Страницы философии. Опыт ХХ столетия

Это означает, что мне не воздастся должное; мое существование будет погружено в «несправедливое знание обо мне всех других и мира, а также и мое «самонепонимание» Я не открыт самому себе. Чем более я познаю мою субъективность, тем более она остается скрытой для меня. Я ведом богу, он все знает обо мне как о субъекте. Ему нет нужды объективировать меня с целью познания. Если бы меня бог не знал, то я был бы никому неведом, никто бы не знал меня в моей истине.

Познать другого при помощи разума невозможно. Эта не возможность «взламывается» через любовь. Она -- непреходящее удовольствие, или более или менее интенсивная эмоция, любовь представляет собой радикальную тенденцию и врожденное основание, заключенное в самом бытии.

Маритен сопоставлял позиции и возможности атеистического философского экзистенциализма и христианской его разновидности. Он не верил, что в процессе эволюции философской мысли христианский экзистенциализм сможет подняться выше второстепенного места и сокрушить исторический порыв, который дает сегодня атеистическому экзистенциализму широкую власть над умами. Это многолетняя традиция, уходящая корнями в наследие Декарта. Однако эта власть эфемерна. Атеистическая трактовка существования, оторванного от бога, абсурдна, хотя такого рода экзистенциализм занимает свое место в универсуме духа и обладает разработанной метафизикой условий существования человека.

Философия приняла на себя роль уникального высшего знания, заменяющего теологию. При этом философия в течение трех столетий освоила наследие и бремя богословия, и ее великие современные системы лишь внешне свободны от теологии, что столь очевидно проявилось в философии Гегеля. Две противоположные философии: рационализм и иррационализм «развиваются в свете отрицания теологии, по отношению к которой они остаются ancillae (зависимыми)» Маритен Ж. Краткий очерк о существовании и существующем, с. 251-252..

В неотомизме проблема соотношения содержания, функций философии и религии - одна из центральных. Маритен считал, что автономия философии была установлена Фомой Аквинским в принципе. После него обстановка изменилась. Философский империализм великих мыслителей, которые пришли после Декарта, скомпрометировали философию, лишили ее автономности. Так, учение Лейбница о монадах есть не что иное, как метафизическая интерпретация учения об ангелах; мораль Канта -- переложение десяти христианских заповедей; позитивизм Конта пришел к религии человечества; панлогизм Гегеля был направлен на погружение мирового духа в абсолютном разуме. В роли теологов современной атеистической философии выступили Фейербах и Ницше.

Таким образом, имеется странная аналогия между современной эпохой и ХII в. Обрести собственную автономию не только в принципе, но и фактически философия сможет лишь благодаря Аристотелю и Фоме Аквинскому. Философия не станет подлинно автономной, если она не признает важность существования и ценность теологии и своей вторичности по отношению к превосходящей ее божественной мудрости, на чем настаивал Аквинат. Он провозглашал внутреннее превосходство теологической мудрости над метафизической мудростью. В этой сфере ничего нельзя сделать, ибо она независима от нас. Уважая ее, мы спасаем все ступени каждой из форм познания.

С неотомистских позиций Маритен доказывал высокий рационализм философской системы Фомы в сочетании с ее нравственностью, благоразумием, перспективами на вечные предначертания. А Декарт и вся рационалистистическая философия с тех же позиций проводит линию «непреодолимой враждебности между интеллектом и тайной», и здесь, без всякого сомнения, кроется глубинный источник крайней бесчеловечности, базирующийся на рационализме цивилизации».

Неотомизм, по Маритену, наследует не идеи Гегеля, который все разъединяет и сводит к состоянию борьбы и к единству противоположностей, в котором отождествляются Бытие и Небытие. Гегелю противостоит Фома Аквинский, в учении которого признаны свойственные им места и права: природа и благодать, вера и разум, теология и философия, добродетели, мудрость и наука, метафизика и этика, мир познания, поэзии и мистики. Гуманизм исходит из того, что «для человека и его мысли мир всегда есть победа над раздором, а единство -- цена выстраданного и преодоленного разлада».

В рамках неотомизма самостоятельные, критического характера позиции занимал выходец из Польши, профессор Фрибурского университета (Швейцария) Ю. Бохеньский (1902-- 1995). Он автор ряда работ, в том числе по философии религии, истории философии, логике, советологии. Представляет интерес его необычная для философа книга -- словарь терминов «Сто суеверий». В ней изложено авторское понимание многих актуальных понятий общественных наук, догматов политики, идеологии, религии Миголатьев А. А. Ведущие течения современной западной философии//Социально-гуманитарные знания- 2002. -№2 - с.95-96.

Так, философ указывал на то, что в религии накопилось множество предрассудков и заблуждений. Предупреждая их, он в религии выделял способы поведения (обряды и др.), сакральный язык, религиозные чувства и совокупность взглядов. Последнее или «кредо» -- «центр и основа целостности той или иной религии» Бохеньский Ю. Религия. Сто суеверий. Пер. с польск. М., 1993. с.149 Помимо этого в религии выделялись отношение к святыням, богу и божественным ценностям; экзистенциальные проблемы (смысл жизни и др.); моральные предписания, мировоззренческие проблемы (картина мира и др.). К наиболее распространенным религиозным предрассудкам были отнесены смещение религии с магией; сведение религии к обрядности, заклинаниям и ее отдельным составным частям; отождествление религии с наукой.

Бохеньский полагал правомерным говорить и писать о христианской философии как исторически возникшей системе взглядов. Однако было бы предрассудком считать, что христианская философия должна обосновывать утверждение о существовании бога, бессмертии души о свободе воли и т. д. философия, по определению, не зависит от какого-либо мировоззрения и она не может служить обоснованием христианских догматов». Тем более поразительно, что сторонники такой философии ссылаются на Фому Аквинского, который «первым провел четкое разграничение веры и науки и, следовательно, отделил веру от философии» Бохеньский Ю. Религия. Сто суеверий. Пер. с польск. М., 1993. с.165.

Для понимания того, что представляет собой неотомизм в интерпретации Бохеньского, важно иметь в виду, что он отнес к суевериям и предрассудкам многие положения современных философских течений, которые служат теоретической и общеметодологической базой католической доктрины ХХ в. Так, «заблуждением» была объявлена герменевтика в ее трактовке. Вероятно, самый распространенный сегодня предрассудок - гуманизм, когда человека пишут с большой буквы. Это настоящее идолопоклонство. «Демократию вообще невозможно определить - насколько здесь все запутано». Психоанализ нельзя считать научным мировоззрением. Это «очередной предрассудок, ибо такого мировоззрения нет и быть не может». Само понятие «является недоразумением. В действительности экзистенция - это «абстракция». Таким образом, рассуждения об экзистенции есть не что иное, как предрассудок» . Отстаивая идеи схоластической системы взглядов, созданной Фомой Аквинским, швейцарский философ резко выступил против пренебрежительного отношения к схоластике как таковой. По его мнению, она «относится к наиболее ярким эпохам в развитии философской мысли. Это время блестящего расцвета логики, онтологии, философии языка, философии человека (антропологии) и других философских дисциплин». Тем самым и неотомизм имеет глубокие традиции развития религиозной и социально-философской мысли в Европе, развивавшейся в течение нескольких столетий Бохеньский Ю. Религия. Сто суеверий. Пер. с польск. М., 1993. с.167.

Томизм в XX-XXI веке

Что происходило с томизмом в XX-ХХІ веке? Какое место занимает томизм в наши дни? Из-за противоречивости оценок дать ответ на эти вопросы довольно сложно.

"Вплоть до II Ватиканского собора (1962-1965) неотомизм выступал как единственная философская основа не только теории бытия и теории познания, но и социального учения официального католицизма, - говорится в книге "Основы религиоведения" "Основы религиоведения", стр. 301.. - Однако уже на первых сессиях собора многие теологи отмечали, что неотомизм стал тормозом на пути католицизма к обновлению. Церковь, доказывали они, поддерживая неотомизм, отрезает себе пути к использованию других, более дееспособных и современных философских систем".

И далее, - "Внутрицерковная критика неотомизма, как правило, ведется с целью очищения его от всего анахронического и обогащения элементами других философских систем. В результате тот неотомизм, который существует ныне и признается официальной церковью, есть только "ассимилирующий неотомизм", то есть активно воспринимающий и приспосабливающий к потребностям католицизма идеи экзистенционализма, феноменологии, позитивизма и даже некоторые философские положения марксизма. Отдельные элементы указанных философских направлений можно обнаружить, в частности, в последних энцикликах папы Иоанна Павла II."

Из этих двух выдержек следует, во-первых, что первая серьезная оппозиция неотомизму внутри католической церкви проявилась в 60-е годы, на II Ватиканском соборе, и, во-вторых, что неотомизм продолжает существовать в наши дни под тем же названием, но приспособлен к новым потребностям путем наполнения новым содержанием.

А вот замечание в связи со II Ватиканским собором, которое содержится в статье Лобковица "Что случилось с томизмом?" Н. Лобковиц, "Что случилось с томизмом?" - Вопросы философии, № 1, 1997, стр. 99.:

"Во-первых, томизм отнюдь не был в центре внимания собравшихся в Ватикане Отцов … во всех шестнадцати текстах, принятых Ватиканским Собором, Фома упоминается только дважды.

Во-вторых, томизм, по всей видимости, тихо скончался непосредственно после собора, или даже, скорее, еще во время его заседаний, а значит, не вследствие принятых на нем решений. Такие важные центры томизма, как Ле Сошуар под Парижем или Ривер Форест под Чикаго, не просто прекратили прием студентов, но и продали свои библиотеки. Были закрыты важнейшие периодические издания. Семинарии и богословские факультеты университетов внезапно прекратили изучение и преподавание Аквината. В Англии в конце 60-х годов можно было приобрести превосходное собрание лучших текстов Фомы и его комментаторов буквально за гроши - все букинисты были ими забиты.

Это было частью общего "послесоборного" кризиса католической церкви, который был в первую очередь кризисом священства и старых монашеских орденов, таких как Доминиканский и Иезуитский. В то время даже самые правоверные и крупнейшие исследователи, такие, например, как о. Шеню, написавший лучшую книгу об историческом контексте биографии Аквината, оставляли свои ордена, а часто даже и Церковь.

Последствия кризиса ощущаются по сей день: целый ряд крупных когда-то исследовательских центров религиозных орденов вынуждены либо закрываться, либо пытаться инкорпорироваться в более крупные учреждения, поскольку ордена больше не находят в своих рядах достаточно преподавателей, исследователей и издателей. С последствиями этого кризиса связано множество нынешних проблем, например, католических университетов".

Таким образом, речь идет уже не об "ассимилирующем томизме", а о закате томизма как такового - выражение, которое часто используется в статье. Но если говорить о закате, чем он вызван?

"В одном отношении II Ватиканский собор действительно способствовал закату томизма, - замечает автор. - Но это связано не столько с философией, сколько с богословием. Если вы прочтете главный документ, принятый собором, Lumen gentium, у вас останется впечатление, что святые отцы хотели бы, чтобы наша вера основывалась больше на Писании, чем на систематическом богословии. Это важная смена парадигмы. … Если смотреть на историю томизма с точки зрения экклесиастической внутрицерковной, то погубило его не влияние современной философии, а возврат к Писанию и новое открытие патристики". Впрочем, объяснить упадок томизма только внутрицерковными переменами было бы слишком просто, - продолжает автор статьи.

Другое обстоятельство, доставившее, по словам автора, немалые трудности томизму - историческое исследование Средневековья, во многом обязанное энциклике Aeterni Patris Льва XIII. "Чем больше мы узнавали о самом Аквинате и его времени, тем труднее становилось для нас принять концептуальные рамки, в которых двигалась его мысль, как вневременные и единственно возможные для данной философии. … мы, конечно же, замечали трудности, связанные с его учением о материи и форме, с его доньютоновской теорией движения, даже с самими его понятиями сущности и природы, которые так трудно было принять человеку, знакомому с теорией эволюции".

Не соглашаясь с этими доводами, но и не пытаясь их опровергнуть, можно заметить лишь, что после чтения статьи остается ощущение, что ее писал человек, который, столкнувшись с засильем одного учения и не принимая его для себя, хочет сказать, что есть много других доктрин, на которые стоит обращать внимание: "… то обстоятельство, что томизм перестал быть для нас, католиков, обязательной философией, облегчает для нас исследование его именно как философа. Чтобы быть правоверным католиком, больше необязательно быть томистом…". Или такое утверждение: "Альтернативная точка зрения, которую молчаливо предполагают томисты, заключается примерно в том, что философия достигла высочайшей точки своего развития в тот или иной момент в прошлом, в творчестве Аквината или другого мыслителя. … Чтобы обрести философскую истину, нам надо изучать мыслителя прошлого и, может быть, еще тех авторов, кто пытался развивать его мысли, не уклоняясь в сторону. Эта альтернатива … не вполне удовлетворительна, ибо, что нам делать со всеми философами, жившими после нашего?".

Чтобы попытаться как-то разрешить эти вопросы, посмотрим, что говорит в связи с этим уже много раз упоминавшийся в данной работе французский томист Этьен Жильсон (1884-1978). "Как становятся томистами? - пишет он Э. Жильсон, "Философ и теология", глава "Искусство быть томистом", стр 159.. - В какой момент? На эти вопросы ответить не просто. По какой-либо причине философ начинает читать труды св. Фомы Аквинского. Если у него аллергия на эту философскую манеру, то он перестает читать эти произведения и больше к ним не возвращается. Однако если между ними св. Фомой существует некая близость, то он продолжает чтение и возвращается к нему снова и снова".

"Место, которое Церковь отводит св. Фоме в истории христианской философии, кажется многим нашим современникам диспропорциональным, ничем не оправданным, абсурдным. Мы могли бы привести сколько угодно возмущенных протестов. … Однако лучше будет, если каждый последователь св. Фомы от своего имени расскажет о своих личных впечатлениях". Вот что говорит о своих личных впечатлениях сам Э. Жильсон:

"На склоне лет, проведенных в изучении христианской философии, и полностью отдавая себе отчет в той исторической эволюции, которой эта философия подверглась, я убежден в поистине чудесной верности этой философии христианской религии … Существуют весомые основания для того, чтобы [такой] нормой была признана теология св. Фомы. Важнейшее среди этих оснований с точки зрения христианского философа и в перспективе христианской философии заключается в том, что метафизика св. Фомы Аквинского построена на концепции первого принципа, что, удовлетворяя требованиям даже буквально понятого Откровения, эта концепция вместе с тем делает возможной самую глубокую интерпретацию понятия "бытие", какую когда-либо предлагали философы. Я утверждаю, что эта интерпретация первого принципа самая глубокая из всех тех, какие я только знаю, потому что, пользуясь ею, я могу по-прежнему рассматривать как истинное все что ни есть истинного во всех прочих - без единого исключения - философских доктринах. … Если мне возразят, что все же нельзя сводить всю историю развития метафизики к одному св. Фоме и что настало время подыскать что-либо другое, то я отвечу, что у меня нет намерения останавливать или же тормозить развитие метафизики. Я просто говорю о том, что думаю. Исходя из личного опыта, я всего лишь утверждаю, что если бы мне посчастливилось найти более разумное и истинное определение бытия, чем определение св. Фомы, я поспешил бы поделиться этим открытием со своими современниками. Однако я, напротив, пришел к выводу, что метафизика св. Фомы истинна, глубока и плодотворна; именно об этой не претендующей на оригинальность истине я и хочу им рассказать …

Говоря о своем личном опыте, не имея других намерений, кроме намерения высказать свое мнение, я позволю себе добавить только, что моя неспособность обнаружить лучшую, по сравнению с томистской, метафизику вовсе не является главной причиной того, что я все-таки считаю именно эту метафизику истинной. В результате долгих размышлений на эти темы, я пришел к выводу, что метафизика св. Фомы излучает истину, способную вобрать в себя любую другую истину. Томистское понятие "esse" есть, по сути, предельное понятие" Э. Жильсон, "Философ и теология", глава "Будущее христианской философии", стр. 177, 178..

Следует сказать, что и автор статьи "Что случилось с томизмом?", несмотря на свою убежденность в том, что томизм отжил свое, замечает, как уже говорилось во вступлении к настоящей работе, что нам не следует "забыть об Аквинате и предоставить его историкам". На это есть следующие причины Н. Лобковиц, "Что случилось с томизмом?" - Вопросы философии, № 1, 1997, стр. 105, 106.:

"Во-первых, великого классика нельзя забывать никогда. Такие мыслители, как Платон, Аристотель и, может быть, еще бл. Августин, оказывают на нас через века огромное влияние. … Аквинат, несомненно, принадлежит к числу четырех или пяти величайших классиков философии.

Во-вторых, Фома величайший и самый систематичный мыслитель христианской традиции. … В христианском богословии никогда не было философа лучше Фомы, никто другой так последовательно и ясно не разобрал большинство богословских проблем. Папы были правы, напоминая время от времени, что нельзя противоречить св. Фоме, не рискуя своим правоверием. Он продумал до конца то, во что христианин призван верить: следовать его образу мыслей необязательно, но игнорировать его опасно для вашей веры.

В-третьих, мысль Фомы оказала колоссальное влияние на интеллектуальную и богословскую традицию Запада. С начала XIV в. до середины XVIII в. все европейские университеты преподавали философию и основы теологии по Аквинату в этом отношении учебники истории философии отчасти вводят нас в заблуждение: они описывают хронологическую последовательность философов нового времени так, словно это - последовательность философий, преподававшихся в европейских университетах.

В действительности же даже в протестантских университетах Северной и Восточной Германии, не говоря уже о Скандинавии, вплоть до 1750 г. преподавалась схоластическая философия в духе Фомы, то есть поколение или два после смерти Локка, Юма и даже Лейбница. ... Правда, изучались не сами тексты Аквината; как правило, это были учебники, написанные университетскими профессорами и повторявшие уроки их собственных преподавателей. Таким образом, преподавался не томизм в чистом виде, но общее влияние Фомы ощущается постоянно.

Кроме того, на языке и понятиями Фомы говорила сама Церковь; понять историю богословской мысли с XIV в. до II Ватиканского собора, не познакомившись с образом мыслей Аквината, невозможно. Но без истории богословия сегодня невозможно изучать и преподавать догматику. Поэтому Фому необходимо штудировать везде, где преподается богословие.

И, наконец, 80 или 90 лет неотомизма, порожденного Львом XIII, не прошли бесследно для современной философии … [Неотомизм] - достояние прошлого. … Однако это не аргумент против изучения Аквината; хорошая философия всегда была привилегией немногих, пытающихся идти путем мудрости".

А вот что пишет А. М. Вудбери (1899-1979), возражая на аргументы тех, кто выступает против учения св. Фомы. Он приводит следующие замечания см.: http://www.cts.org.au/1997/popes.htm.:

"Во-первых, философия св. Фомы не является простым аристотелизмом, но представляет собой превосходный синтез, выдающим образом вобравший в себя то ценное и истинное, что есть в философии Аристотеля, соединив его с наиболее глубокими интуициями Платона и обогатив идеями Плотина, св. Августина и других великих мастеров.

Во-вторых, принципы и понятия, которые св. Фома использует для объяснения учения, данного в Откровении, не являются аристотелевскими (или платоновскими), они человеческие, то есть созвучны тому, как человеческое сознанию воспринимает реальность - просто, так произошло, что эти понятия и принципы впервые были точно выражены и сформулированы Аристотелем, Платоном, Боэцием или кем-то другим.

В третьих, томизм не является "системой" в том смысле, в каком это слово используется по отношению к другим философским доктринам (напр., субъективизм, материализм, идеализм, позитивизм и др.), т.е. не является закрытой доктриной, которая не способна к развитию, следующему заложенным в ней принципам, а представляет собой, в особенности в связи со своим учением об аналогичности бытия, открытое объяснение реальности, способное к ассимилированию любых новых истин и развитию в согласии со своими принципами, при этом ни одна из новых истин не остается за его пределами".

Этот же автор приводит слова папы Пия XII, который писал в 1950 году: "Неудивительно, что будущие церковнослужители будут воспитываться Церковью на философии, дух (conceptualization), доктрина и основные принципы которой восходят к Ангелическому Доктору. Одно ясно показано опытом долгих лет: философская система св. Фомы является не имеющим себе равных способом как для наставления начинающих на их ранних шагах, так и для постижении наиболее трудных для понимания истин. Более того, его учение кажется особым образом созвучным божественному Откровению, что является верным путем сохранения основных принципов веры и обращения на пользу результатов более поздних достижений. Можно лишь сожалеть, если философия, таким образом признанная и принятая Церковью, когда-либо будет кем-то восприниматься с пренебрежением" (энциклика Humani Generis).

Выводы

Остановлюсь на тех выводах, к которым прихожу , работая над темой этого исследования.

Основа томизма и неотомизма - это Бог, чистое бытие, духовное первоначало. Данная основа находит современное прикладное применение: религиозное постижение естественно-научных теорий, обоснование существования высшего существа с помощью космологических аргументов, пересмотр традиционной иерархии католических ценностей с позиций приоритета проблемы человека и др.

В настоящее время неотомизм продолжает развиваться, включая в себя отдельные положения экзистенциализма, феноменологии, философской антропологии и других течений современного идеализма.

Таким образом, философия Фомы Аквинского послужила отправной точкой для дальнейшего развития современной философии, проявившейся в таком философском направлении как неотомизм, которое на данный момент имеет огромное количество последователей и продолжает развиваться.

Литература

"Краткая философская энциклопедия" - М., Прогресс, 1997.

"История философии в кратком изложении", пер. с чеш. И. И. Богута - М., Мысль, 1995.

Боргош Ю. Фома Аквинский. - М.: Мысль,1975. - 184 с.

Бохеньский Ю. Религия. Сто суеверий. Пер. с польск. - М.: Научный мир, 1993. - 254 с.

Бохеньский Ю.М. Современная европейская философия. - М.: Научный мир, 2000. - 233 с.

Постмодерн в философии

Понятие «постмодернизм» (или «постмодерн») обозначает ситуацию в культурном самосознании стран Запада, сложившуюся в конце XX столетия. Дословно этот термин означает «послесовременность» (или «постсовременность»). Однако нужно иметь в виду, что само понятие «современность» («модерн») является при этом не совсем определенным. Одни обозначают им духовную ситуацию Нового времени, утвердившего безграничную веру в силу человеческого разума и написавшего на своем духовном знамени знаменитое декартовское «cogito ergo sum» («мыслю, следовательно, существую»). Другие этап «современности» связывают с эпохой Просвещения, апофеозом которой явились наука, разум и социальный прогресс. Но в любом случае модернистское мышление характеризуют некоторые общие черты, с критикой которых и связано возникновение постмодернизма. Среди основных положений философии модерна отметим следующие: Вера в мощь человеческого разума, утверждение рационализма как способа познания и основы организации общественной жизни. Вера в то, что бытие во всех его проявлениях проницаемо для мысли и укладывается в систему, обозначаемую логическими категориями и понятиями. Развитие объективной науки и объективного знания. Стремление к однозначным ответам на любой вопрос. Единообразие и унификация в методах научного познания. Стремление к организации научного знания и общественной жизни из одного центра. Попытка освобождения философии, науки и культуры от иррациональности (мифологии, религии, предрассудков). Утверждение идеи прогресса в познании и в различных областях общественной жизни. Стремление к системной организации и к централизму в социальной, экономической и политической жизни общества. Провозглашение универсальных норм морали и права и стремление к выработке общих критериев и эстетических норм в искусстве. В общем и целом эпоха модернизма стремилась к открытию всеобщих научных законов развития природы и общества и их использованию в деятельности человечества. Ее представителей объединяла вера в социальный и научный прогресс и установление на этой основе господства человека над природой, социальной справедливости и гуманизма. Однако начиная со второй половины XIX века этот тип мышления и общекультурная парадигма были подвергнуты критике со стороны неклассической философии, которая и привела в конечном итоге к возникновению постмодернистского мышления. Основными представителями этой новой философской парадигмы, далеко опередившими свое время и оказавшими огромное влияние на развитие всей философии XX века, в том числе и постмодернизма, были К. Маркс, Ф. Ницше и З. Фрейд. Истоки постмодернизма. К. Маркс первым дал критику не только классической политической экономии, но вместе с этим и классической философии. В рамках марксистской концепции четко и определенно было заявлено об относительности всякой истины, в том числе и любого философского мировоззрения, которое всегда носит исторический и, следовательно, ограниченный характер. И никакая «абсолютная идея» не поможет избавиться от этой ограниченности. То есть диалектический тезис об относительности истины был применен к самой философии. В области социальной философии революционный характер нового мировоззрения состоит в том, что была открыта роль экономического фактора в историческом развитии общества и человека. Оказалось, что история творится не только людьми, но и за их спинами; что в обществе помимо обладающих волей и сознанием людей действуют такие объективные, не зависящие от них экономические факторы, которые и оказывают решающее влияние на исторический процесс. Вместе с этим марксизм впервые показал, что основанные на господстве капитала рыночные отношения исключают социальную справедливость. Они основаны на эксплуатации, принуждении и алчности владельцев собственности, составляющих «элиту» общества. Наконец, именно в рамках марксизма было впервые раскрыто господство отчуждения во всех сферах и на всех уровнях капиталистического общества, доходящего до отчуждения человека от человека и самоотчуждения личности. Было показано, что человек в этом обществе вовсе не является хозяином своей судьбы. Напротив, в условиях господства капитала он является лишь его функцией и вынужден действовать так под влиянием экономических сил, которые складываются без его участия. Но Маркс не отбросил классическое обществознание. Напротив, он его использовал при создании собственного учения. Ф. Ницше с его философским нигилизмом и переоценкой всех ценностей также оказал значительное влияние на возникновение постмодернистской ситуации в мировоззрении. Именно он впервые выступил за отказ от господства рационализма и от «иллюзий гуманизма». Поставив в центр своей философии «волю к власти» как вечное становление, Ницше навсегда отказался от какой-либо законченности и определенности категорий и содержания своей философии. Утверждение плюрализма и релятивизма во всех областях человеческого опыта, в том числе в познании и морали, было воспринято постмодернизмом в полном объеме. Это же относится и к утверждению Ницше о том, что мышление и язык – это лишь средства упорядочивания хаоса человеческих впечатлений и реальности, но они не могут раскрыть истинную картину мира, ибо искажают этот мир и не способны его адекватно отразить. З. Фрейд также стоит у истоков постмодернизма. Своей теорией, объединяющей роль бессознательного в жизни человека и развитии культуры, он утверждал совершенно новый взгляд на развитие человечества и личности. В частности, история, по нему, есть результат действия не рациональных и сознательных факторов, а иррациональных и бессознательных сил. Тем самым была показана недостаточность позитивистского и рационалистического подходов к объяснению общественной и индивидуальной жизни. Открыв роль бессознательных, архетипических факторов, психоанализ изменил само понимание бытия и реальности. Бытие – это прежде всего человеческое бытие и главное в нем не сознание, а бессознательное, занимающее основное пространство – переднюю в человеческом доме, а место сознания – это лишь небольшая прихожая. Психоанализ оказал также большое влияние на возникновение постмодернизма через «структурный психоанализ» Леви-Стросса и Лакана. Итак, человеческой гордыне и всему мировоззрению модерна, ставившему в центр мира человека с его разумом, величием и свободой, фрейдизмом был нанесен последний «удар», в целой серии таких «ударов». Так, Н. Коперник доказал, что Земля, на которой обитает человек, не является центром Вселенной. Ч. Дарвин дал в родственники человеку обезьяну и показал, что человек лишь ступень на пути биологической эволюции, а не венец божественного творения. К. Маркс показал, что человек вынужден действовать под влиянием экономических сил, общества, а не по своей свободной воле. З. Фрейд нанес человеку «психологический удар», показав, что он не является господином даже в своем собственном доме. Критике классической философской парадигмы и возникновению постмодернистского мышления способствовали также достижения в области естествознания. В частности, его развитие в конце XIX столетия было настолько мощным, осуществлялось такими быстрыми темпами, что не могло не способствовать утверждению релятивистского взгляда и отрицанию всех и всяческих абсолютных истин в науке. Среди важных открытий, способствующих формированию релятивистского способа мышления и релятивистской научной картины мира, следует назвать такие, как открытие делимости атома, радиоактивности, создание квантовой механики, формулировка теории относительности, утверждение концепции большого взрыва, развитие генетики, утверждение принципов универсального эволюционизма и самоорганизации и т. д. Естествознание этого периода со всей очевидностью показало несостоятельность претензий классического мышления на стабильность, постоянство, абсолютность и центризм. Напротив, оно требовало утверждения философии нестабильности, релятивизма и децентрации. Если И. Ньютон способствовал формированию модерна, то А. Эйнштейн стоит у истоков постмодернизма. Наконец, нельзя не отметить, что постмодернистская ситуация в мышлении была подготовлена и характером социальной практики в XX веке. Перманентные локальные и мировые войны, эксплуатация, насилие и нищета; раскол мира на противостоящие лагеря, движение, союзы и т. д.; расизм и национализм; региональные и этнические конфликты; Хиросима, Нагасаки и Чернобыль – все это и многое другое показали шаткость и неопределенность человеческого бытия, отсутствие тех точек опоры, на которые можно было бы опереться в этом социальном мире. Экономическая, политическая и духовная практика явилась основательной критикой человеческого разума и показала его неспособность рационально организовать человеческое существование. Человеческое, действительно, оказалось «слишком человеческое». В социальном плане рубежом возникновения постмодернизма можно назвать события 1968 года во Франции, когда леворадикальное движение охватило всю страну. В это время мыслящая интеллигенция почувствовала остроту социальных противоречий и отсутствие в обществе рациональности. И хотя термин «постмодернизм» употреблялся и ранее, его широкое хождение наблюдается именно с конца 60-х годов. Становление и сущность постмодернизма. В качестве теоретического понятия «постмодернизм» начинает употребляться лишь в 80-е годы, благодаря прежде всего работам Ж. Ф. Лиотара. Именно в это время постмодернизм приобрел свою концептуальную оформленность и самостоятельность. Если же иметь в виду его содержательную сторону, то наибольшее и самое непосредственное влияние на возникновение «ситуации постмодерна» оказало философское направление, связанное с анализом языка, которое совершенно сознательно причисляет себя к постмодернизму. Исторически становление этого стиля мышления связано с исследованиями следующих мыслителей. Фердинанд де Соссюр (1857–1913). С его исследованиями связано зарождение структурализма – направления в познании XX в., задачей которого является выявление структуры в различных областях культуры, в том числе в языке. По его мнению, язык – это система знаков, но сами связи между словом и предметом, знаком и означаемым являются произвольными. Людвиг Витгенштейн (1889–1951). Согласно ему задача философии состоит не в достижении истины, а в анализе логической структуры языка. Значение слов и выражений естественного языка не является каким-либо объектом, обозначаемым словом. Значение словам и выражениям языка придает только использование слов в определенном контексте (языковой игре) и в соответствии с принятыми правилами. Мартин Хайдеггер (1889–1976) – дал экзистенциально-лингвистическую критику метафизики. Он сознательно отказался от традиционных категорий философии модерна, таких как субъект, объект, познание, дух, материя и т. д., и занялся «деструкцией» («разбором») исторических конструкций разума при помощи феноменологического метода. Истина, по нему, – это не соответствие наших представлений реальности, она укоренена в способе бытия человека. Истина есть истинное бытие, она тождественна бытию. Мишель Фуко (1926–1984) – внес заметный вклад в разработку проблематики постструктурализма своими исследованиями в области социального конструирования знания. В европейской эпистемологии (теории познания) он выделил три «эпистемы» (познавательных поля): Возрождение, классический рационализм, современность. Если для Возрождения язык выступает как вещь среди вещей, а для классического рационализма (модернизма) – как средство выражения мысли, то в современной эпистеме язык является самостоятельной силой. Жак Деррида – является уже ярким представителем постструктурализма и постмодернизма, который отбросил всякую возможность установить для текста какой-либо единственный и устойчивый смысл. С его именем связан способ прочтения и осмысления текстов, названный им деконструкцией, которая выступает у него основным методом анализа и критики предшествующей метафизики и модернизма. Сущность деконструкции связана с тем, что любой текст создается на основе других, уже созданных текстов. Поэтому вся культура рассматривается как совокупность текстов, с одной стороны, берущих начало в ранее созданных текстах, а с другой – генерирующих новые тексты. Таким образом, оказывается, что культура является не чем иным, как системой текстов, которые имеют уже самодовлеющее значение, которые живут своей жизнью и выступают в качестве демиургов реальности. Более того, тексты приобретают самостоятельный смысл, отличный от того, который имел в виду автор. Но при этом и сам автор теряется где-то в далеком прошлом. Так что текст становится в сущности не только автономным, но и анонимным, бесхозным. Необходимо также отметить, что деконструкция как способ исследования текста связана с поиском одного текста внутри другого и встраивания одного текста в другой. При этом исследователю невозможно находиться вне текста, и всякая интерпретация и критика считается несостоятельной, если она допускает «выход» исследователя из текста. Помимо Ж. Лиотара, М. Фуко и Ж. Дерриды видными представителями постмодернизма сегодня являются такие авторы, как Ж. Бодрийар, Ж. Делез, Ф. Гваттари и другие. Всех их объединяет стиль мышления, в рамках которого отдается предпочтение не постоянству знания, а его нестабильности; ценятся не абстрактные, а конкретные результаты опыта; утверждается, что действительность сама по себе, т. е. кантовская «вещь в себе», недоступна для нашего познания; делается акцент не на абсолютность истины, а на ее относительность. Поэтому никто не может претендовать на окончательную истину, ибо всякое понимание является человеческим истолкованием, которое не бывает окончательным. Кроме того, на него оказывают существенное влияние такие факты, как социально-классовая, этническая, расовая, родовая и т. д. принадлежность индивида. Таким образом, мир не существует отдельно от интерпретатора и интерпретации, и представление о нем реализуется через беспрерывную цепь интерпретаций. Объект и субъект познания оказываются нераздельными. При этом объект познания мы воспринимаем таким, каким он уже дан нам в интерпретации предшествующих познающих субъектов. И любой объект познания уже изначально оказывается включенным в определенный до нас истолкованный контекст. Кроме того, человеческое познание происходит посредством знаков и символов, которые в своем происхождении и своих смыслах и значениях обусловлены также человеческими факторами: историческими и культурными условиями, интересами, психологическими свойствами и т. д. Поэтому на объекте всегда лежит печать субъекта. Всякое познание жестко связано с субъективностью познающего, которую невозможно преодолеть в познании, но которая искажает истинный смысл, значение и характер объекта. Итак, в философии (так же, как и в науке, искусстве, религии) эпохи постмодерна не существует и не может существовать какая-либо объективная основа, ибо нет объективной истины, той точки зрения, которая могла бы служить основанием для «истинного» мировоззрения. Отсутствие опорных пунктов и устойчивых принципов познания, размытость границ между объектом и субъектом познания, социокулътурная обособленность, историческая относительность и неопределенность любого знания – все это и характеризует «ситуацию постмодернизма» в современной культуре вообще и философии в частности. В «состоянии постмодерна» человек оказался лишенным каких-либо философских, научных, религиозных или нравственных опор и устоев и остался один на один с миром, в котором безраздельно властвует гераклитовское «panta rei». Следует отметить, что смысл и содержание понятия «постмодернизм» у различных авторов во многом отличаются. И это вполне понятно и естественно, ибо само мышление в рамках этой парадигмы исключает какое-либо единство взглядов и постоянство мировоззренческих позиций. Постмодернизм по своей сущности и смыслу не может рассматриваться в качестве какой-либо самостоятельной и определенной философии. Постмодернизм как особая единая философская система – это contradictio in adjecto[1]. Поэтому в данном случае не употребляется термин «философия постмодернизма». Говорят о «постмодернистском мышлении», «ситуации постмодернизма в философии», «интеллектуальной ситуации постмодернизма». И это не случайно, ибо, как уже отмечалось в литературе, «то, что имеется в виду под словом «постмодерн», значительно разнится в зависимости от контекста»[2]. Однако сказанное не означает, что ситуацию постмодернизма в философии вообще нельзя охарактеризовать никаким образом. По мнению Р. Тарнаса, «в самых общих чертах постмодернистское мышление можно рассматривать как незавершенный и непостоянный набор положений, который складывается постепенно под влиянием множества разнообразнейших интеллектуальных и культурных толкований»[3]. Поэтому если, несмотря на имеющиеся в рамках постмодернизма различия, попытаться выделить этот «набор положений», т. е. его некоторые общие черты, то прежде всего, видимо, надо назвать следующие из них. Плюрализм, отсутствие какого-либо единого начала и универсальных предпосылок. Ни в познании, ни в культуре, ни в человеческом мире нет никаких интегрирующих идей. Всякое единство носит «репрессивный» характер и связано с тоталитаризмом, любая форма которого должна быть отвергнута. Неспособность человека познать и изменить мир и порядок вещей. Любые наши проекты преобразования действительности обречены на провал. Отказ от попыток привести мир в систему, ибо он не поддается никакой систематизации и не вмещается ни в какие схемы. События всегда идут впереди теории. Отказ от модернистского способа мышления посредством оппозиций и утверждение мышления вне оппозиций (вне бинаризма): субъект-объект, целое-часть, внутреннее-внешнее, центр-периферия, власть-подчинение, верх-низ, мужское-женское, научное-обыденное, высокое искусство-китч и т. д. Распад субъекта как центра познания и утверждение децентрации, т. е. отрицание центра как такового. Поскольку отрицается оппозиция «субъект-объект» и субъект перестает быть центром познания, то становится возможным говорить о «философствовании без субъекта», что в рамках классического философского мышления является нонсенсом. Представление мира и культуры как совокупности текстов. Текст как репрезентация реальности. А поскольку ни одно истолкование текста не может претендовать на признание всеми, то и «истинного» смысла текста быть в принципе не может. Отказ от понятия «прогресс» как в знании, так и в социальной жизни. Таким образом, для постмодернизма не может быть и речи о какой-то истине или прогрессе. Все относительно. Наше знание – это результат исторически обусловленной языковой и социальной практики. Эти языковые структуры не связаны с какой-либо независимой реальностью, а социальная практика всегда ограничена локальными формами бытия. Разум человека не может претендовать не только на истинность, но и универсальность. Замена реальности текстом снимает проблемы первичности-вторичности, объективности-субъективности, а вместе с этим и вопрос об «объективности» истины и «объективности» бытия. В постмодерне другие точки отсчета, контексты и ассоциации. Здесь речь идет не об объективной реальности и ее отражении в сознании, а о текстах, которые имеют отношение только к другим текстам, которые в свою очередь... и так до бесконечности. Происходит «языковая игра», игра «означающих». Существует плюрализм человеческих «истин», который «разоблачает» обыденное представление о силе нашего разума, якобы способного все больше и больше постигать какую-либо первоначальную реальность. Характерная черта постмодернизма – негативизм, «апофеоз беспочвенности» (Л. Шестов). Все, что до пост- модернизма считалось устоявшимся, надежным и определенным: человек, разум, философия, культура, наука, прогресс, – все было объявлено несостоятельным и неопределенным, все превратилось в слова, рассуждения и тексты, которые можно интерпретировать, понимать и «деконструировать», но на которые нельзя опереться в человеческом познании, существовании и деятельности. Важная черта «ситуации постмодерна» в том, что он принципиально не может существовать как какое-либо целостное и общее мировоззрение или философия. Ибо, согласно ему самому, «хаосу жизни» нельзя навязывать никакую теорию. Так как в основе этой мыслительной парадигмы лежит утверждение плюралистичности, локальности, временности (темпоральности) и децентрации бытия, то постмодернизм выступает разрушителем всех и всяческих философских и мировоззренческих течений, школ и направлений. Пессимизм, отчаяние и недоверие к действительности – также характерные черты этого мышления. И тут мы сталкиваемся с весьма парадоксальной ситуацией, когда теория разрушает и отрицает саму себя, исходя из собственных постулатов. Действительно, с одной стороны, постмодернизм претендует на определенный концептуальный смысл, на утверждение своих заслуг перед классическими концепциями (теориями модерна). Чувство превосходства постмодерна над последними вытекает прежде всего из осознания того, что человек бессилен объяснить мир, что человеческий разум (в том числе и его собственный) не способен добраться до сути вещей и не может претендовать на «истину». Но, с другой стороны, постмодернизм тем самым отрицает и самого себя, свою собственную «истинность» и лишает других доверия к своим собственным рассуждениям, словам и текстам. Представители постмодерна, таким образом, загоняют себя в логическую ловушку, которую они сами себе устроили: они пытаются оспорить эпистемологическую способность разума, обращаясь для этого к самому разуму. Проблема, следовательно, состоит в том, как можно при помощи логики и разума доказать «неспособность разума» к доказательству, к познанию вообще. Итак, в «сухом остатке» от постмодернизма остается лишь критическое сознание, которое вместе с тем является и самокритическим сознанием. И это последнее само по себе уже обнадеживает и вызывает оптимизм. Ибо, применив «деконструкцию» к самому себе, постмодернизм необходимо должен будет признать историческую относительность и преходящее значение своих собственных «истин», утверждений и текстов и охарактеризовать себя как один из возможных «локально-темпоральных-децентрированных-антитоталитарных» и т. д. взглядов. И это совсем не означает, что завтра не появится новая философская парадигма, ибо место для нее уже расчищено, благодаря в том числе и постмодернизму. И в этом, возможно, заключается его самое большое значение в истории философской мысли. Вместе с тем следует отметить, что постмодернизм способствовал утверждению не только критического мышления, но и социальной критики западно-европейской истории и общества. Многие, в том числе представители научного сообщества, были вовлечены в «деконструкцию» традиционного восхваления капитализма. После постмодернизма уже, видимо, нельзя отрицать равноправную многозначность объективной реальности, человеческого духа и человеческого опыта. Понимание всеми этого равноправного многообразия мира создает предпосылки для его интеграции и синтеза в единую систему. И если человечество не осознает тех возможностей и импульсов, которые содержатся в этой интегративной тенденции, если оно не вырабатывает для себя объединяющих идей, то в XXI веке оно столкнется уже не с «деконструкцией», а с «деструкцией», причем не в теоретическом, а практическом «контексте

Тарнас Р. История западного мышления. М.: КРОН-ПРЕСС. 1995. С. 335. [3] Тарнас Р. История западного мышления. М.: КРОН-ПРЕСС, 1995. С. 335.