Сражение» очень понравилось главному редактору Святославу Чумакову[4]. Он увидел и интересный, незаурядный сюжет, и сатиру на милитаризм, и жестокость американского общества, и пороки капиталистического мира. Вся редакторская жизнь Чумакова была связана с подрастающим поколением: он работал в «Пионерской правде», «Юном технике», «Технике – молодежи». Ошибочно думать, что работа редактора журнала для юного поколения была проста и безоблачна. Даже на таком месте самым важным было не потерять бдительность. Нередко это было сродни хождению по минному полю. В 1984 году главного редактора журнала «Техника – молодежи» Василия Захарченко со скандалом сняли с должности за публикацию романа Артура Кларка «2010: Одиссея Два», где фамилии космонавтов подозрительно совпадали с фамилиями советских диссидентов. Спасибо товарищу Кларку, большому другу СССР, за троллинг 80-го уровня! Удружил так удружил.

Чумаков одобрил рассказ, сделал необходимые поправки, позвонил художнику Владимиру Овчининскому[5] и, немного поразмышляв, написал послесловие к рассказу:

«Любители фантастики знают, насколько отличается солнечный, яркий мир будущего в рассказах, повестях, романах советских мастеров этого жанра от книг писателей Запада, в которых так часто будущее представляется мрачным и жестоким. Сюжеты их произведений становятся как бы продолжением того мира, где они живут, где царят жестокость и насилие, где нагнетается военная истерия. Часто фантастические произведения становятся беспощадной сатирой на окружающую действительность. Сатиричен и рассказ «Сражение», который вы прочитали. Автор нашел для осуждения насилия любопытный и парадоксальный прием: игрушки. Миллионы игрушечных ракет, самолетов, подводных лодок выпускаются сегодня в Америке, с детства приучая ребят к мысли о войне. И вот эти милитаристские суперкибернетические игрушки в жестоком мире Америки будущего вступают в сражение с наемным убийцей. Погибает всего один убийца, разрушается один набор милитаристских игрушек, но мир равнодушия и жестокости этого и не замечает. И завод продолжает штамповать «сундучки», которые пробуждают в ребятах будущих "зеленых беретов", наемников, таких же, как Реншо».

Рассказ вышел в 1981 году, в десятом номере журнала (тираж тогда составлял 1 884 500 экземпляров), и потряс многих читателей. Мальчишки зачитывались им, журнал ходил из рук в руки, из класса в класс, затем перемещался в соседнюю школу и где-то благополучно терялся. В редакцию пришли сотни писем. Кто-то восхищался рассказом, кто-то считал его слишком жутким для такого журнала. Но самое интересное письмо пришло от юного читателя из Ленинграда: «Почему в Америке делают такие злые игрушки? У нас в стране игрушки добрые, они не убивают. Но я понял, что рассказ не про игрушки, а про людей».

Имя писателя, однако, тогда мало кто запомнил. Увы, такова судьба авторов малой прозы. Краткость – сестра таланта, но мачеха известности. Чтобы впечататься в читательскую память и быть у всех на устах, нужен был роман. И для этого пришлось ждать почти три года.

Новый виток холодной войны

Отношения двух крупнейших держав планеты – Соединенных Штатов Америки и Советского Союза (а затем России) – никогда не были простыми и предсказуемыми. Они развивались по замысловатой, извилистой траектории: периоды потепления сменялись внезапными заморозками, а за разрядкой следовало резкое охлаждение. Эти бесконечные качели, эти постоянные колебания влияли на культурный и информационный обмен между двумя странами. И колебания эти продолжаются по сей день.

В начале 1980-х вновь резко обострилась международная обстановка. После относительного потепления 1970-х годов, вошедшего в историю под названием «разрядка», разгорелось геополитическое противостояние между двумя сверхдержавами.

Суть разрядки заключалась в попытках смягчить противоборство между двумя военно-политическими блоками – Варшавским договором и НАТО. В рамках этой политики велись переговоры об ограничении стратегических вооружений, развивались торговые и культурные связи, а в международной риторике на время появились более сдержанные и миролюбивые ноты.

Однако это затишье оказалось временным. В 1979 году Советский Союз под руководством Леонида Брежнева ввел войска в Афганистан, поддерживая дружественный режим и стремясь удержать влияние в нестабильном регионе. Запад воспринял этот шаг как проявление агрессии и стремление к экспансии. Ответ последовал незамедлительно: США и их союзники ввели санкции против СССР, резко сократили экономическое сотрудничество, бойкотировали летние Олимпийские игры 1980 года в Москве. Советский Союз ответил зеркально, отказавшись от участия в Олимпиаде 1984 года в Лос-Анджелесе.

К тому же в 1981 году на пост президента США вступил Рональд Рейган – убежденный антикоммунист и ярый сторонник жесткой линии в отношениях с СССР. Он открыто называл Советский Союз «империей зла», а его внешнеполитический курс положил конец иллюзиям о возможном сближении двух систем. Именно при Рейгане появилась программа под названием Стратегическая оборонная инициатива (СОИ), более известная в народе как программа «Звездные войны». Речь шла о создании в космосе системы противоракетной обороны, способной обезвредить советский ядерный потенциал. Эта идея выглядела как научная фантастика, но Советский Союз воспринял угрозу всерьез. Началась новая, еще более яростная гонка вооружений, потребовавшая колоссальных ресурсов и усугубившая экономическое положение СССР.

Мир вновь оказался на грани. Обе стороны подозревали друг друга в подготовке к войне, усиливалась милитаризация, а риторика становилась все агрессивнее. Ядерная угроза казалась уже не абстрактной, а вполне реальной. Не случайно именно в эти годы тема апокалипсиса – ядерной катастрофы и гибели человечества – стала популярной в массовой культуре обеих стран («На следующий день», «Письма мертвого человека»).

Именно на этом фоне напряженной международной обстановки в Советский Союз пришел Стивен Кинг. А точнее, его привели и впустили. Потому что он оказался полезным и нужным советской пропаганде.

Первопроходцы

Определить, кто первым прочитал Стивена Кинга в СССР, разумеется, сейчас не представляется возможным.

Может, это был кто-то из советских дипломатов, сотрудников торгового представительства, журналистов-международников или других немногочисленных «выездных» баловней судьбы, имевших доступ к заграничным командировкам в капстраны в 1970-х годах, когда имя Кинга уже гремело на Западе. Правда, обычно из таких поездок везли не книги, а одежду, бытовую технику или другие редкие товары, которые ценились в эру дефицита. Впрочем, вероятность того, что кто-то из этих счастливчиков однажды привез домой тонкое американское paperback-издание с яркой обложкой и броским названием «Кэрри», исключать полностью нельзя. Полистал – «про какую-то девушку с устрашающей силой», пришел в ужас от первой же сценки в школьной душевой и испуганно поставил книгу на полку.

Может, это произошло в Библиотеке иностранных языков, куда кинговские книги стали поступать с мая 1978 года. Кто-то мог впервые наткнуться на Кинга именно там – между книгами Апдайка и Голдинга – и, сидя под портретом Шекспира, погрузиться в историю о «сияющем» мальчике, которому предстояло сразиться с жутким отелем, наполненным привидениями.

Но если первый читатель Стивена Кинга в Советском Союзе навсегда остался в тени, то вот имя первого, кто стал писать о Кинге в советской периодике, известно совершенно точно.

До 80-х годов советское литературоведение в основном рассматривало творчество следующих американских писателей: Марка Твена, Джека Лондона, Теодора Драйзера, Джона Рида, Эрнеста Хэмингуэя, Френсиса Скота Фицджеральда, Уильяма Фолкнера, Джона Стейнбека и других. Первой из советских критиков и литературоведов, кто обратил внимание на молодого американского писателя из штата Мэн, была Валентина Васильевна Ивашева[6].

Судьба Валентины Ивашевой, полная взлетов и трагедий, сама по себе напоминает захватывающий роман. Арест и расстрел мужа (Садогурского Я.Я.) в 1937 году[7], ссылка в Казахстан (Казахскую ССР, г. Джамбул) как «социально опасного элемента», восстановление научной карьеры в послевоенные годы – все это заслуживает отдельной монографии, которая, надеюсь, когда-нибудь будет написана. Ивашева оставила после себя не только богатое литературное наследие, но и многочисленных учеников.

Родившись в интеллигентной семье с глубокими историческими корнями – она была правнучкой декабриста Василия Петровича Ивашева[8], – Валентина Васильевна с ранних лет впитала дух просвещения и академической культуры. Уже в юности Ивашева проявила способности к изучению языков. Закончив факультет общественных наук в Петроградском государственном университете и романо-германское отделение, она начала преподавательскую деятельность.

Одна из слушательниц курсов, Н. Семпер (Соколова) вспоминает: «Ровно в десять утра в зал решительно входит Ивашева, энергичная, деловая, всегда в строгом синем костюме, бросает на стол мягкий коричневый портфель и начинает сразу читать лекцию на хорошем английском языке, коротко и ясно. Слушая, исподволь рассматриваю ее широкое белое лицо, чуть косо поставленные глаза с холодком, резко расходящиеся тонкие брови – что-то в этом лице есть татарское; волосы темные и волнистые, на косой пробор, конечно подстрижены, как почти у всех. Во всем ее облике и манерах проглядывает врожденный аристократизм, который она старается подавить, подражает пролетариям, носит кепку…»[9]

Основным полем деятельности Валентины Васильевны была английская литература, как классическая, так и современная. Однако ее интересы не ограничивались только текстами. Она считала, что литературоведение не должно быть оторвано от жизни, и стремилась лично общаться с авторами, находить взаимосвязи между литературой и современными культурными процессами. Будучи членом Союза писателей СССР, она побывала в Великобритании более 10 раз и вела переписку почти со всеми заметными английскими авторами современности. Во время одной из этих поездок, в 1980 году, она впервые услышала о Кинге.

Ознакомившись с романами Кинга, Ивашева безошибочным классово-идеологическим чутьем увидела потенциал лишь в двух из них: «Мертвой зоне» и «Воспламеняющей взглядом» (который она назвала «Воспламенительницей»). «Мертвая зона» показывала, как аморальность и коррупция пронизывают американскую политическую систему, а «Воспламеняющая», в свою очередь, обличала «грязные методы» правительственных организаций США, таких как ФБР, ЦРУ и Пентагон. Остальные произведения Кинга Ивашева сочла неподходящими для публикации. В начале 1980-х годов готические романы о призраках в отелях и вампирах, захватывающих американские городки, противоречили политике атеистического воспитания и были бы восприняты как идеологически чуждые. Здесь также необходимо добавить, что Ивашева, судя по всему, искренне верила в биоэнергетику (парапсихологию).

Именно этим романам Ивашева посвятила статьи, которые были напечатаны в журнале «Современная художественная литература за рубежом» в 1981 и 1982 годах. Позже она включит их в свою книгу «Новые черты реализма на Западе» (1986).

«"Мертвая зона" не может быть причислена к произведениям развлекательной литературы: художественное достоинство образов, созданных автором, несомненно. Сдержанный драматизм повествования, тонкость лирических мотивов и психологических экскурсов, экономность художественных средств выдают одаренного прозаика, обладающего вкусом и чувством меры»[10], – не скупится на похвалы Ивашева. Напомню: на дворе – начало 1981 года. В СССР Стивен Кинг тогда был не только не признан – о нем попросту вообще никто не знал и не слышал.

«Смысл романа – в его глубоком обличительном подтексте. Вчитываясь в новую книгу С. Кинга, приходишь к убеждению, что все в ней служит в конечном счете смелому, беспощадному даже разоблачению методов, какими пользуются современные поджигатели войны, готовясь к истреблению противника… Сегодня, когда в США все громче говорят о правомерности «ограниченной» ядерной войны, когда правящие круги этой страны все чаще кладут в основу своей политики стратегию напряженности, роман С. Кинга звучит как страшное предупреждение, предостерегает от прекраснодушия и излишнего оптимизма»[11], – пишет во второй статье Валентина Васильевна.

«Роман-предупреждение», «роман-предостережение»… Советская критика обожала наделять такими ярлыками любые произведения, в которых можно было углядеть намек на угрозу, даже если сам автор не ставил перед собой подобной задачи.

В советской литературе существовал устоявшийся канон: литература должна не только развлекать, но и воспитывать, направлять, предупреждать. Этот подход активно переносился и на западные произведения. Если в романе имелись элементы катастрофы, социальной критики или научной фантастики с мрачными предсказаниями, его неизменно записывали в разряд «предупреждений». Даже если автор просто создавал напряженный триллер, советская критика стремилась обнаружить в нем политический или идеологический подтекст. Книга превращалась в средство пропаганды, даже если ее создатель этого вовсе не предполагал.

Без Валентины Васильевны Ивашевой путь Стивена Кинга к советскому читателю мог быть длиннее и сложнее. Она была первопроходцем, разглядевшим в его произведениях нечто большее, чем просто рассказы о сверхъестественном. Позже, уже в постсоветское время, переводчик Леонид Володарский неоднократно хвастливо заявлял в интервью, что именно он «открыл Стивена Кинга в СССР». Однако реальность была куда прозаичнее: настоящим открытием Кинга был не рассказик в журнале для детей и юношей, а включение имени Стивена Кинга в академическую литературу.

Именно ракурс, предложенный Ивашевой, «матерью игуменьей кафедры зарубежной литературы» (как за глаза ее величали острословы на филфаке МГУ), и оказался ключевым для цензоров, принимавших решение о публикации «Мертвой зоны» в 1984 году, романа, в котором человек с экстрасенсорными способностями пытается остановить американского политика-неофашиста, грозящего развязать ядерную войну. Такой сюжет вполне укладывался в привычные образы «опасного буржуазного политикана» и «жестокой Америки». А значит, этот роман был полезным с точки зрения идеологической трактовки. И не последнюю роль в этом выборе сыграла именно научная и критическая проработка темы – та самая, которую и провела Ивашева.

Смерть Валентины Ивашевой совпала по времени с гибелью Советского Союза. За несколько дней до трагедии в ее жизни появились две мошенницы, которые представились помощницами и ухаживающими. Воспользовавшись преклонным возрастом Ивашевой и необратимыми поражениями ее психики, они обманом заставили Валентину Васильевну переписать на себя ее шикарную трехкомнатную московскую квартиру (ЖСК «Советский писатель», рядом со станцией метро «Аэропорт»)[12].

Вскоре после ее смерти вокруг квартиры развернулась настоящая война, которая длилась много лет. Так начиналась новая глава российской истории – шальные, лихие девяностые, с черными риелторами, финансовыми пирамидами, тотальным обманом, бандитизмом и атмосферой «кто смел – тот и съел». Последние дни ее жизни стали горьким отражением наступающей мрачной эпохи.

«Святая святых»

Если вы любите книги и вдруг окажетесь в Москве (или уже живете там), обязательно найдите время на одно ритуальное путешествие. Сядьте в метро, доедьте до станции Таганская, а затем неспешно пройдитесь минут десять пешком – через улицы и дворики с налетом истории – до дома N1 по Николоямской улице (в советское время – Ульяновская, д. 1). Перед вами предстанет скромное, на первый взгляд, здание с табличкой «Всероссийская государственная библиотека иностранной литературы имени М. И. Рудомино». Несмотря на внешнюю простоту, в советскую эпоху это место было настоящей святыней для всех, кто занимался переводами с иностранных языков (профессионалов, студентов, энтузиастов) – особенно с английского.

Здание библиотеки четырехэтажное, если считать основную читальную зону. Но есть и пятый уровень – небольшая надстройка, скрытая от глаз большинства прохожих (там сегодня расположен Центр межрелигиозного диалога). Для советского гражданина эта библиотека была настоящим окном в Европу (и Америку). Именно здесь, в этих залах, среди стеллажей с книгами и карточными каталогами, черпали оригинальные тексты западных авторов переводчики, желавшие донести до советского читателя голоса, которые звучали по ту сторону Железного занавеса. От Фолкнера до Сэлинджера, от Брэдбери до, разумеется, Стивена Кинга.

У ровесницы века, Маргариты Ивановны Рудомино[13], была не самая легкая судьба. Ее жизнь – это история жертвенного служения и бесконечной преданности своему делу. В 15 лет она осталась полной сиротой, а ее юность пришлась на годы революции и Гражданской войны, но это не сломило дух Маргариты. 21-летняя Рудомино взялась за амбициозный проект – создание библиотеки, в которой собирались бы иностранные книги. Однако первые годы существования библиотеки были чрезвычайно тяжелыми.

Государство не выделяло средств: библиотека располагалась в промозглом, неотапливаемом здании с разбитыми окнами и нуждалась в капитальном ремонте. В распоряжении Рудомино была крохотная каморка, насквозь продуваемая ветрами. Там, среди груды старых книг, которые в зимнюю стужу промерзали насквозь, юная основательница библиотеки согревала дыханием окоченевшие руки. Ее пальцы опухали от холода, но она продолжала охранять и упорядочивать книжное богатство, надеясь, что когда-нибудь ее детище получит достойное место.

Несмотря на трудности, Рудомино удалось не просто сохранить библиотеку, но и превратить ее в крупнейший в СССР центр работы с иностранной литературой. Именно здесь в 1926 году она организовала Высшие курсы иностранных языков, ставшие важным шагом в развитии системы языкового образования в стране, а в 1930 году на их основе был создан Московский институт новых языков.

Библиотека кочевала по разным уголкам Москвы. В какой-то момент ее разместили даже в здании бывшей церкви – символично для советской эпохи, когда храмы переделывали в клубы, склады, планетарии и административные помещения. Казалось, что этот вынужденный кочевой образ жизни никогда не закончится.

Только в 1967 году библиотека, наконец, обрела полноценное здание. Это было долгожданное событие, ставшее итогом десятилетий борьбы Рудомино за свое дело. Саму основательницу переполняли эмоции. Позже она напишет в своих воспоминаниях: «Боюсь показаться сентиментальной, но признаюсь: увидев на новых полках многострадальные книги, столько кочевавшие, испытавшие и подвальную сырость, и холод, и переезды в разные концы города, наконец поставленные на постоянное место в этом удобном хранилище, я не удержалась и поцеловала их»[14].

Однако в новом, прекрасном, наконец обретенном здании Маргарита Рудомино пробыла руководителем недолго. Наслаждаться плодами многолетней борьбы ей довелось всего 6 лет. Столь лакомый кусочек, как ВГБИЛ, с его ценнейшими фондами и международными связями, не мог не привлечь внимание более влиятельных и могущественных особ. В 1973 году Рудомино вынуждена была покинуть пост директора, а ее место заняла Людмила Гвишиани-Косыгина – дочь председателя Совета Министров СССР А.Н. Косыгина.

Нет худа без добра. Эта смена руководства изменила многое. Новый директор имела совершенно иной административный ресурс: с ее приходом были утроены валютные ассигнования на закупку литературы за рубежом. Расширились фонды, появилась возможность приобретать новинки западной литературы в большем количестве.

С 1975 года библиотека начала развиваться по новым приоритетным направлениям. Теперь основное внимание уделялось гуманитарным наукам, художественной литературе и искусству зарубежных стран. С конца 1970-х годов в фонды ВГБИЛ начали систематически поступать книги Стивена Кинга. Часть из них приобретали за валюту, а что-то поступало через международный книгообмен. Это последнее обстоятельство особенно примечательно: несмотря на напряженную международную обстановку, когда холодная война достигла новой точки кипения, когда СССР и США бряцали друг перед другом ядерным оружием, а идеологическая риторика становилась все более жесткой и враждебной, советские библиотекари продолжали сотрудничать с американскими коллегами. В рамках международных соглашений и межбиблиотечного обмена в Москву попадали книги, которые в обычных условиях переводчику, а следовательно и советскому читателю, были бы просто недоступны. Воистину огромна и всепроникающа сила книг!

Стивен Кинг в фондах «Иностранки»

Итак, что мог найти посетитель ВГБИЛ в этом главном хранилище и сокровищнице зарубежной литературы в 70-х и 80-х годах прошлого столетия. Вот перечень книг С. Кинга с указанием дат их поступления в библиотеку:

The Shining (Сияние) – 30 мая 1978

Night Shift (Ночная смена) – 28 сентября 1979. Этот сборник содержал рассказ «Сражение» (точнее – «Поле боя»), который, как мы уже знаем, стал первым переведенным на русский язык произведением Кинга.

The Stand (Противостояние) – 28 сентября 1979

The Dead Zone (Мертвая зона) – 12 ноября 1980

Firestarter (Воспламеняющая взглядом) – 7 декабря 1981

Cujo (Куджо) – 17 сентября 1982

Different Seasons (Разные времена года) – 27 июля 1983. Из этого сборника вышел «Способный ученик», переведенный для журнала «Звезда», и «Домашний адрес: тюрьма» (Побег из Шоушенка) для «Волги».

Pet Sematary (Кладбище домашних животных) – 28 января 1986

The Talisman (Талисман) – 28 марта 1986

Skeleton Crew (Команда скелетов) – 7 июля 1986. Повесть «Туман» из этого сборника была опубликована в журнале «Вокруг света» (с предисловием В. И. Иванова, члена-корреспондента АМН СССР).

The Bachman Books (сборник произведений Кинга, написанных им под псевдонимом Ричард Бахман) – 28 октября 1986. Содержал: Rage (Ярость), The Long Walk (Долгая прогулка), Roadwork (Дорожные работы), The Running Man (Бегущий человек).

Misery (Мизери) – 27 мая 1988

The Eyes of the Dragon (Глаза дракона) – 28 сентября 1988

Bare Bones (сборник интервью с Кингом) – 12 декабря 1988

The Drawing of the Three (Извлечение троих, вторая часть Темной башни, первая часть в библиотеке отсутствовала) – 28 августа 1990

The Dark Half (Темная половина) – 28 февраля 1991

Как видно, «Жребий Салема» в Библиотеку иностранных языков не поступал, и теперь понятно, почему в 1993 году переводчик Вадим Эрлихман, лишенный части этой книги, дописывал окончание романа самостоятельно.

Одним из самых загадочных и малодоступных отделов Всесоюзной государственной библиотеки иностранной литературы был спецхран, или отдел специального хранения. Это были закрытые фонды, доступ к которым строго контролировался и осуществлялся только с разрешения КГБ. В спецхран попадали издания, которые по тем или иным причинам считались нежелательными для широкой аудитории. Чаще всего это были книги, противоречащие официальной советской идеологии. Кроме того, в спецхране хранились издания, отнесенные к категории «Для служебного пользования» или даже «Секретно».

Иногда понять, по какой логике книги оказывались в спецхране, было невозможно – она казалась парадоксальной. Жуткие романы Кинга, полные сцен насилия, убийств, мистики и даже секса, спокойно лежали в основном фонде, в открытом доступе, а вполне безобидная публицистическая книга «Danse Macabre» («Пляска смерти»), в которой он анализировал жанр ужаса в литературе, кино и массовой культуре, оказалась в закрытом фонде, в спецхране.

В чем причина? Возможно, дело было именно в жанре. В глазах советской цензуры художественная литература, даже самая мрачная и кровавая, оставалась выдумкой, а значит, ее воздействие на читателя считалось менее опасным. Конечно, если книга не затрагивала напрямую советскую тематику или идеологические вопросы. Ужасы Кинга могли восприниматься просто как страшные сказки для взрослых, не представляющие серьезной угрозы для советской системы.

А вот «Пляска смерти» – совсем другое дело. Это не художественный роман, а публицистический разбор жанра ужаса и его места в культуре. Кинг рассуждает о страхах, о массовом сознании, о том, как общество перерабатывает тревоги и ужасы через искусство. Для советских цензоров любая аналитическая книга западного автора – особенно американца – автоматически становилась подозрительной. Ведь она могла содержать не только рассуждения о фильмах и книгах, но и опасные для системы мысли о свободе, страхе перед властью, влиянии массовой культуры на общество.

Кроме того, сам факт, что Кинг в этой книге подробно разбирал западные фильмы, книги, телевидение, мог восприниматься как пропаганда «буржуазного образа жизни». В СССР существовала жесткая традиция ограничивать доступ к западной критике и анализу культуры, даже если он был чисто академическим. Западные фильмы можно было посмотреть в закрытых кинозалах для партийной элиты, но читать разбор этих фильмов, вдумываться в их скрытые смыслы – это уже могло считаться нежелательным и требовало специального разрешения.

Кроме того, в «Danse Macabre» действительно есть глава, где Кинг вспоминает детский страх, связанный с запуском советского спутника. Для советских цензоров этот эпизод мог стать еще одной причиной отправить книгу в спецхран.

Запуск Спутника-1 в 1957 году стал для США не только технологическим шоком, но и мощным психологическим ударом. Советский Союз продемонстрировал научное превосходство, и в американском обществе возникла паника: если русские первыми вышли в космос, значит, они могут опередить и в военной сфере. В США заговорили о «спутниковом кризисе», миллионы американцев всерьез испугались, что СССР завоюет небо и обрушит ядерный удар с орбиты.

Для Кинга, который тогда был ребенком, известие о советском спутнике стало одним из первых сильных пугающих впечатлений. Он описывает, как этот страх запал ему в память и сформировал его интерес к теме ужаса, неизвестности и угрозы извне.

Советская цензура крайне чувствительно относилась к тому, как СССР изображался в зарубежной литературе. Даже если речь шла не о политике, а о детских страхах, то обстоятельство, что в книге Кинга Советский Союз ассоциируется с чем-то пугающим, могло послужить поводом для ограничения доступа. В глазах цензоров это был еще один пример «идеологической диверсии» – пусть и неумышленной, но все же вредной для образа страны.

В результате книга, в которой нет ни сцен насилия, ни откровенно антисоветских высказываний, оказалась в спецхране. Потому что анализ массовой культуры, психологических механизмов страха и даже детские воспоминания о советском спутнике оказались для системы более опасными, чем любые вымышленные ужасы.

Спецхран окружала аура таинственности, но тех, кто наконец туда добирался и получал к нему доступ, постигало разочарование. Ожидалось нечто сверхзапретное, шокирующее, переворачивающее сознание, а на деле там часто находились вполне обычные книги, которые по странной логике советской цензуры попадали под ограничения.

Подводя итоги, скажем, что в 1980-х годах Всесоюзная государственная библиотека иностранных языков была едва ли не единственным местом, где можно было получить доступ к романам и рассказам Кинга на языке оригинала.

Сегодня, конечно, все иначе. Интернет снял все преграды и снес все барьеры, и доступ к оригиналу стал обыденным и мгновенным. Но всякий раз, оказываясь в Москве, я не могу не пройти этим маршрутом снова. Я захожу во внутренний двор библиотеки – он обычно тихий, со скульптурами, лавочками и деревьями – и просто сижу. Смотрю на окна, за которыми когда-то кто-то впервые листал «Ночную смену», «Мертвую зону» или «Сияние».

Да, библиотека утратила свое сакральное значение: эпоха сменилась, аура исчезла. Но для меня – и, уверен, для многих коллег – это по-прежнему Святая святых. Место, откуда Кинг начал свой путь к русскому читателю. Не из книжных магазинов и не с экранов кинотеатров. А отсюда – с Ульяновской улицы, дом 1. Через стеклянные двери Библиотеки иностранной литературы – в умы и сердца читателей.

Мертвая зона

В то время как Стивен Кинг и Питер Страуб, творческий дуэт американских писателей, работали над книгой про храброго мальчика в Территориях (Долинах), пересылая друг другу по почте между Мэном и Коннектикутом фрагменты будущего произведения, другой творческий дуэт (на сей раз советских переводчиков), состоящий из Олега Васильева[15] и Сергея Таска, трудился над переводом романа «Мертвая зона», которому было суждено стать первой серьезной публикацией Стивена Кинга на русском языке.

В этом тандеме Васильев был старше (на 20 лет), опытнее и весомее. Кроме того, он занимал должность заместителя главного редактора «Иностранной литературы». Именно его влияние, авторитет и личная заинтересованность стали решающими при пробивании столь необычного для советского читателя материала. Ведь «Мертвая зона» – это не просто фантастика. Это роман с элементами мистики, политической сатиры и психологической драмы, в котором Кинг впервые высказывается о возможности появления диктатора на американской почве.

Роман вышел на страницах престижного журнала «Иностранная литература» в самом начале 1984 года, в первых трех номерах.

Среди советских литературно-художественных журналов «Иностранка» занимала особое место. В то время как другие ежемесячники фокусировались на публикации советских авторов, «ИЛ» по своей природе была «окном в мир», представляя зарубежную художественную и интеллектуальную традицию. Однако это не означало, что редакция обладала полной свободой в выборе материалов. Напротив, каждый номер проходил сложный процесс согласования, а процентное соотношение авторов из разных стран регулировалось на государственном уровне.

Публикация западного, а тем более американского писателя в СССР была серьезным делом. В редакционной коллегии журнала велись ожесточенные дискуссии, но их предметом было не только качество литературного произведения, а скорее вопрос: «Пропустят ли идеологи?»

Дело в том, что существовали квоты:

1) определенный процент авторов в «ИЛ» должен был приходиться на писателей из братских социалистических стран;

2) определенный процент – на представителей «развивающегося мира», особенно тех, кто проявлял лояльность к СССР;

3) и только небольшая доля допускалась из враждебного капиталистического мира – с тщательной проверкой каждого имени.

Особый разбор шел по персоналиям: авторы, замеченные в негативных высказываниях о советской политике или социалистическом строе, автоматически исключались. Черные списки велись не только в Главлите, но и в ЦК КПСС, КГБ, а также в МИДе. Советские послы – обычно по наводке спецслужб – сообщали в Москву, что говорили и писали западные писатели: где выступали, каких взглядов придерживались.

Стивен Кинг в этот период не был широко известен в СССР, а его тексты не содержали прямой политической критики Советского Союза. Однако существовал еще один барьер – общий подход к американской литературе: если содержание книги совпадало с линией партии, ее воспринимали как полезную пропаганду; если же произведение показывало нежелательные образы Запада, его считали идеологически враждебным. В случае «Мертвой зоны» Васильев сумел представить роман в выгодном свете, подчеркнув его «антиавторитарный» подтекст, ведь главный антагонист, американский политик Грег Стилсон, изображен как демагог-популист, фашист, людоед и потенциальный развязыватель ядерной войны.

Олег Васильев был видным публицистом, международным обозревателем и литературоведом. В течение десяти лет он занимал пост заместителя главного редактора журнала «Иностранная литература», а в 1970-е работал специальным корреспондентом «Известий» в Великобритании. Васильев был убежденным коммунистом, чье мировоззрение формировалось в атмосфере идеологического противостояния СССР и Запада. Политические взгляды Васильева четко отражены в его публицистике, особенно в брошюре «Их мораль», которая представляла собой откровенный памфлет против капиталистической системы. О характере книги можно судить уже по одним только названиям глав:

«Ради денег я готов на все»,

«Нам нужно поколение убийц»,

«Лишенные права на жизнь»,

«Будь шпионом»,

«Без фигового листка»,

«Черные рясы и черные дела»,

«С крестом и мечом».

Васильев рисовал капитализм как систему, в которой человек человеку волк, власть принадлежит корпорациям, религия используется для оправдания эксплуатации, а граждане воспитываются в духе насилия и подчинения элите. После падения СССР Васильев из строителей социализма станет строителем капитализма. Нередкая для той эпохи трансформация.

«Мертвая зона» произвела настоящий фурор как среди советских читателей, так и среди советских критиков и литературоведов.

Популярность книги объяснялась не только ее художественными достоинствами. «Мертвая зона» идеально ложилась в идеологическое русло советской критики капиталистического мира. В СССР американскую литературу обычно рассматривали сквозь призму классовой борьбы и разоблачения буржуазного общества. Книга Кинга неожиданно оказалась прекрасной иллюстрацией того, как в США к власти может прийти фашистоподобный политик, используя популизм, манипуляции, шантаж и запугивание. Главный антагонист романа, Грег Стилсон, являлся воплощением образа демагога, готового на все ради власти.

Советская критика встретила роман с энтузиазмом, интерпретируя его как разоблачение системы, в которой подобные фигуры не только появляются, но и легко пробиваются к вершинам власти. В рецензиях подчеркивалось, что США не защищены от прихода диктаторов, поскольку их политическая система допускает манипуляции общественным сознанием, а избиратели легко поддаются лжи и страху. Таким образом, «Мертвая зона» оказалась полезным инструментом для советской пропаганды.

При этом традиционный советский подход к зарубежной литературе оставался неизменным: из произведения старательно вычленялись удобные для идеологии моменты, а те аспекты, которые могли противоречить заданной линии, просто игнорировались. Так было и с произведениями Марка Твена («Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна») и со многими другими.

Среди критических работ, посвященных книге про Джона Смита и Грега Стилсона, можно отметить «Второе зрение» А. Зверева (Иностранная литература, 1984, № 1), «Мертвую демократию» Т. Струковой (Подъем, 1985, № 10) и ряд других.

Алексей Матвеевич Зверев[16] был настоящим зверем по американской литературе. Он был автором более 400 работ. Коллеги отмечали его безотказность и щедрость. Попросить его прочитать новую работу коллеги или рецензировать перевод означало получить почти гарантированное согласие.

Зверев проводит параллели с Брэдбери, Азимовым, Воннегутом, Стивенсоном и Бергманом, сравнивает пирокинез Кинга с поэтическими метафорами Павла Вежинова. Он подчеркивает, что мистический антураж у Кинга – не дань моде и не псевдонаучная декорация, а способ остро поставить социальные вопросы, актуальные и тревожные для западного общества конца XX века.

С легкой руки Зверева, в СССР Стивена Кинга стали называть «писателем со вторым зрением» («second sight» – цитата из самой «Мертвой зоны»).

«Так и у Кинга ясновидение героев снова и снова позволяет им различить за кажущимся спокойствием будничного американского быта действие жестоких, антигуманных сил, грозящих разрушить фундаментальные основы нравственности, человечности, разумности… отнюдь не грезой больного сознания Джонни Смита является настойчиво преследующее его ощущение, что весь общественный климат нынешней Америки необычайно благоприятен для таких вот "смеющихся тигров", чье торжество означало бы непоправимое бедствие для американского народа, да, вероятно, и для каждого жителя земли»[17], – пишет Зверев в своей статье.

Люди зачитывали журнал до дыр и за чтением едва не попадали под машины. Предоставим слово тем, кто прочитал «Мертвую зону» в 1984 году, так сказать, непосредственным свидетелям:

Владимир Хотиненко (кинорежиссер, народный артист РФ): «Помню, как в советское время появился первый перевод книжки Стивена Кинга "Мертвая зона", это такой бестселлер был, вся интеллигенция читала. А потом узнали, что он, оказывается, коммерческий писатель, пишет страшилки, и Кинг сразу стал нерукопожатным, а у него очень много серьезной литературы»[18].

Михаил Эпштейн (философ, филолог, литературовед): «Обычный апрельский день. Мне только что исполнилось 33… С рюкзачком я отправляюсь за покупками и беру с собой книгу – "Мертвую зону" Стивена Кинга, чтобы читать в очереди. Возвращаюсь – и на ходу продолжаю читать. Рюкзачок на левом плече, книга в правой руке. И вдруг – сильный удар слева. Отлетаю, встаю, пытаюсь понять, в чем дело. Передо мной стоит грузовик средней упитанности, называемый полуторатонкой. И как будто трясется от резкого торможения. За стеклом вижу бледное лицо водителя, который тоже трясется. Но не вполне за стеклом, а за уцелевшими остатками, поскольку оно разбилось вдребезги и его осколками усеяны капот машины и асфальт. И только тогда я начинаю соображать, что этот грузовик на меня наехал. А я жив, и мне даже не особенно больно. Зачитался, шел по Королева, не обратив внимания на поперечный узкий переулочек, по которому эта машина и выехала прямо на меня. Только я почему-то без шапки. Рядом на мостовой ее тоже нет. Подхожу к кабине – успокоить водителя, извиниться за невнимательность. Он протягивает мне шапку. Оказывается, она от толчка влетела в его кабину через дыру от разбитого стекла. Такой силы ударчик!»[19]

Грибовская Г.: «Почему сейчас многие зачитываются романом Стивена Кинга "Мертвая зона", опубликованным в "Иностранной литературе"? В чем главный секрет, в чем притягательная сила этого сознательно сориентированного на читателя произведения? Наверное, прежде всего в образе главного героя. Еще бы – «ясновидящий», супернеординарная личность! Отсюда и интерес»[20].

Малахова Ю.: «Помню, когда в СССР "Иностранная литература" опубликовала роман Кинга "Мертвая зона", его затаскали по рукам так же, как до этого читали до дыр Фриша и Гессе. В обществе торжествующего атеизма прочитать странную историю о любви, смерти, кровавых преступлениях и экстрасенсе было почти то же, что сходить на полузапретные лекции об НЛО. Кинга полюбили сразу и бесповоротно. Это затем появились фильмы, снятые по романам и повестям, выходили китчевые книжицы, за аляповатыми обложками которых хранился страшный и загадочный мир короля мистики…»[21]

Юрий Сапрыкин (журналист): «Какой-то перелом я почувствовал, когда родители первый раз запретили мне что-то читать, и тоже совершенно не понимаю, в какой логике это было сделано. Почему-то они спрятали от меня номер журнала "Иностранная литература" с повестью Стивена Кинга "Мертвая зона". Это был первый перевод Кинга на русский, и почему-то им показалось, что это как-то страшно, жестоко и может меня травмировать. Мне кажется, что в 11 лет после казни Карла I что тебя может травмировать? Ничего такого там потом не оказалось. Я как-то, когда уже вырвался на оперативный простор, немедленно прочитал, очень хорошая "Мертвая зона". Но тот момент, когда, оказывается, есть какая-то запретная книга и тебе ее нельзя, очень хорошо запечатлелся у меня в памяти. Я помню, что еще какого-то Солженицына я пытался подрезать у отца из-под кровати, которого ему дали на ночь откуда-то из спецхрана, но там разговор был короткий, конечно. Но Стивен Кинг – это прям поразительно»[22].

Леонид Бородин[23]: «Помню, в начале 80-х журнал "Иностранная литература" был одним из самых популярных, а романы «Челюсти» Питера Бенчли и "Мертвая зона" Стивена Кинга буквально потрясли читающую публику. Нынче упал спрос даже на классический зарубежный детектив. В восьмидесятые годы многие выписывали журнал "Иностранная литература", пытаясь в произведениях зарубежных авторов отыскать какие-то ростки собственного востребования, дыхания свободы, другого бытия. Сейчас всего этого в избытке у себя. Желающие при особом стремлении могут съездить за рубеж и лично убедиться, что там к чему»[24].

Успех «Мертвой зоны» был таким, что Главной редакцией литературно-драматического радиовещания было принято решение записать радиопостановку нескольких глав «Мертвой зоны».

В советское время, задолго до появления модных ныне аудиокниг, существовала развитая культура радиоспектаклей. Это был не просто голос диктора, читающего текст, а полноценное художественное исполнение с актерскими голосами, музыкальным сопровождением и звуковыми эффектами, создававшими атмосферу живого действия. Актеры, участвовавшие в радиоспектаклях, обладали великолепно поставленными голосами. По сути, это был театр для ушей, способный заменить кино и даже книги тем, кто предпочитал воспринимать литературу на слух.

1 марта 1985 года в исполнении Михаила Державина[25] и Виктора Зубарева[26] для советских радиослушателей прозвучала «Мертвая зона» со вступительным словом журналиста Владимира Симонова. Пластинка с радиопостановкой, увы, так и не была выпущена, хотя разговоры такие ходили. В СССР существовала традиция издавать наиболее удачные радиоспектакли на виниловых пластинках – так, например, выходили записи по произведениям классиков и популярных авторов. Однако «Мертвая зона» такой чести не удостоилась.

Подытоживая вышесказанное, можно сделать вывод: Стивен Кинг пришел в СССР не как «король ужасов», каким его знали на Западе, а как глубокий, остросоциальный автор, работающий в жанре научной фантастики.

Особый взгляд СССР на вопросы международного авторского права

Советский Союз был государством уникальным во всех отношениях. В том числе в вопросах, касавшихся интеллектуальной собственности и международного авторского права, что отражало общее отношение государства к собственности как таковой.

После Октябрьской революции 1917 года и прихода большевиков к власти авторские права, как и вся система частной собственности, были поставлены под сомнение. В атмосфере революционного энтузиазма «права сочинителей» рассматривались как буржуазный пережиток, противоречащий задачам построения новой – социалистической – культуры.

Об этом писал в одном из докладов председатель комиссии законодательных предположений при Совнаркоме СССР Владимир Антонов-Саратовский главе правительства Алексею Рыкову. Антонов-Саратовский цитировал статью 4 союзного закона об основах авторского права, согласно которой: «Не считается нарушением авторского права перевод чужого произведения на другой язык»[27].

Антонов-Саратовский пояснял, что эта норма отражает принципиальное отличие советского законодательства от буржуазных норм и имеет целью развитие национальной и социалистической культуры народов Союза. А еще добавлял: «Наше законодательство сделало в направлении ограничения авторского права еще один очень существенный шаг, выразившийся в отказе от защиты притязаний автора на разрешение или запрещение переводить его произведение на чужой язык и на гонорар за разрешение перевести его произведение на другой язык».

По сути, это была легализация литературного пиратства на государственном уровне. Советским издательствам разрешалось не только публиковать без разрешения иностранных авторов, но и вольничать с текстами: редактировать, сокращать, адаптировать, а порой и откровенно искажать – в зависимости от идеологических требований. Возмущение вызывали и сами факты несанкционированных публикаций, и полное игнорирование протестов как со стороны писателей, так и со стороны правительств иностранных государств.

Однако утверждать, что Советский Союз вообще не платил гонорары зарубежным авторам, было бы неправильно. Платил, но избирательно и по политическим причинам. За границей охотно поддерживались писатели, которых считали «друзьями СССР». Им устраивали триумфальные гастроли, принимали с государственным почетом, одаривали вниманием и средствами. Причем средства эти не имели отношения к издательским договорам и не проходили по строке «авторский гонорар», а выделялись из резервного фонда Совнаркома.

Французскому писателю и пацифисту Ромену Роллану, которого в СССР называли «совестью Европы», обеспечивались визиты, достойные королевской особы. Не остался без внимания и немецкий писатель Лион Фейхтвангер – еще один полезный друг советской власти.

Что касается остальных авторов, то на их согласие и мнение попросту не обращали внимания. Их произведения переводились, редактировались, публиковались без разрешения, а зачастую – и без уведомления.

Лишь в 1973 году, после многолетнего дипломатического давления и в преддверии разрядки международной напряженности, Советский Союз с неохотой присоединился к Женевской версии Всемирной конвенции об авторском праве. При этом СССР так и не подписал Бернскую конвенцию, оставаясь в стороне от наиболее авторитетного международного соглашения по защите прав авторов. И даже написанные после 1973 года многие публикации иностранных авторов продолжали выходить в обход международных норм или с их минимальным соблюдением – как правило, по формуле «платим сколько считаем нужным и когда считаем нужным».

Курт Воннегут в эссе «Пригласите Риту Райт в Америку!» сравнил Советский Союз с Формозой (ныне Тайвань) в вопросах обращения с авторами, что подчеркивало пренебрежительное отношение к писателям, которых лишали не только финансовых вознаграждений, но и элементарного уважения к их труду. А Эрих Мария Ремарк в телеинтервью для литературной передачи «Профиль» 1963 года на вопрос о том, знает ли он об успехе своих книг в СССР, ответил едва ли не с болью: «Я получаю письма, но не деньги».

В 1984 году «Иностранная литература» не заплатила Стивену Кингу за «Мертвую зону» ни цента. Это подтвердил и нынешний главный редактор «Иностранки» Александр Ливергант: «Печатали, что хотели, все самое лучшее – и бесплатно».

И с этим решительно ничего нельзя было поделать. Как писал в 70-х годах американский специалист по книжному рынку Алан Шварц, «Сложность ведения дел о литературном воровстве и попытки получить в Советском Союзе компенсацию за причиненный ущерб, а также связанные с этим расходы настолько велики, что могут превратиться в кошмар даже для самых лучших американских юристов». Таким образом, и в США, и в Европе юристы прекрасно понимали: иск против Советского Союза – это борьба с призраком, то есть абсолютно бесперспективное дело. Международные организации, включая ЮНЕСКО и ВОИС (Всемирную организацию интеллектуальной собственности), долгое время были бессильны в вопросе давления на СССР.

Таким образом, Стивен Кинг, как и многие другие западные авторы, стал жертвой советской системы игнорирования международного авторского права (или, точнее, жертвой своеобразного советского понимания международного авторского права). Все его произведения, изданные в СССР, приносили прибыль исключительно советскому государству, но не самому писателю.

Лишь после распада Советского Союза, во второй половине 90-х, ситуация начала меняться: российские издательства стали покупать лицензии и выплачивать гонорары зарубежным авторам. Однако в 1980-е годы Кинг в Советском Союзе оставался, по сути, бесплатным дарителем собственного творчества советскому читателю – без своего ведома и согласия.

О советских переводах

Четвертая глава «Мертвой зоны» начинается с мощной и страшной сцены. Убийца, беззаботно напевая песенку Битлз «Back in the USSR» («Снова в СССР»), готовится к первому преступлению, а затем насилует и убивает Альму Фречетт. Параллельно всплывает несколько жутких фактов его биографии.

Поначалу читатель не знает, кто этот убийца, и только Джонни Смит, обладающий способностями к ясновидению, сумеет разгадать загадку и откроет ужасную правду. Это полицейский Фрэнк Додд – человек, который должен был «служить и защищать».

Советский читатель не узнал из этого ничего. Весь фрагмент с изнасилованием и убийством был безжалостно вырезан. Цензура посчитала сцену неподходящей для отечественной аудитории: или из-за описания насилия, или из-за того, что ироничное сочетание советской символики с западной музыкой, под которую совершается преступление, могло быть воспринято как оскорбление или провокация.

Сергей Таск вспоминает: «Когда "Мертвая зона" Кинга уже редактировалась в «Иностранке», редактор Кудрявцева[28] придралась к одному слову. Там какой-то митинг, и на плакате написано "Перепихнемся, крошка?". По сегодняшним меркам вполне невинно. Она говорит: "Это надо заменить". Я ей: "Татьяна Николаевна, вы же сейчас печатаете в переводе Аксенова «Регтайм», а там слово "ж…", снова и снова". Я уже потом узнал, что Аксенов сказал ей, что без "ж…" роман печатать не разрешает. Все-таки Аксенов – согласились»[29].

На самом деле надпись была на красной футболке племянника Джорджа Харви, из-за чего Грег Стилсон устроил над ним экзекуцию. Таску пришлось заменить ее на «ПЕРЕСПИМ, КРОШКА?». В 1988 году «Мертвая зона» увидела свет на украинском языке (в киевском издательстве «Днiпро»), и у переводчика Митрофанова эта надпись приобрела вид: «Ляж під мене, крихітко».

«Мертвая зона» вышла, как было ранее сказано, в журнале «Иностранная литература». Журнальный формат накладывал свои ограничения: романы переводились и редактировались так, чтобы уместить текст в отведенные страницы. Однако на деле это было удобным способом цензурировать неугодное. Под этим предлогом часто выбрасывались абзацы, диалоги, целые сцены и сюжетные линии. Так, в «Мертвой зоне» читателя лишили множества ключевых эпизодов, углубляющих характеры героев. Самое печальное, что этот урезанный, не побоюсь даже такого слова, кастрированный вариант оставался основным доступным для русского читателя почти три десятилетия. Даже в 1990-х и 2000-х, когда цензура официально исчезла, переиздания по инерции воспроизводили старый текст. Лишь в 2013 году «Мертвая зона» была издана в полном объеме.

«Способному ученику», который появится в журнале «Звезда» в 1990 году, повезет еще меньше – повесть будет сокращена на треть. Это даже не урезанный перевод, не редакторские ножницы, а произведение, пропущенное через мясорубочный аппарат. И оно тоже будет издаваться в таком виде более двух десятилетий.

Ни одно произведение крупной прозы (повести и романы) Стивена Кинга, опубликованное в СССР, не выйдет в полном варианте.

Всю эту ситуацию прекрасно иллюстрирует пример, приведенный переводчиком Александром Грузбергом. Он рассказывал, как увлекался циклом рассказов Пола Андерсона «Патруль времени». Один из героев задумывается, что он сделает, если сможет путешествовать во времени. Его выбор – исправить прошлое, убить злодея, виновного в миллионах смертей. В советском издании герой размышляет только об убийстве Гитлера. Однако в оригинале он стоит перед моральной дилеммой: кого убить – Гитлера или Сталина? Кто из них больший злодей, кто больше уничтожил людей? Советский читатель никогда не узнал о существовании такого выбора, ведь упоминание лидера СССР в негативном ключе было немыслимым.

«Любое советское переводное издание нужно переводить заново», – резюмировал Грузберг.

Да, по-хорошему, много чему требуется переперевод. Но встает другой вопрос: а кому это нужно? Кто готов оплачивать этот банкет? Качественный литературный перевод – это месяцы, а то и годы кропотливой работы. Это не просто перевести с английского, это адаптировать культурные аллюзии, сохранить стиль, воспроизвести ритм оригинала, иногда даже восстановить утраченные при первичном переводе смыслы. И все это – при неочевидной коммерческой отдаче.

В наши дни стало привычным восхищаться советской школой перевода, которая действительно оставила глубокий след в литературе. Многие читатели вспоминают блестящие работы советских переводчиков, превращавших книги иностранных авторов в шедевры, где язык звучал живо, выразительно и даже поэтически. Одновременно с этим нередко подвергаются критике современные переводчики. Однако, во-первых, советские переводы, как выясняется сегодня, были не так уж безгрешны. А во-вторых, давайте разберемся: чем советская эпоха отличалась от нынешнего дня?

Советские переводчики работали в совершенно иных, тепличных условиях. Переводам уделялось огромное внимание как инструменту культурной политики. Это означало, что на качественные переводы выделялось достаточно времени и ресурсов. У переводчиков не было жестких дедлайнов, продиктованных рыночной конкуренцией, как сегодня. У них была возможность глубоко погружаться в текст. В советское время нормой художественного перевода было два авторских листа в месяц (авторский лист – это 40 тысяч символов текста), а в наше время даже пять авторских в месяц – это довольно медленно.

К тому же, переводческая профессия в СССР была престижной, а гонорары обеспечивали достойную жизнь. Советские переводчики могли сосредоточиться на работе без постоянного страха за свое финансовое положение.

Наконец, в советских издательствах сидели первоклассные редакторы, многие из которых сами прекрасно писали.

Сегодня ситуация кардинально изменилась. Переводчики работают в условиях жесткой рыночной экономики, где важны скорость и низкая себестоимость. Издательства требуют быстрых результатов, зачастую жертвуя качеством ради скорости. Переводчику приходится работать за сравнительно небольшие гонорары, часто совмещая несколько проектов одновременно, чтобы просто сводить концы с концами.

Теперь представьте, что на переводчиков хлынул бы такой же денежный поток, что сегодня идет в IT. Что если бы их гонорары стали сопоставимы с зарплатами топ-программистов, а дедлайны – разумными? Что если бы у них появилось достаточно времени на работу?

Уверяю вас: мы бы внезапно увидели, как много вокруг способных переводчиков. Хороший перевод – это не только талант, но и условия, в которых работает специалист.

Интервью советскому журналисту

Стивена Кинга заметили и в «Литературке».

«Литературная газета» – еженедельное литературное и общественно-политическое издание. При всей своей лояльности к линии партии (а куда от нее было деваться в то время?), «Литературка» не являлась официальным органом ЦК КПСС и формально подчинялась лишь Союзу писателей СССР. Именно поэтому «ЛГ» позволяла себе чуть больше, чем остальные: не нарушая правил игры, но виртуозно их обходя.

В эпоху застоя «Литературная газета» была самой либеральной из всех всесоюзных газет. Либеральной, конечно, по меркам социалистической прессы: без «антисоветчины», но с признаками свободы мнений и смелости в мышлении – роскошь, которую другие издания себе не позволяли даже во снах.

При редакторе Александре Чаковском[30] «Литературная газета» достигла апогея, пика своей популярности: она стала одним из самых авторитетных изданий в Советском Союзе, тираж вырос в несколько раз – до 6,5 миллионов экземпляров, газета раздобрела до шестнадцати полос (страниц), ее называли «пиром духа для интеллектуалов», в ней публиковались крупные советские и зарубежные писатели и печатались репортажи собкоров – собственных корреспондентов – из разных городов мира.

Особая гордость – международный отдел. Пожалуй, ни у одного печатного издания в СССР не было столь мощной сети собкоров. 15-я полоса газеты полностью отводилась зарубежной культуре и в первую очередь литературе. Эта страница открывала для советского читателя новые имена.

В пятом номере «ЛГ» за 1984 год был опубликован рассказ «Сражение» в переводе Александра Обухова (еще более сокращенный, чем у Володарского – такой, насколько позволял небольшой объем газеты). Перевод сопровождался статьей пропагандистского толка Еремея Парнова «Феномен Кинга» (как много мы впоследствии увидим статей с подобным названием!). Еремея Парнова впоследствии назовут «советским Дэном Брауном»: писатель-фантаст, автор загадочных и детективных романов «Ларец Марии Медичи» и «Мальтийский жезл», не сильно уступающих «Коду да Винчи».

Александр Чаковский – фигура в высшей степени примечательная. Он принадлежал к числу тех интеллектуалов советской эпохи, которые прекрасно знали, как устроена система, досконально понимали ее правила, публично демонстрировали лояльность – и в то же время внутренне от нее дистанцировались. Они клеймили западный образ жизни в передовицах, но с удовольствием отправлялись в загранкомандировки и рассказывали антисоветские анекдоты.

Чаковский пришел в восторг от «Мертвой зоны». Более того, Чаковский связался с собкором «Литературки» (и Агентства печати Новости) в США Владимиром Симоновым и дал ему редакционное задание: всеми правдами и неправдами взять интервью у Кинга, что было успешно и сделано весной 1984 года в Нью-Йорке.

«Литературная газета» опубликовала сокращенную версию этого интервью 29 августа 1984 года в статье «Неизвестный Стивен Кинг», полный вариант вышел в 1987 году в книге Симонова «Чем дышишь, Америка?»

Владимир Симонов был признанным мастером советской международной журналистики. Выпускник журфака Московского государственного университета, он начал свой профессиональный путь в заводской многотиражке, что стало для него ступенью в мир большой журналистики. Потом он перешел в Агентство печати «Новости», где прошел путь от младшего редактора до политического обозревателя. В качестве корреспондента АПН и «Литературной газеты» работал в Индии, Великобритании, Соединенных Штатах и снова в Великобритании. Его вклад в журналистику был отмечен одной из престижных наград – премией Союза журналистов СССР имени В.В. Воровского.

Собкоры-международники (или «иностранцы», как их тогда называли) были высшей кастой в среде журналистов. Постоянные командировки за рубеж, доступ к иностранной литературе и прессе, посещение дипломатических приемов и пресс-конференций – все это превращало их в глазах коллег в элиту. Внешний вид также подчеркивал их особый статус: элегантные костюмы из твида, безупречно подобранные галстуки, тщательно вычищенные ботинки. Даже привычки их отличались – вместо традиционного коньяка международники предпочитали виски и джин, а в кабинетах пахло импортными сигарами и дорогим табаком.

Свободное владение иностранными языками, острый и выразительный русский язык, который они применяли в своих статьях, умение писать на актуальные и сложные темы так, чтобы они были интересны и понятны читателям, знания в области политики и международных отношений – вот что отличало первоклассного международника. Сотрудники международного отдела АПН всегда выделялись на общем фоне. Международники представляли собой своеобразное «государство в государстве» внутри редакции. Им не нужно было объяснять, что и как писать, они сами прекрасно знали, как писать «правильно».

Как так вышло, что советский журналист получил возможность поговорить с Кингом? Как позже объяснял сам Симонов: «Кингу было интересно, что он интересен нам».

Разговаривая с Симоновым, Кинг сказал много того, что от него ждали по другую сторону океана. Его критика Рональда Рейгана, американской внешней политики, милитаризма, Пентагона и даже религиозных институтов идеально вписывалась в риторику, которая доминировала в советской прессе.

Кинг, как и многие американские интеллектуалы левых взглядов того времени, был резким критиком рейгановской политики. В интервью он выражал беспокойство по поводу гонки вооружений, наращивания ядерного потенциала и внешнеполитических авантюр США, затрагивал темы расизма и религиозного фанатизма.

Такой тон беседы не был случайным. Симонов умело направлял разговор в русло, которое было наиболее выгодно для советской пропаганды. Вопросы журналиста явно подталкивали Кинга к темам, которые могли бы вызвать сочувствие у советской аудитории. Писатель, в свою очередь, был достаточно умен, чтобы не идти на конфронтацию, а сказать то, что было приемлемо в данной ситуации.

Вопрос о том, насколько слова Кинга отражали его подлинные убеждения, остается открытым. С одной стороны, он действительно придерживался либеральных взглядов и критиковал американскую власть. С другой стороны, очевидно, что он прекрасно понимал, перед какой аудиторией выступает. Кинг был человеком прагматичным и далеко не наивным – он знал, что его интервью прочитают в СССР, и вполне мог подстраивать свои ответы под ожидаемые.

Сегодня, с исторической дистанции, мы можем рассматривать это интервью как пример своеобразной игры – интеллектуальной дипломатии, где каждый говорил то, что требовалось в рамках момента. Симонов получал нужные цитаты для советской прессы, а Кинг мог представить себя как передового и прогрессивного писателя.

Оставаясь в глазах советской идеологии таким прогрессивным писателем, Кинг, сам того не ведая, обеспечил публикацию второго романа в СССР – «Воспламеняющей взглядом». Потому что «переводная литература подвергалась еще большей идеологической цензуре, чем оригинальная, часто политическая позиция автора была важнее художественных достоинств его произведения»[31].

Это интервью слишком интересное, чтобы приводить из него лишь выдержки и фрагменты. С разрешения автора публикуем полную версию интервью.

«Империя страха»[32]

Духи, вампиры – все это, конечно, страшновато,

но прелесть такого страха вот в чем: забываешь,

что в конце месяца надо оплатить счет за электричество.

Это отдушина от ужаса обыденности

Стивен Кинг, американский писатель

Американцы, будьте бдительны!

Мне казалось, будто я схожу с ума. Не очень-то объяснимое состояние, когда всего лишь сидишь на лавочке у океана, вокруг воркует курортный городок, а на коленях занимательная книжка.

Городок был Дейтона-Бич, штат Флорида.

Книга – «Кристин», один из последних романов Стивена Кинга.

Сначала о городке. Там пришлось переночевать случайно, спасаясь от закрытых для советских журналистов зон. Снял гостиничный номер, вышел к океану оглядеться.

Берега не было. Пляжа тоже. То есть присутствовало и то, и другое, но серебристые крупинки песка, жемчужные осколки ракушек, зелень травки – вся эта архаика, именуемая природой, была погребена под полутораметровым слоем листовой стали и лака.

Все побережье, как саранча, покрывали автомашины. Люди загорали на крышах автомашин. Люди закусывали в автомашинах. Прямого соприкосновения человека с землей не наблюдалось.

Вдоль кромки прибоя медленно ползли в обе стороны два ряда автомашин. Водители разглядывали водителей, пассажиры – пассажиров. Человеческие головы в оконцах казались украшением к автомобилю, привинченным за дополнительную цену. Что-то вроде лишней фары.

Моторизованная до унижения всего живого Америка отдыхала.

Потом я узнал, что Дейтона-Бич – своего рода мекка тех, кто помешан на любви к своим четырехколесным друзьям. Что каждый март здесь устраивают авто- и мотогонки. Что мотоциклетные банды «ангелов ада» оккупируют на эти дни все отели и пивнушки.

А на дворе как раз был март.

Ночью и утром колонны автокентавров продолжали свой ленивый променад по пляжу. Благодаря роману Кинга одного я уже знал в лицо. Точнее – в радиатор. Мимо меня катал взад-вперед искореженный, изъеденный ржавчиной «Плимут-фьюри» 1958 года выпуска с прыщавым бледным парнишкой за рулем. Семнадцатилетний Арни Каннингхэм прогуливал свою подругу.

Только Арни да я знали жуткую правду. Его «Плимут-фьюри», его битая, дряхлая Кристин, как он звал свой автомобиль… живое существо! Да, именно так! Более того: в зловещем мире, где жизнь и смерть – все на колесах, человеческая плоть незримо сообщалась с металлом карбюратора, цилиндров, картера, как органы одного существа.

У них одна кровь. Одна энергия.

Вот почему, чем больше катал Арни свою Кристин по улицам, тем краше она становилась. Спидометр крутился назад, сбрасывая километры и годы. Ржавчина уступала место сверкающему лаку. Вмятины выправлялись сами собой, словно невидимая рука выстукивала их резиновым молотком.

Кристин вытягивала соки из Арни, обрекая парня на безумную, всепожирающую любовь к себе. Стальное чудище готовилось к расправе с недругами Арни. К сокрушению мира в его семье. К фантасмагорической охоте на его девушку, когда – лишь рев мотора, визг тормозов да стоны истлевших трупов, вцепившихся в руль…

Кусок металла ревновал и ненавидел. Человеку же не оставалось ничего, кроме обожествления этого металла.

В курортном городке Дейтона-Бич я читал роман Стивена Кинга «Кристин». Когда рассказал об этом автору, тот звучно, от души расхохотался.

Из нашей беседы:

– Я читал и думал: как все-таки безупречно точна ваша философская аллегория автомобильной цивилизации Америки. Мотор на колесах грабит сердца американцев?

– Убежден в этом. Автомобиль дал нам кое-что в смысле новой мифологии, какого-то вклада в национальную культуру. Но отнял намного больше, чем дал. С другой стороны, что бы мы делали без автомобиля? Америка – страна гигантская, и она объединила себя не рельсами, а бетоном. Но автомобиль превратился в фетиш. Если в 17 лет у тебя его нет, пусть в кредит, – значит, ты вроде бы не живешь.

Какое-то зло гнездится, скажем, в том же Нью-Йорке, где из конца в конец вряд ли доберешься – как раз из-за перенасыщения машинами. Посмотрите на нью-йоркских таксистов. Они водят свои желтые коробки на колесах, как иные солдаты воюют – автоматически, без мысли, с покорным отчаянием. И это еще один символ того, что сделал с нами Его Величество Автомобиль.

– Сюжеты ваших книг нередко обгоняют технический прогресс. Замечаете ли вы влияние технотронной цивилизации на развитие культуры? В частности, на процесс литературного творчества?

– Пока не пришел к выводу на этот счет. Давайте скажем так: все эти компьютеры, электронные «обработчики слов», они, конечно, что-то делают с нами… Сегодня люди думают не так, как, скажем, до изобретения автомобиля. Он преобразовал и наше представление о мире, и само наше мышление.

Но как? Спросите меня через десять лет – может быть, скажу.

Пока только знаю: влияние неоспоримо. Это как если бы подмешать нечто к питьевой воде. С людьми будет что-то происходить, а что? Время покажет. У меня есть электронный «обработчик слов», но я лишь редактирую на нем, выправляю рукопись. Писать на телевизионном экране мне тяжело – уж очень непохоже на то, как привык работать. Обычно сижу за пишущей машинкой…

Стивен Кинг сидит за пишущей машинкой с начала семидесятых годов. Причем с фантастическим успехом. Писатель молод, а у него уже вышло более десяти книг. Их общий тираж проломил потолок книгоиздательских рекордов Запада – свыше 40 миллионов экземпляров! В любом аэропорту, газетном киоске, в любом универмаге выстроились кинговские шеренги: «Кэрри», «Свечение», «Мертвая зона», «Воспламеняющая взглядом», «Куджо», «Разные сезоны», «Кристин», «Кладбище домашних животных»…

Отошел американец от киоска, взглянул на киноафишу – и тут Кинг. Голливуд голодным коршуном набрасывается на очередной сюжет и в два-три месяца упаковывает его в целлулоид. Подсчитано, что после Чарльза Диккенса никого столько не экранизировали, как Кинга.

Последние десять лет без этого имени немыслим и любой список бестселлеров. Новинка тех дней – «Кладбище домашних животных» – оставалась там несколько месяцев.

Если где-то в литературной рубрике газеты темно от восклицательных знаков, значит, речь о Кинге. Точнее – вопль.

«Что может быть лучше доброго смачного ужаса?!! Стивен Кинг – король этого мрачного искусства потемок!!! Он запугал миллионы людей – запугает и вас!!!»

Любопытно, что Кинга хлопают по плечу только в качестве мэтра литературы ужасов. Певца мистического, иррационального, чуть ли не оккультного. С этой критикой скрещиваются перья тех литераторов, кто при упоминании Кинга делает брезгливую мину:

– Чтиво для зала ожидания! Чертовщина под соусом насилия!

Иначе говоря, писателя носят на руках и топчут примерно за одно и то же. Но если присмотреться, к ужасам не сводятся все особенности его творчества. Именем Кинга как бы играют в пинг-понг. Отвлекают внимание читающей публики, не давая ей заприметить то глубокое и тревожное, что оправлено у Кинга в леденящие душу эффекты.

Надо сразу признать: писатель охотно подставляет себя под критические удары. Он часто свинчивает сюжеты из деталей тех же конструкторских наборов, какими пользуются сочинители так называемых «вокзальных романов». Более того, их авторы даже могли бы кое чему у Кинга поучиться. Патология и насилие доходят в иных его книгах до шизофренического накала. Скажем, в «Куджо», по сути, нет ничего, кроме клинически верного описания сцен, где бешеный сенбернар рвет на куски и вкусно гложет одного персонажа за другим.

И все-таки не этими кошмарами интересен Стивен Кинг. Совсем не этим. Советские читатели, познакомившиеся с романом «Мертвая зона», могли убедиться: детективная интрига, неисследованные явления человеческой психики – все это лишь скорлупа, из которой выклевывается на свет главное, истинно кинговское.

Герою «Мертвой зоны» Джонни Смиту не так уж трудно предотвратить воцарение в Америке президента-фашиста. Смит наделен сверхъестественным даром провидения.

Но еще чудеснее, думается, дар самого Стивена Кинга. На своем рентгеновском снимке Америки недавнего прошлого писатель зорко замечает метастазы нацизма, торжествующую ухмылку реальных «смеющихся тигров». Опознать угрозу, успеть крикнуть фучиковское «Люди, будьте бдительны!» – это сегодня в Америке, пожалуй, не менее удивительная редкость, чем экстрасенсорное восприятие.

Беседа с Кингом утвердила меня в этой мысли.

– Вот здесь у меня два отзыва советских критиков на вашу «Мертвую зону». Они прилагают большие старания, чтобы как-то определить жанр, в котором вы работаете. Один говорит: это родниковой чистоты научная фантастика. Другой говорит: это смешение жанров, тут и ужасы, и философская аллегория, и детектив. Последнему критику кажется, будто вы продолжаете традиции Вашингтона Ирвинга, Стивенсона, Веркора, Воннегута, Ингмара Бергмана… А вы сами как бы определили свой жанр?

– «Мертвая зона», думаю, научная фантастика. Книгу, правда, почему-то представили у нас на премию «Уорлд фэнтази». Ее присуждают за литературу ужасов, оккультные фантасмагории – за такие вот штуки. Попросил жюри снять книгу с конкурса. Мой герой может заглянуть в будущее, но причина тому совсем не метафизическая. Мальчиком он упал и ушиб голову. Что-то случилось у него с мозгом. Иначе говоря, из сюжета следует: это не деяние господа, здесь происходит что-то физиологическое.

Читатель, думаю, ставит себя на место Джимми Смита. Если тот обладает такими способностями, что, если они появятся у меня? Да-да, у меня!

Когда я писал «Мертвую зону», у нас в штате Мэн, где я живу, был один губернатор, его избрали как независимого[33]. То есть он не принадлежал ни к одной партии. Моя жена называла его «человеком на лошади». Прискакал как бы ниоткуда. И заявил: «Я тут вам все устрою. Только слушайте меня. Изберите меня губернатором, а я все улажу». Народ поверил. Оказалось же… Не хочу сейчас вдаваться в детали, поскольку он уже умер. Во всяком случае, губернатор зашел в своей безнравственности довольно далеко. И я подумал: а что если такой человек станет нашим президентом? Писать книгу было очень интересно…

– Говорят, был период, когда вы зачехлили пишущую машинку и с головой ушли в избирательную кампанию сенатора Гэри Харта. Почему?

– Думал, что он мог бы победить Рейгана и тем самым преподнести прекрасный подарок человечеству. Тогда Рейган стал бы политиком в отставке и потерял бы доступ к власти.

– Что вам так не нравится в Рейгане?

– Он несдержан. Не очень-то толков, когда дело касается свежих идей. Не проявляет подлинного интереса к переговорам, которые бы поставили под контроль галоп вооружений. Затопил Европу оружием в то время, когда всем нам ясно: оружие – единственная вещь, которая человечеству не нужна. Его политика за рубежом выдержана в духе «дипломатии канонерок». Нет-нет, он прекрасный президент для меня как для капиталиста! Все прекрасно с акциями и биржевыми курсами, с этим у меня все в порядке. Но я не хочу лишить своих детей шанса стать взрослыми, понимаете?

Настало время перемен. Под этим я отнюдь не подразумеваю, что мы, американцы, вдруг станем агнцами и заблеем: «Относитесь к нам хорошо, а уж мы сложим оружие и будем уповать только на доверие!» Нет, Гэри Харт, например, выступал за крепкую оборону. Однако он был больше заинтересован в разумной оборонной политике в отличие от «звездных войн», атомных бомб в космосе и прочего дерьма. Харт был заинтересован в том, чтобы помочь людям без достатка. Рейган же бежит от таких сломя голову.

– В «Кристин» ваш Роланд Лебей говорит: «Если кто-нибудь спросит вас, парни, что худо в этом мире, назовите тогда три зла: врачи, коммунисты и ниггеры-радикалы. Из трех – «комми» хуже всего…» Конечно, это просто болтовня одного из персонажей. Но нет ли, на ваш взгляд, подобных настроений у правящей верхушки страны? То есть когда ненависть к «комми» ставят впереди всего?

– Есть, и в изобилии. Из таких настроений выжал себе поддержку Рейган, когда его избрали в 1980-м. В этом заключен его призыв к иррациональному, игра в святого. А иррациональное никогда к добру не ведет вне зависимости от того, кто этим увлекается. Нет сомнений: нам навязывают настоящую, остервенелую, как бы ее назвать… коммунизмофобию. Ее, знаете, лелеют, пестуют, искусственно вскармливают…

Крушение «мира, каким мы его знаем»

Если бы это интервью Кинга каким-то чудодейственным способом, скажем, путем телепатии – на американских репортеров в Москве я не надеюсь – дошло до Соединенных Штатов, миллионы поклонников «короля ужасов» онемели бы от изумления. Вот была бы сенсация!

Ведь Стивен Кинг – в некотором смысле человек-невидимка.

Его авторское «я» скрыто, закручено-заверчено в бушующий вокруг него тайфун бульварной критики. С ее преобладающей точки зрения, он – полугений, но тоже бульварный. Еще один умелец стращать, только посноровистее других. Конечно, читатель поумнее видит: Кинг за гуманизм против бездуховности, за мир против ядерной зимней ночи, за нравственность против «смеющихся тигров», куклуксклановцев, нацистов и прочей нечисти всех мастей.

Но Стивен Кинг – гневный обвинитель рейгановской администрации? Трезвый наблюдатель американской политической сцены? Противник «коммунизмофобии»?

Убежден: такой Стивен Кинг Америке неизвестен.

В библиотечных архивах я не сумел найти ни одного журнального интервью с писателем. Есть несколько его собственных статей о проблемах детектива. И есть огромное количество его портретов – в вычурных, мрачных позах, с фиолетовой подсветкой лица снизу вверх, с раскрашенными киноварью, словно налитыми кровью, волчьими глазами.

Мэтр устрашения блюдет свой «имидж», образ, или кто-то блюдет за него.

Позднее, когда мы стали на «ты» с Кей Макколи, его литературным агентом, она рассказала, что к Кингу стоят в очереди за интервью десятки репортеров, и американских, и из-за рубежа. Надежды у них мало. Не знаю, почему Кинг согласился на беседу с советским журналистом. Правда, за меня просили влиятельные американские друзья. Но главное, думаю, в том самом, чего не распознать в портретах с волчьими глазами. В неизвестном Стивене Кинге. В его непредвзятой общественно-политической позиции, в уважении к стране социализма, к ее культуре и научно-техническим достижениям.

Кое-какие приметы таких настроений я нашел в обойденной вниманием рецензентов, полузабытой публицистической книге Кинга «Танец смерти».

На первый взгляд, это гимн фильмам и литературе ужасов. Автор пересказывает содержание сотен таких кинолент и книг, цитирует диалоги героев, ссылается на теорию катарсиса и «репетицию читателем собственной смерти». В конце книги – список двухсот произведений такого жанра, где звездочкой помечены его «самые любимые». Кинг прекрасно знает свою среду обитания.

Но «Танец смерти» любопытен другим. Он открывается главой «4 октября 1957 года» – о великом потрясении, пережитом автором в юности. О том, что пробудило в нем интерес к общественной психологии страха.

Десятилетним мальчишкой Стив сидел на дневном киносеансе и наслаждался космической бойней в популярном тогда боевике «Земля против летающих тарелок». Внезапно показ прервали. На сцене появился потрясенный директор кинотеатра. «Хочу сообщить… – сказал он срывающимся голосом. – Русские запустили космический сателлит. Они назвали его… спутником».

Стив испытал в этот миг только то, что он должен был испытать, – парализующий, как удар тока, страх. «Мы были детьми, – пишет он, – мы листали книжки комиксов, где наш вояка Кейси вышибал зубы у несчетного числа северокорейцев. Мы были детьми, у кого на глазах Ричард Карсон ловил каждый вечер тысячи шпионов-«комми» в телевизионном сериале «У меня было три жизни»…»

Детское сознание было отравлено ложью о «русской угрозе». Спутник предстал перед Стивом той самой киношной летающей тарелкой, которая атакует Землю.

Но одновременно случилось и другое, куда более важное. Развалилось то, что Стивен Кинг называет «миром, каким мы его знаем». Рухнули пропагандистские стереотипы, в плену которых живет-поживает обыватель. Монополия Америки на мировое всесилие, на роль пионера-первопроходца – это осталось в доспутниковой эре.

Вьетнам завершил сокрушение «мира, каким мы его знаем», излечение отравленного сознания. В университете городка Ороно, штат Мэн, Кинг пишет дерзкие колонки в студенческую газету, шагает в рядах антивоенных демонстраций.

После окончания университета на работу по профессии – преподавателем – устроиться не смог. Из-за тех колонок? Кто знает… «Я стирал простыни в заводской прачечной за доллар 60 пенсов в час и писал «Кэрри» на кухне прицепного автовагончика. Дочка, которой был тогда всего годик, одевалась в нищенское тряпье. Годом раньше я обвенчался с женой Табитой во взятом напрокат костюме, он был велик на несколько размеров…»

Из нашей беседы:

– Это о той поре вы пишете в «Танце смерти»: «Я курил наркотики, но не так уж часто»?

– Было. В свое время курил и глотал разную дрянь – но это в прошлом…

Весной 1973 года[34] издательство «Даблдей» выпустило роман «Кэрри». Его сюжет напоминает «Воспламеняющую взглядом» – история девочки, которая находит защиту от людской жестокости в своем удивительном даре.

Стивен Кинг и его жена Табита наконец получили возможность стать писателями-профессионалами.

Но Кинг не забыл, как он вырвался из «мира, каким мы его знаем». Некоторыми своими книгами он стремится ускорить прозрение других.

– Меня поражает одно несоответствие, – говорю я. – Вот вы – один из популярнейших писателей Запада. По вашим книгам выходит один кассовый фильм за другим. Но американская критика – а она неизменно благоволит к успеху – относится к вам, я бы сказал, с оглядкой. Она, критика, обнаруживает вдохновение в новом варианте «Дракулы», а вот в Стивене Кинге ей что-то остро не нравится. Как вы думаете, что?

– Надо сказать, меня больше волнует оценка моих книг, чем поставленных по ним фильмов. К фильмам я, как правило, не имею никакого отношения, кроме, конечно, продажи авторских прав. Наши студии одержимы идеей перекроить все на свой лад. Это работа для идиотов…

Вообще же отношение к популярности у нас такое: если книга нравится многим, значит, она не может быть особенно хороша. Вроде бы потакает низменному вкусу толпы. У нас бытует элитарная концепция: только изощренный мозг, дескать, оценит изощренное произведение. Критерий «высокого искусства» – оно будто бы существует для единиц. И, действительно, не много у нас людей посещают, скажем, музеи, чтобы взглянуть лишний раз на гениальные полотна и скульптуры.

Да, мои работы на редкость популярны. Сам буквально ошеломлен этим. Не особенно понимаю этот феномен. Хотел бы думать, что сделал все, что было в моих силах, как писатель. Что был честен. Не нагородил лжи. Пронес своих героев по страницам, так сказать, чистыми руками…

– Как считаете, откуда такой интерес массовой культуры к ужасному, сверхъестественному? И почему сегодня? Есть ли социальные причины, вызывающие духов и поднимающие мертвецов из могил?

– Во многом это эскапизм. Духи, вампиры, да и «второе зрение» – все это, конечно, страшновато, но прелесть такого страха вот в чем: забываешь, что в конце месяца надо оплатить счет за электричество. Понимаете, что я имею в виду? Это отдушина от ужаса обыденности.

Кроме того, заявляет о себе жажда прикоснуться к тому, что таится за границей пяти чувств. Присущий обывателю поиск жизни после смерти. Когда кинорежиссер Стэнли Кубрик снимал «Свечение», он позвонил мне и говорит: «А знаешь, в твоем сюжете уйма оптимизма». – «Почему?» – изумился я. – «Потому что, если есть духи и призраки – значит, мы не умрем». В сущности, массовая культура в ее потустороннем варианте – это своего рода гражданская, светская религия.

– В рассказе «Кукурузные дети» – по нему тоже вышел фильм – вы исследуете влияние религии на человеческую психику. Я, например, убежден: религия при Рейгане играет все более опасную политическую роль. Не тревожит ли вас то, что происходит в этом смысле в стране?

– Моя точка зрения такая. Не знаю, согласитесь вы или нет, но в любой церкви позади того места, где стоит священник, есть комнатка, полная оружия. Рано или поздно святой отец распахнет эту дверку и скажет: «Каждый берет по ружью! Мы сейчас застрелим такого-то во славу господа!» Вот к чему ведет религия – рано или поздно кто-то приставит вам к виску дуло. Многие из этих опасений я вложил в новеллу «Кукурузные дети»…

Между прочим, я воспитывался в очень религиозной семье. Приемлю многое из религиозной этики и философии. Но даже сам Христос сказал: «И когда молишься, не будь как лицемеры, которые любят, на углах улиц останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми… Войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись…»

Каждый раз, когда я вижу этого парня Джерри Фолуэлла (лидер ультрареакционной клерикальной организации «Моральное большинство» – В. С.) и других типов, проповедующих миллионам людей, мне хочется сказать им: «Затворите дверь и помолитесь!»

Рейган вылезает под телекамеры и молится. А ведь он не был в церкви много лет. Что за лицемер! Просто невероятно…

– Если бы я спросил, от чего вам, мастеру ужасного, самому бывает страшно до мурашек, что бы вы назвали?

– Если говорить о личном, то больше всего боюсь, как бы у меня не умер ребенок. Опасаюсь также, что террористическая группа может захватить большой город, использовать для шантажа ядерную бомбу. Но больше всего, наверное, боюсь ядерного конца света.

– Думаете, есть основания опасаться?

– Если мы, я имею в виду человечество, не будем предельно осмотрительны, можем прикончить самих себя в какие-нибудь ближайшие десять-двенадцать лет. Мы явно менее осторожны сегодня по сравнению с теми временами, когда я был ребенком. В мире сейчас много деятелей, потрясающих кулаками и восклицающих: «Ну-ка, иди сюда, я тебе…» Это называют дипломатией.

– Есть сообщения, что Пентагон выделил 6 миллионов долларов на исследование военных аспектов экстрасенсорного восприятия, столь милого вашему сердцу. На какие мысли наводит такое развитие событий?

– Их там, в пятиграннике, интересует любая лабораторная колба, где можно сварить взрывчатку. Печальная логика состоит, однако, в том, что рано или поздно другая сторона вынуждена догонять нас по ассортименту орудий уничтожения. Меня лично глубоко расстраивает, что экстрасенсорное восприятие загоняют в траншею. Напротив, надо бы объединить усилия, чтобы наука побыстрее разобралась в этом явлении. У меня, вы знаете, есть книга, а теперь и фильм «Воспламеняющая взглядом» – о попытках военного применения пирокинеза. Ужасные эксперименты властей, о которых там рассказано, действительно имели место в той или иной форме. В 50-х годах наши военные скормили группе американцев ЛСД (сильнодействующий психотропный препарат. – B.C.), не сказав им об этом, – просто чтобы посмотреть, что получится. Один сошел с ума и бросился с небоскреба…

– «Литературная газета» опубликовала ваш рассказ, где игрушечные солдатики устраивают не совсем игрушечный ядерный взрыв в квартире. Откуда у вас эта идея?

– О, «Поле боя»! Это из комиксов. Видели наши комиксы – книжки в картинках? Там на последней странице печатают объявления: за столько-то долларов вам пришлют набор пластмассовых солдатиков. Позднее я подумал: а что если бы они оказались живыми? В рассказе есть одна мысль, имеющая отношение к сегодняшней политике. Чтобы уничтожить противника, надо выставить его злодеем. Тогда это вроде бы не предосудительное деяние, а благо – людям помогли отделаться от какой-то гадости. Понимаете?

– На рынке полно игрушек, развивающих склонность к насилию. Честно говоря, от насилия душно и в иных ваших книгах.

– Что до игрушек, то в американских магазинах они куда более миролюбивы, чем, скажем, в Англии, Франции… А вообще отвечу вам вот что. Мне 36 лет. Как у нас говорят, послевоенное дитя, единичка в «буме деторождаемости». Нас целое поколение. Пока я рос, формировался как личность, меня непрерывно купали в море насилия. Насилие в военных кинокартинах. Насилие в вестернах. Насилие в «ящике» – телевизионные сериалы о гангстерах, о частных сыщиках. Стреляют в каждого. Кругом кровь, кровь, кровь…

Даже новости на экране были ужасны. Тогда, в конце пятидесятых, я просыпался каждое утро с леденящей мыслью: еще немного – и! конец света!

– Вы говорите о «холодной войне»?

– О ней, о «холодной». Но в шестидесятых – начале семидесятых те, кто был вскормлен насилием, бросились в другую сторону. Возникло «поколение любви», пошли «цветочные дети», хиппи… Мы хотели порвать с официальной политикой. Протестовали против войны во Вьетнаме.

– Реакция на насилие?

– Именно. Мне кажется, это ставит под вопрос теорию, будто жестокость массовой культуры обязательно порождает жестокую молодежь.

– Узнаете «холодную войну» в сегодняшней атмосфере Америки?

– Сходство есть. Конечно, есть. Только, кажется мне, сейчас все более широко расползлось и стало более опасным…

Об общественной опасности и предупреждает писатель Стивен Кинг. Дерзко современный, внешне обманчивый, сложный. И, несмотря на свою популярность, – вот ведь парадокс! – Америке неизвестный.

Кинг на советском экране

И вновь первым было «Сражение» (1986). После того как этот рассказ стал первой публикацией писателя в Советском Союзе, он снова оказался в авангарде – на этот раз как основа для телеэкранизации произведения американского мастера в крупнейшей социалистической стране.

«Сражение» действительно было идеальным кандидатом для экранизации.

Во-первых, это антивоенная история, отлично соответствующая духу эпохи. В середине 1980-х годов, когда громогласная борьба за мир оставалась одной из центральных тем советской пропаганды, идея сделать мультфильм, обличающий войну и милитаризм, выглядела беспроигрышной. Адаптация произведения Кинга была своего рода мостом к осознанию общих проблем человечества, демонстрацией единства идей советских людей и прогрессивной части западного мира.

Во-вторых, сам жанр рассказа превратил его в привлекательный материал для мультипликации. Игрушечные солдатики, оживающие и вступающие в смертельную схватку с наемником, позволяли наглядно показать возможности советской анимации, одновременно избегая сложных и дорогих съемок с живыми актерами.

Созданием мультфильма занималась киностудия «Киевнаучфильм», а режиссер Михаил Титов творчески подошел к нестандартной задаче и использовал прогрессивные на тот момент методы, такие как ротоскопирование и тотальная анимация.

Моделью для образа главного героя, наемника Джона Реншо, послужил киевский актер Игорь Стариков. Мультфильм, длительность которого составила 10 минут, имел символический бюджет – 5 тысяч рублей. Полнометражные мультфильмы того времени часто стоили в разы больше, однако даже с ограниченными средствами авторам удалось сохранить атмосферу напряженности и абсурда, заложенную в рассказе.

Экранизация Титова следует оригинальному рассказу Кинга, но добавляет собственные детали, такие как сцена убийства и шпионская атмосфера в начале мультфильма. Было еще несколько незначительных отличий.

Кстати, в западной прессе мультфильм «Сражение» нередко ошибочно относят к числу так называемых «долларовых малышек» (Dollar Babies) – программных короткометражек, снятых по рассказам Стивена Кинга начинающими режиссерами по символической лицензии в один доллар. Однако советское «Сражение» не имеет к этой программе никакого отношения (о настоящих «долларовых малышках» мы поговорим в отдельной главе).

Ошибочное приписывание советской анимационной экранизации к программе «Dollar Baby» объясняется, скорее всего, привычкой западных специалистов видеть в любом малобюджетном короткометражном фильме по Кингу потенциального участника этой программы. Однако Михаил Титов рассказывал, что заметил рассказ в «Литературке» и решил экранизировать его в форме мультфильма. Экранизация была осуществлена в лучших советских традициях, то есть без приобретения прав и хотя бы формального уведомления правообладателей. Ни о какой программе «Dollar Baby» в Советском Союзе никто, естественно, не слыхивал.

Косвенно подтвердил это и сам Стивен Кинг. В 2007 году шведский биограф Ханс-Оке Лиля взял интервью у писателя и упомянул советский мультфильм, на что Кинг ответил, что никогда не подозревал о его существовании и что «надо будет попросить Маршу достать мне копию. Кстати, есть еще пластилиновая версия Солнечного пса, она просто уморительна»[35].

Даже сейчас мультфильм «Сражение» смотрится достойно. Это в самом деле высокохудожественное, талантливо сделанное произведение, признанное и зрителями, и специалистами.

Стивен Кинг и КГБ

КГБ! О, эти три страшные буквы, вызывавшие трепет и вселявшие ужас в сердца советских (и не только советских) граждан! Могущественная организация c длинными руками, безграничными возможностями и тотальным контролем. Стивену Кингу, к счастью, не пришлось напрямую столкнуться с КГБ, однако его книги оказались замешаны в одном из самых громких шпионских скандалов холодной войны с участием КГБ, ФБР и высокопоставленных особ обеих стран.

Николас Данилофф родился 30 декабря 1934 года в США, в семье эмигрантов из России. Его предки происходили из дворянского рода Даниловых, прапрадед Александр Фролов был сослан в Сибирь за участие в восстании декабристов 1825 года, а дед Юрий Данилов был генералом царской армии. Эта семейная история наложила отпечаток на его интерес к России и ее культуре. С детства он был окружен русским языком, на котором говорили в семье, и овладел им почти на уровне носителя.

Николас получил высшее образование в Гарвардском университете, где изучал историю и международные отношения. Там он всерьез увлекся русской историей и политикой, что определило его дальнейшую карьеру. В 1950-х он начал работать журналистом, сосредоточившись на советской тематике, а затем стал корреспондентом United States News & World Report – ведущего американского издания, освещающего мировые события.

Благодаря своим знаниям русского языка и культуры, Данилофф получил возможность работать в Москве. В начале 1980-х годов он возглавил московское бюро U.S. News & World Report и прожил в СССР несколько лет, занимаясь освещением советской жизни, политики и международных отношений. Его работа включала поездки по разным регионам страны, встречи с диссидентами, учеными, представителями власти и простыми людьми.

Как опытный журналист, он понимал, что находится под постоянным наблюдением КГБ. Любой контакт с советскими гражданами мог быть расценен как шпионская деятельность, но, несмотря на это, Данилофф продолжал собирать информацию и писать о жизни в СССР – в конце концов, это была его работа. В 1982 году Данилофф познакомился с Михаилом Лузиным (Мишей), студентом из Фрунзе (ныне Бишкек), с которым у него завязалась дружба и который, как выяснилось, сотрудничал с КГБ.

«Когда мы прощались несколько минут спустя, Миша спросил, не смог ли бы я достать ему несколько книг Стивена Кинга. Он сказал, что собирается писать работу об авторе романов ужасов, которая послужила бы доказательством коммерческой и эксплуататорской направленности американского издательского дела. Хотя он утверждал, что его шокируют писания Кинга, я подозреваю, что он втайне наслаждался описаниями ужасов и сексуальных сцен. Миша очень просил меня не посылать ему книги по почте, так как не хотел, чтобы власти знали, что он получает посылки от иностранца»[36] (Данилофф о встрече в Москве в июне 1985 года).

Данилофф пообещал достать книги.

30 августа 1986 года для Николаса Данилоффа начиналось как обычный день. Американский журналист, проработавший в Москве пять лет, готовился к возвращению домой. Вскоре его сменил бы новый корреспондент, а пока он завершал дела, упаковывал вещи и прощался с друзьями. В этот день на 11 утра у него была назначена встреча с Михаилом Лузиным.

Николас отправился к станции метро «Ленинский проспект», где они с Лузиным договорились встретиться. Михаил опоздал на десять минут, но появился, махнув рукой, и начал разговор с извинений. Он передал Данилоффу пакет с газетными вырезками и фотографиями, а взамен получил семь книг Стивена Кинга. Журналист не подозревал, что этот, казалось бы, невинный обмен станет для него роковым.

Лузин вдруг засуетился и сказал, что ему пора. Он отклонил предложение зайти в офис Данилоффа и поспешно удалился. Николас, оставшись в одиночестве, отправился обратно к дому, не зная, что за ним уже следят.

Едва он успел пройти несколько метров по парку, как его окружили несколько человек в штатском. Из белого фургона выскочили оперативники КГБ. Один заломил ему руки за спину, другой защелкнул наручники. Все произошло так быстро, что Данилофф даже не успел понять, что происходит. Он стал мишенью тщательно спланированной операции.

– Вы арестованы по подозрению в шпионаже, – сухо сообщил ему офицер КГБ, когда его втолкнули в машину.

Как выяснилось, советские спецслужбы вели Данилоффа давно, но настоящий повод для ареста появился только после того, как американские власти задержали в Нью-Йорке сотрудника советского представительства при ООН Геннадия Захарова. Захарова обвиняли в шпионаже, и Москва решила ответить симметрично, взяв в плен американского журналиста.

Доказательства? Пакет, который передал ему Лузин. Внутри – газеты, несколько негативов и карты Афганистана с какими-то пометками. Эти бумаги мгновенно объявили «секретными документами». Арест стал частью большой игры между США и СССР: Данилоффа должны были обменять на Захарова.

Данилоффа доставили в Лефортово – печально известную тюрьму КГБ, где держали диссидентов, политических заключенных и иностранцев, обвиненных в шпионаже. Его поместили в камеру, провели обыск, изъяли личные вещи. Следователь разложил на столе содержимое его пакета и демонстративно перечислил:

– Военные карты, негативы, фотографии, газетные вырезки…

– А это что? – вдруг следователь вытащил снимок советского солдата за рулем джипа Красного Креста. – Вы уже видели это раньше?

Данилофф узнал фотографию – такую же Лузин передавал ему год назад. Это означало, что КГБ давно следил за их контактами.

– Как вы объясните наличие этих материалов? – спросил следователь, указав на военные карты с грифом «секретно».

Журналист знал, что это была ловушка, но понимал, что его слова ничего не изменят. Он стал разменной монетой, пешкой в шахматной партии двух сверхдержав. Дальше предстояли недели допросов, давления и ожидания решения его судьбы.

Арест американского журналиста вызвал громкий международный скандал. США немедленно отреагировали: администрация Рональда Рейгана выступила с жесткими заявлениями, требуя освобождения Данилоффа. Госдепартамент и Белый дом начали дипломатическое давление на СССР.

Выход из кризиса нашелся быстро: Захарова, арестованного в Нью-Йорке за шпионаж, согласились отпустить, но при одном условии: Данилофф должен быть освобожден одновременно. Таким образом, СССР и США произвели обмен, при этом официально обе стороны отрицали, что один человек освобожден в обмен на другого.

23 сентября 1986 года Николас Данилофф был освобожден и покинул СССР. По возвращении в США он дал множество интервью, рассказал о своих переживаниях, о несправедливом аресте и методах работы КГБ. Однако больше всего его волновал один вопрос: что стало с Михаилом Лузиным? Был ли он настоящим агентом КГБ или же сам стал жертвой системы? Этот вопрос так и остался без ответа.

Огонь под контролем: Воспламеняющая взглядом

В 1986 году в ленинградском литературном журнале «Звезда» (N4-7) был напечатан второй роман Стивена Кинга на русском языке – «Воспламеняющая взглядом». Как и два года назад, его переводом занимался творческий тандем Васильев-Таск. И как в прошлый раз, произведение про девочку-поджигательницу подверглось жесточайшей редакторской правке (и дело было не только в том, что роман опубликовали в журнальном варианте).

Цензурные ножницы не щадили никого и ничего: ни героев, ни сюжет, ни диалоги. Так, одна из самых сильных и драматических сцен – расправа маленькой Чарли над агентами тайной правительственной организации «Контора» на ферме Ирва Мэндерса – в советской версии была значительно сокращена. Не лучше обошлись и с финалом (после разгрома «Конторы» Чарли не сразу идет в газету, а прячется у Ирва).

Особую заботу редакторы проявили по отношению к всяческим упоминаниям СССР – они были вычищены подчистую. Приведем лишь часть из них.

1. На ферме у Ирва Мэндерса Эл Стейновиц говорит: «Нам не нужен ордер», на что фермер отвечает: «Нужен, если только я не проснулся этим утром где-нибудь в Советском Союзе»

Пропаганда работала не только в СССР.

Перевода этого диалога в советском варианте нет, равно как и сцены, где Чарли сжигает агента Стейновица.

2. Намек на Солженицына, который в тот момент жил в Вермонте: «Чертов русский восседает в своем доме, словно царь, и строчит книги, в которых никто ничего не понимает».

В советском переводе этой строчки нет.

3. Мысли Энди: «Он прекрасно понимал, почему КГБ наводил такой ужас и почему Уинстон Смит из романа Оруэлла испытывал тайное, безумное упоение от своего короткого и обреченного бунта».

В советском переводе: «Он хорошо понимал состояние оруэлловского Уинстона Смита, который на какое-то время ошалел от своего подпольного бунтарства».

4. Рэйнберд говорит Кэпу: «Нацисты были чудовищами. Японцы тоже. А теперь немцы и японцы стали хорошими, зато русские – чудовищами. Мусульмане чудовищны. Кто знает, кто станет следующим чудовищем?»

В советском переводе фразы нет.

5. Рэйнберд говорит Чарли: «Мы можем тебя отпустить, но тогда тебя схватят русские. Или северокорейцы. А может, даже эти чертовы китайцы-язычники».

В советском переводе: «Если мы дадим тебе уйти, завтра тебя захватят агенты какой-нибудь другой стороны».

6. Рэйнберд говорит Кэпу: «Я пытаюсь создать атмосферу доверия. Доверия, основанного на том, что мы с ней оба чужаки – оба изгои, если угодно – и нас похоронили заживо в глубинах американского филиала КГБ».

В советском переводе: «Я пытаюсь создать атмосферу доверия, основанного на том, что мы с ней оба чужаки или, если хотите, уроды, которых гноят в американской охранке».

«Воспламеняющая» написана в 1980 году, когда холодная война разгоралась с новой силой, и антисоветская риторика в американских книгах, фильмах и СМИ достигла очередного пика. Поэтому герои «Воспламеняющей» – особенно правительственные агенты и те, кто с ними сталкивается, – вполне естественно мыслят в духе эпохи: советские спецслужбы – воплощение страха и террора, коммунисты – потенциальные похитители американских детей с паранормальными способностями, а упоминание КГБ становится удобной метафорой для любой секретной и устрашающей структуры.

На «Воспламеняющую» в журнале «Звезда» были написаны две рецензии: Мэлора Стуруа[37] («Так ли далек Стивен Кинг от истины?») и Льва Варустина[38] («Фантастические и реальные прозрения Стивена Кинга»).

Лев Варустин был человеком нелегкой судьбы. В 1937 году, в самый разгар сталинских репрессий, его отца расстреляли как «врага народа», а мать сослали в Казахскую ССР – регион, куда в те годы массово этапировали жен так называемых «изменников Родины». Маленький Лева вместе с братом и сестрой оказался в детском доме.

В 1986 году Варустин работал заместителем главного редактора журнала «Звезда». В своей статье он во многом повторяет сказанное ранее Ивашевой, выстраивает параллели между вымышленной организацией «Контора» в романе и реальными структурами американской спецслужбы (ЦРУ) и отмечает способность Кинга художественно разоблачать милитаризм, насилие, вмешательство спецслужб в частную жизнь, «которые стали частью американской действительности».

«Политическую аллергию вызывает у правящих кругов США, заокеанских скалозубов ныне уже и литература общедемократического содержания, книги вовсе не коммунистов и даже не сочувствующих их идеям. В числе отверженных – преуспевающий, ныне весьма богатый писатель Стивен Кинг. Ему не прощают того, что Кинг не только разглядел, но и посмел выступить с разоблачением милитаристских, тоталитарных тенденций, какие наметились в развитии современной политической истории США. За всеми причудливыми его фантазиями, живыми противоречиями его мысли стоит тревожащая совесть писателя истина: нация, вступившая на дорогу милитаризма, исповедующая идеи национального превосходства, сама загоняет себя в угол, предает свои демократические традиции, топчет права личности»[39], – пишет Варустин.

Мэлор Стуруа был незаурядным человеком с незаурядной судьбой. Он родился в семье убежденного и прожженного большевика, прошедшего через царские тюрьмы и каторгу. Имя «Мэлор» – это аббревиатура от «Маркс, Энгельс, Ленин, Октябрьская революция». Стуруа прожил очень насыщенную жизнь, полную приключений. Например, в 1960 году он сопровождал Никиту Хрущева в поездке по странам Востока в качестве специального корреспондента газеты «Известия». Побывал в десятках стран, встречался с мировыми лидерами. Стуруа прослыл жестким, непримиримым антиамериканистом (по крайней мере, на бумаге; цитаты вроде «людоедская мораль империализма янки» были еще самыми мягкими). Затем, в последние годы существования СССР, неожиданно полюбил Америку до такой степени, что переехал туда жить.

В интервью 2018 года Мэлор Стуруа прокомментировал свою прежнюю журналистскую деятельность, подчеркнув, что работа в советской системе предполагала определенные правила игры. Он признал, что его публикации соответствовали идеологическим требованиям времени. Однако он настаивал, что это была осознанная стратегия: статьи писались в двух слоях – внешний слой пропаганды был обязательным, но под ним скрывался достоверный и живой материал о жизни в Америке.

По словам Стуруа:

«Я колебался с линией партии. Да, я был журналистом, который в основном писал, в особенности в свой московский период, даже когда был корреспондентом в США, о том, что надо было писать… Все знали, что, конечно, там будет небольшой слой пропаганды, идеологии, а потом будет просто интересно, ибо я описывал то, что я видел в Америке, поэтому мои очерки были как бы двуслойные. С одной стороны, конечно, антиамериканизм, но с другой – было очень много познавательного. И мой читатель, будучи, конечно, умным читателем, умел отделить верхний слой необходимой пропаганды и ту фактуру, суть, которую он впитывал в себя»[40].

Иначе говоря, Стуруа считал, что читатель должен был уметь читать между строк. По его логике, восприятие публицистики того времени как буквальной и однозначной – ошибка читателя. Если кто-то принимал публикуемое за чистую монету и верил в образ «людоедского империализма», не уловив подтекста и скрытого содержания, значит, ответственность за это лежит уже не на авторе, а на читателе. Запоминайте, может пригодиться!

В своей статье Стуруа мало уделяет роману Кинга и в основном описывает эксперименты над людьми, которые, видимо, имели место в США.

«Итак, литературный "метод доведения до абсурда" – отражение граничащей с абсурдом преступной деятельности американских разведслужб. Если что и фантастично в романе Кинга, так это его «счастливое» окончание в духе канонического "хэппи энд". Смешно даже подумать, что страшное зло можно победить, обратившись в газету, хотя бы и такого либерального направления, как "Роллинг Стоун". Ах, если бы!»[41] – восклицает Стуруа в конце своей статьи.

Эффект, произведенный «Воспламеняющей», оказался заметно слабее, чем отклик на «Мертвую зону», опубликованную двумя годами ранее в «Иностранке». Почему? Причин, по-видимому, несколько, и каждая из них по-своему важна.

Во-первых, разница в статусе и весе журналов. В советской культурной иерархии «Иностранная литература» занимала особое положение. Публикация в «Иностранке» была знаком качества: если уж там напечатали – значит, серьезная и стоящая литература. В отличие от нее, «Звезда» (хотя и уважаемый, старейший ленинградский журнал, основанный еще в 1924 году) котировался значительно ниже, особенно за пределами культурной столицы.

Во-вторых, сравните тиражи, цифры говорят сами за себя. В 1984 году, когда «Мертвая зона» появилась в «Иностранной литературе», ее тираж составлял 377 000 экземпляров. У «Звезды» в 1986 году тираж был значительно скромнее – всего 120 000 экземпляров, почти в три раза меньше.

В-третьих, а может, «Мертвая зона» действительно сильнее как роман? Кинг очень гордился в свое время этой книгой.

Ну и не забывайте про время публикации в СССР, это тоже имеет значение. «Мертвая зона» появилась в 1984 году – в период позднего застоя, когда любые проблески альтернативного, западного мышления воспринимались острее. В 1986-м, напротив, наступала эпоха гласности, на горизонте маячили «оттепельные» тенденции, и журналы начинали публиковать ранее запрещенные советские произведения.

Таким образом, «Воспламеняющая взглядом» действительно понравилась советскому читателю, но не стала таким же литературным событием, как «Мертвая зона». Книга, способная разжечь костер в западном читателе, в СССР оставила лишь легкий дымок.