Страна возможностей

Пролог

Эту книжку (назвать книгой не поворачивается язык) я закончил в начале 2016 года. С тех пор прошло два года: я долго откладывал, боялся публиковать, был занят непонятно чем. Впрочем, сейчас я рад такой задержке: двух лет хватило, чтобы медленно исправить все ошибки, вырезать сомнительные и просто совсем плохие эпизоды и внести прочие коррективы.

У покойного Горчева есть хороший текст о том, что есть вещи, от которых ты получаешь удовольствие. За них обязательно будут платить, только нескоро. А платить по счетам, за воду, газ и еду нужно уже сейчас. Тогда ты начинаешь заниматься скучной ерундой, делаешь все плохо, и все тобой недовольны, сам страдаешь и других мучаешь, и денег хватает только на воду, газ и сигареты. Мечтаешь, что будешь заниматься приятными для себя делами после работы, но и это обман, не получается. Оказывается, что после работы ты можешь только пиво пить.

«И тогда, — писал Горчев, — „надо что — то решать“».

В любом городе есть тысячи людей с такими же проблемами: студентов, бегающих с работы на работу в ожидании чего-то лучшего, или ребят, которые просиживают дни в офисе, все еще мечтая когда-нибудь стать известными музыкантами или актерами. Эта книжка про них всех.

Надеюсь, что когда-нибудь ученые найдут способ, как можно не есть и не платить за газ и воду, чтобы мы все наконец могли спокойно заниматься тем, что нам по-настоящему нравится.

Летние каникулы 2008

Я стою с лопатой в руках в темном сыром подвале. Под ногами горы опилок. Над головой тускло светит лампочка. Как я тут оказался?

— Тебе уже четырнадцать…

— …и пора думать, чем ты вообще будешь в жизни заниматься…

— …потому что экзамены, сам понимаешь, не заметишь, как начнутся…

— …а там и университет…

— …чем ты собираешься заниматься в жизни? Тебе нужно уже решать, мы тут не подскажем.

— Потому что мы с папой не вечные, придется когда-нибудь и нам помогать.

— И надо начинать работать уже, трудовую книжку заводить. Паспорт ведь ты уже получил.

— Лето у тебя все впереди, собираешься в компьютер три месяца играть?

— Слушай, это серьезно. Мы хотим с папой, чтобы ты нашел себе работу.

Я перестал смотреть в стол и поднял голову.

— Я все понял. Можно мне идти?

Когда мне было семь лет, мои родители купили большой участок земли с домом. Отец сразу же взялся за ремонт, наняв людей и начав латать, копать, укладывать, пилить, жечь, рыть, закапывать, утеплять, сносить, забивать, резать и варить. Передвигались стены, потолок менялся местами с полом, вырывались ржавые трубы и укладывались свежие, выкорчевывались старые деревья и сажались новые, грузовики не успевали увозить на свалку строительный мусор. Дом превратился в полигон, и нормальная жизнь заняла в нем второе место, уступив вечной стройке. Мы спали в комнатах, где месяцами не было обоев, и ели в комнате, где не было ничего, кроме голых серых стен и шумящего в углу телевизора. Если я не играл в компьютер или не делал уроки, то помогал отцу. Рабочие мозоли на моих руках появились еще до десяти лет. Я таскал кирпичи, заливал бетон, носил бревна и возил телеги с песком и щебнем, пилил и красил. Отец научил меня, как забивать гвозди и вытаскивать их гвоздодером, как правильно распилить бревно и как мешать бетон, еще до того как я окончил начальную школу.

Лето я не любил. Потому что с его наступлением на участке начинает расти трава, которую мы скармливаем кроликам — грызунам, что дрожат в темных клетках отцовского сарая. Это значит, что каждый день нужно вставать рано (или не рано — смотря во сколько планируешь закончить) и собирать два ведра с травой, да так, чтобы битком. Отец, будучи человеком опытным, делал это серпом за две минуты, а мне серп не доверял, и у меня уходило несколько часов. Два плотно набитых ведра травы стали моей ежедневной головной болью: ни уйти к друзьям, ни поиграть в компьютер до выполнения этой работы не разрешалось. Я ненавидел эти пластиковые ведра. И, что самое страшное, трава на участке растет медленнее, чем ее едят, гораздо медленнее. А выходить на район страшно: там, как рассказывали мне родители, обитают алкоголики, наркоманы и бродячие собаки, что что было полной правдой. Но страшило меня не это, а то, что другие дети увидят меня за такой работой — и клеймо колхозника навсегда останется у меня на лбу. День за днем уходил на сбор корма для кроликов, которых я даже не ел. Если не успевал к вечеру или ленился, то приходилось тяжко. Отец не любил смотреть, как другие прохлаждаются, — ведь сам-то он работал целыми днями.

Главная пешеходная улица Челябинска, улица Кирова, жителями почему-то называется Арбатом. Хотя даже до пошлого московского Арбата ей далеко: она в два раза короче и уставлена бессмысленными провинциальными бронзовыми фигурами. Здесь, например, застывший в бронзе нищий собирает мелочь, чуть дальше — городовой, а пройдите немного — и будет сидеть с гитарой Александр Розенбаум, а ближе к концу улицы — Пушкин на лавочке. С этими персонажами все фотографируются, обнимаются и трут им на счастье разные места. Два книжных, несколько магазинов одежды, всегда несколько гитаристов-попрошаек, пара-тройка салонов связи и, конечно, бары — добро пожаловать на челябинский Арбат.

Говоря про бары: тут же недавно открылась пивнуха в рыже-черных тонах, названная лаконично «ЧПЗ» — Челябинское пивное заведение. Юмор, видимо, в том, что главный производитель города — это ЧТЗ, Челябинский тракторный завод. Дешевое пиво, гренки, креветки, футбол, летняя веранда, на которой можно тянуть пивко под лучами заходящего июльского солнца, — все как у людей. Ну а мне нужна работа.

Я спустился в темный подвал и нашел дверь с надписью «Администрация».

— Тук-тук, — сказал я, постучав в открытую дверь.

В маленькой каморке сидела худощавая женщина лет тридцати с выжженными белыми волосами. На столе лежала пачка тонких сигарет и несколько мелких купюр.

— Здравствуйте, вам помочь?

— Здрасте. Ну, вообще да. Вам случайно не нужны официанты?

— Я не знаю даже. А сколько лет тебе?

— Четырнадцать уже.

— Паспорт есть? А родители отпустили?

— Ох, ну да.

— Наверное, нам нужны официанты. А еще нужно разрешение от родителей и справка о разрешении работать. Знаешь, приходи к нам через неделю, а? Я тебе тогда точно скажу, нужны или нет. И оставь свой номер, позвоним, если что.

— Ну ладно, до свидания.

Я записал свой номер на бумажке, попрощался и выбрался из подвала на поверхность, к свету. У входа курила молоденькая официантка в фартуке. День только начинался, лениво жарило солнце. Целый свободный день и даже целая неделя. Можно вообще ничего не делать. Я позвонил друзьям, и до вечера мы шатались по дворам, пили коктейли и пинали мяч. Потом сел на последнюю маршрутку, стоя доехал до дома, поел и всю ночь играл в компьютер. Прекрасный день, который ничем не был омрачен.

Дни шли. Мы гуляли, болтались без дела, зависали с девчонками, скидывались мелочью на пиво и коктейли в банках, которые потом заедали жвачкой, семечками и самой обычной травой, перед тем как пойти домой. Так завершилась эта неделя.

— Так что там с этим баром, куда тебя обещали официантом взять? — жуя, спросил отец за ужином и даже убавил звук телевизора.

— Мне ничего не обещали. Сказали через неделю зайти.

— И когда эта неделя кончится?

— Сегодня понедельник?

— Красиво живешь. Завтра.

— Ну, значит, завтра. Дайте мне денег на проезд.

На следующий день в баре никого не оказалось, администрация в лице той блондинки куда-то ушла. И в следующие дни там тоже никого не было. Я просто приезжал, стучал в дверь и, пожав плечами, уходил гулять. «Ну что ж, — думал, — в следующий раз». А вечером что-нибудь выдумывал или честно говорил, что весь день прогулял. Денег не было — только 50 рублей, что я брал на проезд. Питались мы с друзьями, стреляя деньги у бездельников побогаче либо доедая за другими в «Макдоналдсе».

Спустя еще неделю говорить о своих неудачах в трудоустройстве стало уже как-то неловко.

— Что с работой? — прозвучало опять за ужином.

— Ничего. Там либо никого нет, либо меня просят еще подождать.

— Ты вообще туда ходишь или просто нас дуришь?

— Да не был он там, конечно.

— Мы даем тебе деньги, чтобы ты доехал, получил работу и вернулся обратно. 50 рублей в день. На что они уходят? Чем ты занимаешься весь день?

— Гуляю.

— У тебя же денег нет. Где ты ешь?

— Ну, в «Макдоналдсе» иногда.

— На что?

— На деньги.

— Это разговор двух идиотов. Где ты берешь деньги?

— Ну, мы стреляем там.

— Что это значит? В смысле стреляешь?

— Ходим по людям и стреляем мелочь.

Отец положил вилку.

— Ты что, побираешься?

— Нет! Так все у нас делают, ни у кого денег нет.

— Ни у кого нет, но у кого тогда стрелять?

— У тех, у кого все-таки немного больше.

— Мама родная… — Отец закрыл лицо руками. — Сын побирается, до чего я дожил.

— Ты просто утрируешь, мы не побираемся, а просто… просим. Так, ладно, спасибо, но я наелся.

— Мы тебя не отпускали.

— Мне это не требуется.

— Дурак ты просто.

— Приятного аппетита.

Я сел в комнате на кровать. Хотелось убежать, да некуда. Лучше бы я и правда нашел эту работу, меньше бы тут сидел. Может, уснуть сейчас, чтобы все пропустить? Тут открылась дверь.

— Завтра я звоню Кольцову, у которого деревообрабатывающий цех на заводе, и ты идешь к нему работать грузчиком. Есть вопросы?

— Какие уж тут воп…

Дверь закрылась, и еще долго слышалось ворчание за стеной. Так я нашел первую работу.

Шесть утра. Мама включает свет, и тот режет глаза.

— Подъем, — стараясь улыбаться, пропевает она, — первый рабочий день, ура!

— Ура.

Утренние оладьи не лезли в горло. В телевизоре гундел Сергей Дружко из «Необъяснимо, но факт». Как они такое показывают в такую рань? Неудивительно, что у всей страны едет крыша.

— Я бы поела на твоем месте, еще успеешь проголодаться.

Мы едем на рассвете вдоль бесконечного забора из красного кирпича, который отделяет бескрайнюю территорию ЧТЗ от остального мира. В одних местах забор поврежден или даже пробит насквозь, в других на нем увековечены признания в любви или, наоборот, угрозы или оскорбления. Завод, этот город в городе, просыпается, пыхтя трубами, вдалеке включаются лампы в помещениях цехов, проходные впускают в свои пасти людей и никого не выпускают до конца рабочего дня.

Мама паркует машину у входа.

— Сегодня я тебя провожу. Завтра тебе придется уже самому добираться. И, пожалуйста, не обижайся на отца, просто пойми.

— Хорошо.

Мы прошли через турникеты и переход, стены которого были выложены пожелтевшей плиткой. Вместе со строем серых лиц, спешащих на работу, мы с мамой прошли через блоки заброшенных и еще не начавших работу зданий и наконец добрались до нужного цеха. Несколько помещений, стоящих на отшибе всей этой огромной территории; внутри тянутся ленты, по которым едут опилки и сваливаются в огромные воронки, падают сквозь них на землю и образуют желтые горы. Сильно пахнет свежеспиленным деревом и лаком. Там, где почва еще не совсем отравлена, растут жесткие, грубые сорняки — другие растения здесь просто не выживут.

Даже в кабинете у начальника пахло деревом. Там было чисто и по-советски просто: портрет Путина на стене, стол со стеклом на крышке, календарь, телефон, толстый блокнот. Сквозь древесный запах немного пробивался запах духов Kenzo — их очень любят местные начальники. Сам Кольцов — свежий и чистый мужчина лет пятидесяти — был одет в светлые брюки, в которые заправил рубашку, и не выпускал из рук барсетку. Хорошо учился, наверное, был пионером, потом арендовал у завода кусок земли и открыл здесь цех. Лет сто назад был бы, наверное, кулаком.

— Ну, привет. Как, готов работать?

— Если бы еще поспал, то смог бы ответить вам увереннее.

— Что поделать, привыкай. Ну, у тебя и помощь будет, мой племянник, Кирилл. А с Пашей и Андреем ты еще успеешь познакомиться. Как Кирилл придет, оформим вас в смену, а потом начнем работать.

Солнце поднималось над заводом, начинался рабочий день.

Племянник начальника был долговязым носатым парнем с вьющимися волосами, которые с утра он старательно укладывал назад, и уже к обеду они приобретали форму шапки. Начальство выдало нам перчатки и секаторы, чтобы постричь сорняки на территории. Мы копались в грязной земле, в которой как-то что-то смогло вырасти, и вырезали все живое. Жизнь сопротивлялась как могла, щипалась и обжигала колючими стеблями, от которых на руках вздувались волдыри. Кирилл к такому не привык, постоянно пыхтел и вздыхал. Мне же в первый раз начали платить за то, что дома я делал каждый день бесплатно — рвал траву. Неподалеку укладывали в грузовик огромные стволы деревьев: позже их освежуют и распилят, и станут они ящиками для овощей, табуретками или могильными крестами.

Закончили мы к середине рабочего дня, сложили поверженные сорняки в мешки и выкинули на черном пепелище. Тут как тут появился начальник.

— Ну что, работнички, справились? Смотрите, Андрей и Паша сейчас будут разгружать грузовик с бревнами, идите к ним, помогите.

— Бли-и-ин, — протянул Кирилл, плетясь к грузовику.

Андрей и Паша были братьями. Оба были с задержкой развития и в свои двадцать пять лет соображали и общались на уровне пятнадцатилетних. Но им нравились мои шутки, что не могло не радовать.

— О-о-о, парни, здарова! — крикнул Паша и протянул руку в замызганном рукаве. Он был ниже своего брата, но, как и у Андрея, лицо у него было в грязи, пыли и немного в соплях.

— Давайте, залезайте в кузов, а мы с Андрюхой будем принимать.

— Блин, Паш, — протянул Андрей, — может, мы будем подавать?

— Ты дурак? — прошипел брат в ответ. — Принимать же проще.

Ссутулившись, мы с напарником взялись за дело, хватая бревна и подавая их братьям вниз. Солнце палило сверху, и пот струился под грязной робой. Руки саднило. Минут через сорок грузовик был пуст.

— Все, вылезайте, сейчас еще подвезу, — сказал водитель.

Андрей и Паша о чем-то спорили внизу.

К обеду я вернулся домой, сбросив в ящик вонючую форму.

— Ну, работник, — хитро улыбаясь, спросил отец, — как первый рабочий день?

— Никаких открытий.

День шел за днем. Вставать в шесть со временем стало проще. Я приучился вести себя так, чтобы время шло быстрее (для этого, например, нужно было не смотреть на часы, больше слушать музыку и стараться не думать вообще), и понял, где ходить, чтобы начальник не привлек к работе. Изображать деятельность тоже нужно уметь.

Так прошла неделя или две. Я вставал, завтракал, смотрел с утра «Необъяснимо, но факт», по дороге думал о призраках и гномах, лысине Сергея Дружко, на проходной показывал пропуск, шел в рядах других работяг, надевал перчатки, выполнял задание, терпел тупую рожу Кирилла. Самое неправильное, что можно делать в ситуации, когда работа неизбежна и до конца рабочего дня еще долго, — думать о том, зачем ты вообще здесь и зачем ты это делаешь. Просто делай — и все. Будешь много думать — с ума сойдешь.

А потом позвонили с неизвестного номера. Жизнь научила в таких случаях не отвечать, но в этот раз я зачем-то изменил принципу.

— Роман?

— Да.

— Вам звонят из бара «ЧПЗ», вы оставляли свой номер. К сожалению, у вас такой возраст, что работу официанта мы предложить вам не можем.

— Я почему-то так и подумал.

— Но мы ищем промоутеров.

— А вечерняя смена есть?

— Да, после обеда.

— Тогда я заеду к вам завтра поговорить.

Так я устроился на вторую работу. Рыжий менеджер с козлиной бородкой выдал мне оранжевую футболку с логотипом «ЧПЗ», в которой тело сильно потело и не хотело дышать, и пачку флаеров. Каждый флаер — в виде сторублевой купюры.

— Правила такие: флаер — это возможность получить второе пиво бесплатно после покупки первого. Одно пиво — один флаер. Ты должен говорить следующее: «Приходите в бар „ЧПЗ“, второе пиво с флаером бесплатно». Сможешь повторить?

— Приходите в бар «ЧПЗ», второе пиво с флаером бесплатно.

— Молодец. Вперед.

Теперь после работы на ЧТЗ я приходил работать в «ЧПЗ». С утра таскал бревна и опилки, а после обеда ехал в центр, надевал футболку цвета «Фанты» и шатался по центру, бормоча:

— Приходите в бар «ЧПЗ»… Второе пиво с купоном бесплатно… В баре «ЧПЗ» акция… С купоном бесплатно пиво второе… Второе пиво бесплатно с купоном в баре «ЧПЗ»… «ЧПЗ» пиво бесплатно второе…

Иногда мужики вставали в очередь за этими купонами, а иногда был полный голяк, и тайком я выбрасывал купоны в урны.

— Че это? — спрашивали меня на улице.

— Это флаер. С ним вам второе пиво дадут бесплатно.

— А первое надо купить?

— Ну, вообще да.

— Не наеб?

— Нет.

— Ну смотри мне. Дай два купона, а?

Раздав купоны, на закате я возвращался домой. Летние каникулы продолжались.

Дождь лил как из ведра уже который день подряд. Тучи затянули небо, землю под ногами размывало, и черви, выползшие из жирной земли, тут же погибали под ботинками. Я вошел в цех, где сильно пахло мокрыми опилками и сыростью, и стряхнул с себя воду. Начальник тут же меня и поймал.

— Ты пришел? У нас затопило подвал, побежали.

— Доброе утро, кстати.

Это плохо, когда у тебя бизнес по производству деревянных изделий и тебя топит. Кольцов это понимал и согнал нас ни свет ни заря на работу. Маленький подвал и правда залило по колено: почти ушли под воду свежесколоченные ящики, табуретки и могильные кресты. Андрей и Паша пожали мне руку при встрече. Дождевиков на них не было, и они промокли почти до нитки.

— Вот это пипец, Ромыч. Держи ведра, на, щас будем черпать!

В полусогнутом состоянии мы черпали мутную воду железными тарелками, кастрюлями, плашками, сливая в ведра. Со временем она сдалась и отступила. Подвал был чист. Дождь тем временем продолжал бить по крыше.

На часах не было и восьми утра. Андрей с Пашей потащили ящики и кресты в сушильню — мрачную темную комнату, где у огромных батарей сушились доски и пахло древесной смолой.

Не успели мы толком перевести дух, как нам дали две огромные лопаты и сослали в другой подвал — сырой, темный и душный. Наши ноги утопали в сырых опилках, а над головой тянулись старые трубы, через стены двигались широкие черные ленты, по которым опилки направлялись в воронки. Опилки нужно было сбрасывать на ленты и расчищать пол.

Вот как я тут оказался.

Мы посмотрели друг на друга и молча всадили лопаты в горы опилок под ногами. Желтый свет лампочки над головой тускло освещал подвал, стоял запах дерева и пота. Через час работы мы сбросили футболки, перестав чего-либо стесняться. Пот стекал по лбу и щипал глаза. Руки ныли, а опилки все никак не кончались. Работая, потихоньку начинаешь понимать, как и сколько положить на лопату, чтобы было не так тяжело, и как правильно согнуть руки в локтях, чтобы снизить напряжение, — такая себе математика. Кидаем на ленту это говно, оно уезжает куда-то за стену, тяжело дышим, и ни слова не прорезает тишину.

На секунду я откладываю лопату.

— Ладно, — говорю я, — а тебя дядя на нормальную работу устроить не мог?

— Не знаю. Предложил мне вот так на компьютер зарабатывать.

— Ты хотя бы сам сюда пришел.

Ближе к обеду закончили. Пол был очищен, а мы провоняли деревом и потом. По грязным ступенькам мы поднимались наверх, глубоко вдыхая свежий воздух. По пути я задел локтем гвоздь, торчащий из стены. По руке размазалась кровь.

— Еще не хватало от заражения крови у твоего дяди на работе помереть.

— Я все слышу.

— А я знаю.