Страх, надежда и хлебный пудинг (ЛП)

ВНИМАНИЕ!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

Любая публикация данного материала без ссылки на группу и указания переводчика строго запрещена.

Любое коммерческое и иное использование материала кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей.

Мари Секстон

Страх, надежда и хлебный пудинг

Автор: Мари Секстон

Название: Страх, надежда и хлебный пудинг (2013)

Перевод: Cloud Berry

Перевод группы :

Аннотация

Семьи должны расти, а не уменьшаться. Эта мысль преследует Джона Кечтера с тех самых пор, как он связал себя узами брака со своим любовником Коулом Фентоном. Надеясь усыновить ребенка, Коул и Джон начинают поиски будущей матери, готовой разрешить им любить своего малыша, но затянувшееся ожидание изматывает их обоих.

Часть I

Страх

Глава 1

Кто-то однажды сказал: не бывает надежды без страха и страха без надежды. Я и не подозревал, насколько правдивы эти слова, пока не увидел, как Коул терзается этими чувствами в тишине нашего дома, где надежда и страх оказались аккуратно заключены в пространство нашей с ним спальни.

Все началось в День благодарения, спустя всего пару месяцев после того, как я совершил свой сумасшедший перелет через страну, чтобы удивить его в его хэмптонском доме. То были наши первые праздники вместе, которые мы – плюс мой отец – провели в статусе настоящей семьи. Мы поставили в гостиной высоченную елку. Коул уже успел накупить гору подарков, каждый из которых был идеально упакован и перевязан, и я боялся представить, сколько еще их окажется под наряженной елкой к моменту, когда придет Рождество. Большую часть дня Коул потратил на приготовление ужина и, когда мы расселись за его слишком длинным столом, весь вечер находился где-то на расстоянии тысячи миль, потому что его голова была занята мыслями, которыми он был еще не готов поделиться.

И только вечером, когда мы, оставшись наедине, с выключенным светом лежали в постели, он сделал глубокий вдох и сказал:

– Ты когда-нибудь думаешь о том, чтобы стать отцом?

Вопрос удивил меня до такой степени, что я сел и повернулся к нему, хотя выражение его лица было скрыто во тьме.

– А ты? – спросил я.

Последовал момент тишины, потом мягкий выдох, и когда он заговорил, его голос был тихим. Почти благоговейным.

– Постоянно.

Нет, мысль об отцовстве никогда не приходила мне в голову, и внезапно я перестал понимать, почему. Ведь это было до чудесного просто и правильно.

Ребенок.

Которого мы будем будить по утрам, а вечером укладывать спать. Прятать для него подарки под елкой. Обнимать его, и читать ему, и укачивать перед сном. Ребенок, которого Коул будет обожать до безумия, я – любить, а мой отец – подбрасывать в воздух и держать на коленях. Новая, яркая, чудесная жизнь, которая будет тянуть моего отца за штанину и с надеждой смотреть на него снизу вверх – точно так же, как я смотрел на отца своего отца. У него всегда была припасена для меня в кармане конфета, несмотря на все предостережения моей матери о том, что он испортит мне аппетит перед ужином. Только теперь это уже мой ребенок будет держать за руку дедушку Джорджа. Это Коул будет бранить их за сладкое перед едой, а я, смеясь, отворачиваться и притворяться, будто не вижу, потому что никогда не посмею мешать отцу баловать своего единственного внука. Семьи должны расти, а не уменьшаться – так однажды сказал мне отец. Он был прав, и теперь я мог воплотить это в жизнь.

Я дотянулся до лампы на тумбочке, и, когда загорелся свет, Коул будто стал меньше. Он хотел спрятаться, но я склонился над ним и заставил посмотреть мне в глаза. Я знал, как ему страшно, – теперь, когда он озвучил свои сокровенные мысли.

– Ты правда этого хочешь?

Он натянул одеяло до подбородка и сам стал очень похож на ребенка, который использует покрывало, точно своего рода щит.

– Больше всего на свете.

Я рассмеялся, потому что это было единственное, что я мог сделать. Я стянул с него одеяло, убирая его защиту, обнажая его донага, чтобы обнять его.

– Только если сначала ты на мне женишься.

***

За месяц, предшествующий свадьбе, мы обсудили наше решение стать родителями бесчисленное количество раз. Мы взвесили все «за» и все «против» касательно усыновления и суррогатного материнства, и к моменту, когда пришла пора улетать в Париж на неофициальную церемонию в присутствии наших друзей, уже определились с тем, что нам нужно. От медового месяца мы отказались и сразу после вернулись домой.

Формально неженатые однополые пары претендовать на совместное усыновление не могли, а вот одинокий родитель вполне себе мог. В приоритете были женатые пары, но мы нашли адвоката по имени Томас Гудмен, который специализировался на усыновлении, и он заверил нас, что ничего невозможного в нашем желании нет.

– Это обескураживает, я понимаю, но прецедент уже есть. Недавно я помог одной однополой паре ровно в таком положении, что и у вас. Первым делом надо решить, кто из вас будет подавать на усыновление.

– Но мы твердо намерены растить ребенка вдвоем, – сказал Коул.

– Я знаю, и как только процесс усыновления завершится, мы подготовим документы, которые закроют все юридические лазейки, и позаботимся о том, чтобы вы оба имели родительские права, особенно в отношении связанных со здоровьем решений. Кроме того, в случае, если с усыновителем что-то случится, эти документы будут гарантировать второму родителю опекунство.

– Но совместное усыновление, тем не менее, не разрешается?

– Здесь, в Аризоне – нет.

– А если попробовать усыновление за рубежом? – спросил я. – Это не проще?

Томас покачал головой.

– В большинстве случаев вы столкнетесь с теми же самыми предубеждениями. Одному из вас придется представить себя отцом-одиночкой и, в зависимости от страны, быть очень осторожным в плане разглашения реального положения дел.

– Другими словами, – проговорил Коул, – мы должны будем лгать.

Томас сделал уклончивый жест – не вполне подтверждая его слова, но и не отрицая.

– Во всяком случае, придерживаться полуправды.

– Нет. – Коул был непреклонен. – Это для нас неприемлемо.

– И суррогатное материнство вы исключили?

Я покосился на Коула. Эту тему мы обсудили наиподробнейшим образом. И Томасу он дал тот же ответ, какой каждый раз давал мне.

– Я слышал слишком много жутких историй. Кроме того, в этом мире столько детей, которым не хватает любви. Немного эгоистично создавать новую жизнь, когда можно помочь уже существующей.

Томас повернулся ко мне.

– Вы с этим согласны?

Я кивнул. Может, и я не понимал нежелание Коула соглашаться на суррогатное материнство, но его решение уважал.

– Мы бы хотели сосредоточиться на усыновлении – по крайней мере, сейчас.

– Справедливо. Что ж, тогда нам придется работать с тем, что разрешено текущим законодательством Аризоны, вне зависимости от того, нравится нам оно или нет.

– Если мы должны выбирать, – сказал Коул, уставившись на свои колени, – то пусть это будет Джонатан.

Я видел, что ему больно так говорить, и называть меня полным именем до сих пор было для него нетипично.

– Почему именно я? – спросил я, хоть и догадывался.

– Ты знаешь причину.

Потому что он не был мужественным. И не укладывался в общепринятое представление об отце.

– Но ведь деньги-то из нас двоих у тебя. И если б не ты, у меня не было бы даже работы. – Время от времени это обстоятельство по-прежнему слегка меня раздражало, однако я начал к нему привыкать.

– Джон прав, – сказал Томас. – Согласно текущему законодательству, ваш ребенок может наследовать только от усыновляющего родителя – если только вы не укажете обратное в завещании. Плюс, если вы разведетесь, то второй родитель не получит ни опекунства, ни даже права на встречи.

– Мы не расстанемся, – сказал Коул.

– Так говорят все пары без исключения. – Томас подался вперед и, облокотившись на стол, посмотрел сначала на Коула, потом на меня. – Давайте я спрошу по-другому. Если завтра вы усыновите ребенка, а послезавтра расстанетесь, то кто из вас сможет дать ему больше – и в финансовом, и в эмоциональном плане?

Тут можно было даже не думать.

– Он, – сказал я. Хотел Коул признавать это или нет, но мне пришлось бы мучиться с поисками работы, а ребенка отдать в детский сад. Коулу ни того, ни другого делать было не нужно. – Это должен быть Коул.

Коул повернулся ко мне и отбросил с глаз волосы, чтобы встретить мой взгляд.

– Джонни, ты точно уверен?

– На все сто процентов. Как ты уже сказал, мы не расстанемся. И что бы там ни случилось, я тебе доверяю. Ты поступишь, как будет правильнее всего. Так что давай сделаем то, что должны.

Томас кивнул и что-то записал на листочке бумаги перед собой.

– А теперь, пусть это и неприятный вопрос, я должен спросить: у вас есть представления о том, какого ребенка вы ищете? Я знаю, что вы хотите новорожденного. Какие-то еще пожелания есть?

Мы с Коулом озадаченно переглянулись.

– Я не вполне понимаю, – наконец сказал Коул.

– У некоторых людей очень конкретные требования. Они хотят ребенка только со светлыми волосами и голубыми глазами, или одной с ними этнической принадлежности, или же…

– Нет. – Твердый тон Коула говорил сам за себя. – Это волнует нас в последнюю очередь.

Томас заметно обрадовался такому ответу.

– Хорошо. Тогда следующим шагом будет изучение социально-бытовых условий, во время которого соцработник придет к вам домой и забросает миллиардом вопросов. Нудных, порой почти оскорбительных, но абсолютно необходимых.

– Будет ли иметь значение то, что мы геи?

– Я не могу гарантировать толерантность этого человека, но он не сможет вам отказать только по этой причине. Важной частью встречи будет осмотр вашего дома. Чтобы увидеть, способны ли вы растить ребенка в здоровой среде. Опять же, у вас есть деньги, а это плюс. Конечно, говорить, что богатые родители могут сделать больше, чем бедные, несправедливо, но суть в том, что у вашего ребенка будет достойный дом вне зависимости от состояния экономики или рынка труда. У вас нет долгов. Вы не живете от зарплаты к зарплате. Вы уже сейчас можете гарантировать, что усыновленный вами ребенок попадет в лучшую школу и получит лучший в мире медицинский уход. Так или иначе, но это сыграет вам на руку.

Коул вздохнул и, взглянув на меня, улыбнулся.

– Слава богу. Хоть какое-то преимущество.

– На самом деле, у вас их достаточно. Единственным неблагоприятным моментом – помимо того, что вы однополая пара, – может стать недостаток родных. Насколько я понимаю, у Джона в городе есть отец, но, кроме него, других потенциальных помощников нет. Ни дядь, ни теть, ни кузенов.

– Ну, тут уж ничего не изменишь, – сказал я.

Томас кивнул.

– Именно. Я лишь пытаюсь охватить все моменты. – Он покрутил лежащий на столе карандаш. – На самом деле, на данном этапе очень важно быть абсолютно честными насчет того, с чем нам предстоит иметь дело, и избегать чрезмерного оптимизма. – Он снова поднял лицо и, придавая вес своим следующим словам, посмотрел нам в глаза. – Я советую вам умерить надежды.

– Вы хотите сказать, что фактически наши шансы невелики?

– Нет. Вовсе нет. И я говорю это не как ваш адвокат, а как человек, который видел, каким тяжелым и неприятным бывает усыновление. На этом пути может быть немало ударов. Могут пройти месяцы, если не годы, прежде чем мы найдем вам ребенка. Хуже того, есть люди, которые попробуют использовать вас. Они будут говорить все, что вы желаете слышать, лишь бы вы оплачивали счета по дородовому уходу, но в итоге откажутся передавать вам родительские права. Настолько жестокие люди – редкость, но этот бизнес словно притягивает их всех.

– Разве у нас нет какой-нибудь защиты от подобных вещей?

Он покачал головой.

– Нет. Закон Аризоны гласит, что мать может разрешить усыновление только спустя семьдесят два часа после родов. Все ее предыдущие обещания не имеют веса в суде. Я знаю пары, которые тратили все до последнего пенни и перезакладывали дома, обеспечивая матери тот уход и те роды, которые она от них требовала, – лишь затем, чтобы после появления ребенка на свет у них выдернули ковер из-под ног. Учитывая вашу уникальную финансовую ситуацию, вы станете главной мишенью для тех, кто хочет получить бесплатное медицинское обслуживание во время беременности и родов.

Я еще держал Коула за руку и почувствовал, как он начинает дрожать.

– Как я уже сказал, – продолжал Томас, – такой сорт людей встречается редко, и я хочу, чтобы вы знали: я буду очень осторожен со всеми вариантами, которые буду вам предлагать. Отчасти моя работа заключается в том, чтобы не давать людям возможности использовать ваши эмоции против вас. Но я хочу, чтобы вы держали в памяти вот что: несмотря ни на что, у матери есть три дня на перемену решения. Три дня. И чаще всего ни о какой манипуляции не идет даже и речи. Они могут быть целиком и полностью настроены отдать вам ребенка, но как только после родов им дают его на руки, у них в сознании что-то меняется. Дело не в эгоизме и не в попытках вами воспользоваться. Это называется материнский инстинкт.

– Да уж, с биологией не поспоришь, – сказал я.

Томас кивнул.

– Именно так. И если это случится, мы снова вернемся в начало. И совершенно ничего не сможем с этим поделать. – Он откинулся на спинку стула. – А теперь, с учетом всего, что вы услышали, скажите: вы по-прежнему настроены продолжать?

Я оглянулся на Коула. Он вцепился в мою ладонь мертвой хваткой, однако, не дрогнув, кивнул.

– Абсолютно.

– Хорошо, – улыбнулся Томас. – Тогда мы приступим к делу прямо сейчас.

Глава 2

10 февраля

От Коула Джареду

Сладость, я не передать, как тебе благодарен за то, что ты прилетел на нашу свадьбу в Париж. Это имело большое значение для нас обоих. И еще было приятно увидеть Мэтта с другой стороны. Я наконец-таки понял, что ты в нем разглядел. Серьезно, вы просто очаровательны, и я счастлив за тебя как никогда. Ладно, а теперь к новостям. У Триумфальной арки ты спрашивал, почему мы с Джоном так торопимся пожениться. Подозреваю, ты уже знаешь ответ, но из уважения к нашему прошлому будет справедливо сказать тебе прямо, нежели вынуждать строить догадки. Мы с Джоном надеемся усыновить ребенка.

Теперь, когда решение принято, я только об этом и думаю. Боюсь, я стал одержим этой идеей, но, полагаю, бывают вещи и хуже. На Рождество мы поделились своими планами с Джорджем, и он не мог сдержать слез.

Джон, между тем, ведет себя с такой методичной рациональностью. По шагу за раз, всему свое время. Одним словом, вечно бухгалтер. Вечно прагматик. Но я только рад, поскольку сам по себе превратился бы в нервную катастрофу. Господь свидетель, я и так нестабилен, куда же еще?

Что ж, сладость. Говорят, невротики – это новый черный.

***

Изучение дома, как и предупреждал Томас, оказалось процессом до крайности нудным и порой слегка оскорбительным, однако прошло без проблем. Когда нас одобрили, Томас помог нам составить письмо, в котором мы выразили свое желание стать родителями, и после того, как он распространил его по всем имеющимся каналам, Коул переключил внимание на нашу вторую спальню. Он вынес оттуда всю мебель, почистил ковер и перекрасил стены. Затем тихо закрыл ведущую туда дверь и попытался притвориться, что этой комнаты не существует. Слово «детская» ни разу озвучено не было.

Надежда завела нас так далеко, но внезапно мы обнаружили, что у нас теперь одно занятие: ждать. Надежда стала ощущаться чем-то зловещим. Два месяца я пытался не замечать закрытую дверь в конце коридора. Два месяца ни один из нас не упоминал о том, что наш дом стал слишком большим и вместе с тем слишком маленьким. Пока однажды утром, выйдя из спальни, я не заметил в коридоре следы. Роза пылесосила с религиозным усердием, создавая идеально параллельные полосы на ковре, но теперь на нем были еле заметные участки примятого ворса, словно кто-то прошелся от нашей спальни до закрытой двери.

Я пошел на цыпочках по коридору – сам не зная, зачем я крадусь. Приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Там все было по-прежнему – белые стены, кремового цвета ковер. И до сих пор пахло краской. В комнате было одно окно, длинное, низкое, с загибающимся вперед подоконником, образующим своего рода скамью. Жалюзи были подняты, и подоконник купался в солнечном свете. Коула в комнате не было. Зачем бы он ни заходил сюда, он намеренно сделал это до того, как я встану.

Я нашел его у плиты. Сел за стойку, где мы обычно завтракали, и спросил:

– Все хорошо?

– Ну конечно. Что за вопрос? Вот, пытаюсь решить, хотим ли мы на завтрак «мимозу» или просто апельсиновый сок.

– Ты ходил в спальню.

– Понятия не имею, о чем ты. Мне поджарить бекон?

– Ты хочешь купить колыбель?

– Солнце, зачем? Ладно, просто разогрею нам ветчины.

Его тон, как всегда, был веселым и легким, но я почувствовал фальшь, и у меня защемило сердце от того, насколько он уязвим. Он отчаянно старался создать атмосферу нормальности и, стоило мне начать давить на него, закрывался. Взвешивая ответ, я смотрел, как он хлопочет на кухне, доставая из холодильника яйца, молоко и свежие зеленые перчики чили и аккуратно размещая все это на стойке. Он держался боком ко мне, двигаясь с опущенной головой, и пряди волос скрывали от меня то, что было у него на лице.

– Можно позвонить Томасу и спросить, нет ли у него новостей.

– Солнце, этот человек знает свою работу. Будь у него, что сообщить, он бы уже позвонил.

Коул был, разумеется, прав. И все же, когда вечером я вернулся с пробежки, то снова застал его на подоконнике в той пустой комнате. За окном терялись в ночи наш задний двор и бассейн. Свет внутри комнаты резал глаза.

– Поговори со мной, – сказал я.

– Не о чем говорить.

Он не мог обсуждать со мной важные вещи, не спрятавшись, так что я выключил свет, и комната погрузилась во тьму. Поскольку мебели не было, я легко пересек комнату и сел рядом с ним.

– А теперь поговори со мной.

Он тихо рассмеялся.

– Ты слишком хорошо меня знаешь.

– Как и ты меня.

– Наверное, это правда. – Он замолчал и опустил глаза на свои стиснутые между коленями руки. Я ждал в тишине, пока он соберется с силами и скажет то, что чувствовал нужным сказать. – Знаешь, в этой комнате никто ни разу не ночевал.

– Никогда?

Он покачал головой.

– У меня нет родных, которые могли бы нанести мне визит. А те немногие гости… ну, в общем, они спали не здесь.

Я поморщился при этом небрежном упоминании прочих его любовников, которые приходили сюда до меня, и он, словно уловив мои мысли, взял меня за руку.

– Их было куда меньше, чем тебе, вероятно, кажется, Джонни. Я взял себе в привычку не приглашать их домой.

– Ты приглашал меня.

– Ты всегда был моим исключением.

Я успокоенно улыбнулся и, продолжая держать его за руку, стал ждать, когда он продолжит.

– Говорят, стены хранят эхо увиденного. Я никогда в это не верил, но здесь… оно так. Я живу в этом доме уже восемь лет, и эта комната не видела ничего. Совсем ничего. Она нема. И пуста.

– Так будет не вечно.

– Хотелось бы верить, да тяжело.

– Ты должен надеяться.

В его сухом смехе было больше боли, чем юмора.

– В прошлом я никогда не увлекался надеждами. Я могу вспомнить всего один случай за всю свою жизнь, когда я хотел чего-то с похожим отчаяньем, но понятия не имел, как это получить.

– И что случилось потом?

Он сжал мою руку.

– Ты вытащил голову из задницы и приехал за мной.

Я улыбнулся воспоминанию.

– Но сейчас все иначе?

– Да, и это невыносимо. Ненавижу быть в подвешенном состоянии. Если б мне просто сказали: «да, у тебя будет ребенок» или «нет, этого никогда не случится»… Тогда я бы мог начать строить планы. Даже если бы это значило, что придется ждать еще год, или три, или пять. Но неопределенность и необходимость заставлять себя верить в мечту, которая может не сбыться, сводит меня с ума.

Я кивнул, больше всего на свете жалея о том, что не могу добыть для него этот ответ. Я понимал его боль, пусть и не вполне ее разделял. Когда я обнял его, он сразу напрягся. Он был обязан сопротивляться, потому что принять утешение значило признать, как ему тяжело.

– Помнишь, что ты сделал, когда ждал, пока я со всем разберусь?

– Я сбежал.

– Да. – Я потер его спину и коснулся губами виска. – Давай и сейчас тоже сбежим.

Он повернулся ко мне лицом. Мои глаза наконец-то привыкли к сумраку комнаты, и я смог разглядеть его скулы, его мягкий, чувственный рот.

– Ты серьезно?

– У нас ведь не было медового месяца.

– А что, если, пока нас не будет, появятся новости?

– Томас знает, как с нами связаться. Если он позвонит, мы первым же самолетом вернемся домой. – Я снова притянул его ближе и принялся целовать его щеки и подбородок, пока он, наконец, не расслабился и, растаяв, не обмяк у меня на груди.

– Куда мы поедем?

– Я еще не видел твой дом на Гавайях.

– У меня есть свой пруд для снорклинга.

– Но ведь там можно заниматься не только снорклингом, да?

Он рассмеялся.

– Разумеется. Как раз собирался сказать, чтобы ты не брал с собой плавки.

Я представил, как плаваю с ним в теплой воде. Как целую его, пока мы оба соленые после моря. Как мы добавляем к жару бассейна наш собственный жар.

– Давай уедем прямо сейчас.

– Я могу устроить нам перелет меньше, чем через двенадцать часов, но сперва… – Он вздохнул и поднял лицо. – Сделай так, чтобы я на какое-то время отвлекся.

– Как ты относишься к галстукам?

Он рассмеялся, и его губы отыскали мои.

– Положительно – на все сто процентов.

***

Следующие восемь месяцев мы прожили очень похоже на то, как он жил до того, как мы стали парой, – то есть, чаще путешествовали, чем нет. Мы проводили время на Гавайях и в Хэмптонсе, съездили на Окинаву и в Прагу. Три раза заезжали в Колорадо повидать наших друзей. Еще провели целый месяц, путешествуя по Италии. Мы начали с Рима. Я был там впервые, но Коулу по какой-то непонятной причине там не нравилось, и мы быстро перебрались в Сиену, а потом во Флоренцию. Я влюбился в Тоскану и обнаружил, что на итальянском Коул говорит почти так же бегло, как на французском. Мы редко упоминали усыновление, хотя Коул периодически сетовал на то, что мы слишком часто находимся вдали от моего отца. Он начал поговаривать о том, чтобы предоставить ему ежегодную стипендию, чтобы тот мог бросить работу. Я возражал, говоря, что отец никогда на это не согласится.

– Кроме того, – добавил я аргумент, – даже предложить будет невежливо.

– Солнце, давай я выражусь прямо. Ты ведь одобрил мою идею оплатить колледж Анжело, разве не так?

– Да, но это другое.

– И почему?

– Потому что… – Это было просто другое. И все-таки я не мог сформулировать, почему. Я ведь нормально воспринял его желание заплатить за обучение Анжело, пусть тот до сих пор так и не принял его предложение. Так почему ему было нельзя помочь моему отцу выйти на пенсию?

Несмотря на мои чувства по этому поводу, в середине года отец выставил меня лжецом, когда с радостью оставил работу, которой отдал двадцать два года. У него была приличная пенсия, однако принять решение окончательно ему помог предоставленный Коулом «фонд для поездок», и вскоре отец в половине случаев путешествовал вместе с нами. Он, видимо, чувствовал, что усыновление – деликатная тема, и не спрашивал нас о прогрессе, что было кстати, поскольку ответить нам было нечего. Возвращаясь в Финикс, мы всякий раз проводили пару недель, избегая закрытую дверь в конце коридора. В какой-то момент Коул срывался и заходил туда. Он проводил день или вечер, сидя на подоконнике и глядя на голые стены.

И в течение недели мы опять уезжали.

– Что будет, если у нас получится с усыновлением? – как-то раз спросил его я, пока мы ждали посадку на самолет. – Мы ведь больше не сможем вот так срываться и уезжать.

– Тем больше причин делать это сейчас, не считаешь?

В этом была своя правда, но он не мог оставаться дома вовсе не потому. Та комната преследовала его. Она содержала в себе столько потенциала, но в данный момент была печально пустой.

День благодарения мы решили провести на Гавайях, потому что отец там еще не бывал. Втроем нам было не осилить даже самую маленькую индейку, так что вместо нее мы выбрали морепродукты. Мы приготовили все блюда на гриле и сели есть на балконе, выходящем на океан. Все было практически идеально, но я знал, что нас мучает один и тот же вопрос: неужели мы до конца наших дней будем притворяться, что ничего больше нам и не нужно?

– Какие планы на Рождество? – спросил тем вечером мой отец. Он смотрел футбол. Коул, свернувшись в углу дивана, читал. Я работал за ноутбуком и одним глазом следил за игрой.

– Я пока не загадывал так далеко, – сказал Коул. – Куда бы тебе хотелось поехать?

Папа пожал плечами. Однако что-то в нем было странным. Мне показалось, что на самом деле его не слишком волнует, где мы проведем Рождество. Я подозревал, что у него есть какой-то скрытый мотив.

– Я согласен на любой вариант.

– Германия в декабре – просто сказка.

– Что, правда? – Я мало что знал о Германии, но в моем представлении она была не самым популярным туристическим направлением.

Коул улыбнулся мне, изо всех сил стараясь не рассмеяться над моим американским невежеством.

– Правда, солнце. Они устраивают изумительные рождественские базары. Можно провести неделю в Берлине, а на Рождество отправиться в Мюнхен.

– Звучит здорово, – сказал мой отец.

Коул снова опустил глаза в книгу – видимо, посчитав, что беседа закончена. Однако он ошибался. Судя по выражению на лице отца, я знал, что он готовится высказать какую-то мысль.

– Ты пригласишь свою мать?

Коул не оторвался от книги, но стал совершенно, болезненно неподвижен.

– К чему утруждаться? Она не приедет.

– Откуда ты знаешь, если даже не спрашивал?

– Потому что так было и будет всегда.

– Неужели так тяжело позвонить?

– Папа… – заговорил было я, но Коул наконец-то встретился с моим отцом взглядом.

– Она согласится, но не приедет. Приглашать ее – зря тратить время.

– Значит, ты не хочешь звонить ей?

Я задался вопросом, заметил ли он, что Коул пусть еле заметно, но вздрогнул.

– Не особенно. Нет.

Отец, размышляя, покрутил на коленях пульт.

– Ты не против, если ей позвоню я?

– Вы же с ней даже никогда не встречались.

– Знаю. И считаю, что пришло время это исправить.

Коул моргнул, словно решая, стоит ли продолжать этот спор. В итоге он закрыл книгу и встал. Ушел в спальню, принес оттуда листок бумаги и бесцеремонно бросил его отцу на колени. То была ближайшая к гневу эмоция, которую он когда-либо проявлял по отношению к моему отцу.

– Дорогой, как пожелаешь, – сказал он. Затем снова ушел в спальню и закрыл за собой дверь.

Я отложил ноутбук и, подавшись вперед, посмотрел папе в лицо.

– Зачем ты начал настаивать?

Он ответил не сразу. Какое-то время он сидел, поджав губы, и вертел в руках пульт.

– Мы семья, Джон. Мне кажется, хватит нам избегать ее.

– Ее никто и не избегает. Она сама не удосужилась появиться на свадьбе. Она сама два года назад не нашла чуть-чуть времени, чтобы увидеться с ним, когда на его день рождения мы приезжали в Нью-Йорк. Она сама…

Он поднял руку, останавливая меня.

– Джон, я все это знаю. Но у каждой истории есть две стороны.

Я встал и показал пальцем на коридор, куда ушел Коул.

– Хочешь сказать, это он виноват?

– Я не говорю, что кто-то там виноват. Просто… – Он вздохнул и потер пальцами лоб. – Иногда вещи сложнее, чем кажутся.

– Абсолютно ничего сложного в этой ситуации нет. Она слишком занята для того, чтобы уделять внимание сыну.

– Так ты предполагаешь, да, но откуда ты знаешь, что это правда?

– А какое еще может быть объяснение?

– Я не знаю, но мне кажется, нам пора прекратить строить предположения.

– Нет. Коул прав. Это зряшная трата времени.

– Ты когда-нибудь задумывался о том, какими были бы наши с тобой отношения, если бы твоя мама не умерла?

Вопрос меня ошарашил.

– А она здесь при чем?

– После твоего каминг-аута мы практически перестали общаться…

– Потому что ты не принял меня!

– Поначалу – да. Но я быстро остыл.

Я тяжело откинулся на диване.

– Пап, к чему ты ведешь?

– К тому, что я примирился с тем, что ты гей, гораздо раньше, чем тебе кажется. Но я не знал, с чего начать разговор. Я не знал, как все исправить.

– Ты не мог просто сказать «извини»?

– Иногда это тяжелее, чем нам хотелось бы признавать.

Я уставился на свои руки. Да, я знал, что смерть моей матери сблизила нас, но никогда не задумывался о том, насколько по-другому сложились бы вещи, будь все иначе. И я кивнул.

– Ладно. Так что ты ей скажешь?

– Пока не придумал. Но я знаю одно: попытка не пытка. Может, она и впрямь бессердечная стерва, как ты себе представляешь. А может… – Он пожал плечами и снова повернулся к футболу. – Может, она нас всех удивит.

Я в этом сомневался, но оставил свой скептицизм при себе. Коул предсказуемо не захотел обсуждать эту тему, и давить я не стал. Я не знал, чего ожидать. Хуже того, я не знал, на что можно надеяться. Я понимал желание отца вернуть мать Коула в лоно семьи, но боялся, что это не принесет Коулу ничего, кроме дополнительной боли.

Неделю спустя, пока мы были еще на Гавайях, отец с гордостью объявил:

– Грейс пообещала приехать.

Стояло раннее утро. Я только что выбрался из постели и пришел на кухню за кофе, но для игр был еще не готов.

– Кто?

– Мать Коула.

Мать Коула. Я даже не знал, что ее зовут Грейс.

– Ты все-таки ей позвонил?

– Нет, Джон. Воспользовался телепатией.

Я проигнорировал его колкость.

– И что, она сразу же согласилась?

– Пришлось немного поуговаривать.

– Она оказалась чересчур занята?

– Вообще-то, наоборот. Она сказала, что планов у нее нет, но она не хочет навязываться.

Я удивился. Поскольку такого точно не ожидал. Вид у отца стал окончательно самодовольным, и я, отказываясь смотреть, как он злорадствует, налил себе кофе и пошел сообщить новости Коулу. Я не представлял, как он их воспримет. Он мог обрадоваться или испытать облегчение. А мог и насторожиться.

Зайдя в спальню, я увидел, что он только-только проснулся, однако, какие бы эмоции ни охватили его после моего объявления, он не собирался их выдавать. Даже передо мной.

– Господи боже, неважно, что она наобещала Джорджу, – сказал он и, отшвырнув покрывало, толчком встал с кровати. Потом перешел к комоду, где лежали его часы, и, стоя ко мне спиной, долго возился с ними, чтобы не смотреть мне в лицо. – Она все равно не приедет. Не понимаю, зачем вообще ты озаботился тем, чтобы мне рассказать.

– Потому что, если бы я промолчал, а она взяла и приехала бы, то ты был бы в бешенстве.

– Что ж, солнце, резонно. – Он театрально вздохнул. – Полагаю, теперь я обязан прикинуться, будто поверил ей, и приготовить на рождественский ужин что-нибудь в соответствии с ее вкусами.

– Не делай ничего специально ради нее.

– Я? Никогда.

Глава 3

21 декабря

От Коула Джареду

С Рождеством тебя, сладость. Как дела в Колорадо? Надеюсь, белым-бело, ярко и весело. Надеюсь, Санта принес тебе все-все, о чем ты просил, а Мэтт наконец-таки позволил тебе найти достойное применение своей паре наручников.

Уф! Дай мне минутку посмаковать этот мысленный образ… Стимулирует, если не сказать больше.

Теперь, полагаю, мой черед рассказывать новости. Знаю, я почти весь год промолчал, но писать особенно не о чем. Мы много путешествуем. Сейчас мы в Берлине, а завтра выедем в Мюнхен, где с нами должна встретиться моя мать. Я убежден, что она, как всегда, не приедет, но Джордж свято верит в обратное. Честно говоря, я не нахожу в себе сил переживать на ее счет. У меня было одно рождественское желание, и оно не сбылось. Мы с Джоном так и не стали родителями. По правде говоря, я в ужасной депрессии, настолько кошмарной, что мне, наверное, стоило не писать это письмо. Я не должен распространять свое отсутствие праздничной радости. Мы продолжаем ждать от Томаса новостей, и чем дольше мы ждем, тем беспомощней я себя ощущаю.

Несколько месяцев назад ты написал, что завести ребенка – это последнее, что вам с Мэттом когда-либо захочется сделать. Ты сказал, что уход за собакой – ваш максимум. Я понимаю тебя. Честное слово. Я знаю, вы счастливы просто вдвоем. В ваших жизнях уже есть все, что вам нужно, и я завидую вам. Это эгоистично с моей стороны – хотеть большего? Я люблю Джона всем сердцем и обожаю Джорджа, но не могу побороть ощущение, что упускаю что-то значительное. Джаред, я столько всего могу дать. Я говорю не только о вещах или деньгах, но о любви. В моем сердце так много любви, но мне не хватает людей, чтобы ею делиться.

Сентиментально, я знаю. Даже я сам, перечитывая эти слова, закатываю глаза, но от этого они не перестают быть правдивыми.

Несколько месяцев назад мы были в Лукке. Не бывал там? Изумительный город, не такой многолюдный, как Флоренция, Венеция или Рим. В стенах старого города до сих пор ощущается очарование древности. По улицам прогуливается прекрасная молодежь. Женщины сплошь экзотичны. Мужчины носят узкие джинсы, туфли без носков и потертые американские футболки с шелковыми шарфами. Джонатан пошутил, что он наконец-то нашел то единственное место на свете, где все одеты, как я.

Но меня занесло не в ту в сторону.

Город по сей день окружен крепостным валом, и на вершине стены проложена симпатичная прогулочная тропа. Там растут деревья, есть парк и скамейки для пикника, и даже пара кафе. Одним ярким и теплым утром Джон ушел на пробежку, а я в одиночестве гулял по стене. И вдруг увидел ребенка. Думаю, ей было года два или три. Она собирала каштаны со стариком, который, как я понял, был ее дедом. Не знаю, видел ли ты когда-нибудь каштаны, упавшие с дерева, но они заключены в колючую зеленую оболочку. Старик бил по ним тростью, чтобы раскрыть, и говорил: «Вон он! Бери! Бери!». А она подбегала, хватала каштан и бросала его в мешочек, который держал ее дед, а после вопила: «Еще! Еще!». Картина была такой живописной, точно в кино. Такой идеальной, и я мог думать только о том, что на его месте должен быть Джордж. Джордж заслуживает того, чтобы иметь внуков. Но я до сих пор так и не смог подарить ему это счастье.

Я должен сменить тему, иначе снова расплачусь.

На днях я беседовал с Анжело. Он редко звонит, но из раза в раз умудряется меня удивить. Ты знаешь, что он надеется работать с детьми-сиротами? С подростками, в частности. Не в качестве приемного родителя, нет, но он думает присоединиться к программе «Старший брат» в качестве воспитателя. Я сказал ему, что это замечательная идея. В конце концов, он может понять этих детей лучше нас всех, вместе взятых. Еще я убедил его позволить мне оплатить его обучение. Он не ставит высоких целей. Просто хочет взять курс или два, чтобы немного раширить свой кругозор. Я считаю, это желание достойно всяческой похвалы, и страшно рад, что способен помочь. Поначалу он отказывался от денег. Все повторял, что это чересчур дорого. Но бога ради, это всего лишь деньги. Смысл их иметь, если я не могу тратить их на дорогих мне людей? Потом он битый час пытался уговорить меня принимать ежемесячные платежи. Но ты не представляешь, насколько мне все равно, вернут мне долг или нет. В конце концов мы заключили сделку. Я сказал, что если когда-нибудь обеднею до сотни долларов, то он будет обязан отдать мне все, что имеет. Но до тех пор, сказал я, мы в расчете. И точка.

О. И я взял с него слово понянчиться с нашим ребенком, когда буду в Коде, – просто чтобы заставить его поерзать. Клянусь, я услышал в его голосе панику. Ну вот, я снова вернулся к усыновлению. Я не могу думать об этом. Слишком печально.

Будь здоров, сладость. Пусть твои праздники пройдут лучше моих.

***

Двадцать второго декабря мы прибыли в Мюнхен, и Коул немедленно развил бурную деятельность. Хотя до Рождества оставалось всего ничего, он настоял на том, чтобы мы поставили елку. Первый день мы провели на базарах, которые, как и обещал Коул, оказались поистине изумительными. Он занимался поисками подарков и елочных украшений, а мы с отцом сосредоточились на еде. Здесь продавался и миндаль, обжаренный с сахаром, и пряники, и штоллены, и согревающий внутренности глинтвейн. К середине дня мои пальцы закоченели и стали липкими, а сознание было приятно затуманено алкоголем. Нос и щеки отца стали ярко-красного цвета, и когда он, блуждая между прилавками, начал пошатываться, Коул, снисходительно закатив глаза, отправил нас обратно в апартаменты.

– К тому же, – добавил он, – я не могу покупать вам подарки, пока вы стоите у меня над душой.

– Только не увлекайся. Нам еще везти все это домой.

Грейс должна была прилететь в канун Рождества. Несмотря на упорные заверения в том, что она не приедет, Коул сделал все, чтобы подготовиться к встрече. Он потратил много часов, мучительно размышляя над тем, что же ей подарить, и в итоге остановился на кашемировой шали и шокирующе дорогих драгоценностях. Я ожидал, что он будет нервничать и, возможно, сердиться на папу за то, что тот пригласил ее, однако вечером двадцать третьего, наблюдая за тем, как он выбирает ожерелье, браслет и подходящие серьги, осознал, что он испытывает умеренный оптимизм. Он хорошо скрывал его за равнодушием, но все-таки провести меня не сумел. Это было похоже на ожидание известий от Томаса. Страх и надежда уравновешивали друг друга, были двумя сторонами одной монеты, и я представлял, как эта монета взлетает в воздух и, описывая дугу, снова и снова переворачивается, попеременно являя то оживленное предвкушение, то мрачное ожидание разочарования, а потом падает вниз. Какой стороной – неизвестно.

Все утро двадцать четвертого Коул ждал, когда зазвонит телефон. По мере того, как секунды перетекали в минуты, а минуты в часы, его самоконтроль стал рассыпаться. Он не находил себе места. Ходил по квартире и поправлял рождественские украшения, словно в них каким-то образом содержался ответ. Часто смотрел на часы. Он был словно ребенок, который, несмотря на свой страх, стоял в очереди, чтобы увидеться с Сантой.

– Она давно должна была позвонить, чтобы все отменить, – сказал он мне шепотом, пока мы убирали со стола после ужина, и было неясно, какая сторона монеты блеснула в этот момент.

Из соседней комнаты до нас долетело жужжание сотового отца. Разобрать, о чем он говорил, было нельзя, но через минуту отец пришел с отчетом на кухню.

– Ее самолет приземлился. Она ждет багаж. Сказала, что будет здесь минут через сорок.

– О, – только и смог сказать Коул. Его голос прозвучал растерянно, тихо, обезоруживающе по-детски. Он стал заламывать руки и озираться по сторонам, не зная, чем бы занять себя. В нем бурлило слишком много нервной энергии. Либо он мог обуздать свои нервы и довести нас всех до безумия, либо я мог попытаться отвлечь его. Секс не сработал бы – частично из-за того, что в одной комнате с нами стоял мой отец, но в основном потому что Коулу потребовалось бы чересчур много времени на то, чтобы расслабиться и начать получать удовольствие. И тогда я налил ему немного вина.

– Иди сядь, – сказал я. – Я сам все уберу.

Закончив, я нашел Коула на диване с открытой книгой в руках. Но вскоре понял, что он не читает. Он не переворачивал страницы. Он просто смотрел на слова. Что, как я подозревал, было проще, чем смотреть на часы. Отец переключал каналы на телевизоре – без сомнений, пытаясь найти что-нибудь на английском.

Я сел рядом с Коулом и обнял его. Попробовал притянуть его напряженное тело к себе, понуждая расслабиться у меня на груди, но он не поддался. И тогда я ограничился тем, что стал поглаживать его спину.

– Тебе что-нибудь принести?

– Джонни, перестань суетиться. Я в полном порядке.

То была чистейшая ложь, но я ей не удивился. Я поглаживал его по спине до тех пор, пока он не перестал притворяться, что занят чтением. Он закрыл глаза и опустил плечи, показывая этими еле заметными жестами, что уступает.

– Я не видел ее шесть лет, – в конце концов сказал он.

То есть, целую вечность. Я поцеловал его в висок. Попытался найти, что сказать, но не нашел, потому что понятия не имел, какие слова ему нужно услышать. Что все будет хорошо? Когда, возможно, не будет? Что я люблю его несмотря ни на что? Он и так это знал.

В дверь позвонили. Коул вперил горящий взгляд в папу. Отец с молчаливым вызовом на лице тоже уставился на него. В конце концов я, раздраженный их поведением, решил проблему тем, что пошел и сам открыл дверь.

Я ни разу не видел Грейс даже на фото. Когда я думал о ней, мне представлялась стереотипная богатая стерва – высокая, ослепительная, надменная дама с платиновыми волосами и сверкающим пренебрежением взглядом.

Я ошибся по всем пунктам.

Во-первых, она оказалась старше, чем я ожидал. Мы с Коулом были ближе к сорока, чем к тридцати, и все-таки в моем воображении она была не старше пятидесяти. Я испытал шок, осознав, что она, разумеется, ровесница моего отца. Что ей, вероятно, под шестьдесят, хоть она и выглядела чертовски хорошо для своего возраста.

Следующим сюрпризом стало ее сходство с сыном. Или его сходство с ней. У них была одинаковая карамельная кожа, одинаковые волосы цвета корицы, одинаковое стройное телосложение и, что поразило меня больше всего, совершенно одинаковые глаза – совпадали не только форма и цвет, но и выражение смешанного с волнением ужаса.

– Здравствуйте, – сказала она. – Вы, наверное, Джон.

Она протянула мне руку, и я пожал ее. На ней были мягкие кожаные перчатки, которые вряд ли могли защитить от немецких морозов. Я оглядел ее хорошо сшитый костюм, мерцающие в ушах серьги с безвкусно большими бриллиантами и затянутые в тугой узел волосы. И с удовлетворением осознал, что в одном оказался прав – она уделяла огромное внимание своему внешнему виду и драгоценностям, купленным на деньги своего сына.

– Он самый, – ответил я. – Приятно наконец-то познакомиться с вами. – Ответ был банальным и несколько ядовитым, с чересчур заметным акцентом на «наконец-то». Ее улыбка дрогнула, и я испытал нечто среднее между злорадством и чувством вины.

Я сделал шаг в сторону и пропустил ее внутрь. Ее улыбка, пока она пожимала руку отцу, была широкой и искренней, а потом она повернулась к Коулу.

Он стоял совершенно неподвижно, с непроницаемым выражением на лице. Она смотрела на него с тем же отсутствием различимых эмоций. Шесть лет, и они не представляли, что делать.

Она нарушила молчание первой. Шагнула вперед и протянула руки, словно для того, чтобы обнять его.

– Коул, дорогой. Я так рада видеть тебя. Прошло столько времени…

Отступив назад, он прервал ее и вместо того, чтобы упасть в ее предполагаемые объятия, подал ей руку.

– Шесть лет. Я удивлен, что ты смогла вырваться.

Она моргнула. Было неясно, то ли она сражается со слезами, то ли подыскивает ответную колкость.

– Ладно, неважно. – Он стиснул ее ладонь и шагнул вперед, чтобы поцеловать ее в щеку. Они были примерно одного роста, хотя лишь потому, что на ней были низкие каблуки. – Ты, верно, утомилась после поездки, – сказал он, отпуская ее. – Тебе лучше присесть. Джордж, ты не занесешь ее вещи? Джонни, прими у нее пальто. Я принесу тебе бокал вина, мама. Полагаю, ты предпочитаешь белое?

– Любое, какое открыто. – Она присела на стул – на самый краешек, словно готовясь при необходимости броситься к выходу.

– Как добрались? – спросил мой отец.

– Прекрасно, спасибо. – Она нервно улыбнулась ему. Коул как-то обмолвился, что она делала пластику, но ее лицо не выглядело стянутым, как у некоторых знаменитостей. Не было у нее и чрезмерно пухлого рта, что я мог бы списать на инъекции коллагена. Если она что-то и поправляла, то умеренно и со вкусом. – Как вы здесь проводите время?

Она задала вопрос папе, но тот в упор смотрел на меня. Прямо как в детстве, когда к нам приезжал двоюродный дедушка Генри, и отец наказывал вести себя вежливо и разговаривать с ним несмотря на то, что он пах нафталином, и у него подмышками росли такие длинные волосы, что они часто торчали из-под рукавов его летних рубашек. Мне не вполне удалось улыбнуться, но я постарался придать своему лицу дружелюбное выражение.

– Неплохо. Рождественские базары великолепны. Вы видели их?

Она покачала головой, но ее внимание было обращено не на меня. Коул вернулся с бокалом вина, и ее взгляд моментально переметнулся к нему.

– Нет, но я о них слышала. Коул, ты как-то раз приезжал сюда на Рождество вместе с отцом, да?

Он протянул ей бокал. Не с красным вином, которое мы пили за ужином. Он открыл для нее белое.

– Вполне допускаю.

Она взяла у него бокал. Ее взгляд был намертво приклеен к его лицу.

– Тебе, кажется, было двенадцать.

Он отвернулся от нее, чтобы сесть рядом со мной на диван.

– Не уверен, что помню.

Глупости. Конечно, он помнил. Как же иначе?

– А вас с ними не было? – спросил я у Грейс.

Она пригубила вино и задержала бокал у лица, по-видимому, взвешивая ответ. Когда она заговорила, то ее слова были обращены не ко мне, а, казалось, к бокалу в ее руке.

– Меня, если не ошибаюсь, не пригласили, но когда я в следующий раз увидела Коула, он только об этом и говорил.

– Ерунда, – сказал Коул. – Я едва помню, что тогда было.

– Конечно, – сказала она.

Они оба отвернулись в разные стороны, словно могли найти в углах комнаты ответы или спасение. Или подсказки, как им вести себя. Атмосфера стала тяжелой и угнетающей – в ней повис не гнев, как я ожидал, но печаль незалеченных ран и невысказанных извинений. Я повернулся к отцу и увидел у него на лице отражение своего собственного замешательства.

– По телевизору, наверное, что-то идет, – сказал я. Пусть на немецком, но, по крайней мере, нам будет на чем сконцентрироваться.

Я уже считал дни до момента, когда этот визит завершится.

Глава 4

Проснувшись рождественским утром, я оставил Коула досыпать, а сам ушел на пробежку. В такой ранний час на улицах не было ни души. Базары стояли безмолвные и пустые. Было пасмурно. Воздух был сырым, тяжелым и очень холодным, и дымка, висевшая в нем, создавала странное мерцающее свечение вокруг уличных фонарей. Мир выглядел словно в расфокусе. Голые деревья казались бесплотными и словно глумливо шептали мне, что все сегодня пройдет не так, как должно.

Предыдущий вечер, к счастью, продлился недолго. Грейс быстро настиг джетлаг, и через час после приезда она отправилась спать. Я, как послушный сын, пошел с отцом на полуночную мессу в местную церковь, хоть и знал, что мы не поймем из службы ни слова. К тому времени, когда мы вернулись домой, Коул уже крепко спал.

Наступающий день вызывал у меня тревогу и страх. Я не знал, чего ожидать. И не был уверен в том, что чувствую по отношению к Грейс. Она оказалась далеко не такой подлой стервой, как я представлял, однако по-прежнему оставалась той самой женщиной, которая не прилетела на нашу свадьбу и отказалась встретиться с Коулом в его день рождения, хотя находилась в одном с нами городе.

Несмотря на долгую и энергичную пробежку, я дико продрог. Вернувшись в апартаменты, я застал Коула выходящим из душа. Он распутно мне улыбнулся и отбросил полотенце на пол.

– Ты очень вовремя, солнце.

Я даже не стал полностью раздеваться. Я усадил его на край туалетного столика и, пока он возился со смазкой, приспустил свои тренировочные штаны. Через секунду его ноги обвились вокруг моей талии, а тело жарко сжало мой член. Ванная еще была наполнена паром. Его кожа под моими ладонями горела как в лихорадке, и повсюду витал запах клубники. Мы занимались любовью с бесшумной скрытностью юных, наполовину со смехом, наполовину с отчаянным рвением, и было так странно осознавать, что где-то в квартире спит мой отец и его мать. Позже мне пришло в голову, что все будет так же, когда мы станем родителями.

К тому времени, как я, приняв душ и переодевшись в нормальные вещи, вышел из спальни, все остальные уже проснулись и были одеты. На нас с отцом были обычные джинсы, но Грейс надела шерстяной брючный костюм, а волосы вновь убрала в тугой узел. Она выглядела так, словно находилась не в тесном кругу семьи, а на каком-то официальном мероприятии.

Коул запланировал на обед невероятное количество блюд, так что за завтраком мы ограничились булочками и кофе. Когда Грейс, мой отец и я расселись вокруг кухонного стола, Коул уже вовсю занимался готовкой, хоть я и подозревал, что это связано скорее с потребностью сжечь нервное напряжение, нежели с реальной необходимостью что-то делать.

– Посиди с нами, – сказала Грейс, когда он начал нарезать сельдерей.

– Я бы предпочел сначала закончить.

Она вздохнула.

– Не знаю, зачем ты взвалил на себя столько хлопот. Можно ведь было все заказать или нанять для готовки специального человека.

В его движениях произошел еле заметный сбой, нож на долю секунды завис над доской, но он не ответил.

– Он любит готовить, – сказал мой отец. Не столько с упреком в сторону Грейс, сколько с любовью к своему зятю. – Оставьте его.

Грейс, дернув головой, отвернулась. Это странное, резкое движение было отчего-то очень знакомым.

– Мне лишь показалось, что это ужасно хлопотно.

В конце концов мы перебрались в гостиную, где лежали подарки. Мы открывали их по очереди, по одному, максимально растягивая это занятие. Я гадал, как сложится наше следующее Рождество. Будет ли в нашем доме ребенок, который нетерпеливо сорвет бумагу с подарков? Выпадет ли нам шанс спрятать ночью игрушки под елкой? Коул изо всех сил пытался имитировать оживление, но мне было видно, что его гнетут те же мысли. Я видел, как гасла его улыбка, когда он думал, что никто не глядит. Понимали папа и Грейс, что творится у него в голове, или нет, я не знал, но они, похоже, улавливали, что что-то не так. У всеобщего настроения был неоспоримо скорбный оттенок.

Нам предстояло пробыть в Мюнхене до Нового года, и Коул, по-видимому, не хотел, чтобы мы заскучали. Его подарки состояли, в основном, из билетов: мы получили поездку на целый день в Зальцбург, ски-пассы на Альпшпитце и Цугшпитце и билеты на концерт классической музыки. Все это, вероятно, обошлось ему в неприлично крупную сумму, но я, узнав, что нам не придется всю неделю сидеть в четырех стенах и молчать, испытал облегчение.

Мать Коула, открывая свои подарки, вежливо улыбалась, однако я уловил, что она осталась разочарована. Вещи, которые выбрал для нее Коул, были изысканными и дорогими, и я предположил, что они оказались не совсем в ее вкусе. Моему отцу она привезла конфеты и кожаные перчатки, очень похожие на те, в которых она появилась. Еще от нее была большая коробка, адресованная нам двоим – мне и Коулу.

– Надеюсь, вам понравится, – абсолютно искренне сказала она. Судя по блеску надежды в ее глазах, она потратила немало времени, продумывая подарок. Я вручил его Коулу, чтобы он открыл его сам.

Коул никогда не спешил сорвать упаковку, и сегодняшний раз исключением не был. Он развязал ленточку и отложил ее в сторону. Аккуратно отлепил клейкую ленту и развернул бумагу как надо, не разрывая. Потом поднял крышку.

И застыл, уставившись вниз. На кратчайшую из секунд он забыл удерживать свою маску на месте, и я увидел, какое чувство его охватило – величайшая грусть.

– Что это? – спросил я.

Коул моргнул, и момент открытости завершился. Он улыбнулся матери, хотя выражение его лица осталось, как всегда, нечитаемым.

– Очень мило, – произнес он. – Спасибо.

Надежда в ее глазах превратилась в разочарование.

– Тебе не понравилось?

– Глупости, мама. Конечно, понравилось. – Он отложил коробку и начал вставать. – Мне надо посмотреть, как там обед…

Что бы ни лежало в коробке, оно расстроило Коула до такой степени, что он сочинил отговорку, чтобы сбежать. Я успел поймать его за руку, и он снова сел, однако смотреть на меня или на мать отказался. Грейс закусила губу и опустила взгляд на колени. Папа приподнял в мою сторону бровь, немо задавая очевидный вопрос. И тогда я, отпустив Коула, придвинул коробку к себе, чтобы посмотреть, что внутри.

Там было множество детских вещей – одеяльца, плюшевый пес, несколько ползунков и пара ботиночек. Все нейтральных, не привязанных к полу тонов и, без сомнения, высшего качества. Я удивленно взглянул на нее.

– Как вы узнали?

– Ваш отец мне сказал.

Я повернулся к отцу. Он пожал плечами.

– Я не знал, что это секрет.

Нет, это был не секрет. Но точно больная тема для Коула. Намерения Грейс были благими, однако она неосознанно ударила его в самое уязвимое место. Я снова потянулся к его руке, но он отстранился.

– Все нормально, – сказал он скорее мне, нежели ей. – Хватит вести себя так, будто я могу расклеиться из-за любой ерунды. Я не настолько хрупкий, как тебе кажется.

Он не мог заставить себя наброситься на свою мать и потому сорвался на мне. Я смолчал, потому что любые дополнительные слова только сделали бы ситуацию хуже. Он встал и ушел на кухню, оставив нас сидеть в неловком молчании. Мне по-прежнему не нравилась Грейс, но я чувствовал себя обязанным попробовать объяснить, что происходит.

– Извините, – сказал я ей. – Дело в том…

– Не беспокойтесь. – Она начала собирать свои подарки и складывать их в одну коробку. Это занятие дало ей повод не смотреть мне в глаза. – Ничего страшного, правда. Все равно я купила это на скорую руку в аэропорту. Пустяки.

Я снова посмотрел на подарок. Я не был экспертом в детских вещах, однако повидал немало аэропортов и знал, что ничего подобного там не встречалось. Я снова поднял взгляд на нее, но она по-прежнему усиленно старалась не столкнуться глазами ни со мной, ни с отцом. Прижав горстку своих подарков к груди, она понесла их по коридору к себе.

– Мда, – пробормотал мой отец. – Неловко вышло.

– Да неужели. – Я не мог отделаться от ощущения, что во всем виноват мой отец. Это он настоял на том, чтобы ее пригласили. Это он раскрыл наши планы. – Зачем ты ей рассказал?

Он остался невосприимчив к моему гневу.

– Мне показалось, так надо. Стоило, видимо, предупредить ее, какая это щекотливая тема…

– Щекотливая тема? – Мой голос становился все громче, но я был не в состоянии сдерживаться. – Так, значит, тебе это видится? Ты полагаешь, он ведет себя неразумно?

– Джон. – Тон папы был ровным. Он посмотрел мне в глаза. – Неужели ссора со мной сделает ситуацию лучше?

Я устало вздохнул.

– Нет. – Хотя его правота привела меня в еще большее раздражение.

– Вот и мне так не кажется. – Он кивнул на дверь в кухню. – Думаю, ты ему нужен.

– Знаю. – Но я был пока не готов. Спрятав лицо в ладонях, я сосчитал до десяти. Потом вспомнил, что сказал Коул. Я не настолько хрупкий, как тебе кажется. Нет, он не был хрупким, но надежда, за которую он цеплялся, в настоящий момент была такой эфемерной, и я знал, как отчаянно он нуждается в ней. Сколько бы он ни притворялся, что способен с чем угодно справиться в одиночку, я знал, что в конце концов он обратится ко мне. Когда бы оно ни случилось, я должен был быть готов.

Я сделал глубокий вдох, встал и пошел в сторону кухни.

– Джон? – на полпути окликнул меня мой отец.

– Да?

– Спасибо тебе за часы.

Я споткнулся. И рассмеялся прежде, чем потрудился задуматься, почему это было смешно.

– Счастливого Рождества, пап.

***

К тому времени, как я добрался до кухни, Коул уже взял эмоции под контроль. Он притворился, будто ничего не случилось, и я ему подыграл. Обычно мы достаточно весело проводили время, когда он готовил. В теории я помогал ему, но на самом деле скорее мешал, что, впрочем, его забавляло. Мое присутствие, пока я путался у него под ногами, словно напоминало ему, что он теперь не один. Давало какое-то подтверждение, что в нем нуждаются, что его ценят.

– Зачем нужен весь этот хлеб? – спросил я, когда он начал нарезать на кубики огромный батон. Еще я заметил, что он поглядывает в кулинарную книгу, что за ним наблюдалось нечасто. Большую часть рецептов он, похоже, хранил в голове.

– Для хлебного пудинга.

– Зачем ты решил его сделать?

– Почему бы и нет?

– Ты ведь его даже не любишь.

– С чего ты решил?

Я еле удержался от смеха.

– О, давай-ка посмотрим. Может, после того раза в Новом Орлеане? Я предложил его заказать, а ты сказал – я цитирую, – «Солнце, я тебя умоляю! Кому вообще может прийти в голову вместо десерта давиться куском промокшего хлеба? Даже вообразить себе страшно».

Не впечатлившись пародией, он закатил глаза.

– Уверен, ты что-то напутал.

Я ничего не напутал, и мы оба знали об этом. Он не захотел хлебный пудинг тогда по той же причине, по которой готовил его сейчас. Вне всяких сомнений это каким-то образом было связано с Грейс, но он не хотел обсуждать эту тему, и давить на него было без толку. Плюс, в данный момент он улыбался и был вполне себе счастлив, и портить ему настроение я не хотел.

Я чмокнул его в висок.

– Ты невозможен.

– Знаю, но ты находишь это очаровательным, так что все отлично устроилось, разве нет?

– Соглашусь.

Вскоре к нам присоединились папа и Грейс. Они сели за стол, и мы пили вино и разговаривали о поездках, которые запланировал для нас Коул. Хотя небольшое напряжение сохранилось, мы снова вернулись на безопасную почву. Однако пару часов спустя, когда мы закончили есть, и Коул принялся перечислять места, где мы побывали на протяжении года, все опять начало распадаться.

– Зачем столько ездить? – спросила она.

– Почему бы и нет?

Она рассмеялась.

– Не можешь усидеть на одном месте, да? Ты совсем как твой отец.

Это было не обвинение. Ее тон был легким, небрежным, но глаза Коула мгновенно погасли, а улыбка застыла.

– Не думаю, что я хоть чем-то похож на отца.

– Дорогой, если так, то что мы здесь делаем? Зачем еще нам пришлось бы лететь на другой конец света, чтобы вместе провести Рождество?

– Большинству людей нравится путешествовать.

– Наверное. Но опять же, у большинства нет твоих денег, не так ли? Добраться сюда стоило целого состояния.

Коул отложил вилку – медленно, словно боялся оставлять ее у себя. Отвечая, он не поднял лицо, глядя на столовые приборы перед собой.

– Полагаю, мне следовало предложить оплатить твои расходы на перелет.

– Ну, приглашение было таким неожиданным. Будь у меня больше времени, чтобы все распланировать…

– Чушь! – выпалил я. Потому что знал, сколько в точности денег она получала от него каждый месяц. И еще я знал, с какой скоростью они разлетались. Не то чтобы она выдаивала его досуха, но ее бесцеремонное поведение взбесило меня. – Он дает вам достаточно денег. Не его вина, что вы из месяца в месяц не можете удержаться, чтобы не спустить их все до конца.

Она моргнула, удивленная моей внезапной атакой.

– Я никогда не просила ни на цент больше. Ни разу.

– Как и на цент меньше, разве не так?

– Джон, – тихо произнес Коул, но я не повернулся к нему. Я продолжал гневно смотреть на нее через стол и ждать, какой она предоставит ответ.

Она коснулась своего ожерелья с бриллиантами – я заметил, оно было не тем, что подарил Коул – и, словно обдумывая следующий ход, закрыла глаза. Когда она снова открыла их, то посмотрела на Коула.

– Это правда, что все это время я продолжала думать о твоих деньгах скорее, как о деньгах твоего отца. Если тебе нужно давать мне меньше…

– Нет, – сказал Коул. – Все нормально. – Он посмотрел на меня – искоса, не поворачиваясь лицом. – Джон, пожалуйста. Перестань.

Я обреченно ссутулился. Я хотел защитить его, но своими попытками сделал ему только хуже. Я поднял руки, показывая, что отступаю, но извиняться не стал. Это было бы уже чересчур.

Коул выпрямился лицом к Грейс и позволил волосам упасть в сторону.

– В следующем году, если хочешь, мы останемся в Штатах.

Она перевела взгляд на меня – видимо, ожидая новых нападок. Ответ дал мой отец.

– Мы, наверное, в любом случае останемся в Финиксе. В конце концов, к тому времени они наверняка станут родителями. Поверьте, ребята, путешествовать с ребенком не так просто, как кажется.

– Глупости, – промолвила Грейс, взяв свой бокал. – Для того и придуманы няни!

– Никаких нянек не будет, – сказал Коул, и его тон был таким резким, что мог пустить кровь. – Я не для того прохожу через весь этот ад с усыновлением, чтобы ребенка потом растил кто-то другой.

– Ясно. – Она поставила бокал обратно на стол. Положила пальцы на основание и начала его поворачивать. Вместо того, чтобы смотреть сыну в лицо, она удерживала глаза на крошечных всплесках вина в стенках бокала. – Очевидно, к таким вещам прибегают только плохие родители.

Коул продолжал с безмолвным вызовом смотреть на нее.

– Ты сама это сказала. Не я.

Она отпустила бокал, и вино снова осело.

– Ясно. – Промокнув губы салфеткой, она начала подниматься. – Если ты так считаешь…

– Сядьте! – сказал мой отец. Грейс на полпути замерла. Он выразительно смотрел на нее, пока она не послушалась, потом повернулся к Коулу. – Разве не пора есть десерт?

Коул напряженно кивнул. Он оттолкнул стул от стола и медленно, словно ему было больно, поднялся. Он тянул время, хотя я не вполне понимал, почему.

– Я тебе помогу, – сказал я.

Мы собрали посуду и унесли все на кухню. Там пахло свежезаваренным кофе. На столешнице ждал хлебный пудинг и были приготовлены глубокие плошки, а на плите остывала кастрюлька теплого соуса с виски. Коул встал напротив плиты и уставился на кастрюльку так, словно она его предала.

– Что-то не так? – спросил его я.

– Все испорчено.

Я посмотрел на кастрюльку.

– По-моему, выглядит идеально.

Он покачал головой.

– Ты не понимаешь.

То была правда. Я понятия не имел, что происходит у него в голове.

– Я все отнесу. Может, ты пока нальешь кофе?

Он кивнул и взялся за дело, но двигался точно во сне. Его мысли были полностью заняты чем-то другим. Мы провели на кухне всего одну-две минуты и когда вышли оттуда, на лице его матери еще было гневное выражение.

– Хлебный пудинг? – спросил мой отец. – Это что-то новенькое.

– Думаю, он сделал его для Грейс.

Коул застыл, и я понял, что сделал ошибку, сказав это вслух. Грейс опустила взгляд на десерт перед собой. Долго рассматривала его. Затем молча отодвинула в сторону, в упор посмотрела на Коула и сказала:

– Не понимаю, ради чего. Лично я никогда его не любила.

Коул вздрогнул, чего она, видимо, не заметила, потому что он сразу замаскировал это тем, что отбросил волосы с глаз. Он сел и взял ложку, но к пудингу и не притронулся.

Мой отец или не замечал, или не хотел замечать разворачивающуюся перед нами странную битву. Он дотянулся до тарелки Грейс и придвинул ее к себе.

– Как знаете. Мне больше достанется.

Хлебный пудинг был вкусным – лучшим из всех, что я когда-либо пробовал, – но мне кусок в горло не лез. Я наблюдал за Коулом, стараясь делать это не слишком заметно. Он не съел ни кусочка. Отец уминал за нас всех, с энтузиазмом проглотив и свою порцию, и порцию Грейс, а потом положив себе еще и добавку.

Остаток дня прошел в атмосфере невероятной неловкости. Коул и Грейс не проронили ни слова, избегая не только друг друга, но и отца и меня. Отец компенсировал их молчание непрекращающейся болтовней о немецких программах по телевизору. И только вечером, выбрасывая одинокий завиток ленточки, найденный у папы под стулом, я увидел, что остатки хлебного пудинга попали в мусорное ведро. Они лежали там прямо со стеклянным блюдом и ложками.

Я вытащил их. Сам десерт был испорчен, но я вымыл блюдо и убрал его в шкафчик. Зайдя в нашу комнату, я застал Коула готовящимся ко сну.

– Как ты? – спросил я.

– Прекрасно. Ну что, завтра отправляемся в Зальцбург. Ты рад? Там очень приятно.

– Что за история у тебя с хлебным пудингом?

– Знаешь, там снимали часть сцен «Звуков музыки», хотя не думаю, что австрийцам нравится, когда им об этом напоминают.

– Перестань уклоняться от темы и поговори со мной.

– Я понятия не имею, о чем ты.

– Все ты имеешь.

Его плечи опали, и он тяжело осел на кровать. Я еще никогда не видел его таким потерянным, таким побежденным.

– Я не могу, Джонни. Если я попытаюсь об этом заговорить, то стану лить слезы, а это не нужно ни мне, ни тебе.

– Я предпочту, чтобы ты плакал, чем отгораживался от меня.

Он опустил глаза на свои руки. Потом сделал глубокий судорожный вдох.

– Это было глупо с моей стороны, да? – прошептал он.

– Ты о хлебном пудинге?

– Нет. Ну… да. И о нем в том числе. Но я имел в виду не его.

– Тогда что было глупо?

– Думать, что я когда-нибудь стану отцом.

Поворот темы был таким неожиданным, что мне потребовалась секунда на то, чтобы перестроить ход своих мыслей.

– Нет, не глупо. Томас предупреждал нас, что это может занять какое-то время.

– Да, но почему-то я ему не поверил. Я был убежден, что кто-нибудь обязательно выберет нас.

– Мы знали, что однополые пары не рассматривают в первую очередь.

– Но все остальное говорит в нашу пользу.

Да, нашей жизни многие позавидовали бы, но в данном конкретном случае деньги не могли нам помочь. Одним своим наличием, во всяком случае, – нет. Я сел рядом и обнял его. Он уступил – пусть с неохотой, но все-таки уступил.

– Может, мы зря слишком ограничиваем себя. – Когда мы принимали решение, оно казалось мне оптимальным, но теперь я не был в этом уверен. – Дети, которым нужны родители, есть по всему миру. Может, пришло время подумать о других вариантах.

– Ты имеешь в виду попробовать за границей?

– Возможно. Или заново рассмотреть суррогатное материнство.

– Я больше не знаю, что делать. Жаль, что никто не может просто дать мне ответ.

Я поцеловал его в макушку.

– Через восемь дней мы вернемся домой. И как только пройдет джетлаг, позвоним Томасу. Мы скажем ему, что готовы обсудить прочие варианты.

Он кивнул, шевельнувшись у меня на груди.

– Хорошо.

Мне так хотелось быть в состоянии сделать хоть что-то, чтобы ему стало лучше. Придумать, как облегчить лежащий на его сердце груз. Но, говоря откровенно, мы страдали не одинаково. Больше всего на свете он хотел стать отцом, и хотя я разделял это желание, у меня оно было другим. Я мечтал даже не о ребенке, а о том, чтобы наша семья стала полной. Я хотел увидеть своего отца дедом, а Коула – абсолютно счастливым. Но сейчас у меня было ощущение, что это никогда не случится.

Однако на следующее утро все изменилось.

Часть II

Интерлюдия в Мюнхене

Глава 5

Мне снилось старое Рождество и Кэрол. Я полулежал в своем старом, продавленном кресле, а Кэрол сидела напротив меня на полу и пыталась собрать детский велосипед – подарок Джону от Санты. Я знал, что это сон. Не только потому, что в нем была Кэрол, но потому, что мы находились не дома, не в Финиксе, а в мюнхенских апартаментах, за окнами которых шумели зимние празднества. Наша елка была высотой футов десять, не меньше; она опасно кренилась на бок, кривая, изогнутая, как нечто из мультиков Доктора Сьюза, которые так любил Джон. Я беспокоился, как бы елка не упала на Кэрол, но заговорить и предостеречь ее не решался из страха, что она снова исчезнет. Что она ускользнет на другую сторону, в пустоту, где я не мог до нее дотянуться.

Я отчаянно хотел, чтобы Кэрол осталась, и потому – пусть я и знал, что это был сон, а, может, именно по этой причине – старался не шевелиться. Я сконцентрировался только на пребывании с ней, пока она сидела, склонившись над инструкцией к велосипеду.

– Папа! Папа, проснись!

Полсекунды я ждал, что сейчас ко мне в кровать заберется мой маленький сын. Я ждал, что он ляжет, свернувшись калачиком, рядом со мной в своей пижамке, усыпанной динозаврами. Сынок, еще рано, хотел сказать я. Иди спать. Санта еще не пришел.

– Отец!

Он всегда был настойчивым. Мои глаза сами собой открылись, и я поначалу не понял, что за мужчина навис надо мной. Это не мог быть мой сын, которому моя жена собирала велосипед со Спайдерменом на удлиненном седле.

– Который час? – спросил я. В комнате было еще темно.

– Пять утра. Слушай, мы получили сообщение от Томаса…

– В пять утра?

– Ну, он отправил его вечером, по аризонскому времени, так что по нашему времени оно пришло около часа ночи.

Я был еще в полусне, еще пытался уцепиться за сюрреалистичное Рождество, где моя жена была жива и здорова, а сын был на тридцать лет младше.

– И ты разбудил меня ни свет ни заря, чтобы рассказать мне об этом?

– Пап, кажется, нашелся ребенок.

Ребенок. До этого момента я не понимал, о каком Томасе идет речь. Джон с Коулом так тщательно избегали разговоров на эту тему, молча танцуя вокруг безмолвного слона, сидящего в комнате, что я успел позабыть, кто он вообще такой, этот Томас. Я сел и, протирая глаза, попытался вернуться назад – в настоящее, – где мой очень взрослый сын нуждался во мне.

– Так. Ладно. Что происходит?

– Мы с Коулом возвращаемся. Наш рейс вылетает через пару часов…

– Сейчас я оденусь…

– Нет, пап. Ты останься, окей? Это просто интервью с матерью и…

– И Коул пытается не питать лишних надежд.

– Что-то вроде того.

– А как же Грейс?

– Можешь ей рассказать?

– Ты не думаешь, что это должен сделать сам Коул?

Он вздохнул и потер пальцами лоб. В нем чувствовалось сильное напряжение. Он был таким много лет, однако, влюбившись в Коула, немного расслабился, а когда наконец-то покончил со старой работой и принял ту жизнь, которую они ныне вели, то напряжение почти без следа испарилось. Но сейчас оно снова вернулось, и не из-за встречи с Грейс, а из-за Коула. Я никогда не видел Коула в таком состоянии, как сейчас, когда он нервничал и из-за усыновления, и из-за Грейс, и Джон всеми силами пытался удержать его от полного срыва.

– Я ей передам, – сказал я.

Он облегченно выдохнул.

– Спасибо. Квартира оплачена до первого января, так что вы оставайтесь и, если сможете, получите от праздников удовольствие.

– У нас все будет нормально.

Он кивнул. Повернулся, чтобы уйти, но полпути нерешительно остановился и остался стоять. Внезапно мой сон вернулся в реальность. Может, он и вырос давным-давно из велосипеда со Спайдерменом, но он по-прежнему был моим сыном.

– Ты справишься, Джон.

Он просто кивнул, но я заметил, что его плечи расправились. Я сказал то, что ему надо было услышать.

– Я знаю.

– Дашь знать, как появятся новости?

– Конечно.

– Удачно вам долететь.

– Спасибо, отец. – На этот раз он дошел до двери, но на пороге снова остановился – силуэтом на фоне тускло освещенного коридора. Опершись о косяк, он повернулся ко мне. – Пап?

– Да?

Он сделал вдох, но слов не последовало. Тянулись секунды. Он все пытался что-то сказать. Иногда меня это забавляло – смотреть, как он мучается, но не сейчас. Я знал, какие слова он хочет произнести. И знал, что ему нужно услышать в ответ.

– Я люблю тебя, сын. И пирожка твоего – тоже.

***

Я снова лег спать в надежде, что нереальное Рождество с покосившейся елкой вернется, но этого не случилось. Снова проснувшись в половине седьмого, я уловил запах кофе. Накинул халат, сунул ноги в домашние тапочки и перед тем, как выйти из комнаты, убедился, что остатки моих волос не торчат. Елка, которая стояла в углу – нормальной высоты и совсем не кривая, – точно насмехалась надо мной своей абсолютной реальностью.

Рождество во всех смыслах закончилось. Джон научился кататься на том треклятом велосипеде, но потом стал выпрашивать горный велосипед BMX, потому что такие были у всех мальчиков по соседству. Удлиненное седло, сказал он мне с тихой серьезностью шестилетки, было для девочек.

Я нашел Грейс на кухне. На ней, как и на мне, был халат и домашние тапочки. Склонившись над столом, она изучала газету. Ее волосы не были убраны, как во все разы, что я ее видел, а свободно висели, скрывая лицо. Кухня была наполнена теплым, насыщенным благоуханием кофе, и на меня вновь напала пронзительная ностальгия по ушедшим в прошлое временам. Сколько раз мы с Кэрол проводили наши утра вот так? После того, как Джонатан уехал учиться, у нас появилась привычка сидеть в утренние часы выходных на кухне, где мы пили кофе и передавали друг другу кроссворд. Ни я, ни она не могли разгадать кроссворд «Нью-Йорк Таймс» в одиночку, но вместе мы обычно заканчивали все, кроме воскресного.

– Доброе утро, – сказал я.

Она подняла голову, и чары разрушились. За столом сидела не моя Кэрол, а женщина, с которой я был практически незнаком.

Она покраснела и коснулась волос – не жестом тщеславия, но таким, который выдавал, насколько она была робкой.

– О, господи. Я не ожидала, что кто-нибудь встанет так рано. – Она запахнула ворот халата, который, к слову, ничего такого не открывал, и начала подниматься. – Мне надо одеться…

– Глупости. Все нормально. Садитесь.

Она нервно села обратно на стул. Я пересек пространство маленькой кухни и, краем глаза наблюдая за тем, как она пытается пригладить прическу, достал из шкафчика чашку и налил себе горячего кофе.

– Я, наверное, выгляжу, как растрепа, – сказала она, когда я встал к ней лицом.

– Вовсе нет. – Если честно, она казалась мне очень красивой. Куда красивее, чем с убранными волосами и при полном параде, но опять же, возможно, к таким мыслям меня привело мое одиночество. Или желание вернуть свои приятные утра с женой, когда мы передавали друг другу газету и карандаш с ластиком на конце.

– Мальчики еще спят?

– Вообще они сейчас на пути домой. Уехали рано утром.

Выражение тревоги у нее на лице было искренним, не напускным.

– О, нет! Из-за вчера?

– Нет. Не поэтому. – Я не знал, говорить ли ей, по какой причине они вернулись домой. Решив сделать это потом, я сел напротив нее. – У вас есть кроссворд?

Она выбрала газету и передала ее мне. Газета была на французском.

– Я не понимаю ни слова. Мы в Германии, а он заказывает французскую прессу. Так на него похоже.

– Наверное, беспокоится, как бы его французский не заржавел.

– Если б такое было возможно. Сказать по правде, он заговорил на нем раньше, чем на родном. Они с отцом целые разговоры вели на французском передо мной. Им, похоже, и в голову не приходило, что я не могу их понять.

– Сколько ему тогда было лет?

– Он был совсем маленьким. – Она отвернулась к окну и отточенным движением смахнула с лица пряди волос. Накануне я уже подмечал за ней этот жест, но тогда ее волосы были стянуты в узел, и я не узнал его. Я обнаружил, что улыбаюсь, потому что с некоторых пор этот жест стал мне очень знаком. Так делал Коул, когда у него портилось настроение.

– Знаете, вы очень похожи.

Когда она встретилась со мной взглядом, то сделала это с вызывающе вздернутым подбородком. Что было еще одним жестом из арсенала Коула, который Джон называл его способностью смотреть свысока даже на тех, кто выше него.

– Кто?

– Вы и Коул.

Ее бравада поблекла, а глаза погрустнели. Она опустила взгляд на пустую кофейную чашку перед собой.

– Мне кажется, наоборот, более разных людей не найти.

– Он ваш сын.

Она покачала головой.

– Уже давно нет. Он сын своего отца.

– И поэтому вы боитесь его?

Она стиснула кружку и подняла глаза на меня. Было неясно, злится она или ей стыдно.

– Не понимаю, о чем вы.

На секунду я задался вопросом, не лжет ли она, но потом вспомнил все, что я видел. Как они оба толкались туда-сюда, вымаливая одобрение, и как, не получив его, нападали. Как притворялись, что самые болезненные моменты не имеют никакого значения. Коул противостоял ей манерностью. Она использовала против него свое надменное безразличие. И, тем не менее, никто из них, похоже, не понимал, с какой силой они тянутся к одному и тому же. Джон, конечно, ничего этого не замечал. Он никогда не отличался особенной проницательностью и был слишком близок к Коулу, чтобы смотреть на ситуацию беспристрастно. Дать ей шанс для него было немыслимо. Он возненавидел ее еще до того, как они познакомились, и сейчас твердо занимал позицию Коула, готовый при малейшем намеке на оскорбление броситься на защиту любовника – нет, своего мужа. Я не винил его, однако мне было жалко и Грейс. Они с Коулом были слишком похожи; они оба являлись упрямыми гордецами и оба пытались как-то примирить свои задетые чувства с отчаянным желанием быть любимыми и любить. Они были двумя сторонами одной монеты, что стало как никогда очевидно в этот момент, когда Грейс предъявила мне присущее своему сыну притворство.

Нет. Неправильно. К сожалению, изначально притворство было ее чертой, а Коул, даже не понимая этого, его перенял.

Это было кармически, до комизма трагично.

Я посидел с минуту, обдумывая свои варианты. Я застрял в чужой стране с женщиной, о которой мне было практически ничего не известно. С женщиной, симпатизировать которой я не планировал, и все же я не мог ее не жалеть. Пусть она была незнакомкой, но с ней у меня было больше общего, чем с любым другим человеком на этой планете. Нас связывала семья – ее сын и мой. К которым скоро, возможно, добавятся внук или внучка.

Я мог просто уйти. Оставить ситуацию идти по сценарию, который ожидали и Коул с Джоном, и Грейс. Или я мог попытаться исправить ее.

– Та экскурсия в Зальцбург начинается меньше, чем через пару часов. То, что их нет, не значит, что мы не можем поехать.

– Полагаю, вы правы. – Она была еще неуверенной, но уже улыбалась. – Только я ничего не знаю о Зальцбурге.

– Там придумали рубленый стейк. Тот, который подают с ужасным коричневым соусом. (по-другому этот стейк называется солсберийским, а названия городов Солсбери и Зальцбург на английском созвучны – прим. пер.)

Она в замешательстве уставилась на меня и секунду обдумывала мои слова.

– Вы шутите. – Но ее ответ был почти вопросительным.

– Да. Кажется, на самом деле Солсбери находится в Англии.

– Тогда чем прославился Зальцбург?

– Думаю, Моцартом. В общем, потому-то люди и отправляются на экскурсии. Там вам расскажут, что важно, что нет и почему.

Она улыбнулась с не вполне понятным для меня облегчением.

– Хорошо. Сколько у меня времени на то, чтобы собраться?

– Все, что вам нужно, это надеть джинсы. И подштанники, если они у вас есть. Хотя необязательно в этом порядке.

Она нахмурилась, и прикоснулась к своим волосам, и мне стало ясно, что она думает снова затянуть себя в дизайнерскую одежду, убрать волосы и навести макияж. Я был против. Не знаю, что на меня нашло – седина в бороду, бес в ребро или что посерьезнее, – но внезапно я ощутил себя смелым.

– Оставьте, – сказал я. – Так красивей.

По ее коже медленно распространился румянец. Меня немного смутило то, что сперва я заметил его в вырезе ее декольте. Румянец поднялся вверх, покрыл пятнами ее шею, а потом расцвел на щеках.

Это был полный абсурд. Мне было шестьдесят три. Ей – не намного меньше. И все же я предпринял неуклюжую попытку сделать ей комплимент.

Как бы там ни было, у меня получилось. Грейс улыбнулась, и я заподозрил, что ей пришла в голову точно такая же мысль. Мы слишком стары.

Но вслух она сказала другое.

– Хорошо.

***

Экскурсия началась с переезда из Мюнхена в Зальцбург. В нашей тургруппе было еще с дюжину человек, и хотя Грейс улыбалась, пока мы представлялись, было видно, что ее холодное безразличие вернулось на место. Это было не что иное, как механизм самозащиты. Мы праздно болтали с другими американцами в группе. Они сделали вывод, что мы с Грейс женаты, и ни я, ни она не стали их поправлять. Так было проще, чем объяснять, что мы почти незнакомы.

Спустя два часа мы прибыли в Зальцбург, маленький городок у подножья австрийских Альп, превращенный в туристическую ловушку. Он был прекрасен. На юге вздымались сказочно красивые горы. На севере простирались холмистые, покрытые снегом равнины. Над старым городом возвышались башни в стиле барокко и множество богато декорированных церквей. Зальцбург был приятен своей стариной и совершенно очарователен.

Первая часть экскурсии состояла из часового рассказа о местных красотах, а потом нас отпустили на три часа погулять. Было морозно, и хотя Грейс справилась с выбором одежды лучше, чем я ожидал, она явно исходила скорее из стиля, нежели из соответствия зимней погоде. И потому мы первым делом купили ей толстый свитер, шапку и варежки. Теперь, когда мы остались вдвоем, она стала оживленной и радостной. Как ребенок, изумлялась великолепию зданий и магазинным витринам, однако ни о чем личном не говорила. К концу отведенного нам свободного времени мы зашли в маленькое кафе выпить горячего шоколада.

– Так хорошо, – сказала она. – Я и не предполагала, что будет настолько приятно.

– Я тоже.

– Ни разу не ездила на такие экскурсии.

– Правда? У меня создалось впечатление, что Коул и его семья были заядлыми путешественниками.

Она сжала губы и, откинув волосы, отвернулась.

– Это было другое.

– Почему?

Она нахмурила лоб и кончиком пальца потерла губу.

– Потому что сейчас мне не стыдно признаться, что я не знала о существовании Зальцбурга, пока Коул не дал нам билеты.

– А раньше было иначе?

– С отцом Коула да. – Она повела пальцами на окно, указывая на Зальцбург и на наше присутствие в нем. – Он бы в жизни не снизошел до чего-то настолько прозаичного, как экскурсия. Для него это было бы унизительно. Он бы возил меня сам и раздражался бы из-за того, что я ничего не знаю об этих местах.

– Звучит не особенно весело.

Она улыбнулась и, отметая прошлое, махнула рукой.

– Это и не было весело. С вами намного лучше.

Мне стало так хорошо, что я решил не развивать эту тему. Мы вернулись на поезде в Мюнхен и нашли место, где можно было поужинать. Мы выпили много вина. Мы болтали о пустяках и много смеялись, и когда вернулись домой, у меня было чувство, будто я живу не своей жизнью, а чьей-то чужой. Она открыла еще одну бутылку вина и подала мне бокал. А потом села рядом со мной на диван.

Слишком близко.

– Мы делаем то, что я думаю? – спросил я.

Она улыбнулась.

– Ну, раз дети уехали…

Я хохотнул. Слишком громко. А она положила руку мне на колено и наклонилась ко мне. Она и правда была очень красивой. Ни я, ни она не были молоды. У нее были морщинки около глаз и седина в волосах, но в тот момент она казалась мне потрясающей.

– Я не занималась этим несколько лет, – призналась она.

– Я еще дольше.

– С тех пор, как ваша жена…?

Я сглотнул. И кивнул. Десять лет после того, как она умерла, и ни с кем, кроме нее, на протяжении тридцати предыдущих. Я много раз заходил на сайты знакомств для тех, кому было за пятьдесят, но так и не решился зарегистрироваться. Не из-за Кэрол – она бы не упрекнула меня после стольких-то лет одиночества, – но потому что был трусом.

Потому что мне казалось, что для романтики я слишком стар.

Грейс встала. Протянула мне руку и потянула с дивана, а потом увела в свою спальню. Там она повернулась ко мне лицом.

– Можно, мы оставим свет выключенным?

Я хотел видеть ее, но потом подумал о своем собственном стареющем теле.

– Разумеется.

– Хорошо.

Она обвила мою шею руками и подошла чуточку ближе. Внезапно реклама «виагры» по телевизору перестала казаться мне такой уж смешной.

– Надеюсь, мотор еще будет работать, – проговорил я.

Она рассмеялась. Ее голос звучал так же нервно, как мой.

– Мы его заведем.

Я, может, и был стариком, но, как выяснилось, еще не совсем одряхлевшим. Еще одним облегчением стало то, что мне не мешали воспоминания о жене. Грейс ни на вкус, ни на ощупь не походила на Кэрол. В моем сознании они были четко разделены. Позже она лежала со мной в темноте. Ее голова едва задевала мое плечо. Судя по всему, у нее не было склонности к нежностям после секса.

– Они счастливы вместе? – спросила она.

– Кто?

– Наши сыновья.

Вопрос меня удивил.

– Абсолютно. Разве вам не заметно?

Она покачала головой.

– Нет. Не особенно.

Как можно было не заметить их взаимное притяжение? Коул и Джон до сих пор часто улыбались друг другу, как влюбленные школьники. Но опять же, атмосфера была напряженной, и, конечно, Коул находился в депрессии. Он пытался скрывать ее, но безуспешно, и Джон был осведомлен о ней лучше всех.

– Им хорошо вместе, но они тяжело переносят проблемы с усыновлением. Особенно Коул.

– Почему он так сильно хочет ребенка?

Я пожал плечом и задумался.

– У него большое сердце. Он заботится обо всех, кого знает, – в той мере, в которой ему позволяют. Я думаю, он будет прекрасным родителем.

– В отличие от меня. Знаете, он был прав. Я понятия не имею, как обращаться с детьми. И никогда не имела.

– Как и все мы. Пока не оказывается, что уже слишком поздно.

Она вздохнула.

– Могу я быть откровенной?

– Вы спрашиваете об этом сейчас, когда мы оба голые? После того, что мы сделали? Надеюсь, речь не о моем выступлении.

Она рассмеялась – как я и надеялся.

– Нет. О Ники.

– О ком?

– Об отце Коула.

– О. – Меня удивило ее желание обсудить бывшего мужа. – Я не знал, что его так зовут.

Она рассмеялась.

– Ну, на самом деле, его звали немного иначе. Коул Николас Фентон Дэвенпорт Второй, если хотите знать, но он предпочитал имя Николас. Он терпеть не мог, когда его звали Ник.

– Но против Ники не возражал?

– Напротив. Это имя он ненавидел даже сильнее.

И ей, разумеется, было необходимо называть его именно так. Привык ли он, как Джон смирился с именем Джонни, или же Грейс каждый раз выводила его из себя?

– Коул редко о нем вспоминает.

– Правда? Не ожидала.

– Почему?

Она пожала плечами и в темноте повернулась ко мне.

– Простите.

– За что?

– Мне кажется, зря я упомянула его. Как-то странно сейчас о нем говорить.

– Грейс, мы не дети. Мы все понимаем, ведь так? И вы, и я были женаты…

– Да, но ваш брак был настоящим. Вы ведь любили свою жену?

– И люблю до сих пор.

– У меня с Ники такого не было.

– Никогда?

Она покачала головой. Вокруг была темнота, поэтому я не мог ее видеть, но я услышал шорох ее волос по подушке. И почувствовал движение рядом с плечом.

– Он был более чем на тридцать лет старше меня. Мне было двадцать два. Годом раньше мои родители погибли в аварии. У меня не было денег. Я работала официанткой. Мы не влюбились друг в друга. Мы заключили сделку.

Я, конечно, не был знаком с этим Николасом, но тридцатилетняя разница в возрасте напрягла меня. Вместе со словом «сделка».

– Но ведь он женился на вас, да?

– Он хотел сына. Ничего больше его не заботило. И я пообещала этого сына родить.

– А он?

– Дал слово, что меня до конца жизни будут поддерживать.

– В смысле, финансово?

– Да. Звучит ужасно, я знаю. Но у меня не было денег, а он был так добр. Он мог выбрать себе жену где угодно, но – уж не знаю, почему – выбрал меня.

– И вы родили ребенка?

– Да. Я считала, что мне повезло родить сразу мальчика. Как он и хотел. Он меня баловал, и покупал мне подарки, и давал деньги на шоппинг. Нанимал нянь, чтобы они занимались ребенком. Я думала, что мне повезло. Мне и в голову не приходило, что в жизни может быть нечто большее, понимаете? Коул был под присмотром. О нем заботились. Как мне казалось, этого было достаточно.

– Но?

– Но я была несчастна. Я думала, что когда мы поженимся, то я впишусь в его круг. Думаю, он предполагал то же самое, но этого не случилось. Я оказалась не женой, а насмешкой. Глупой и молодой. Я рот не могла открыть без того, чтобы не опозорить его.

– Не может быть, чтобы все было так плохо.

– Поверьте, именно так все и было. Я только-только закончила школу и внезапно оказалась среди людей, которые не только учились в колледже, но и объехали целый мир. Которые видели вещи, о которых я даже не слышала. Которые были по-настоящему образованными.

– Если вы были настолько разными, то почему он женился на вас?

– Думаю, поначалу он находил мое невежество очаровательным. Так он мог гладить меня по головке и называть «глупенькой Грейс». Но с течением времени умиление износилось и очаровательное стало постыдным. Как-то раз мы были на вечеринке – кажется, на каком-то благотворительном ужине, – и я пыталась завязать общение с прочими женами, пусть все они и были старше меня. Я хотела, чтобы он мной гордился. И одна из них сказала…

Она умолкла и сделала вдох.

– Обещайте мне не смеяться.

– Она так сказала?

Она толкнула меня локтем.

– Нет! В смысле, это вы должны пообещать не смеяться над тем, что я расскажу.

– Обещаю.

Она вздохнула, явно не веря мне.

– В общем, она сказала, что Пантеон не оправдал ее ожиданий. Что он оказался намного меньше. А я сказала, что завидую ей, потому что всегда мечтала побывать в Греции.

– А, – сказал я. – Вы подумали о Парфеноне.

– Да.

– Кто угодно мог перепутать.

Она рассмеялась.

– Нет. Во всяком случает, только не люди их круга.

– И что случилось потом?

– Она подняла меня на смех. Сказала: «Милочка, ты никогда не станешь одной из нас. Почему бы тебе не посидеть на кухне вместе с любовницами?»

Мы стало ясно, откуда в ней развилось это надменное безразличие. То был щит против насмешек.

– Сидеть с любовницами было бы, наверное, веселее.

– Возможно.

– У вас были хорошие времена?

– Иногда. Особенно в Вейле. Мы ездили туда кататься на лыжах, когда мой Коул был еще маленьким. Николас уходил кататься один, а Коул, хоть уже и стоял на лыжах лучше меня, оставался со мной. Мы уходили вниз и гуляли по зеленым склонам. Это одно из немногих воспоминаний, когда я чувствую, что была настоящей матерью.

– У него до сих пор есть это кондо.

– Да? Странно.

– Ничуть.

Она отвернулась и стала смотреть на неподвижный вентилятор под потолком.

– После смерти отца он некоторое время жил у меня.

– Я не знал.

– Это продлилось всего несколько месяцев.

– А потом?

– Ему исполнилось шестнадцать, он купил себе автомобиль, и с тех пор я только его и видела. Он не хотел иметь со мной ничего общего.

– Как по мне, обычное поведение парня шестнадцати лет.

– Возможно. Не знаю. Он был таким обозленным. У него умер отец, и он, полагаю, еще разбирался со своей сексуальной ориентацией. Сколько раз я ни пыталась поговорить с ним, он всегда уходил.

– И в итоге вы перестали пытаться?

– Я думала, он сам так хотел.

А я думал, что она ошибается. Ребенок не может хотеть, чтобы мать от него отказалась.

Какое-то время мы лежали в неловком молчании. Постель, которую мы разделили, внезапно стала холодной.

Меня разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, Грейс было жаль. Она была молода, осталась одна, без поддержки, а муж в этом смысле ей ничем не помог. Джон всегда полагал, что Грейс избегает Коула из-за того, что занята своей светской жизнью. Я же чувствовал, что она до ужаса одинока и сторонится сына просто-напросто потому, что не знает, как с ним помириться. И все же понять, почему она предпринимает так мало усилий, я, как ни старался, не мог.

– Вы должны были приехать на свадьбу.

– Я знаю.

– Так почему не приехали?

– Боялась.

– Чего?

– Опозориться.

В моей груди вспыхнул гнев.

– Он ваш сын. Это был важный день для него – для них обоих! А вы думали исключительно о себе?

– Я и не жду, что вы поймете.

И хорошо. Потому что я на самом деле не понимал.

***

Утром позвонил Джон – сказать, что они добрались, но с Томасом еще не увиделись. Повесив трубку, я какое-то время лежал и вспоминал прошлую ночь. Я нервничал перед встречей с Грейс. Не из-за секса, но потому что, когда мы засыпали, атмосфера между нами была напряженной. То, что она делала – обещала приехать, но в итоге не приезжала, не поздравляла Коула с днем рождения, не появилась на свадьбе – не укладывалось в голове, и все-таки я не считал ее плохим человеком. Более того, мне казалось, что она, возможно, травмирована даже больше, чем ее сын.

Я нашел Грейс на кухне, где она готовила завтрак.

– Вот кофе, – сказала она, показав на кофейник.

– Спасибо.

Я налил себе кофе и, сев за стол, стал смотреть, как она укладывает бекон в сковородку и разбивает над миской яйца.

– Это благодаря вам Коул любит готовить?

Она покачала головой.

– Я никогда не умела готовить, как он.

– Я не спрашивал, кто научил его, как готовить. Я спросил, вы ли научили его любить сам процесс.

Она закусила губу.

– Мне бы хотелось верить, что да. – Она опустила лицо, и когда между нами упала завеса ее волос, я чуть было не рассмеялся – настолько ее поведение походило на то, как поступал ее сын. – Я рада, что вы уговорили меня приехать.

– Я тоже рад.

Она перевернула бекон, по-прежнему избегая смотреть мне в глаза.

– Знаете, вы вчера были правы. Я была отвратительной матерью. – Я использовал не совсем такие слова, но спорить не стал. Мне показалось, она того не хотела. – Я до сих пор помню день, когда его потеряла. – Она переложила бекон на бумажное полотенце. – Ему было двенадцать. К тому времени я уже перестала путешествовать с ними.

– Почему?

Она положила на сковородку новую порцию сырого бекона.

– Я терпеть не могла ездить в Европу. Для меня эти поездки всегда заканчивались стыдом. Нью-Йорк был единственным местом, где у Николаса жили друзья – ну, деловые партнеры, – которые были такими же невежественными, как я, поэтому, когда он предложил жить отдельно, я туда переехала. Но после Европы они всегда заезжали ко мне, и мы несколько дней притворялись семьей.

Коул до сих пор чаще всего заезжал в Нью-Йорк по пути домой из Европы, хотя в самом городе не оставался.

– Понятно.

– В тот день я всю предыдущую ночь развлекалась на вечеринке. Здесь нечем гордиться, но тогда я очень часто проводила время именно так. Они только что вернулись из Рима, и Коул пребывал в абсолютном экстазе. Только и говорил, что о Форуме и Колизее. У него была книга с накладками, которые показывали, какими эти места были в древности по сравнению с тем, что от них осталось сейчас, и он пытался мне ее показать. Но я ссорилась с Ники. Знаете, как это бывает, когда они маленькие? Вы ругаетесь поверх их голов, но так, чтобы дети не догадались.

– Да, знаю.

– В общем, Коул все пытался обратить мое внимание на себя, все говорил: «Мама, смотри», а потом… – Она покачала головой. – Я не помню, что именно к тому привело, потому что была сосредоточена на ссоре с его отцом, но внезапно Коул сказал: «Мама, ты не понимаешь». А я повернулась к нему и ответила: «Дорогой, дело не в том, понимаю я или нет. Просто мне все равно». – Она подняла руку, чтобы вытереть слезы. Я не заметил, что она плачет. Ничто в ее голосе это не выдало. – Я никогда не забуду, какое у него стало лицо. Словно ему дали пощечину. Он не заплакал… уверена, он считал себя слишком взрослым для слез… но он убежал. И все-таки я думала, что он отойдет. Но вечером, когда они оба уехали, я нашла ту его книжку на дне мусорного ведра. Он повырывал оттуда страницы, и я могла думать только о том, как ему больно.

– Почему вы не позвонили ему? Почему не попросили прощения?

Она пожала плечом.

– Не знаю. Я говорила себе, что он просто ребенок, что он это забудет.

– Но он не забыл.

– В следующий раз я увидела его спустя почти восемь месяцев, и к тому времени он меня еле терпел. Он отказался обнять меня. Он… – На этот раз ее голос осекся. Она закрыла руками лицо. Ее плечи дрожали.

Я остался сидеть, где сидел, и, глядя на Грейс, представлял того мужчину, которого знал, маленьким мальчиком, радость которого была уничтожена. Который тайно выбросил свое сокровище в мусорное ведро, потому что оно стало символом пренебрежения им.

– Бекон подгорает.

Она сняла сковородку с конфорки и выключила плиту. Я больше не хотел есть. И она, я подозревал, тоже.

Дело в том, что я понимал, как такое могло случиться. Я мог вспомнить, как срывался на Джона, когда он был маленьким. Сколько раз я просил его, ну пожалуйста, ради всего святого, просто помолчать пять минут. Как-то раз я сказал ему, что лучше послушаю ор мартовских кошек, чем его пение. На самом деле я так не думал. Подобно очень многим родителям, я просто хотел побыть в тишине, но спустя месяца полтора я осознал, что он вообще бросил петь. Разница заключалась в том, что впоследствии – пусть и позже, чем нужно – я понимал, что сделал ошибку. Я был в состоянии извиниться и помириться с ним. Значило ли это, что, как родитель, я был лучше ее? Или мне просто повезло больше, чем ей?

Но самым страшным моим грехом было не это.

– Когда Джону было годика два, он начал отказываться спать в детской кроватке. Он был достаточно большим, чтобы самостоятельно вылезти из нее, и стал приходить в нашу спальню и ложиться спать вместе с нами. Он ворочался, крутился и пинал меня в спину. В те дни у меня были сложности на работе, и в итоге я сказал Кэрол, что не могу по утрам вставать и идти на работу после того, как ночью не спал. И тогда Кэрол решила приучить Джонатана спать в своей комнате. Три ночи подряд она сидела с ним рядом в кресле-качалке и следила, чтобы он оставался в кроватке. Чтобы он не плакал и не будил остальных, она по полночи гладила его по спине и потому практически не спала. И вот, в один из дней той недели, наш кондиционер вышел из строя, хотя я ремонтировал его всего месяц назад. – Пришла моя очередь прятать глаза. Вместо того, чтобы отвернуться, я зафиксировал взгляд на своих стиснутых руках на коленях. – Была суббота. Бедная Кэрол еле держалась. Когда она уложила Джона на дневной сон, я сказал ей, чтобы она тоже пошла прилегла. Что я сам присмотрю за нашей шестилеткой Элизабет. Но еще мне надо было договориться насчет ремонта кондиционера. Я позвонил им, и мне сообщили, что все рабочие заняты – летом у многих в Финиксе ломаются кондиционеры – и смогут прийти только через несколько дней. И, понимаете, я так разозлился. Тогда это казалось совершенно оправданным, и я наорал на них и потребовал, чтобы они приехали побыстрей.

– И они приехали?

– Я уже и не помню. – Она не ответила. Видимо, почувствовала, каким мрачным стало мое настроение. – И только повесив трубку, я понял, что в гостиной, где я оставил Элизабет, никого нет. И я не слышал ее. – По моим щекам покатились слезы, и я молча их вытер. – Я еще помню то ощущение абсолютного ужаса. – Я коснулся груди. – Вот здесь. Я до сих пор его чувствую. Я знал: случилась беда, хоть и пытался убедить себя, что с ней все в порядке.

– И она?... – Ее голос был едва слышен.

Я покачал головой.

– Нет. Я нашел ее утонувшей в бассейне.

– О, Джордж!

– Она лежала лицом вниз, и не двигалась. – Я поперхнулся слезами и снова безуспешно попытался стереть их с лица. Когда я, наконец, поднял голову, то увидел, что Грейс глядит на меня, а ее глаза – глаза, так напоминавшие Коула – от ужаса и сочувствия стали огромными. Ее тонкие пальцы, тоже так похожие на его, замерли на губах. – Она была моей крошкой. То есть, Джон, конечно, был младше ее, и вы должны понять, что я любил их обоих. Но Элизабет… Она была… – Мой голос затих, пока я пытался облечь это в слова.

– Вашей дочерью, – тихо сказала она.

– Да.

– Джордж…

Она собиралась сказать то, что всегда говорили мне остальные. Что я не виноват. Но я не хотел это слушать. Точно так же, как ей была не нужна моя ложь о том, что она хорошая мать, мне была не нужна ее ложь о том, кто позволил Элизабет утонуть.

– Понимаете, два дня спустя я держал Джона у себя на руках. Он крепко спал. Не помню, где была Кэрол. И я сказал ему: «Если бы ты остался в кроватке, твоя сестра была бы жива». – Мне снова пришлось уставиться на колени. Я бросил попытки осушить свои слезы. – Это я настоял, чтобы Кэрол не выпускала его из кроватки. Если бы я разрешил ему спать вместе с нами… Если бы я подождал с тем звонком… Если бы запер ворота к бассейну… Но нет. Я обвинил его. – Она молча подождала, пока я достану из коробки салфетку и высморкаюсь. – Ему было два года, и он спал, так что не мог меня слышать…

– Конечно же, нет.

– Но иногда меня одолевали сомнения. Особенно позже, когда он взялся доказывать, что может добиться успеха, и гробил себя на работе, которая ему даже не нравилась. Я не мог не задаваться вопросом: что, если мои слова отложились у него в подсознании? Вдруг он знает, что был один день, когда я считал виноватым его?

Она пересекла кухню и села на стул рядом со мной. Потом придвинула его ближе и взяла меня за руку.

– Он не может этого знать.

– Наверное, нет. Но это еще не самое худшее, что я ему сделал. Дать своей дочери утонуть было худшим моим поступком в роли отца, но самый серьезный урон Джону я нанес позже, когда он признался мне, что он гей. – Я покачал головой. – Я не принял его.

– Но сейчас вы, похоже, относитесь к его ориентации хорошо.

– А вы?

Она моргнула.

– Не понимаю.

– Вы поэтому бросили Коула? Потому что он гей?

Она покачала головой.

– Нет. Я вовсе не хотела бросать его. Никогда. Его, скорее, словно отняли у меня, и полагаю… я не знаю, как мне вернуть его. Я не знаю, как помириться. После всех этих лет.

– Он ваш сын. Вы нужны ему.

– Я уже говорила вам. Он сын своего отца.

– Вовсе нет. Не в том смысле, который вы вкладываете. Он плевать хотел на то общество, в котором вращался его отец. – Вид у нее стал скептическим, и я вздохнул, расстроенный ее слепотой. – Грейс, посудите сами. Он мог поступить в любой колледж мира, но выбрал местный. И где? В Колорадо. Его лучший друг – учитель математики в школе. И он женат на бухгалтере. Он давным-давно продал дом в Ориндж-каунти и предпочитает Хэмптонсу Финикс. Он больше ваш, чем вам кажется. Вы боитесь не впечатлить его? Ему это не нужно. Для него главное, чтобы вы были рядом и чтобы на вас можно рассчитывать.

– Он никогда не простит меня. И если честно, я его не виню.

– Простит. Была бы причина.

Она сделала глубокий судорожный вдох.

– Не знаю, смогу ли я дать ее.

– Почему нет?

– Потому что вы правы. Я боюсь его.

– Он тоже боится вас, так что вы отлично поладите.

***

Остаток праздников прошел хорошо. Мы воспользовались билетами, которые подарил Коул, и сходили на концерт классической музыки. Хотя во время антракта сбежали, поклявшись, что никогда не признаемся сыновьям, насколько оно показалось нам скучным. Мы покатались на лыжах. И самое лучшее: я нашел в газетном киоске сборник кроссвордов, после чего по утрам мы стали садиться за стол и за кофе решать кроссворд или два. Эта часть дня нравилась мне больше всего. Секс у нас был еще только раз, но она все ночи спала вместе со мной.

Она много говорила о Коуле – чем комфортней ей становилось со мной, тем чаще, – но меня поражал ее тон. Она словно потеряла сына в прямом смысле этого слова. Она говорила о нем словно о каком-то другом, давно исчезнувшем мальчике, воспоминания о котором со временем потускнели. Словно не понимала, что человек, которого она видела в Рождество, был ее плотью и кровью. Временами хотелось встряхнуть ее и закричать: «Ваш сын не умер! Хватит говорить о нем так, будто он мертв».

Но я ни разу этого не сказал.

Дело в том, что я уже давно не был так счастлив. Это была не любовь. Любовь воспринималась как сказка, которую я перерос, но было нечто комфортное и приятное в том, чтобы, засыпая, чувствовать рядом ее теплое тело, и, просыпаясь, слышать, как она дышит рядом со мной.

В конце недели она помогла мне упаковать подарки и елочные игрушки в коробки, чтобы отправить их в Финикс. Джон и Коул уехали в такой спешке, что оставили половину вещей. Я нашел коробку с детской одеждой, которую подарила им Грейс, возле дивана.

– Оставьте, – проговорила она. – Может, уборщица заберет.

– Коул захочет ее себе, – с уверенностью ответил ей я. – Со временем.

Нахмурившись, она коснулась затылка. Она больше не убирала волосы, но сейчас словно искала тугой пучок, который обычно там был. Его отсутствие, похоже, смутило ее.

– Грейс?

Она вздохнула. Села на тот самый стул, на котором сидела в день Рождества, и, уставившись на колени, спрятала от меня лицо.

– Я все испортила, Джордж.

– Мы все…

– Нет. Я имею в виду, на этой неделе. Он сделал попытку пойти мне навстречу, а я его оттолкнула.

Я вызвал в памяти те два дня, которые мы провели вчетвером, пока мальчики не улетели домой. Все прошло не настолько гладко, как я надеялся, однако я по-прежнему не понимал, что именно она имеет в виду.

– Когда?

– С хлебным пудингом.

– Потому что он вам не нравится?

– Все не так просто. – Она шмыгнула носом и вытерла глаза.

Я опять не заметил, как она стала плакать. Она умела это скрывать.

– Помните, я рассказывала о Вейле?

– Да.

– В горах было маленькое кафе, и в середине дня мы приходили туда, чтобы погреться и отдохнуть. И мы всегда брали там хлебный пудинг и горячий шоколад.

– Значит, он приготовил его, чтобы напомнить вам, что были и хорошие времена?

– Да.

– А вы его оттолкнули.

– Да.

– Ого.

– Я же сказала, что все испортила.

– Да уж, вы не шутили.

– Меня так разозлил, так обидел его комментарий про нянь, что когда предоставился шанс отомстить, я не сдержалась. – Она подняла лицо на меня. По ее щекам текли слезы. – Зачем я так поступила?

– Вероятно, по той же причине, по которой он высказался о нянях. Вы с ним как по кругу ходите – то обижаете друг друга, то обвиняете. Остановить это можно одним-единственным способом: если кто-то из вас начнет поступать правильно.

– Я так и хотела. С подарком. Но он ему не понравился…

– Вы застали его врасплох.

– А слова о плохих родителях…

– Слушайте, он верно заметил. Это сказали вы, а не он.

– Он не стал отрицать.

Я устало вздохнул.

– Вы не получили нужного вам одобрения и потому решили, пускай и он его не получит?

Она обреченно пожала плечами.

– Наверное.

– Ну так вот что я вам скажу. Это просто смешно. Эгоистично, инфантильно и глупо. – Она моргнула, ошарашенная моей прямотой. Я знал, это больно. Она ожидала сочувствия, но мне надоело ее утешать. Сочувствие предназначалось тем людям, которые потеряли детей не по своей вине. Ни я, ни она претендовать на него не могли. – Никто и не утверждает, что быть родителем – это легко. Так говорят только те, у кого нет детей. Ну, задел он ваши чувства, и что? Попереживали и успокоились. Это и значит растить ребенка. Это и значит быть матерью.

– Мы уже выяснили, что хорошей матерью я никогда не была.

– Тогда начните вести себя по-другому. По-новому. Вы с ним можете целую вечность повторять одни и те же ошибки, пытаясь решить, кто виноват. Либо – и, Грейс, я сейчас говорю только о вас – вы можете повзрослеть. Вы можете стать тем человеком, который скажет: «Достаточно».

Она через силу сглотнула.

– А он? Что остановит его?

– Коул хороший человек. Слащавый и эксцентричный, однако хороший. Это займет какое-то время, но если вы будете верить в него и по-честному стараться выправить ситуацию, то в конце концов он ответит вам тем же.

– Вы правда так думаете?

– Да.

Она задумалась. То был хороший знак. Сказать – мол, с сегодняшнего дня все изменится – было легко. Но сделать? Для этого требовалось много усилий и нечто большее, чем простое терпение. Я восхищался ею за то, с какой серьезностью она отнеслась к ситуации, и за надежду на то, что ее вклад будет действительно что-то значить.

Наконец она подняла глаза на меня. Она больше не плакала, но точно была перепугана до смерти.

– Я не хочу, чтобы мой сын меня ненавидел. Скажите, Джордж, что мне сделать?

Я взял ее за руку.

– Мы со всем разберемся.

Один был готов.

Остался второй.

Часть III

Надежда

Глава 6

Путешествие домой прошло как в бреду. Коул организовывал наш перелет в такой спешке, что не подумал о стыковках и пересадках, в результате чего дорога заняла еще больше времени, чем обычно. Он непрестанно смотрел на часы, и к моменту, когда мы приземлились в Финиксе, его нервы были расшатаны до предела. Он боялся, что задержка будет стоить нам нашей первой попытки усыновления, так что я изо всех сил старался не подцепить его настроение. Поспав в своей постели всего пару часов, мы снова встали и вышли за дверь. Я еще не оправился от джетлага, когда сел напротив Томаса в его офисе в центре.