Страх, надежда и хлебный пудинг (ЛП)

– Когда мы с ней познакомимся? – спросил Коул.

Томас приподнял ладони.

– Притормозите, – проговорил он. – Я понимаю, ожидание затянулось, но дайте мне полминуты на то, чтобы ввести вас в курс дела.

После столь долгого ожидания Коула взбесило бы даже секундное промедление, однако он воспринял просьбу на удивление хорошо. Он сжато кивнул и засунул ладони под бедра словно для того, чтобы закрепить себя на сидение.

– Девушку, с которой вы встретитесь, зовут Тейлор Льюис. Вообще, забавное дело. Я столько лет в этом бизнесе, но меня не перестает изумлять то, что в итоге все и всегда решается через знакомых. Я полагаю, вы знаете женщину по имени Джулия Доусон?

– Да, – удивленно откликнулся я. – Мы были соседями.

Томас кивнул.

– Тейлор, судя по всему, работает на сестру мужа Джулии. Вы ее знаете?

– Нет.

– Ну, а она о вас знает и, видимо, рассказывала много хорошего, потому что Тейлор связалось со мной. – Он придвинул к себе лежащую на столе папку и открыл ее. – Первым делом хочу сообщить вам, что Тейлор трудоустроена и обеспечена всем, что ей полагается.

Мы с Коулом переглянулись, и я увидел, что он, как и я, находится в недоумении.

– И что? – спросил я.

– Возможно, вы помните, как я рассказывал вам, что деньги привлекают к себе людей определенного сорта. Дело в том, что за прошедшее время ко мне обращалась еще пара женщин, но я не стал вам звонить, потому что они вызвали у меня опасения.

Коул рванулся вперед, и мне пришлось придержать его за плечо, чтобы он не перелетел через стол.

– Вы хотите сказать, что к этому времени у нас уже давно мог быть ребенок?

– Как я уже сказал, они обе вызвали у меня опасения.

– Но вы могли ошибиться!

Томас покачал головой.

– Я не ошибся. В итоге они так и не отдали своих детей приемным родителям. – Коул обмяк. – Но, – продолжал Томас, – мне кажется, Тейлор другая. У нее есть страховка, так что она действует не из одной только надежды, что ее счета будут оплачены. Ей двадцать два. Да, она молода и находится в затруднительном положении, но она далеко не глупа. До того, как связаться со мной, она обращалась в другие агентства и встретилась с десятком потенциальных пар, но всех их отвергла. Она твердо настроена сделать все правильно.

– Значит, есть немалая вероятность, что она отвергнет и нас? – спросил Коул.

Томас утвердительно склонил голову.

– Такая вероятность имеется, да. Но на бумаге вы ей понравились, и она горит желанием познакомиться с вами по-настоящему.

– На каком она месяце? – спросил его я. Чем меньше был ее срок, тем больше времени у нее было на то, чтобы передумать.

– На тридцать пятой неделе.

– Уже почти!

– Да. Поначалу она сомневалась, отдавать малыша или нет, но три месяца назад решила, что для ребенка так будет лучше.

– А что отец?

– Отец значительно старше ее и женат на женщине, которая не обрадуется его неосмотрительному поступку. Я не вправе разглашать его имя, но поверьте, предъявлять права на ребенка не в его интересах. Больше всего на свете он хочет притвориться, будто всего этого инцидента никогда не было.

– Но он по-прежнему может оспорить усыновление, да?

Томас покачал головой.

– Нет. В соответствии с законами Аризоны ему вручили уведомление о намерении Тейлор отдать ребенка в другую семью. У него было тридцать дней на то, чтобы подать на отцовство.

– Но он этого не сделал?

– Именно так.

– И таким образом он не сможет впоследствии предъявить права на ребенка?

– Нет. По закону он отказался от родительских прав на свою дочь, а значит, вы будете взаимодействовать исключительно с Тейлор.

Коул взял меня за руку. Необычайно крепко.

– На дочь? То есть, это девочка?

Томас улыбнулся ему.

– Да.

Коул повернулся ко мне, и волнение в его взгляде чуть не разбило мне сердце.

– У нас может быть дочь!

Я накрыл его руку своей и приласкал его пальцы.

– Давай не опережать события.

Пропустив мою просьбу мимо ушей, Коул вновь повернулся к Томасу.

– И что будет теперь?

– Мы назначим время, чтобы она встретилась с вами обоими и посмотрела ваш дом.

– А после?

Томас улыбнулся – улыбкой человека, привыкшего успокаивать нетерпеливых людей.

– Всему свое время.

***

После короткого обсуждения и пары телефонных звонков было решено, что Томас приведет Тейлор в наш дом на ужин. В день, когда нам предстояло с ней встретиться, Коул в последнюю минуту отправил меня в магазин за дюжиной различных вещей, в число которых входили всевозможные соки и содовая, поскольку подать ей вино он не мог. На моей памяти он еще никогда так сильно не нервничал, однако я осознал, насколько все будет плохо, только вернувшись домой.

– Коул? – крикнул я, когда не обнаружил его, где оставил, – то есть, на кухне. Меня на секунду смутили разбросанные по стойкам продукты и оставленные без присмотра кастрюли. – Коул? – Я положил пакеты на стол и вышел на поиски. В итоге я нашел его в спальне, где он стоял, покачиваясь, у открытого гардероба. – Что ты делаешь?

Он оглянулся и уставился на меня огромными испуганными глазами.

– Я не знаю, что мне надеть.

Я рассмеялся, хотя смех застрял у меня в горле, стоило мне увидеть его обиженное лицо.

– В смысле? А чем плохо то, в чем ты сейчас?

Он оглядел себя. Он был одет как обычно – в тесные брюки и шелковый свитер бледно-зеленого цвета. Днем вокруг его шеи был шарф, но теперь он исчез. Когда я посмотрел на его ноги, меня ждал сюрприз. На нем были не только носки, но и ботинки.

– По-моему, ты и так нормально одет.

– Ты не считаешь, что мне стоит найти что-нибудь… – он повертел пальцами, – более строгое? – Он опять встал лицом к гардеробу. – Был бы у меня нормальный костюм…

Я вспомнил, как почти три года назад мы собрались пойти в театр. Я ожидал, что он наденет костюм, но он заявил: «Никогда. Даже на свои похороны». А теперь ему вдруг резко понадобилось что-нибудь строгое. Его беспокойство было заразным, и у меня в груди начало распускаться дурное предчувствие.

– Тебе не нужен костюм.

Он снова повернулся ко мне. Потом коснулся прядей, упавших ему на глаза.

– И еще волосы… Надо, наверное, было подстричься.

– Нет, не надо.

– Но Джонни… – Он откинул волосы в сторону, и то, что сначала показалось мне тенью на его правом виске, оказалось небольшим синяком.

– Что у тебя с глазом?

Он коснулся лица.

– Налетел на дверь в кладовую.

– Что-что? – Подобная неуклюжесть – совсем не свойственная ему – была доказательством того, в каком волнении он находился. – Как тебя угораздило?

– Я занимался ужином и… о боже мой! – Он приложил ладони к щекам. Выражение ужаса на его лице было настолько до комизма трагичным, что я бы расхохотался, если б не знал, что он предельно серьезен. – Господи боже, про ужин-то я и забыл! Надеюсь, он еще не испорчен!

Спустя пять минут стало ясно без слов, что ужин пропал. Плита была забрызгана соусом, а в воздухе висел запах гари. К моменту, когда раздался звонок в дверь, обычная невозмутимость Коула лежала в руинах.

– Я не могу принимать ее в такой ситуации!

– Уже поздно что-то менять.

– Встречу можно перенести!

– Ты серьезно?

Нет, он говорил не серьезно, однако был в панике – на что, как я раньше считал, Коул был не способен. Я пожалел, что с нами нет папы. Он, несомненно, смог бы разрядить обстановку.

Пока Коул стоял рядом и заламывал руки, я впустил Тейлор и Томаса в дом.

Тейлор Льюис выглядела старше своих двадцати двух лет. Хотя, возможно, такое впечатление создавалось из-за ее огромного живота и медленной, вперевалку походки. У нее были длинные волосы – слишком темные, чтобы их можно было назвать белокурыми, но слишком светлые для каштановых. Она была среднего роста, и, наверное, среднего веса, но сейчас ее живот выдавался вперед, и это казалось настолько до ужаса неудобным, что от одного взгляда на нее у меня заныла спина.

– Присаживайтесь, – сказал я. Наш холл был не очень уютным, но с учетом положения Тейлор я посчитал, что заставлять ее идти через весь дом в гостиную будет невежливо. Она тяжело опустилась на стул. Правда, сидеть ей, судя по виду, было не намного удобнее, чем стоять. – Меня зовут Джонатан.

Она пожала мне руку.

– Я Тейлор, – сказала она. – Но это вы уже знаете.

– Приятно познакомиться.

Отпустив ее руку, я на секунду завис, не зная, что сказать дальше. Я не помнил, когда в последний раз испытывал такой дискомфорт. Обычно в социальных ситуациях Коул опережал меня, болтая со скоростью пулемета и очаровывая собеседников до того, как шанс вставить слово появлялся и у меня. Что приводило к вопросу: а где он находился сейчас?

Я обернулся и обнаружил, что он как стоял, застыв посреди комнаты и глядя на Тейлор, так и стоит.

– Коул?

Он подскочил, словно я шлепнул его по спине, и с протянутой рукой вышел вперед.

– Я Коул. Добро пожаловать. Могу я что-нибудь вам предложить? – Но хотя он уже тряс ее руку, я видел, что с ним творится что-то не то. Он был чересчур напряжен, и его голос звучал совершенно ненатурально. – Есть спрайт, имбирный эль и яблочный сок. – Он повернулся ко мне. – Что еще?

– Минералка и газированный сидр.

– Я бы выпила спрайта.

Коул пошел за спрайтом, но не с шумом и суетой, как обычно, а осторожным, нарочито медленным шагом. Мы с Тейлор и Томасом остались сидеть в тишине. Я окинул наш спартанский холл взглядом. Мебель здесь, как и практически все остальное в доме, была выбрана Коулом задолго до нашей с ним встречи, но выбирал он ее, руководствуясь не комфортом. Несмотря на дороговизну, она была слишком формальной, с тощими подушками и неумолимо строгими очертаниями. Я пожалел, что не пригласил их в гостиную, но просить их переместиться туда сейчас, когда Тейлор сидела, было немыслимо.

Из кухни появился Коул. Я смотрел, как он снова идет через комнату со стаканом в руке. Было так странно видеть его дома в ботинках. Может, потому у него и изменилась походка.

– Томас, – проговорил он после того, как вручил стакан Тейлор, – я даже не подумал спросить, что хочется вам. Прошу прощения, доро… – На слове «дорогой» он осекся и выпрямился, как от шлепка. – Вам что-нибудь принести?

И в этот момент я наконец-таки понял, что именно было не так. Он вел себя вопреки своему обычному поведению. Он не покачивал бедрами и не использовал ласковые слова. Не жестикулировал и не смахивал волосы. Он разговаривал медленно, сдерживая ритм своей речи, а руки держал вытянутыми по швам. Одним словом, впервые с тех пор, как мы познакомились – и, вполне возможно, впервые за всю свою жизнь, – он пытался вести себя, как натурал.

Инстинкт подсказывал мне, что ничего хорошего из этого не получится, но теперь, когда я определил проблему, остановить катастрофу было, кажется, уже не в моей власти.

– Спасибо, мне ничего, – сказал Томас. Потом показал на его лицо. – Что случилось?

Коул, покраснев, притронулся к своему бледному синяку.

– Я слишком быстро передвигался по кухне и, представляете, налетел на дверь в кладовую. Я надеялся, он не заметен.

Томас нахмурился, потом посмотрел на меня. В его взгляде было нечто вселяющее тревогу, и я невольно заерзал на стуле.

– Нам не пора садиться за стол? – спросил я у Коула.

– Да, но… – Он опять стиснул руки. – Джонни, ужина нет. Мне страшно жаль. Соус сгорел, а паста уже далеко не al dente. Практически каша. Не знаю, о чем только я думал. – Он резко умолк и покачал головой. Потом коснулся своими тонкими пальцами губ. – Что нам делать?

– Пойти в ресторан?

Он кивнул.

– Да. Разумеется. Можно. Почему бы и нет.

Но и это было неправильно. Начать с того, что он не был поклонником ресторанов. Они казались ему слишком шумными, обезличенными, и он – особенно, если повод был важным – всегда предпочитал ужинать дома. Не было такой вещи на свете, которую он ненавидел сильней, нежели приватные разговоры посреди ресторанного хаоса.

Я повернулся к Тейлор.

– Может, что-нибудь заказать? Тайской еды или пиццу?

Тейлор покачала головой.

– С тайской едой мы сейчас не особенно дружим, а пицца сгодится.

– Какую вам хочется?

– С ананасами, артишоками и поджаренным чесноком. – Она слегка покраснела и пожала плечом. – Никогда раньше не понимала, как можно любить такие безумные сочетания, но честное слово, я ем ананасы как не в себя. На днях съела целый за раз!

В нормальной ситуации ее просьба побудила бы Коула развернуть знамена и выступить в крестовый поход. Он бы уже названивал в службу доставки, заказывая не просто пиццу, а такую, в которой ананасов было бы больше, чем теста, а меня выгнал бы в магазин за свежими ананасами, чтобы на десерт сделать фруктовый салат. Коул, к которому я привык, не стоял бы с потерянным видом на полпути между нами и кухней.

– Сейчас закажу, – сказал я.

– Нет! – внезапно вымолвил Коул, и я завис над сиденьем. – Прости, Джонни. Ты сиди. Я все сделаю сам. – И он практически выбежал вон.

Принесли пиццу. Мы сели за стол и съели ее, запивая банками с содовой, но расслабиться ни у кого так и не вышло. Напряжение парализовывало. Я вновь и вновь думал о том, как же нам не хватает успокаивающего присутствия папы. Коул просил прощения редко, но сегодня он через слово говорил «извините», а в основном просто молчал. Заговаривая, он каждый раз смотрел на меня – будто выпрашивая мое одобрение. Томас делал попытки направить разговор в непринужденное русло, но все наши ответы выходили неестественными и напряженными. И все это время Тейлор не сводила с нас глаз. Я видел, как ей с каждой секундой становится все неуютнее.

Об усыновлении или о ребенке никто даже не заикнулся. Что было нелепо, ведь именно по этой причине мы и собрались вчетвером, однако тема казалась запретной. После ужина, твердил себе я. После ужина мы сядем в гостиной, Коул возьмет себя в руки, и все утрясется.

Однако случиться этому было не суждено. Как только ужин закончился, Тейлор встала и, обращаясь к Томасу, тихо сказала:

– Я готова ехать домой.

После двух часов кошмарной неловкости эти четыре слова пробились сквозь транс, в котором пребывал Коул.

– Милая, нет. Пожалуйста, не уходи. Может, я состряпаю что-нибудь на десерт, и мы…

– Спасибо, – сказала она. – Но не стоит. Мне рано вставать на работу, так что я лучше пойду.

Он кивнул, еле заметно, но через этот крошечный жест я ощутил, как тяжело его горе. Я проводил их до выхода. Закрыл за их спинами дверь. Потом прислонился к ней лбом и попробовал подготовиться. Сосчитал мысленно до десяти и, повернувшись, потянулся к нему.

– Не надо! – сказал он и выставил руку, останавливая меня.

То был момент из нашего прошлого, флешбек из времен, когда он чаще отталкивал меня, чем подпускал. Мне стало непередаваемо больно.

– Коул…

– Нет. – Его голос сорвался, и он отступил назад. Потом коснулся пальцами губ, но я успел заметить, что у него дрожит подбородок. – Не сейчас, Джонни. Пожалуйста.

– Скажи, что тебе нужно.

– Побыть одному.

Я был не согласен. Позволить обнять себя – вот, что ему было нужно. Дать волю печали, выговориться и выплакаться у меня на плече, но я знал, что ничего подобного он никогда себе не позволит. Даже сейчас. Даже после всего, через что мы прошли, он не мог разрешить мне увидеть себя в таком состоянии. Это разбивало мне сердце, но давить на него было бессмысленно. Он разозлится – вот и все, чего я добьюсь. Откинет волосы с глаз и скажет что-нибудь обидное, резкое. Просто ради того, чтобы меня отпугнуть.

И я отпустил его.

Я стоял посреди холла и смотрел, как мой любимый мужчина уходит по коридору к нам в спальню. Как за ним закрывается дверь. И как я остаюсь скорбеть в одиночестве.

Глава 7

30 декабря

От Коула Джареду

Это слишком ужасно, чтобы рассказывать. Скажу только одно: я никогда не испытывал к себе такой сильной ненависти, какую испытываю сейчас.

***

Я налил себе выпить и занялся беспорядком, оставшимся после убитого ужина. У меня по сей день сохранилась привычка перемывать посуду после того, как Коул готовил, но с такой тяжестью на душе я делал это нечасто. Я стер в тишине брызги соуса, который мы не попробовали, и выбросил раскисшую пасту в мусорное ведро. Я не знал, сколько времени наедине с собой ему нужно, но в итоге на кухне вновь стало чисто, мой бокал опустел, и я пошел в спальню.

Он лежал с выключенным светом в постели, повернувшись к двери спиной. Однако не спал. Он был чересчур неподвижен и напряжен. Я разделся и забрался в кровать. Понаблюдал за его спиной в ожидании знака и, когда ничего не увидел, придвинулся ближе.

– Нет, – сказал он.

Я обнял его и крепко прижал к себе.

– Да. – Я поцеловал бабочку на его шее. Потом скользнул рукой вниз по его животу и накрыл его пах.

– Я не могу заниматься сексом. Только не после того, что случилось.

– Но в такие моменты тебе это нужно больше всего.

– Ты так думаешь?

Лаская его, я снова поцеловал его в шею.

– Знаю. Твои мысли сейчас ходят по кругу, пока ты пытаешься понять, что было не так.

– Естественно. Как же иначе?

– Пора это остановить.

Он раздраженно вздохнул, но отчасти его раздражение было вызвано тем, что мои действия уже оказывали эффект. Пока ему хотелось лежать и всю ночь себя ненавидеть, его тело уже начало отвечать на мои ласки, а член под моей ладонью напрягся и вырос. Даже его дыхание изменилось, а голос, хотя он все еще был напряжен, стал хриплым от страсти.

– Я ужасный человек, – сказал он.

– Почему?

– Меня так просто отвлечь.

Я усмехнулся ему в шею.

– По-моему, это всего лишь значит, что ты мужчина.

– Джонни, я не уверен, смогу ли.

Я не спорил с ним. Во всяком случае, не словами. Но мои руки остались в движении. Не лаская его. Скорее уговаривая легчайшими прикосновениями кончиков пальцев, пока он, уже полностью возбужденный, не стал задыхаться. Я приласкал его живот, подразнил соски, потом отправил пальцы играть к его гладкому паху.

Когда он немного расслабился, я мягко перевернул его на живот и лег сверху. Поцеловал – в шею и между лопаток. Потом размял напряженные мышцы плеч и спины и, непрерывно целуя его, начал спускаться вниз, где, задержавшись на красивом изгибе его поясницы, закружил по его ягодицам, шепча его коже тихие, любящие слова.

И вскоре почувствовал, как его медленно отпускает.

Снова перевернув его на спину, я двинулся вверх. Сначала поцеловал гладко выбритую кожу его лобка, затем носом провел по бархатисто-теплому животу. Я вкушал его шею и осыпал поцелуями щеки до тех пор, пока он не обнял меня.

– Джонатан, – прошептал он и потянул меня вниз.

Даже сейчас поцелуи воспринимались, как самый интимный наш акт. Даже в моменты, когда мой член был глубоко в его теле, меня пробирал сладостный трепет от разрешения подразнить языком его прекрасный чувственный рот. Ощущая, как раздвигаются его губы, и понимая, что он приглашает мой язык внутрь – пусть всего на чуть-чуть, – я содрогался, будто от боли.

Я нежно поцеловал его. Я еще чувствовал его стыд и печаль, его злость на себя. Сейчас она немного угасла, но все же осталась на месте, совсем рядом с поверхностью. Я не хотел ее успокаивать. Я хотел полностью вытянуть ее, точно яд, дать ему возможность исторгнуть ее из себя.

– Я так сильно люблю тебя, Джон.

– Я тебя тоже.

Он был уже близок – необязательно к кульминации, но к состоянию, где он наконец-то разрешил бы себе закончить терзаться и начать наслаждаться тем, что мы делали, по-настоящему, не просто совершая движения, а испытывая истинную потребность в высвобождении, которое я предлагал. Я начал спускаться вниз. Целуя его, прорываясь сквозь его стены, пока не склонился над его пахом. Я вдохнул сладкий, мускусный аромат его плоти. Проник ладонями под ягодицы и крепко их сжал, потом коснулся губами уздечки и, ощутив соленую влагу, принялся мягко пощипывать его и дразнить. Я ждал, когда он начнет, тихо постанывая, двигаться вместе со мной. Когда погрузится своими тонкими пальцами в мои волосы и потянет за них.

И когда это наконец-то случилось, я впустил его внутрь. И дал вонзиться до самого горла.

От его сдержанности не осталось следа. Он вскрикивал – удовлетворенно и хрипло, – а я, толкаясь эрекцией в простыни, впервые жалел, что они шелковые, а не из обычного хлопка, который обеспечил бы настоящее трение. Коул, держа меня за голову, снова и снова вторгался в мой рот. Его крики звучали все громче, движения становились все настойчивей и быстрей. Именно этого я и хотел – чтобы он выплеснул всю накопившуюся энергию. Я начал просовывать ладонь под себя, чтобы дать себе хоть какое-то облегчение.

Тут он внезапно остановился. Но не отпустил меня, а потянул за руки вверх, словно пытаясь залезть на меня – только снизу.

– Ляг наоборот! – нетерпеливо выдохнул он.

Таким мы занимались нечасто, но я с готовностью подчинился и, подставив ему свои бедра, снова заглотил его на всю длину целиком. Его пальцы впились в мои ляжки. Я еле сдержался, чтобы не затолкаться в него слишком быстро и сильно, когда ощутил своим изнывающим членом тепло его губ. Я растворился в его вкусе и запахе, в мягкости кожи, в низких стонах, которые он издавал, и в ощущении его стройного тела. В соленом привкусе его смазки на языке. И в непередаваемом наслаждении, которое я получал, пока он самозабвенно отсасывал мне. Я стремился вытянуть из него всю злость и беспомощность, а он с тем же рвением заменял их на то, что мог вытянуть из меня, – на силу или терпение. На уверенность или любовь. А может на что-то совершенно иное. На что – не имело значения. Важно было лишь то, что я пробился за его стены. Мы снова стали одним существом, и у нас было одно дыхание, один вздох, один стон на двоих

– Вот видишь, – сказал я, когда все закончилось. – Тебе стало лучше, разве не так?

Он обмяк на мне и склонил голову мне на плечо. Его напряжение спало. Удовлетворенное тело было податливым, тяжелым и теплым.

– Ненавижу, когда ты прав.

Я рассмеялся.

– Я знаю. И не за что.

Я завернул его в свои объятья, и он мирно, удовлетворенно вздохнул. Опустив голову, я дышал слабым ароматом клубники и обнимал его, пока он не заснул.

Что бы ни пошло сегодня не так, я был твердо настроен это исправить.

***

На следующий день я позвонил Томасу. И, когда он со мной поздоровался, не был удивлен, услышав в его голосе осторожность.

– Она должна дать нам второй шанс.

– Я работаю в этом направлении, Джон, но ничего обещать не могу.

– Вы же сказали, что на бумаге мы ей понравились!

– Ну, да…

– Но не лично.

Это было скорей утверждение, чем вопрос, и Томас вздохнул.

– Вы оказались не такими, как она ожидала.

– Я и сам от нас такого не ожидал. Прошу вас.

– Джон, я делаю все, что в моих силах.

– Я могу позвонить ей?

– Исключено. Даже не обсуждается.

– Ладно. Я понимаю. Но может, она сама мне позвонит?

– Я спрошу.

– Все из-за ужина, да? Потому что с нами не было папы?

Он снова вздохнул.

– Дословно она сказала мне вот что: «Мне кажется, Коул боится Джона».

У меня вырвался непроизвольный смешок.

– Да вы шутите.

– Нет. Она заподозрила, что вы тиранизируете его.

– Разве я что-то подобное делал?

– Он без конца извинялся и во всем вам уступал. Я, конечно, не настолько хорошо с вами знаком, но я ни разу не видел, чтобы он вел себя так.

– Как и я!

– И потом еще этот синяк…

– Это вышло случайно!

– Так говорят все подвергающиеся побоям супруги.

– Но… Что? Нет! Томас, вы же не думаете…

– То, что я думаю, и близко не имеет такого значения как то, что думает Тейлор. А она увидела субтильного, несколько женственного мужчину – только не обижайтесь…

– Ну что вы.

– …у которого был синяк и который постоянно извинялся перед своим более крупным, более мужественным партнером.

– Боже мой! – Я не знал, смеяться мне или плакать. В семейном насилии было мало смешного, но ее оценка наших с ним отношений не имела вообще никакой связи с действительностью. – Как же она неправа.

– Я сообщу ей, что вы просите предоставить вам еще один шанс. И дам ей ваш номер. Это все, что я могу сделать.

***

Два дня от Томаса ничего не было слышно, и все два дня Коул суетился по дому, размахивая напускной жизнерадостностью, точно каким-то щитом. Потом из Европы вернулся отец. Дождавшись, пока Коул отлучится на кухню, я шепотом пересказал мнение Тейлор о наших с ним отношениях. Отец чуть не поперхнулся вином.

– Ты бы в жизни не поднял на него руку!

– А если бы поднял, то даже не сомневайся: он бы не стал сидеть тут и ждать, когда оно повторится.

– Может, с ней поговорить мне? Может, она…

– Нет. Это не вариант. Или Томас ее убедит, или нет.

На третий день я решил, что все кончено. И уже собрался набрать Томаса, чтобы он это подтвердил, но тут у меня зазвонил телефон.

– Алло?

– Джонатан? Это Тейлор. Томас сказал, вы хотели поговорить.

– Да! – Я сидел у себя в кабинете, который раньше был третьей спальней. Я встал и, выглянув в коридор, попытался определить, где находится Коул. В пределах видимости его не было, и я понадеялся, что в пределах слышимости его тоже нет. – Огромное вам спасибо, что позвонили!

– Поблагодарите свою знакомую Джулию. Это она уговорила меня.

Я сделал мысленную пометку при следующей встрече расцеловать свою бывшую соседку.

– Коул очень переживает из-за того, что случилось в тот вечер…

– Он был ни в чем не виноват!

Меня позабавило то, как Тейлор ринулась его защищать, но потом я вспомнил, что она считает меня домашним тираном.

– Я знаю. Я и не говорю, что он виноват. Или что виноват кто-то еще. Просто мы… – Я запнулся. В голове я репетировал наш разговор тысячу раз. Как я мог не знать, что сказать? – Сколько встреч с потенциальными родителями у вас было до нас?

Она замешкалась – хотя, может, просто подсчитывала в уме.

– Девять.

– Ну, а у нас вы были первой. – Я сделал паузу, чтобы она впитала эти слова. – Мы нервничали. Коул так переживал, как бы все не испортить – мы оба переживали, – что в итоге мы с ним перестарались.

Она помолчала, потом ответила:

– Это я понимаю. Но меня беспокоит то, что он, похоже, боится вас.

– Не меня, – сказал я. – А вас. Он так сильно хочет ребенка. Он боялся вам не понравиться. То, что вы видели… Это были не мы. Я знаю, говорят, что первое впечатление самое верное, но пожалуйста, я умоляю вас, дайте нам второй шанс. Позвольте показать, какие мы на самом деле.

Тейлор вздохнула, но я откуда-то знал, что она тоже заулыбалась.

– Хорошо. Думаю, вы с Джулией меня убедили. Когда вам хотелось бы встретиться?

Итак, я заполучил ее. Теперь мне нужен был план.

***

Расписание Томаса оказалось забитым, но Тейлор согласилась встретиться с нами и без него. Сложность заключалась в том, что она была без машины. Потребовалось сделать несколько звонков ей и отцу, но в конце концов я все устроил.

Я нашел Коула в пустой спальне в конце коридора – сидящим на подоконнике и безучастно смотрящим в окно. Когда я зашел, он даже не повернулся.

– У нас есть планы на завтрашний вечер? – спросил его я.

– Когда они у нас были?

– Я пригласил на ужин отца.

– Здорово.

– Он будет с женщиной.

Он сразу же оглянулся и большими глазами уставился на меня.

– Правда?

Ну, не совсем. Во всяком случае, не в том смысле, в котором он, видимо, предположил. Мне было немного совестно вводить его в заблуждение, однако я был уверен, что так будет лучше. Он не успеет разневничаться от мыслей, что делать.

– Так он сказал.

– Как хорошо, что он снова начал встречаться!

– Я знал, что ты будешь рад за него. Он просил приготовить что-нибудь вкусное. Думаю, он хочет ее впечатлить.

Он улыбнулся, и такой искренней улыбки я не видел на его лице много дней.

– Можешь на меня положиться.

Разумеется, я уже это знал.

***

Следующий день был лучшим за очень долгое время. С лица Коула не сходила улыбка. Он суетился по дому и дважды отправлял меня в магазин. Только и говорил, что об ужине и о том, что за женщину приведет мой отец.

– Ты правда не знаешь, где он с ней познакомился?

– Он ничего мне не сказал, – повторил я уже в третий раз, пытаясь не чувствовать себя виноватым за то, что обманываю его. – Ты же знаешь, какой он.

– Да, но…

– Скоро мы все узнаем. – Я обнял его со спины. Вдохнул запах клубники и поцеловал бабочку на его шее. – До их прихода есть еще пара часов.

– Да.

Я прошелся ладонью по его животу и накрыл его пах.

– Масса времени, чтобы закончить ужин, не так ли?

Он рассмеялся и, расслабившись, положил голову мне на плечо.

– Угу.

– Значит, не страшно, если я ненадолго тебя отвлеку?

– Даже желательно.

Я расстегнул его брюки и проник внутрь.

– Мы так давно вместе, но, по-моему, ни разу не занимались любовью на кухне.

Он прерывисто рассмеялся.

– Какое ужасное упущение. Солнце, мы обязаны немедленно что-нибудь предпринять.

– Согласен, как никогда.

Поначалу мы не спешили, но в итоге все закончилось бурным, стремительным сексом, какого у нас не было очень давно. Наша интимная жизнь не превратилась в рутину, просто начиная с прошлого лета в ней появилась скорбная нотка. Казалось, чаще всего мы занимались любовью с единственной целью: забыться. Но сегодня скорбь на один день отступила. И осталась только радость любви и чистое наслаждение от того, что мы трахались, будто в последний раз.

– Нам надо делать это почаще, – вздохнул он потом.

– С удовольствием.

Но для того, чтобы это случилось, нам было нужно тем или иным способом уладить вопрос с усыновлением. Страх и надежда душили его страсть ко всем прочим вещам.

Он взглянул на меня, словно прочитав мои мысли. Его губы были красными и припухшими после того внимания, которое я им уделил.

– Не знаю, как ты терпишь меня. Я постоянно не в духе.

– Ш-ш. Просто год был тяжелым. Я все понимаю.

– А вдруг лучше никогда больше не станет?

Я привлек его ближе и поцеловал в лоб.

– Станет.

Причем, если Тейлор захочет, уже совсем скоро. Я скрестил пальцы, надеясь как сумасшедший, что ужин пройдет хорошо. И только вечером, когда раздался звонок, начал переживать, что мое решение было неверным.

– Не понимаю, почему твой отец до сих пор звонит в дверь, – сказал Коул, отправляясь ее открывать.

– Потому что боится зайти в неподходящий момент и напороться на зрелище, которое никогда не сможет забыть.

Он рассмеялся.

– Да, вполне себе уважительная причина.

Хотя наши гости знали, что для Коула появление Тейлор будет сюрпризом, я все равно надеялся, что окажусь у двери раньше него, но Коулу, разумеется, так не терпелось увидеть папину «женщину», что обогнать его я не успел. Распахивая дверь, он уже разговаривал.

– Джордж! Как я рад тебя видеть. Я…

А потом он увидел Тейлор и замер.

– Ужин пахнет чудесно, – как ни в чем не бывало сказал мой отец, переступая порог. – Что это? Суп из омаров?

Щеки Коула вспыхнули красным, и он, дернувшись, быстро вышел из ступора.

– Да. Ты угадал.

– Обожаю его. – А потом, будто бы между прочим, папа сказал: – Ну, Тейлор ты знаешь.

– Конечно! – Коул взял ее за руку и завел внутрь. – Дорогая, я так тебе рад. Заходи! Так, давай сюда твою куртку. Джон! – Он развернулся и, вперив в меня убийственный взгляд, сунул куртку мне в руки. – Возьми! – прошипел он так тихо, что, кроме меня, его, наверное, никто не услышал. – Думаю, ты в курсе, куда ее нужно засунуть. – Когда он вновь повернулся к Тейлор, на его лице, естественно, снова сияла улыбка. – Проходи. И садись! А я всего на один крошечный миг отлучусь. Выключу на кухне плиту. Не хочу, чтобы ужин сгорел, как в тот раз.

Если бы взгляд мог убивать, я был бы уже горсткой пепла. Подняв палец, я показал папе и Тейлор, что скоро вернусь, и тоже удалился на кухню, чтобы принять свое наказание.

В секунду, когда я оказался внутри, мне в лицо прилетела прихватка.

– Как ты мог? – спросил он, швырнув в меня вторую прихватку. – Как ты мог подложить мне такую свинью? – Еще прихватка, потом полотенце. – Знай, что прямо сейчас я тебя ненавижу и никогда, никогда не прощу! – Он швырнул в меня мокрую губку – от нее я сумел увернуться, – потом начал оглядываться в поисках новых боеприпасов, и тогда я поспешил подойти, пока он не успел схватить что-то тяжелое, взял его за руку и развернул к себе.

– Извини, но так было лучше.

– Что именно? Унизить меня перед ней? Опять? – Он стал вырываться, но не слишком активно. То был скорее жест самозащиты, чем реальное желание ускользнуть. – Как будто я в прошлый раз не справился сам!

Я попытался обнять его, но он не позволил, снова напомнив о раннем периоде наших с ним отношений, когда он упорно отпихивал меня от себя. В итоге я ограничился тем, что продолжил держать его за руку.

– Коул, послушай меня. Знаешь, почему мы ей не понравились?

– Не «мы». Ей не понравился я! Видимо, потому что я не мужланистый мачо, да? Потому что я пирожок! Разве не так называет меня твой отец?

Поморщившись, я мысленно высмеял себя за уверенность в том, что Коул не в курсе отцовской маленькой шутки. Но еще мой отец его обожал. Коул должен был знать и об этом.

– Перестань разыгрывать королеву драмы и послушай меня.

Он застыл, и его ноздри гневно затрепетали.

– Я просто не верю своим ушам!

– Ты хочешь узнать настоящую причину, по которой она нас отвергла, или не хочешь? – Он не ответил, но он меня слушал. – Она подумала, что ты боишься меня.

В мгновение ока его ярость исчезла, и ее место заняло удивление.

– Ты шутишь?

– Ничуть. Она подумала, что я домашний тиран и, может, даже поколачиваю тебя.

– С чего, бога ради, она так решила?

– Из-за твоего синяка. Плюс ты во всем мне уступал.

– Ха! – Смешок был внезапным и громким, но потом он с той же внезапностью захлопнул ладонью рот. Впрочем, в его глазах веселье осталось. – Смеяться нехорошо, но серьезно…

– Вот-вот.

– Я тебе уступаю?

– Слишком редко. Увы. Очень хочется ее усадить и рассказать, кто в нашей семье настоящий тиран.

Он закатил глаза, но улыбаться не перестал. Потом отбросил волосы с глаз, чтобы посмотреть мне в лицо, и, что важнее всего, наконец-то позволил за талию притянуть себя ближе.

– Джонни, и все равно. Я вел себя настолько ужасно…

– Ты строил из себя кого-то другого – это единственное, что ты делал не так.

– Я хотел, чтобы мы ей понравились.

– Знаю, и твое желание совершенно понятно, но это не ты. Ты всегда плевал на чужое мнение, потому что раньше терять тебе было нечего. И чаще всего это срабатывало. Ты или завоевывал человека, или со спокойной душой посылал его к черту. Вот и все.

– Но с ней я так поступить не могу.

– Можешь. Коул, об этом-то я тебе и толкую. – Он еще сомневался, но уже взвешивал, что я говорю, так что я решил продолжать. – Суть не в том, чего от нее хотим мы. Суть в том, что она хочет от нас. У нас замечательный дом, замечательная семья и отличная жизнь. Это факт. Тебе остается лишь сделать то, что у тебя получается лучше всего.

– Солнце, и что же?

– Очаровать ее.

Он улыбнулся.

– Знаешь, а из тебя получился отменный льстец.

– Я серьезно. Ты смог завоевать и меня, и отца. Черт, ты умудрился очаровать даже Мэтта.

Он улыбнулся и кокетливо склонил голову набок.

– Я молодец, правда ведь?

– Да. – Я взял его щеки в ладони и поцеловал в краешек рта. – От тебя требуется только одно: выйти туда и быть с нею собой, и тогда она наверняка в тебя влюбится, как все остальные.

– А если нет?

Я снова поцеловал его – по-прежнему невесомо, дразня его нижнюю губу языком.

– Тогда пускай идет к черту.

Он улыбнулся.

– Я все равно еще зол на тебя.

– Знаю. И я тебя не виню. Извини, что солгал, но мне показалось, так будет лучше.

– Полагаю, ты прав.

– Так я прощен?

Он рассмеялся.

– Солнце, ни вот на столько. Ты еще долго будешь заглаживать свою вину передо мной.

– Я только за.

***

После этого вихрь по имени Коул Николас Фентон Дэвенпорт Третий снова ворвался в наш дом – так, как умел один только он.

– Дорогая, прости, что заставил ждать. Меня в некотором роде застали врасплох, хотя, полагаю, ананас, купленный Джонни, должен был подать мне намек. Но я счастлив, что ты пришла. Честное слово. Только давай сядем не здесь. Это худшая комната в доме. Может, составишь мне компанию, пока я готовлю? В конце концов, кухня – это сердце нашего дома.

Он взял ее за руку и увел за собой. Мы с отцом пошли следом. На кухне была чистота, но царил беспорядок. Она была настоящей и обжитой. На столе лежала почта и россыпь газет. Воздух был теплым, влажным от пара и напоенным ароматами омара и лимона. В отличие от холла, на кухне было много личных вещей, которые уравновешивали ее сверкающую утилитарность. Например, полотенца, купленные нами в Бурано, и прихватки, которые на день рождения Коула подарил мой отец. Холодильник был увешан снимками из наших поездок, а на стойке стояла мамина коробка с рецептами. С тех пор, как я отдал ее Коулу, она стала более потрепанной и испачканной, и я часто думал о том, как счастлива была бы от этого моя мать.

– Джонни, Тейлор с ее дополнительным весом будет чересчур тяжело то слезать с табурета, то забираться назад. Принеси ей нормальный стул. Нет, не этот! Из кабинета, и захвати для нее подушку под спину. И еще пуфик для ног. Так, милая, а теперь послушай меня. Мне страшно жаль, что в тот вечер я был не в себе и устроил бог знает что, но я исправлюсь, честное слово. Сгоревшего ужина сегодня не будет. Теперь вопрос: что будешь пить? Вино, ясно дело, исключено. О, знаю! У меня есть потрясающий сок. Он густоват, но я обнаружил, что если добавить спрайт, он станет слегка шипучим, как газированный пунш. В детстве я его обожал. Ты понимаешь, что я имею в виду? Его всегда подавали на свадьбах, и серьезно, я был от него без ума, хотя, оглядываясь назад, понимаю, что, возможно, любил этот фруктовый рутбир лишь за пузырьки и розовый цвет. Но он был изумителен. Даже без алкоголя. Господи боже, я прямо-таки чувствую его вкус. Джордж, посмотри в холодильнике, есть ли там спрайт. Надо было подать его на нашей свадьбе. А я зачем-то выбрал вино. Спрайта нет? Ну ничего, сам по себе сок тоже хорош. Так, а теперь расскажи, как ты очутилась у нас в Аризоне.

Поначалу она молча смотрела на него округлившимися глазами, но очень скоро Коул разговорил ее, и они принялись болтать, словно знали друг друга целую вечность. Она рассказала, что родилась в Тусоне, а в Финикс перебралась, чтобы поступить в ASU. Она жила в нескольких кварталах от колледжа, но три недели назад кто-то посреди ночи разбил ей машину.

– Ее уже не починишь, а купить новую я не могу. По крайней мере, сейчас. Но ничего страшного. Есть же автобус.

– Боже! – воскликнул Коул. В Европе он постоянно пользовался общественным транспортом, но в Финиксе – никогда. – А эти автобусы, они безопасны?

Она рассмеялась.

– Конечно. Просто времени уходит чуть больше, и все. – Она рассказала о своей работе в кофейне и о том, что не знает, можно ли во время беременности есть суши, поскольку однозначного вердикта на этот счет нет. Потом рассказала немного о своих визитах к врачам. – По их словам, все идет хорошо, но впереди еще четыре недели, а я уже большая, как дом!

– Дорогая моя, ты красотка!

– Я чувствую себя не красоткой, а каким-то китом, и у меня в жизни так не болела спина.

К концу ужина Коул, конечно же, отправил меня искать в интернете подержанную машину – мы сошлись на подержанной только после десятиминутного спора, – и договорился со своим массажистом, чтобы тот дважды в неделю приходил к Тейлор домой. Каждый раз, когда я пытался притормозить его, он отмахивался.

– Джонни переживает, что ты решишь, будто я пытаюсь тебя подкупить, но дорогая, клянусь, я такой не только с тобой. Я подкупаю без исключения всех. Если не веришь, спроси у Джорджа, он подтвердит.

Я больше переживал о том, как бы она не умудрилась получить от него дом и впридачу ежемесячное пособие, хотя, говоря по правде, она ни разу ни о чем его не попросила, а машину согласилась принять только после длительных уговоров.

– Отстань от него, – улучив момент, шепнул мне отец. – Он делает ровно то, о чем ты его попросил, – ведет себя, как всегда.

С этим было трудно поспорить.

После ужина мы переместились в гостиную. В отличие от строгого холла, мебель там была создана для комфорта, и всего – о кресел до книжных шкафов – было много.

– Дорогая, тебе тепло? – спросил Коул. – Я могу принести тебе плед или разжечь камин. – Он рассмеялся над своими собственными словами. – Смешно, правда? Можешь представить, как я собираю дрова и добываю огонь трением палочек, точно какой-то юный бойскаут? На самом деле он газовый, но довольно уютный. Включить?

– Нет, спасибо, – сказала она, усаживаясь в кресло рядом с отцом. – Я уже и не помню, когда в последний раз мерзла. Иногда мне кажется, будто я вынашиваю обогреватель, а не ребенка.

– О, об этом я как-то и не подумал. Джонни, иди-ка включи кондиционер.

– Нет, не нужно. Все хорошо!

Включить кондиционер было намного проще, чем заставить его передумать. Когда я вернулся, наши гости расселись, а Коул принес всем напитки. Я занял свое место рядом с ним на диване. Он сидел на самом краю, все его внимание было сфокусировано на Тейлор. Судя по всему, он решил, что пора переходить к делу.

– Милая, неловко смущать тебя, но мы бы хотели узнать, как это произошло.

Просьба не вызвала у нее удивления. До нас Тейлор проинтервьюировала уже девять пар, так что, наверное, излагала свою историю не впервые.

– Помните, я говорила о кофейне, в которой работаю? Там я и познакомилась с Грегом. Он работает в юридической фирме в нашем районе. Он старше меня, но всегда был так мил, постоянно интересовался, как у меня учеба, как другие дела. А потом он пригласил меня на свидание. Смешно. Помню, я сказала своей подруге Лариссе: «Он слишком хорош, чтобы быть настоящим!» – Она невесело хмыкнула. – Я понятия не имела, насколько права.

– Ты не знала, что у него есть жена?

– Пока не сказала ему, что беременна.

– И что случилось потом?

– Он жутко перепугался. Предложил заплатить за аборт, но к тому моменту я уже поняла, что ему на меня наплевать. Я была удобной. И глупой.

– Не судите себя слишком строго, – проговорил мой отец. За весь вечер он и пары слов не сказал, и Тейлор удивленно к нему обернулась. Подавшись вперед, он утешающе похлопал ее по колену. – Вера в хорошее не делает человека глупцом. И даже если потом так начинает казаться, оно вовсе не значит, что это правда.

Она благодарно улыбнулась ему.

– Просто я чувствую себя такой идиоткой.

– Здесь никто вас не осуждает, – заверил ее мой отец. – Мы все порой принимаем решения, которые поначалу кажутся правильными, но потом дают нам пинка.

Она рассмеялась.

– Спасибо. Мне стало легче.

– Его предложение сделать аборт вы, понятно, отвергли?

Она кивнула.

– Если честно, я обдумывала такую возможность, но определиться никак не могла, а потом стало поздно. Думаю, первое время я надеялась, что он передумает, однако увы. Его заботило только одно: чтобы его жена ни о чем не узнала.

– Вы рассказали ей? – спросил я.

– Нет. Думала рассказать – сотни раз, – но в конце концов поняла, что оно ничего не изменит. Я как была брошенной и беременной, так и останусь, только вдобавок причиню боль женщине, которую даже не знаю. – Она пожала плечами и задумчиво погладила свой раздутый живот. – Она ведь не виновата. Ни в чем. Так зачем наказывать невиновного человека?

– Дорогая, это было благородно с твоей стороны, – сказал Коул. – Не уверен, что на твоем месте я смог бы остаться таким же великодушным.

Она неуверенно улыбнулась, но глаз не подняла.

– Дело не в том, что я против стать матерью, просто сейчас не самое подходящее время. Мне осталось год доучиться, а потом я хочу получить степень магистра. Но я не представляю, как у меня получится сделать это с ребенком. Я и одна-то еле справляюсь, а если придется платить еще и за няню…

– А что твоя семья?

– Мои родители ничего не знают. Я не стала им говорить. Они бы постарались помочь, но у моего отца рак легких, и он проходит курс терапии, а мама и так устает, ухаживая за ним. Если что, это мне надо им помогать, а не наоборот. Меньше всего им сейчас нужны дополнительные проблемы. – Она решительно покачала головой. – Нет. Если бы я решила оставить ребенка, то занималась бы им сама. Но я могу думать только о том, какую жизнь я ей обеспечу со своей минимальной зарплатой. Без диплома я не смогу зарабатывать больше, но с ребенком никогда диплома не получу. Конечно, эгоистично говорить, что колледж важней…

– Вовсе нет, – сказал Коул. – Осознавать, что ты не сможешь обеспечить ей наилучшую жизнь – это ни в коей мере не эгоизм.

– Ну, я повторяю себе то же самое. Может, однажды я в это поверю.

Она все избегала смотреть на него, и Коул бросил взгляд на меня – очевидно, надеясь, что я сумею помочь.

– Ладно, – сказал я. – Мы достаточно помучали вас. Теперь наша очередь. У вас есть к нам какие-нибудь вопросы?

Ее щеки начали заливаться краской, но она посмотрела прямо на Коула.

– Томас говорит, вы очень богаты.

Я занервничал – как всегда при разговорах о его состоянии, – но Коул ответил просто и напрямик.

– Да. Это так.

– И что у вас дома по всему миру.

– Верно, но мой настоящий дом здесь.

– Значит ли это, что вы будете растить ее в Финиксе?

Коул замялся, словно почувствовав в вопросе ловушку. Тейлор, видимо, уловила его беспокойство, поскольку сказала:

– Я вовсе не собираюсь вмешиваться в ее жизнь. Просто пытаюсь представить, какой она будет.

– Что ж, милая, – произнес Коул, – говоря откровенно, мы не заглядывали так далеко. Кошмарный ответ, понимаю, но такова правда.

– Можно спросить, где находятся остальные ваши дома?

– Разумеется. У меня есть дом на Гавайях, дом в Хэмптонсе, кондо в Вейле, квартира в Париже и… – Он покосился на меня. – Еще я недавно купил небольшую виллу в Тоскане.

– Что-что? – спросил я, выпрямляясь. – Когда ты успел?

Он улыбнулся мне.

– Я знаю, как тебе там понравилось. Это должен был быть подарок на годовщину. – Он повернулся к Тейлор. – И, сахарная, уж поверь, совершить такую покупку без ведома твоего бухгалтера не самая простая задача!

– Значит, – сказала Тейлор, – суть в том, что вы в итоге можете осесть в любом из этих мест?

Коул вновь посерьезнел, и я смирился с тем, что о вилле мне придется расспросить его позже.

– Дорогая, это справедливый вопрос, но я затрудняюсь с ответом. – Он умолк и погрузился в задумчивость. Она ждала, когда он продолжит. – Школьные годы я провел в разъездах по миру, всюду следуя за отцом – в Нью-Йорк, в Калифорнию, в Париж и обратно… Иногда я менял по три школы в год. Не успевал я привыкнуть к новому месту, как мы снова переезжали.

Я взял его за руку. Мы были вместе три года, но я по-прежнему так мало знал о его жизни.

– Вы ходили в обычные школы?

– В Калифорнии – да. Но в остальных местах – только в частные.

– По-моему, это ужасно, – промолвила Тейлор.

Коул распрямил плечи и отбросил волосы с глаз. Он терпеть не мог жалость.

– Все было не так уж и плохо. Я повидал столько мест на земле, сколько другим не удается повидать за целую жизнь. Я вырос, разговаривая на нескольких языках. Я много узнал и многому научился. Сейчас я бы точно не стал ничего менять.

– А тогда? – спросил я.

Он вздохнул – словно от боли.

– Тогда – да, я это ненавидел. Когда мне было четырнадцать, я бы отдал все, что угодно, лишь бы жить жизнью простого подростка.

Он не ответил полностью на заданный Тейлор вопрос, и человеком, который напомнил ему об этом, стал мой отец:

– Так что в итоге это будет значить для вашего ребенка?

– Полагаю, мы попытаемся найти компромисс. Я хочу, чтобы она увидела мир, но в то же время мне претит поступать с нею так, как мои родители поступали со мной. Пока она будет малышкой, мы, наверное, еще немного попутешествуем, но когда она пойдет в школу, начнем чаще оставаться на месте, ну а потом, когда она повзрослеет, поглядим, что захочется ей самой. – Он оглянулся на меня и улыбнулся. – Хотя я расписал все это, даже не спросив мнения Джонни.

Не в силах перестать улыбаться, я покачал головой.

– История моей жизни. – Но мне было нечего возразить. Как большинству родителей-новичков, нам предстояло нащупывать путь в темноте в попытках понять, что для нее будет лучше.

Мы впали в неловкое молчание. И к нам на выручку снова пришел мой отец.

– Что-то я утомился, – проговорил он, – и Тейлор, если я правильно угадал, тоже устала.

Она улыбнулась ему.

– Сегодня я открывала кофейню в пять утра. Это был долгий день.

– Давай-ка я доставлю тебя домой? А по дороге ты сможешь расспросить меня обо всем, что боишься сказать им в лицо.

Пытаясь встать, Тейлор вместе со своим огромным животом наклонилась вперед, и тогда я взял ее под локоть и помог ей подняться, после чего мы проводили их до двери. На пороге она обернулась и улыбнулась нам.

– Мы еще поговорим, хорошо?

Коул немедленно достал из кармана визитку – точно такую же, с одним только именем и номером телефона, он дал мне на нашем первом свидании.

– Звони мне в любое время. Дорогая, я не шучу. Если тебе что-то понадобится – что угодно, – ты мне говоришь.

– Хорошо.

– Я серьезно. Если посреди ночи захочешь ананасов и суши, смело звони, и я в течение часа их тебе принесу.

– Перестань, – сказал ему я, но он пропустил мою просьбу мимо ушей, и она еще раз улыбнулась, а потом пошла за папой к машине.

Закрыв дверь, Коул обернулся ко мне с огромными, горящими надеждой глазами.

– Все прошло хорошо, – сказал я.

– О, Джонатан. – В следующее мгновение он, встав на цыпочки, уже обвивал мою шею руками и своими мягкими, теплыми губами шептал: – Спасибо тебе. Спасибо, спасибо, спасибо.

Уткнувшись в его волосы, я улыбнулся и вдохнул чудесно знакомый запах клубники. Иногда меня поражала сила моей любви к нему. Но опять же, как можно было его не любить?

– Значит ли это, что я прощен?

– Тысячу раз.

Он снова был счастлив. И это было самое главное.

Глава 8

Надежда, даже приглушенная осторожностью, была мощной вещью. На следующий день Коул – хоть он и пытался сдерживаться – летал как на крыльях. Он улыбался, и флиртовал со мной, и много смеялся. Судьба словно наконец-то вернула мне человека, на котором год назад я женился. Но теперь обратная сторона монеты повернулась ко мне. А вдруг Тейлор больше никогда не объявится? Я боялся, что разочарование его сокрушит.

Как оказалось, волновался я зря. Тейлор в тот же день позвонила. Внимательно слушая, как Коул с ней говорит, я жалел, что у нас нет домашнего телефона, и я не могу взять параллельную трубку и тоже вступить в разговор.

– Не за что, дорогая. Я рад. Вот еще глупости, совершенно незачем менять ее на модель постарей! Завтра? Конечно! Мы будем дома. Я сделаю цыпленка под пармезаном, ты за? Тогда до встречи!

Он положил трубку и повернулся ко мне. С надеждой и страхом в широко раскрытых глазах.

– Она хочет с нами увидеться. Завтра.

– Я догадался.

– Это ведь хорошие новости, да?

– Да, но тебе лучше…

– Знаю, знаю. Умерить надежды.

– И больше не покупать ей машин.

Три вечера подряд мы с нею ужинали – один раз с отцом и дважды втроем, – и с каждым днем надежда Коула крепла. Как креп и мой страх. Свой пессимизм я, чтобы не омрачать настроение Коулу, старался держать при себе. Он был в своей стихии – готовил для Тейлор, хлопотал, заботясь о ней, без остановки болтал и успокаивал все ее страхи. Он расспрашивал ее о беременности и о ее самочувствии, однако об усыновлении ни разу не упомянул, будучи тактичным и обаятельным, как умел один только он. Он даже показал ей пустую комнату в конце коридора, хотя для него это было равносильно тому, чтобы обнажить свою душу.

– Здесь не всегда будет так пусто, – тихо промолвил он.

Она улыбнулась.

– Я знаю.

Я был уверен, что он ее покорил, однако Тейлор наконец-таки перешла к делу не раньше третьего вечера.

– Думаю, мне стоит сказать вам, как мне хотелось бы, чтобы все было. Просто чтобы удостовериться, что между нами нет недопониманий.

Мы сидели в гостиной. Беззаботное поведение Коула вмиг улетучилось, и он, выпрямившись, обратил все свое внимание на нее. Он дико нервничал – даже был в ужасе – и так волновался, что еле сидел, но внешне это не проявлялось. Для меня его состояние было очевидно лишь потому, что я слишком хорошо его знал, однако лицо, которое он явил Тейлор, было совершенно спокойным.

– Конечно.

– Томас сказал, вы не против открытого усыновления.

– Ты хочешь, чтобы было именно так?

– Возможно со временем, но не сейчас.

Не вполне понимая, что она имеет в виду, я покосился на Коула, но он не смотрел на меня. Его внимание было целиком сконцентрировано на Тейлор.

– Милая, боюсь, тебе придется пояснить поподробней.

Она стесненно заерзала на сиденье.

– Вы, наверное, подумаете, что это ужасно…

– Это вряд ли. Ты можешь быть с нами полностью откровенной. Как ты сказала сама, важно, чтобы между нами не было недопониманий.

Она кивнула. Ее щеки были красного цвета, и вид у нее был по-прежнему неуверенный, но она сделала вдох и сказала:

– Я не хочу кормить ее грудью. Я буду сцеживать молоко – по крайней мере, какое-то время, – но мне кажется, что держать и кормить ее будет для меня чересчур тяжело. И я не хочу получать ее фотографии или знать, как у нее дела. Во всяком случае, только не в первые дни. Звучит ужасно, я понимаю, но я боюсь, что после родов буду вся на эмоциях.

Да. Кого бы Тейлор не выбрала – нас или другую семью, – существовал риск, что в первые семьдесят два часа она передумает. Меня впечатлило то, как тщательно она все продумала. Ее нежелание кормить новорожденную грудью было нам на руку, но я подумал, что буду придурком, если скажу это вслух. Коул, по-видимому, был ошарашен не меньше меня, потому что он тоже ничего не ответил. Тейлор сидела и смотрела на нас, ожидая нашей реакции и явно ощущая себя до крайности уязвимой, и потому я сказал:

– Здесь, разумеется, решать только вам.

Она кивнула – очевидно, испытав облегчение от того, что никто не стал ее осуждать.

– Во всех прочитанных мною статьях говорится о том, насколько эти первые моменты могущественные. Я пыталась быть очень рациональной, принимая это решение, и не хочу, чтобы эмоции взяли надо мной верх. Поэтому я думаю, будет лучше, если вы возьмете ее на руки первыми. Точнее, не просто первыми, а только вы и больше никто.

Если вы возьмете ее на руки первыми.

От одного этого предложения мое сердце гулко заколотилось. Наполнилось восторгом и страхом. Тейлор теперь говорила не обобщенно, а конкретно – конкретно о нас. Я оглянулся на Коула и понял, что он тоже не упустил всей важности ее слов. Он сидел очень прямо, буквально на самом краю. Его лицо эмоций не выдавало, но я заметил, как крепко он стиснул руки, чтобы они перестали дрожать.

– Ты уверена?

– Да, – кивнула она. – Я много об этом думала. Так будет лучше не только для меня, но и для нее, вы не согласны? Разве не правильней, если самыми первыми она увидит лица людей, которые потом будет видеть всю жизнь?

Коул застыл. Словно от страха спугнуть ее или испортить момент. Но еще в его неподвижности было что-то хрупкое, что-то пугающее. Выдающее бурю, что бушевала внутри.

Его надежду и страх.

Не в силах больше сидеть неподвижно, я взял Коула за руку. Он не ответил на ее вопрос напрямую, а тоже спросил:

– А потом?

– Если честно, не знаю. Если я понадоблюсь вам по каким-то медицинским причинам, то в этом случае, конечно, приду, но если все будет нормально, я бы предпочла не получать от вас новостей.

Коул кивнул.

– Хорошо.

– Думаю, лучше всего мне не контактировать с вами, пока вы втроем окончательно не устроитесь. Но и потом речь, скорее, будет идти о том, чтобы проверить, правильное ли решение я приняла. Конечно, вернуть ее я уже не смогу, но я и не думаю, что у меня возникнет такое желание, потому что тоже вернусь к своей жизни. Но я могу представить, что в какой-то момент захочу узнать, как она поживает. Поэтому мне хотелось бы знать, будет ли мне позволено позвонить или даже увидеть ее, если и когда я буду готова.

Коул кивнул и покрепче за меня ухватился.

– Все, что угодно, – вымолвил он.

Мне показалось, что теперь даже Тейлор расслышала напряжение в его голосе. Она бросила взгляд на меня.

Я согласно кивнул.

– Думаю, у нас нет причин возражать против этих условий.

– Со мной будет моя подруга Ларисса, так что помощь в палате мне не нужна, но когда роды начнутся, я позвоню вам, чтобы вы были там, когда она родится на свет.

Я услышал, как Коул резко вдохнул. Я чувствовал его напряжение. И почти ощущал вкус его опасений и непреодолимой потребности в том, чтобы она наконец произнесла окончательные слова. Она сказала, что мы увидим, как малышка родится, и первыми возьмем ее на руки, и тем не менее ощущения, что все решено, не возникло. По-прежнему было чувство, что мы находимся на каком-то извращенном костюмированном прослушивании, которое в любую минуту закончится, и нас отбросит в начало. Я поспешил мысленно помолиться о том, чтобы этого не случилось, потому что не сомневался: если теперь у него отнимут надежду, это убьет его.

Коул отпустил мою руку и, словно тоже молясь, сжал вместе ладони. Потом приложил кончики пальцев к губам.

– Тейлор? – проговорил он – почти шепотом.

– Я позвоню Томасу завтра прямо с утра и попрошу его подготовить все документы.

Коул закрыл глаза, и у него перехватило дыхание. Его самоконтроль держался на волоске. Будь мы одни, он уже был бы в моих объятьях и плакал бы, вздрагивая от накопившихся беспомощности, надежды и страха, но в присутствии Тейлор он сорваться не мог. Сдерживаться, однако, ему было непросто. Его руки тряслись. Дыхание стало дрожащим и частым. Снова открыв глаза, он посмотрел на меня.

– Джонни? – прошептал он. Он обращался за помощью. Ему было нужно минуту побыть одному – совсем как в тот день, когда его обнял отец, после чего он скрылся на кухне за ненужным нам маслом. Как он прятался от матери на Рождество и как сотни раз на протяжении наших с ним отношений прятался от меня. Ему было нужно уединение, чтобы дать эмоциям выкипеть и остыть.

– Может быть, Тейлор хочется пить? – тихо предположил я.

Его глаза начали наполняться слезами, и он кивнул.

– Ты прав. Я так глуп…

– Мне сходить?

– Нет. Ты сиди. Я принесу минеральной воды…

Он уже встал и вышел из комнаты. Тейлор, проводив его взглядом, удивленно повернулась ко мне.

– Что-то не так?

– Нет, нет, все в порядке. Просто ему надо немного побыть одному. – Мне хотелось пойти за ним следом, но я знал, что правильнее будет остаться. После того, как Тейлор уйдет, у нас с Коулом будет масса времени наедине. – Спасибо вам, – сказал я. – Вы не представляете, каким счастливым вы его сделали. Мы дадим ей чудесную жизнь. Обещаю.

– Я вам верю. – Она потерла живот и улыбнулась. – Я чувствую себя такой глупой из-за того, что подумала о вас в первый раз. Поверить не могу, что я могла так ошибиться.

Я рассмеялся.

– Я рад, что вы дали нам второй шанс.

– Я тоже. – Она продолжала потирать свой живот, нажимая краем ладони на бок, словно понуждая ребенка сменить положение.

– Вам тяжело носить ее?

– Нет, но иногда она устраивается на самых неудобных местах.

Мы замолчали. Я не знал, что еще можно сказать. Молчание уже начало становиться неловким, но тут пришел Коул. Несколько минут на кухне сотворили с ним чудеса. Его глаза были сухими и ясными, а на лицо, пусть с него еще не сошла краснота, вернулась маска Идеального хозяина дома. Проходя мимо, он провел рукой по моим волосам, безмолвно благодаря за предложенный выход. Он даже не забыл принести минеральную воду.

– Держи, дорогая. – Он вручил ей стакан, но вместо того, чтобы вернуться ко мне на диван, сел напротив нее на пуфик для ног. – Если тебе что-то понадобится – что угодно, когда угодно, – только скажи.

– Коул, – тихо проговорил я.

Он выставил в мою сторону руку.

– Джонни, я знаю. – Потом – уже Тейлор – сказал: – Он беспокоится, что я куплю тебе яхту или что-то вроде того. – Он улыбнулся. – Дорогая, тебе хотелось бы яхту?

Она рассмеялась.

– Ну, в Финиксе толку от нее будет немного.

Коул смахнул волосы с глаз и обезоруживающе мне улыбнулся.

– Видишь, солнце? Беспокоиться не о чем.

– Виноват.

И все же я волновался. Не о том, что он может купить ее, но о том, что, если дело сорвется, его сердце будет разбито. Нет, я не сомневался в решимости Тейлор, однако без ее подписи на бумагах мы оставались в подвешенном состоянии.

Коул, видимо, разглядел в моих глазах беспокойство, потому что, вдруг посерьезнев, сказал:

– Джонни, я знаю. – Он вновь повернулся к ней. – Милая, я не шучу. Тебе что-нибудь нужно?

– Не в том смысле, который вы имели в виду, но, если можно, то до родов мне бы хотелось почаще с вами встречаться. Слышать ваши голоса пойдет ей на пользу, если, конечно, вы…

– Разумеется! Мы всегда дома. И я каждый вечер готовлю.

– Я не хочу навязываться…

– Глупости. Ты желанная гостья в любое время.

Тейлор, по-прежнему держа ладонь на боку, застенчиво улыбнулась.

– Она пинается. Хотите почувствовать? – Она не стала дожидаться ответа. Она взяла его за руку и положила ее себе на живот. – Вот. Подождите секунду.

Прошло больше секунды, но я даже на расстоянии понял, когда ребенок зашевелился, потому что Коул вдруг подскочил и в тот же миг радостно рассмеялся. Такого счастливого и искреннего смеха я не слышал уже очень давно.

– О боже мой, это невероятно. Джонни, иди сюда.

Я не был уверен, хочет ли Тейлор, чтобы и я трогал ее за живот, но все-таки подошел и сел у ног Коула на полу. Потом положил свою руку рядом с его, и мы принялись ждать, когда ребенок снова зашевелится. Я чувствовал себя как-то нелепо, но вот живот Тейлор дернулся, и это настолько меня поразило, что я отдернул руку назад. Мое сердце пропустило удар. Я рассмеялся, как только что Коул, и немедленно вернул руку на место. Не то чтобы я не знал о малышке внутри, но было что-то волшебное и непорочное в том, чтобы чувствовать, как она движется, понимать, что она растет в безопасности и тепле, упирается в стенки, что ее окружают, и тоже чувствует нас. Она вновь шевельнулась, и я поднял глаза. Коул смотрел на меня, и я, кажется, еще никогда не видел в нем столько надежды. В его глазах были слезы, но на сей раз он не пытался их скрыть.

Свободной рукой я обнял его и поцеловал в висок.

– Джон, – прошептал он. – У нас будет дочь.

***

Визиты Тейлор в наш дом стали нормой. Я нередко находил ее с Коулом на одном и том же месте в гостиной – Тейлор сидела в кресле, а Коул, устроившись на пуфике у ее ног, разговаривал с ее животом. Половину времени он говорил на французском, но не всегда.

– А когда тебе станет шестнадцать, – в один из дней сказал он, – я куплю тебе машину. Корвет.

– О, господи! – сказал я. – Ни в коем случае.

Он рассмеялся и продолжил ворковать с ее животом.

– Папочка прав. Это было бы жутко небезопасно, угу?

Папочка. Это слово ввело меня в ступор. Неужели я стану отцом? Я еще беспокоился, как бы его надежды не обернулись крахом, но его счастье было поистине заразительным. Мне нравилось, что он снова стал жизнерадостным и улыбался. Ну, а лучше всего было то, что дверь в конце коридора внезапно открылась. Там по-прежнему содержалась надежда, но страх отступил на второй план. После долгих мучений над выбором кроватки, комода и пеленального столика Коул приступил к декорированию. Сперва он оформил всю комнату в красные и синие цвета, поскольку где-то прочел, что первыми младенцы начинают различать основные цвета. Как только все было закончено, он поснимал весь декор.

– Я развел там какой-то предвыборный штаб, – сказал он. – Понятия не имею, чем только я думал.

Далее он переоформил детскую в светло-розовый цвет. С розовыми ленточками, рюшами, одеяльцами. Я счел это милым, однако он по-прежнему был недоволен.

– Слишком навязчиво, да? В том смысле, а вдруг она решит стать пацанкой?

– Не думаю, что розовая комната – пока она даже ползать не научилась – хоть чем-нибудь ей навредит.

Он упрямо качнул головой.

– Нет, Джонни. Так плохо. Я не собираюсь запрещать ей бейсбол и заставлять играть исключительно в куклы. – На следующий день все розовое отправилось назад в магазин, и он начал с начала. Я старался ему не мешать, если только он сам не обращался за помощью.

Как-то вечером, вернувшись с пробежки, я застал в нашей гостиной Тейлор. Отец с Коулом сидели, склонившись над ней, и держали ладони на ее животе. На ее месте я бы попросил их держать руки при себе, но Тейлор, похоже, не возражала. Все трое источали улыбки.

– Джон, подойди, – сказал мой отец. – Эта малышка настоящая егоза.

– Не хочу теснить Тейлор.

– Вы шутите? – рассмеялась она. – Взгляните на меня! Я большая, как дом. Рядом со мной хватит места еще на несколько человек.

Как бы глупо я ни ощущал себя, это было чудесно – сидеть со своим отцом и с любимым мужчиной и созерцать новую жизнь, которая крутилась и вертелась у Тейлор внутри.

И только вечером, когда Тейлор ушла, папа спросил:

– Как вы ее назовете?

Мы с Коулом обсуждали этот вопрос. И ждали случая обсудить имена и с отцом.

– Мы еще не решили наверняка, – сказал Коул, – но я бы хотел назвать ее Кэрол. Или Элизабет. Или сразу двумя.

Отец немного нахмурился. Я думал, что он обрадуется, но он покачал головой.

– Мальчики, я даже не знаю. Коул, может, назовете ее в честь твоей матери?

– Ну уж нет, – фыркнул тот. – Можно назвать ее в честь самой Тейлор.

– Кэрол Элизабет Тейлор? – спросил я. – Я бы не стал.

– Второе имя Тейлор – Николь, – сказал мой отец.

Мы с Коулом разом уставились на него.

– Откуда ты знаешь?

– Она мне сказала, – пожал он плечом. – Когда тем вечером я ее отвозил.

– Николь, – проговорил я, пробуя имя на вкус. – Похоже и на Коула, и на Николаса. Так она будет названа в честь Тейлор и тебя самого. Кэрол Элизабет Николь Фентон Дэвенпорт?

– Господи боже, у нее будет больше имен, чем у меня. Исключено.

– Тогда какое убрать?

– Джордж, – сказал Коул, – как ты считаешь, что нам оставить: Кэрол или Элизабет?

– Ни то, ни другое, – вдруг посерьезнев, сказал мой отец. – Я благодарен вам за желание почтить их обоих, но мне кажется, это не лучшая идея – взваливать на новорожденного ребенка груз этой грустной истории.

С такой стороны я об этом не думал, но понять его опасения мог. Моя сестра Элизабет погибла из-за недосмотра отца, мама тоже скончалась, и хотя с ее раком папа ничего поделать не мог, ему от этого было не легче. Для малышки их имена и впрямь стали бы бременем.

– Ладно, я куплю сборник детских имен, – сказал Коул. Махнул на меня рукой и повернулся к отцу. – Кстати, я сегодня закончил обустраивать детскую…

– В сотый раз, – вставил я.

Он закатил глаза и, словно я и не перебивал его, договорил:

– Показать тебе, Джордж?

Мы с отцом последовали за ним по коридору. Я детскую уже видел, но мне было любопытно, что скажет отец.

Там сохранился розовый цвет, правда, более яркий, чем раньше, и в меньшем количестве. Доминирующим цветом стал бледно-зеленый – парижский зеленый, как сообщил утром Коул, хотя, как по мне, цвет скорее был мятным. Над колыбелью висела карусель из игрушек, а у окна стояло кресло-качалка. Коул заставил меня повесить на противоположную сторону полки, и теперь они от края до края были забиты плюшевыми зверьми. Сотни глаз следили за нами, пока мой отец оглядывал комнату.

– Ого, – проговорил он. – А куда поместится ваша девочка?

– Я переборщил, да? – спросил Коул.

– Не отвечай, – предупредил я отца. – Он и так переделывал ее целых три раза.

Коул положил ладонь на бедро и отбросил волосы в сторону, чтобы свысока смерить меня взглядом – пусть я и был выше его. То был талант, которому можно было только завидовать.

– Я хочу, чтобы комната была идеальна.

– А где подогреватель влажных салфеток? – спросил мой отец, и самоуверенность слетела с Коула в мгновение ока.

– Ты считаешь, надо купить?

– Я пошутил.

– Ну, а я не шучу. Эта штука правда нужна?

Я хотел было сказать, что нет, не нужна, но тут отец рассмеялся. Не насмешливым, но любящим смехом. Он шагнул к Коулу и посмотрел на него с тихой серьезностью, которую мне редко доводилось увидеть.

– Коул, суть не в том, что ты можешь купить.

– Но если я могу дать ей все, то почему бы и нет?

– Я не критикую тебя. Просто говорю, что все это… – он обвел рукой комнату, – в конечном итоге не будет иметь никакого значения. Главным будет то, что вы ее любите. Что ставите ее превыше всего. Несмотря ни на что. Вы уже ее обожаете, и это больше, чем получают многие дети.

Коул закусил губу, словно раздумывая, сколько можно сказать. И наконец произнес:

– Джордж, я ужасно боюсь.

– Чего именно?

– Что, если я наломаю дров?

– Обязательно наломаешь. И никаких «если».

– Отец!

– Джон, это правда. И он будет делать ошибки, и ты. Это бывает со всеми родителями без исключения.

Я испустил расстроенный вздох.

– Звучит не особенно ободряюще.

– Оно и не должно было так прозвучать, но такова правда. Фокус в том, чтобы извлекать из ошибок урок. И минимизировать нанесенный ущерб. – Он улыбнулся Коулу. – Если худшей твоей промашкой станет холодная салфетка, которой ты вытрешь ей попку, можешь считать, что ты победил.

Коула это не убедило.

– Я хочу все сделать правильно.

Отец улыбнулся и положил руку Коулу на плечо.

– Сынок, послушай меня. – Обращение говорило само за себя. Я, кажется, еще ни разу не слышал, чтобы отец называл Коула сыном. Он наклонился и посмотрел Коулу прямо в глаза, чтобы подчеркнуть серьезность следующих слов. – Ты станешь великолепным отцом. И я говорю это не для того, чтобы тебе стало легче. Я правда в этом уверен.

Коул нерешительно улыбнулся.

– Даже при том, что я пирожок?

Отец рассмеялся.

– Ты шутишь? Именно потому. Ее будут любить до безумия, баловать и обожать. Она вырастет без предрассудков и с миллионом открытых перед собою дорог. Станет сильной, умной, бесстрашной. И будет знать, что у нее есть два отца и дедушка, которые сделают для нее все, что угодно. Ты хоть представляешь, как это потрясающе?

Коул повесил голову и закрыл ладонью глаза. Спрятаться – чего ему явно хотелось – здесь было негде, и я начал идти к нему, но отец обнял его раньше меня.

– Сынок, ты со всем справишься. Даже не сомневайся. Тебе не нужно переделывать детскую и покупать еще больше игрушек. И чертов подогреватель салфеток тоже не нужен. Все необходимое у тебя уже есть.

У меня в горле встал ком. Я бы расцеловал отца в этот момент, но мне не хотелось их прерывать и отвлекать папу от Коула, поскольку Коул нуждался в его внимании больше. И тем не менее, наблюдая за ними, я обнаружил, что обдумываю такую нелепую сентиментальную вещь, как групповое объятье.

– Слушай, Коул, – промолвил отец, не отпуская его. – Хорошо, что мы об этом заговорили.

– О чем? – спросил Коул. Вытирая щеки, он слегка отстранился, чтобы заглянуть папе в глаза. – О том, что я обязательно наломаю дров?

– Нет, – ответил отец. – О том, что все родители совершают ошибки. Не только твои.

Пальцы Коула замерли на его мокрых щеках, а отец как ни в чем не бывало продолжил.

– Твоя мать спрашивала, разрешишь ли ты ей приходить, когда ребенок родится.

Коул на шаг отступил. Потом смахнул с лица волосы.

– Спрашивала кого?

– Она попросила меня обсудить это с тобой.

– И ты говоришь, что мне следует согласиться?

– Нет, я прошу тебя это обдумать.

Меня удивило то, что она передала просьбу через отца. Почему она не позвонила Коулу лично?

– Ты что, заделался ее адвокатом? Она завоевала тебя?

Отец едва посмотрел на меня. Он был сосредоточен на Коуле.

– Это не соревнование, Джон. После того, как вы улетели, у меня было достаточно времени, чтобы узнать ее, и…

Коул отпрянул назад с такой скоростью, что налетел на комод у себя за спиной и сшиб на пол розово-зеленую лампу с разрисованным вручную абажуром. Лампа разбилась. Он даже внимания не обратил.

– Господи боже. Нет, я не верю. Я помню, что, когда мы впервые увиделись, я сам это предложил, но, чтоб ты знал, то была просто шутка. Я в жизни бы не подумал, что это случится в реальности! Джордж, как ты мог?

Я удивился тому, что отец неожиданно занял сторону Грейс, но тирада Коула удивила меня еще больше.

– Что? – спросил я.

Коул повернулся ко мне.

– Разве не очевидно?

– Коул, – прервал его мой отец. Его щеки стали пунцового цвета. – Не меняй тему, окей? Речь сейчас о тебе и о Грейс.

Я увидел, как на лице Коула замелькали эмоции. Сначала гнев с возмущением, потом недоверие и, наконец, осторожное любопытство. Но последними появились надежда и страх. Как всегда – сразу вместе.

– Я подумаю, – сказал он. – Это максимум, что я могу обещать.

Папа кивнул.

– Хорошо.

***

– Понятия не имею, что нашло на отца, – сказал я вечером Коулу, пока мы готовились ложиться в постель.

Он, уже раздетый, со смехом сел на кровать.

– Джон, неужели не очевидно? На него нашло все то же самое, что находит на мужчин с начала времен. – Он плюхнулся на кровать и вздохнул. – Ну, во всяком случае, на натуралов.

Я замер в полуснятой рубашке. Мне понадобилось какое-то время, чтобы сложить два и два.

– Ты хочешь сказать…

– Мы оставили их в тех немецких апартаментах, словно в умильном любовном гнездышке посреди холодной баварской зимы. Стоит ли удивляться.

Меня пробирало от одной только мысли, что папа занимается сексом. А уж от того факта, что он занимался им с Грейс…

– О, боже мой. Давай об этом больше не говорить. Страшно даже представить.

– Будь на ее месте другая, я был бы за него счастлив. Интересно, кто сделал первый шаг?

– Не знаю и знать не хочу. Все. Давай больше никогда не обсуждать эту мерзость.

– Если вдуматься, это даже смешно.

– Смешно? Я бы сказал «тошнотворно».

– Джонни, ну не будь так жесток. Ты что, намекаешь, что через двадцать лет у нас с сексом будет покончено?

– Надеюсь, что нет.

– Вот-вот. – Он усмехнулся. – Только представь, как оно будет ужасать нашу дочь.

Когда он подал это с такой стороны, мне тоже стало смешно. И все же… папа и Грейс? Я содрогнулся.

Раздевшись, я лег рядом с ним, и он положил голову мне на плечо.

– Так что ты собираешься предпринять? – спросил я.

– Насчет того, чтобы мы занимались сексом?

– Нет, остряк. Насчет своей матери.

– Даже не знаю. Что, по-твоему, мне следует сделать?

– Я тоже не знаю. – Я растерялся. Мне хотелось помочь ему, но я понятия не имел, что предложить. Было невозможно представить, что чувствует человек, когда на одной чаше весов лежит тяга к матери, а на другой – способность простить ее. Или когда ты уравновешиваешь свое одиночество и свою правоту.

Но я знал того, кто представить все это мог.

– Возможно, тебе стоит позвонить Анжело.

Коул с минуту это обдумывал.

– Наверное, он сможет посочувствовать больше, чем кто бы то ни было.

– В Париже Зак рассказал, что мать Анжело снова его разыскала.

Коул кивнул.

– Да. Ты прав. Он этих тем избегает, но…

– Но я уверен, что, если спросить, он ответит. Особенно, если его спросишь ты, и он узнает, почему ты завел такой разговор.

– У него другой случай…

– Да, другой. И, возможно, ответа он тоже не даст, но тебе станет легче, если ты поговоришь с человеком, который знает, каково это, по себе.

– Ты прав.

– Ого, – засмеялся я. – Неужели? Такое нечасто случается, да?

– Достаточно часто и гораздо чаще, чем мне хотелось бы признавать.

– Так ты позвонишь ему?

– Завтра. – Он повернулся, чтобы поцеловать меня. – Ну а пока…

– Да-да?

Его ладонь скользнула по моему животу вниз и приласкала пах.

– Давай займемся тем, что привело бы наших родителей в ужас.

– Я за.

Глава 9

28 января

От Коула Джареду

Ребенок должен родиться через неделю. Я так волнуюсь и нервничаю, что не могу усидеть на месте даже минуту. Джонатан с Томасом, естественно, постоянно твердят, чтобы я умерил надежды. В конце концов, после родов у Тейлор будет три дня на то, чтобы передумать. Она чудесная девушка, и ее намерения на наш счет самые искренние, но когда она увидит дочь, все может перемениться. Я знаю, что Джонатан непрерывно об этом переживает. Я же с другой стороны… Я парю. Хорошо, что рядом есть он, чтобы удерживать меня на земле.

Помнишь, я тебе говорил о том, что Джордж просит меня еще раз попробовать помириться с моей уважаемой матушкой? Он клянется, что она абсолютно искренна в своем желании наладить наши с ней отношения. Поначалу я колебался, но потом пообщался с Анжело, и разговор с ним все изменил.

По мнению Анжело согласие видеться с ней вовсе не будет значить, что прошлое волшебным образом прощено. Оно будет значить лишь то, что я не против подумать о будущем. Однако я изменил свое мнение только после того, как выслушал, через что он прошел. У меня часто возникало ощущение, что мать меня бросила, но, слушая его, я осознал, что годами себя обманывал. Когда тебя бросают по-настоящему, это гораздо больнее. Да, моя мать никогда не была идеальной, но, как заметил Джордж, идеальных родителей не бывает. Какими бы сложными ни были наши с ней отношения, я по крайней мере всегда знал, где она. Когда умер отец, мне было пятнадцать – еще не взрослый, но уже далеко не дитя, – и я знал о мире больше, чем большинство узнает за всю свою жизнь. У меня был свой дом (и не один), были средства на жизнь и, что важнее всего, было взрослое окружение, которое по-прежнему присматривало за мной. Я годами глумился над этим. В конце концов, то были просто няньки, домработницы и экономки. За заботу обо мне им платили. Конечно, мать забрала меня после его смерти к себе, но я был обозлен и по-детски заносчив. В то время, как Анжело отправляли то в одну приемную семью, то в другую, и о нем вообще никто не заботился. Жаль, нельзя вернуться назад и за эгоцентризм отхлестать себя по щекам. Знаешь, мне даже захотелось связаться со всеми своими бывшими нянями и сказать им «спасибо».

Может, однажды я так и сделаю.

Что до моей матери…

Что ж, сладость, это вновь возвращает нас к Анжело. Он теперь много читает и упомянул вот эти слова Марка Твена:

Через двадцать лет вы будете больше сожалеть о несделанном, чем о сделанном.

Эта цитата заставила меня задуматься о будущем. Я представил себя в восемьдесят или девяносто (до чего, слава богу, остается сильно больше двадцати лет). Грейс и Джорджа не будет. Что я скажу, оглядываясь назад? «Ох, как же я сожалею о том, что попытался после рождения дочери узнать свою мать»? Наверное, нет. Но вот «Жаль, что я не помирился с матерью, когда была такая возможность»?

Такую мысль уносить в могилу точно не хочется.

***

В начале февраля мы с Коулом отпраздновали год со дня свадьбы. Грейс должна была приехать на следующий день, и поскольку лишней спальни у нас больше не было, я предположил, что она снимет номер в отеле. Было немалым шоком узнать, что она будет жить у отца.

– Господи, папа! – не выдержал я. – Ты же едва ее знаешь!

– Я знаю ее достаточно хорошо.

– Что, после того, как вы неделю прокувыркались, как дети, в Германии?

– Все было не так. – Он поморщился. – Ну, не совсем.

– Ты ее любишь?

– Не так, как любил твою мать, если тебя интересует именно это.

– То есть, у вас просто секс? – Было отчасти забавно вести с отцом такой разговор. Я хорошо помнил, как он задавал те же вопросы про Коула.

Отец раздраженно вздохнул и потер пальцами лоб.

– Не то чтобы, Джон, тебя это касалось, но я люблю, когда мне помогают с кроссвордом, окей?

Я решил оставить эту тему в покое. Меня, правда, не отпускала мысль, что «помощь с кроссвордом» была эвфемизмом, однако я решил не расспрашивать отца о деталях. Кроме того, здесь, возможно, было нечто похожее на наши с Коулом отношения в те времена, когда такой же допрос вел отец. Не любовь. Но и не просто секс. А нечто посередине.

Чаще всего так оно и бывает, сказал тогда мой отец – и оказался прав. Самолет Грейс прилетал в семь часов вечера, отчего день растянулся, как никогда. Меня впечатлило спокойствие Коула. Частично это Анжело помог ему пересмотреть ожидания относительно матери, но настоящую помощь оказала простая надежда. Надежда на будущее. Надежда на то, что он станет отцом. Надежда, поселившаяся в светлой солнечной комнате в конце коридора. Дверь туда теперь стояла открытой. Мы были готовы начать новую жизнь.

И это давало ему всю необходимую силу.

Увидев Грейс, я первым делом удивился тому, насколько она изменилась. Строгий брючный костюм сменили свитер и джинсы – без сомнения, дорогие, но совершенно обычные. Плюс ее волосы теперь были распущены. Ее сходство с Коулом нервировало меня.

Как и в Мюнхене, Коул уклонился от материнских объятий и ограничился тем, что поцеловал ее в щеку.

– Проходи, – сказал он. – И садись. Я открыл бутылку вина. Ты голодна? После перелета еще бы. Сейчас кормят только на международных рейсах, ну а одними солеными крендельками там не наешься. У меня есть оливки и сыр, или же, если ты проголодалась по-настоящему, я могу сделать сэндвич…

– Коул, – сказал мой отец – и со смешком, и с раздражением. – Сынок, бога ради, присядь. Сначала нам надо провести небольшой разговор.

– Но это займет всего лишь минуту.

Он скрылся на кухне, и отец со вздохом опустился на стул. Грейс скованно улыбнулась ему.

– Вообще, вино будет, наверное, кстати.

Коул вернулся, держа в одной руке открытую бутылку вина, а в другой четыре бокала. Я заметил, как медленно он раздает бокалы и разливает вино. Закончив, он, несмотря на протесты отца, ушел за оливками с сыром. Я подозревал, что даже Грейс стало понятно, что он старается оттянуть этот затеянный отцом «небольшой разговор». Но вот еда стояла на столике между нами – никто, правда, к ней не притронулся, – и у него больше не было отговорок. Коул сел, сплел на коленке пальцы и выжидательно уставился на наших гостей.

Папа оглянулся на Грейс. Они явно отрепетировали весь разговор, и по сценарию следующая реплика была у нее, но она не решалась произнести ее вслух. Она крутила колечко на пальце, пока мой отец не вытянул ногу и не толкнул ее лодыжку носком.

Она вздохнула и встретилась с Коулом взглядом. Сделала долгий вдох, словно готовясь нырнуть, и сказала:

– Хлебный пудинг… Я его помню.

Коул моргнул, однако его лицо осталось совершенно непроницаемым.

– Понятия не имею, о чем ты.

Грейс повесила голову. Ответил ему мой отец:

– Все ты имеешь.

Коул удивленно развернулся к нему.

– Прошу прощения?

– Ты меня слышал.

– Отец…

– Джон, помолчи. – Он не сводил взгляда с Коула. – Сынок, а ты заканчивать врать. Знаю, ты притворяешься, чтобы себя защитить, но время защищаться прошло. Мы тут пытаемся добиться прогресса и начнем с того, что все станем честными.

Теперь пришел черед Коула повесить голову. Отец повернулся к Грейс.

– Начните еще раз.

Она сделала вдох. Потом утерла глаза и посмотрела на Коула. Ее подбородок дрожал, однако она начала говорить.

– Это было кафе в горах в Вейле. Мы говорили твоему отцу, что идем кататься на лыжах, а сами уходили туда, пили горячий шоколад и ели хлебный пудинг, пока у нас не начинали болеть животы. После целого дня на лыжах он умирал с голоду и всегда недоумевал, почему нам не хочется есть.

Коул удерживал взгляд на коленях.

– Это было очень давно. – Его голос был едва слышен.

Она кивнула.

– Я знаю. Но то были счастливые времена. Помнишь, мы заходили туда такими замерзшими, а внутри было так тепло, что казалось, будто у нас горят щеки?

Он напряженно кивнул.

– Да. Помню.

– В пудинг часто добавляли изюм, и тогда ты выковыривал все до последней изюминки и оставлял на тарелке.

Он издал тихий звук – вроде икоты, но он мог быть и смешком.

– Не знаю, зачем люди кладут изюм в выпечку. Это же полный кошмар.

Тут рассмеялась и Грейс.

– Соглашусь.

– Они больше не пекут хлебный пудинг. Уже много лет. Теперь там подают только готовое. Даже горячий шоколад стал растворимым. – Коул наконец-то поднял глаза на нее. – Джон был прав. Я сделал его для тебя. Подумал, что тебе будет приятно.

Она кивнула, и в ее глазах вновь появились слезы.

– Я знаю. Я бы все отдала, чтобы вернуться назад и прожить тот момент еще раз.

– Неважно. Это был всего лишь размоченный хлеб.

Она рассмеялась, потом, словно устыдившись этого, прикрыла пальцами губы.

– Спасибо тебе, – проговорила она. – И прости, что не сказала этого сразу.

– Отдайте ему то, что вы принесли, – негромко сказал мой отец.

Грейс бросила на него быстрый взгляд, и мне показалось, что ей хотелось бы, чтобы папа смолчал.

– Он сочтет это глупым.

– Не думаю.

Она, похоже, его уверенность не разделяла, однако взяла свою сумку, поставила ее на колени и начала в ней искать.

– Их до сих пор выпускают, – между делом сказала она. – Издание новое, но обложка не изменилась. – Она достала из сумки небольшую красную книгу и протянула ее Коулу.

За все проведенные с Коулом годы я видел его и ранимым, и страдающим, и удивленным и – в редких случаях – потерявшим дар речи. Но я ни разу не видел его во всех этих четырех состояниях сразу, как было сейчас, когда он, застыв, вперил взгляд в эту книгу.

Я попытался понять, чем она примечательна. Книга была небольшого формата. Примерно пять дюймов на семь. С красной обложкой. На корешке было написано «Рим».

– Все хорошо? – спросил его я.

Коул не шевельнулся, только с трудом, словно ему было больно, сглотнул.

– Мне надо выйти, – проговорил он. – Джонни, я, наверное, открою еще бутылку вина или же…

Он начал вставать, но папа прервал его:

– Сядь. – Это был приказ, а не просьба. Мне не понравилось то, что он так груб с моим мужем, однако Коул безмолвно опустился обратно на стул.

Я потихоньку сходил с ума, поскольку не знал, что происходит, но требовать объяснений сейчас точно было не время.

Медленно протянув руку, Коул взял у матери книгу.

Он долго-долго смотрел на нее, съеживаясь с каждой секундой. Открывать ее он не стал, но держал, как талисман, стиснув в обеих руках.

– Я понятия не имел… – Его голос сорвался, и он, замолчав, прикрыл ладонью глаза. Я сел поближе к нему. Положил на его спину руку. Он сделал глубокий вдох, словно набираясь из моего прикосновения сил. И наконец посмотрел на нее. На его щеках, как и у нее, были слезы.

– О чем? – спросила она.

– Что ты в принципе обратила внимание.

Ее подбородок опять задрожал. Она поднесла кончики пальцев к губам и закрыла глаза. По ее щеками заструились свежие слезы, и она, не в силах говорить, просто кивнула.

– Мы должны были пробыть в Риме еще три дня, но я упросил его вернуться пораньше.

– Я знаю.

– Чтобы мы могли увидеть тебя.

– Знаю.

– А ты… – Его голос вновь оборвался, но это не имело значения. Что бы он ни пытался сказать, Грейс поняла все без слов.

– Милый, я знаю, – кивнула она. – И мне очень жаль. Я много за что обязана перед тобой извиниться, но об этом поступке я сожалею сильнее всего. Я подумала, что тебе стоит знать, что я понимаю, какую боль в тот день причинила тебе. И я прошу за это прощения.

Он снова закрыл ладонью глаза. Мне хотелось обнять его, но ему был нужен не я. Грейс встала. Пересекла комнату и опустилась рядом с ним на колени.

На этот раз Коул не уклонился от ее рук. Он не обнял ее, но позволил обнять себя. Они сидели, покачиваясь, их плечи дрожали, пока они оба в полном молчании плакали.

Я взглянул на отца, желая, чтобы кто-нибудь, наконец, объяснил, что за черт происходит. Отец улыбнулся мне – не самодовольно, но с облегчением, – и поднял свой винный бокал.

– Не знаю, как вы, а я бы выпил чего-то покрепче.

Я рассмеялся, а вслед за мной улыбнулся и Коул. Он высвободился из объятий матери – не отталкивая ее, но улыбаясь и по пути вытирая щеки.

– У меня есть бутылка виски, которая стоит побольше некоторых машин.

– Подойдет.

Коул отложил книгу в сторону и ушел на кухню, но через пару секунд вернулся назад. Вместо бутылки виски он держал в руке телефон, а его лицо сияло радостным возбуждением.

– Тейлор рожает!

***

Мы с Коулом, спотыкаясь, побежали к двери. К моему удивлению папа и Грейс не поехали с нами.

– Позвоните, когда все станет серьезно, – сказал мне отец.

– Она в больнице. Это, по-твоему, не серьезно?

Отец снисходительно улыбнулся и похлопал меня по плечу.

– Сынок, тебя ждет долгая ночь.

Как это часто бывало, он оказался прав. Но я из-за этого уже даже не раздражался.

В больнице выяснилось, что схватки у Тейлор еще слишком редкие – раз в семь минут. Мы сели в приемной и, каждый раз, когда видели медсестру, забрасывали ее вопросами о новостях. В конце концов она улыбнулась нам с той же веселой снисходительностью, которую предъявил мой отец.

– Почему бы вам не сходить к ней самим? Она просила передать, что не против.

– Но она же рожает! – выпалил я.

Медсестра рассмеялась.

– В жизни все не так, как в кино.

Так и вышло. Тейлор лежала в палате и смотрела между схватками телевизор. Одетая в больничную сорочку и накрытая простыней, которая прикрывала все необходимые места, она была подключена к множеству мониторов.

– Как ты? – немедленно спросил ее Коул. – Тебе что-нибудь нужно?

– Кроме того, чтобы родить? – Она рассмеялась. – Нет. Но вот Ларисса пришла сюда прямо с работы, и ей бы не помешало поужинать. – Это объясняло присутствие в палате молодой женщины в красном переднике вокруг бедер и с бейджиком на груди.

– Я схожу, – сразу вызвался Коул. – Только скажи, что принести. Гамбургер? Сэндвич? Если хочешь, я могу сбегать через дорогу за суши.

Ларисса покосилась на Тейлор, словно говоря: «А ты не шутила, когда описывала его», однако вслух сказала другое:

– Если вы побудете с ней, я по-быстрому спущусь в кафетерий.

– Но как же она без тебя?

Тейлор взяла Коула за руку.

– Врачи говорят, это продлится как минимум еще пару часов.

Когда Ларисса ушла, ее скрутила новая схватка.

– Пока не особенно больно, – сказала Тейлор, когда схватка закончилась, – но я начинаю думать, что естественные роды не для меня. Эпидуральная анестезия внезапно стала казаться мне величайшим изобретением в мире.

– Дорогая, проси у врачей все, что нужно. Гарантирую, на твоем месте я бы уже орал, чтобы меня обезболили.

– Вы не передадите мне пульт?

– Конечно, дорогая. Держи. Тут есть, бог знает зачем, раскрошенный лед. Никогда не понимал, какой от него прок. Может, дать тебе мармеладку?

– Спасибо, мне ничего не надо. Честное слово.

Чтобы Коул послушался? Как бы не так. Он хлопотал вокруг нее все двадцать минут до прихода Лариссы. Я подумал, что теперь нам надо уйти, но Тейлор продолжала держать Коула за руку.

– Останьтесь, если хотите, – сказала она. – Медсестры знают, что ребенок ваш, а не мой. Я с ними поговорила, и они знают, что делать.

Он улыбнулся и сжал ее руку.

– Я благодарен тебе, но едва ли ты хочешь, чтобы мы были здесь, когда ты… – Он показал на выпуклость ее накрытого простыней живота.

Тейлор рассмеялась.

– Я уже давно распрощалась со всей своей скромностью.

– Хорошо, дорогая, но если в какой-то момент ты захочешь, чтобы мы вышли, только скажи. Ничьих чувств ты не заденешь.

Мы сели. Коул с Лариссой у нее на кровати, а я на скамье у стены. Тейлор смотрела «Хэллоуин». Выбор фильма для родов показался мне странным, но то была ее вечеринка. Хотя она вряд ли уделяла фильму много внимания. Он, скорее, был способом отвлечься от схваток. Врач заходила к нам редко и не больше, чем на пару минут, что приводило Коула в бешенство.

– Ну и куда, интересно знать, она ходит? – на третий раз вспылил он. – Ее главной заботой должна быть ты!

– Сейчас здесь рожают еще четыре женщины, кроме меня.

– И у вас один врач? Ох, милая, если б я знал! – Он повернулся ко мне. – Сколько стоит вызвать сюда отдельного доктора?

– Откуда я знаю? Так вообще разрешается?

– Надо узнать.

Он повернул было к выходу, но Тейлор успела поймать его за руку.

– Прошу вас, не надо! Мне будет ужасно неловко!

– Но Тейлор…

– Все хорошо. Медсестры знают, что делать, и они заботятся обо мне.

Коула это не убедило, однако перечить ей он не стал. Я в кои-то веки был с ним согласен. Мне тоже казалось, что врачу следует уделять нам больше внимания, но вскоре я понял, что Тейлор права. Медсестры были на высоте. Они точно знали, что происходит.

Что до меня, то я был удивлен тому, как медленно продвигается дело. Никакой срочности или тревоги не ощущалось. Тейлор смотрела дурацкий ужастик, а ее схватки постепенно становились сильнее и чаще. Она начала волноваться, и даже мне было видно, что боли усилились, а периоды отдыха между схватками помогают ей все меньше и меньше. Прошло два часа с тех пор, как мы прибыли, и она была совершенно без сил.

– Сколько времени это продлится? – спросил я у медсестры, когда предоставился случай. Мы стояли поодаль, и Тейлор с Коулом нас не слышали.

– У первородящей? Сложно сказать. Может быть много часов.

– Когда мне стоит вызвать отца?

– Когда она начнет тужиться.

– А когда это случится?

– Когда полностью раскроется матка.

– Но…

Внезапно я почувствовал себя глупо. Как я мог дожить до своих лет и почти ничего знать о такой распространенной вещи, как роды? Медсестра улыбнулась мне прежней улыбкой – веселой и снисходительной – и похлопала меня по руке.

– Все будет хорошо. Не волнуйтесь.

Смирившись со своим невежеством, я снова сел.

Это была длинная ночь.

«Хэллоуин» закончился, и начался какой-то плохо сделанный сиквел. Схватки у Тейлор стали сильней. Периодически заходили медсестры, чтобы проверить раскрытие матки.

– Ну, – около часа ночи сказала одна из них, – вот и десять! Девочка, пора начинать!

Судя по всему, десять было волшебным числом. Активность в палате стала более оживленной. Но суматохи, однако, не наблюдалось. Медсестры были слишком опытными, чтобы паниковать. Они разобрали нижнюю часть кровати и усадили Тейлор так, как по моим ожиданиям она должна была сидеть всю дорогу – с поднятыми на специальных подставках ногами. Волнуясь и остро ощущая ее уязвимость и наготу, я держался ближе к ее голове, чем к ногам.

Пока я очень старался никому не мешать, в палату без церемоний зашла врач и села на табурет между ног Тейлор.

– Итак, Тейлор, с этого момента начинается настоящая работа. Ты готова?

По правде говоря, Тейлор выглядела так, словно находилась на грани слез.

– Нет, – всхлипнула она.

Врач, словно не услышав ее, улыбнулась и похлопала ее по колену.

– Хорошо. Я хочу, чтобы на следующей схватке ты начала тужится – изо всех сил, как тебя учили на подготовительном курсе.

О черт! Начинались потуги – то, что я ждал. Я неуклюже выхватил телефон, твердо уверенный, что откладывал звонок слишком долго, и папа пропустит появление ребенка на свет.

– Алло? – Его голос был сонным и сиплым. Очевидно, я его разбудил. Что было неудивительно, если учесть, который был час.

– Она тужится. Значит, все скоро случится?

– Мы приедем как можно быстрей.

Я положил трубку. У Тейлор только что закончились первые потуги. Ребенок не появился.

Я выдохнул. Было бы ужасно пропустить этот момент, потому что я разговаривал по телефону.

Через минуту она стала тужиться снова. Я ждал, практически не дыша, пока она старалась произвести ребенка на свет.

Ничего.

Ладно, подумал я. Все, вроде, спокойны. Паники нет. Я прикусил язык и дождался следующей схватки. Тейлор начала тужиться. Потом еще раз. И еще.

Ребенок по-прежнему не выходил.

Я забеспокоился. В кино роженицам обычно хватало трех-четырех потуг, разве нет? Что-то явно было не так. Возможно, врач просто разыгрывала невозмутимость, чтобы Тейлор не волновалась.

Снова пошли потуги. Мое беспокойство сменилось жалостью к Тейлор. В реальности роды были куда более долгими и выматывающими, чем их показывали в кино. Тейлор потела, ее волосы, обычно аккуратно причесанные, спутались и повлажнели, глаза налились кровью, а побелевшие губы стали сухими.

– Я не могу, – выдавила она между схватками. – Не могу.

Врача с медсестрами это ничуть не смутило. Они по-прежнему улыбались и поглаживали ее по руками и коленям.

– Можешь. Осталось совсем чуть-чуть.

Осталось совсем чуть-чуть.

Они повторяли это снова и снова. Осталось чуть-чуть. Но по мере того, как шли потуги и утекали минуты, я стал понимать, что для них эти слова значат не то, что для нас. «Тебе предстоит длинный путь, но мы не хотим, чтобы ты испугалась», – вот, что на самом деле имелось в виду.

Мне сообщили, что приехал отец, и я вышел встретить его в коридор, где, внезапно почувствовав себя маленьким, крепко обнял его. Я никогда еще не был так рад его видеть. Жаль, нельзя было занять у него чуть-чуть сил. Грейс, которая стояла поодаль, выглядела испуганной, но смотрела с надеждой.

– Это самая бесконечная ночь в моей жизни, – сказал я отцу, продолжая его обнимать.

– Так только кажется. Ты и оглянуться не успеешь, как все завершится.

– Вот бы здесь была мама. Я бы попросил у нее прощения за то, через что она прошла ради меня.

Он рассмеялся.

– Ты стоил мучений, сынок. И малышка будет их стоить.

Сзади открылась дверь.

– Папочка! Вам лучше бы подойти!

До меня не сразу дошло, что медсестра обратилась ко мне. Вернувшись в палату, я сразу понял: что-то переменилось. Раньше медсестры были спокойными. Они мягко подбадривали Тейлор, и все. Теперь они стали взволнованными. Но не встревоженными или испуганными. Скорее похожими на чирлидерш, ведущих обратный отсчет.

– Ну вот, – сказала одна из них. – Почти все!

– Вы говорите это уже целый час! – крикнула Тейлор.

Медсестра рассмеялась.

– Знаю, лапочка, но теперь я серьезно. Еще одна-две потуги – и все. Честное слово.

Медсестра, которая меня позвала, поймала меня за руку.

– Папочка, идите сюда. Вы должны быть готовы.

– Я не отец, – глупо проговорил я.

– Ну, это же вы перерезаете пуповину, да? Держите ее за ногу. Вот здесь. Да, вот так.

Все разворачивалось слишком стремительно. Тейлор предстала передо мной в таком виде, лицезреть который я в жизни не ожидал, и я надеялся, что никогда больше его не увижу. Коул стоял с другой стороны и держал ее за руку, но его глаза были направлены на меня.

– Видите? – спросил врач, показав на кружок волосатой розовой плоти посреди… ох, черт, волосатой розовой плоти. – Это макушка головки ребенка.

Мне не хотелось смотреть на бедняжку Тейлор с широко раздвинутыми ногами, но внезапно зрелище из непристойного стало волшебным.

– О боже, – потрясенно выдохнул я. – Тейлор, ребенок и правда выходит. Ее уже видно.

Коул сжал ее руку.

– Ты сможешь.

Она начала напрягаться, и я понял, что приближается новая схватка.

– Давай, девочка, постарайся! – сказала ей медсестра.

Тейлор закричала. Ларисса, помогая ей тужиться, всю схватку подталкивала ее вперед.

– Вот так! – крикнула врач. – Тужься, тужься, тужься!

И внезапно снаружи появилась головка малышки. Ее личико было красным и искаженным гримасой, которую в любое другое время я счел бы комичной.

– О боже! – воскликнул Коул, заглянув за колено Тейлор, чтобы увидеть ребенка. – Она, кажется, сердится, да?

– Стоп! – крикнула, приподняв голову, врач. – Дорогая, остановись. Возьми перерыв. Прежде чем она сделает свой первый вдох, нам нужно очистить ее дыхательные пути. – Медсестры ловко убрали из ее горла и носика слизь. – Так, Тейлор, все. На следующей схватке она появится целиком. Ты готова?

– Она готова, – хором ответили Ларисса и Коул.

– Тужься! – снова сказала врач. Тейлор, слишком уставшая, чтобы кричать, изо всех сил напряглась, и в следующую секунду малышка, розовая и мокрая, выскользнула в руки врача. Ее первый крик был жалким, сердитым писком, который быстро превратился в пронзительный вопль. Медсестры завернули ее. Одна из них хотела было положить ее Тейлор на грудь, но на полпути спохватилась и, сменив направление, передала новорожденную Коулу. Малышка, хоть и завернутая в пеленку, была скользкой и покрытой… я не хотел даже пытаться идентифицировать, чем. Я непроизвольно подумал: «Не испачкай рубашку!», но Коула, судя по всему, это волновало меньше всего.

От того, как он смотрел на нее, у меня перехватило дыхание.

Врач вложила мне в руку пару странных изогнутых ножниц и направила меня к пуповине. Я попытался ее перерезать, но меня так трясло, что пришлось подключить и вторую руку. Только тогда я смог сжать лезвия до конца. Затем нас с Коулом мягко подтолкнули к двери и увели в соседнюю комнату.

– Сейчас мы взвесим ее и оценим ее состояние по Апгару, – объяснила нам медсестра. – Обычно это делают в палате у матери, но усыновления – всегда случай особый.

Другая медсестра, улыбаясь, забрала малышку у Коула и начала ее разворачивать.

– Можете привести бабушку с дедушкой. И сделать фотографии, если хотите.

Оба предложения было уместными, но я не смог сдвинуться с места и перестать смотреть, как они взвешивают ее, проверяют и вытирают. Она была сморщенной, розовой, с клочком темных волос на макушке. И громко вопила, пока медсестры ворковали вокруг нее и смеялись.

– Все пальцы на ручках и ножках на месте, легкие тоже в полном порядке. Все, как положено.

Закутав малышку в пеленку, они вернули ее на руки Коулу. Он немедленно начал снова ее разворачивать, пока в воздух не взмыл сердитый маленький кулачок. Он прикоснулся к нему, словно осматривая ее крошечные ноготки.

– Смотрите, какие длинные у нее пальчики, – проговорил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Я никогда не видел его настолько счастливым. На него снизошло такое умиротворение и покой, словно вся его жизнь, все, что он делал и говорил до сих пор, было подготовкой к этой секунде. Ребенок в мгновение ока стал для него всем.

И для меня тоже.

У меня отказали колени, и я тяжело опустился на стул. На протяжении нескольких месяцев я был сосредоточен только на том, чтобы привести нас в этот момент, и еще поддерживал Коула, чтобы он сохранил рассудок, пока все это длится. О роли родителя я думал лишь мимолетно. Нет, я знал, что мы будем кормить ее, согревать, лелеять, оберегать…

Оберегать?

От невыполнимости этой задачи я чуть было не засмеялся вслух. Я посмотрел на нее, вопящую и крутящуюся у Коула на руках. Он тихо ворковал над ней, сияя и покачиваясь на носках. Она была крошечной и совершенно беспомощной. Как мы оградим ее от всех бед? Как в принципе такое возможно?

Охваченный слепым ужасом, я пошатнулся, и в моей груди стало тесно.

Нет. Не тесно.

Она стала пустой.

Из меня словно вынули сердце, и теперь оно лежало у Коула на руках в форме очень громко вопящей маленькой девочки с очень красным лицом. Я представил, как мы уносим ее домой, и впал в панику.

Я оказался неподготовлен. Взять под свою защиту столь уязвимое, столь невинное существо… что может подготовить к такому? Весь мир внезапно превратился в угрозу. Все леденцы, все до последней электрические розетки, все провода. Все машины, книжные шкафы и бассейны.

И то было только начало.

Потом она пойдет в школу. Будет падать с велосипеда, узнает, какими жестокими могут быть дети. И мы с Коулом будем переживать ее боль, как свою, – от каждого расцарапанного колена, каждой сломанной кости, каждого разбитого сердца. Мы будем с ней рядом, будем страдать вместе с ней, стремясь защитить ее, но зная, что это нам не под силу. Как у родителей получается выживать?

Но возврата назад уже не было. Как не было способа вернуть свое сердце, сделать его, как прежде, маленьким и несведущим, а потом надежно убрать на старое место в груди.

Крики малышки затихли, и Коул поднял глаза на меня.

– Хочешь ее подержать?

Ответить ему я не смог. Я знал, что должен взять ее на руки, но это подразумевало тот уровень обязательств, к которому я был еще не готов. Потому что это было последним шагом к тому, чтобы навсегда потерять себя и свое сердце.

Словно из ниоткуда возник мой отец. Взяв меня за плечо, он улыбнулся. В его взгляде было не только тепло и немного веселья, но и сочувствие.

– Страшно, да? – спросил он.

Я смог только рассмеяться над неадекватностью этого слова.

– Страшно? Я в ужасе. – Но и это слово было недостаточно сильным. Коул по-прежнему улыбался ей, а она сжимала один его палец в своем крошечном кулачке. Я снова повернулся к отцу. – Эта паника… она ведь пройдет?

Он покачал головой.

– Никогда. Джонатан, я ее чувствую даже сейчас. – Он коснулся виска. – Откуда, по-твоему, вся эта седина?

– Пап, я серьезно.

– Я тоже. – Он похлопал меня по плечу. – Могу сказать только одно: ты привыкнешь. – Он взял меня за руку и поднял со стула. – Идем, сынок. Пора тебе подержать свою дочь.

Мою дочь.

Если Коул и разделял мое беспокойство, то внешне он его не показывал. Он выглядел умиротворенным, передавая мне ее, уже спящую, на руки. Малышка вздохнула, причмокнув своим крошечным ротиком, и мой ужас частично прошел. Я почувствовал, что улыбаюсь.

– Она само совершенство, – проговорил я и к своему удивлению обнаружил, что плачу.

– Да, – согласился Коул и поцеловал ее в лоб.

– Но это совершенство все-таки нужно назвать, – сказал мой отец.

– Что ж. – Коул посмотрел на отца, потом на меня. – Кэрол, насколько я помню, мы исключили. Как и Элизабет. Может, назовем ее…

Но мне не пришлось даже думать. Я знал ее имя. Простое и одновременно глубокое, оно было с нами с самого начала пути и направляло нас к этому месту.

– Хоуп, – промолвил я. – Ее зовут Хоуп. Надежда.

Глава 10

За предшествующие месяцы я много раз представлял, как стою за окном детского отделения и смотрю на наше дитя. К моему удивлению, оказалось, что традиция раскладывать младенцев в отдельном помещении в маленькие кроватки ушла в прошлое.

– Обычно новорожденные остаются у матерей, – сказала нам медсестра, – но Тейлор этого не захотела, поэтому мы сделаем по-другому.

Нам выделили палату в родильном отделении – словно мы сами воспроизвели малышку на свет, – и сказали не стесняться почаще держать нашу дочь на руках. Но мы в уговорах на этот счет не нуждались.

Тридцать шесть часов спустя Тейлор и Хоуп выписали. Формально Хоуп отдали на попечение матери, но не было такого закона, который запрещал бы прямо на месте передавать ребенка другому, так что именно это Тейлор и сделала. Конечно, это было несколько необычно, и я чувствовал себя так, словно тайком ворую конфеты из банки, но Тейлор, передавая нам нашу малышку, не колебалась. И Хоуп Николь Фентон прибыла домой раньше, чем мы ожидали.

Коул был счастлив тихим, блаженным счастьем. Он часами держал ее на руках, баюкал и делал сумасшедшее количество фотографий. Томас просил нас немного повременить с радостью – в конце концов, в распоряжении Тейлор было еще полтора дня на то, чтобы передумать, – но его благонамеренные предупреждения не пригодились. Спустя ровно семьдесят два часа после появления малышки на свет все стало официально.

Мы стали родителями.

Не бывает надежды без страха и страха без надежды. Эти слова верны сейчас не меньше, чем раньше, но мой отец в который раз оказался прав.

К этому привыкаешь.

***

14 февраля

От Коула Джареду

С Днем всех влюбленных, сладость. Надеюсь, ты и твой большой, очаровательно ворчливый коп запланировали на вечер что-нибудь эротичное.