Сумрачный рай самураев

Тим Туманный

Сумрачный рай самураев

Таков вам положен предел,

Его ж никто не преступает

А.С. Пушкин, "Сцена из Фауста"

Часть первая

Жара придавила Москву, как распаренная, источающая розоватое свечение туша бегемота.

В глубине малокровного сада раскалялось до тихого звона старинное, желтого кирпича четырехэтажное здание.

Он знал, что не может быть свидетелей его одиночества в высоте: стоило поднять глаза к небу, и тотчас глаза прожигала до дна ослепительная солнечная соль. Он мог вечно крутить безысходные, черные кольца на одном и том же месте, словно кордовая модель. Мог с жестокой жалостью глядеть на тощие зонты деревьев, не отбрасывающие никакой тени. Когда-то растения предпочли корни крыльям, при этом кровную связь с землей сохранили, но высоту потеряли навсегда. Что ж, каждый волен сделать свой неправильный выбор.

Впрочем, и в небе есть свои ухабы. Хозяин грозы, этот древний любитель дешевых пиротехнических эффектов, за дымовой завесой кровяно-охряных облаков уже перегруппировывал свои полки. Стаи боевых бешеных небесных львов готовились к атаке. Гривы их были подожжены. Рваный львиный рев сотрясал белесую небесную саванну от горизонта до горизонта, и в этом реве сплелись и сплавились мощь страдания и беспомощность ненависти, горечь бессмысленной победы и радость бесполезного побега. Сам же Хозяин как обычно мчался впереди на лихом белом козле во всем блеске своего омерзения: пузатый, как бензовоз, потный, изрыгающий хриплый похотливый хохот. Сверкают плотоядные, как саранча, глазки, а рыжий, ржавый совок бородки воинственно задран кверху. Прозрачные ветряные плети-семихвостки извиваются в обеих руках... Типичная такая колониальная мразь в белом пробковом шлеме.

Да и черт с ним, если вдуматься... Страшно лишь то, что ворон все равно не успеет. Предупреждающий никогда не является вовремя, иначе жизнь пребывала бы в состоянии непролазного рая.

Ворон с трудом разглядел Стеллу сквозь зеленоватую волнистую муть немытого оконного стекла. Закинув ногу на ногу, она сидела на деревянном стуле, глядя в потолок одичалыми от зноя и скуки глазами. Одета она была довольно странно. Во всяком случае для студентки, явившейся на пересдачу зачета по научному коммунизму: выцветшие до бледной незабудки джинсовые шорты в обтяжку, сандалии на античной шнуровке, маечка-безрукавочка со словами Башлачева "Мне нравится БГ, а не наоборот" во всю грудь. В облегающем ее голову мерцающем нимбе волос буйствовала преступная, бесовская осень - вскипали темно вишневые волны, играли в шахматы каштановые тени, сладко вспыхивал мед, перетекающий в медь, и паутиной вились платиновые нити. Мрачные, морозно-лазурные лезвия ее глаз сияли волшебно и страшно. Так в зимнюю ночь искрами блестит лед в лунном свете.

Девушка с магнитными ногами. Такие девушки созданы для вечной и несчастной любви. Одно могло ее спасти - если бы ее чрезмерно утонченное, излучающее печалящую прелесть лицо было бы хоть чуточку поглупее.

Жара превратила воздух в желтое желе. Наждачный язык царапал небо, губы высохли и растрескались, а каждый вздох дарил интересным ощущением набившейся в легкие стеклянной ваты. Скорее только в силу непоправимой привычки Стелла сохраняла сосредоточенно-мрачную самурайскую невозмутимость, и никак не реагировала на подлые солнечные удары в солнечное сплетение.

Ворон вздрогнул: так неожиданно, прыжком, словно выбросившись из седла, Стелла покинула свой неуютный трон. Она прошлась по коридору, остановилась возле стенда с институтской стенгазетой и, заложив руки за спину, со скептическим любопытством принялась изучать сей коридорный листок.

Дисседенствующие студенческие руки уже шкодливо приложились к стенгазете. Исполненное достоинства название "За перестройку!" преобразилось в сомнительный лозунг "За "перец" - тройку!". Фото Горбачева с подретушированной лысиной увенчалось сентенцией "И на солнце есть пятна". Героический девиз "Родная моя дорогая страна, ты можешь на нас положиться!" потерял две последних буквы, отчего героизма не утратил, а пикантности приобрел. В самом деле, последние семьдесят лет родная страна только этим и занималась...

Голицын появился неожиданно. Как и следовало ожидать. И как всегда выглядел он пугающе безукоризненно. Могучий торс облекал смокинг из зернистого крепа. Имелись и все предписанные вековым этикетом аксессуары: белоснежная сорочка из льняного батиста, лепесток галстука black-tie под горлом, черные кожаные туфли "Оксфорд". В довершение ко всему радужными иглами стреляли с манжет запонки с бриллиантами. Коротко стриженные пепельные волосы, сумрачно-отчаянные пороховые глаза и веселый корсарский загар придавали облику Голицына черты обаятельного бретерства. Усы бы да бачки вам, сударь. И вылитый Денис Давыдов. Ну, а то, что иногда вдруг посверкивало в его глазах выражение вечной, безнадежной и больной нежности, особенно когда он осмеливался глядеть Стелле в глаза... На этот случай существуют непроницаемые, серенькие шторы на глазных яблоках. Нужно только уметь их вовремя задергивать.

- Давно ждешь? - спросил Голицын, остановившись у Стеллы за спиной.

Стелла вздрогнула, обернулась и, не удержавшись, легонько присвистнула.

- Слушай, в твоей безупречности есть даже нечто порочное, прищурившись, сказала она.

- Врага нужно встречать во всеоружии, - усмехнулся Голицын.

- Ну, оружие, допустим, у каждого свое.

- Это да, - согласился Голицын и, помолчав, осведомился: - Что пишут нового?

- Полный "совок". А где "совок", там и мусор... Хотя... Eat sheet. Millions flies cannot be wrong.

- Что-то надоела мне эта страна безошибочных мух, - желчно молвил Голицын.

- Не переживай. Скоро ее не будет. Темницы рухнут. И свобода. Все рухнет.

- Опять каркаешь? Может, хватит?

Да, однажды так уже было, четыре года назад, в 82-ом, в ущелье под Кандагаром, когда они от группы отбились и в засаду угодили. Тогда жизнь Голицыну и Стелле спасла "мертвая зона", которую образовали два округлых, громадных как галапагосские черепахи, валуна. "Духи" основательно засели шагах в пятидесяти впереди и методически кропили пространство свинцовой лейкой. Вокруг танцевали пыльные, пулевые смерчи, раскаленная каменная крошка рассекала лицо, ошпаренными псами визжали рикошеты... Потом дырявым шатром повисла тишина, после обвального грохота обстрела особенно тягостная. Привалившись спиной к валуну, как казак к теплому боку коня, Стелла щурясь, разглядывала скошенные скулы скал, заливаемые сумрачным солнцем, бессмысленным и беспощадным, как джихад. Она вспомнила, как вчера они наткнулись на разгромленную колонну. Обугленные, перекрученно-черные скелеты сожженных "КрАЗов" и "ЗИЛов", розоватый пар над сохнущими на солнце кровяными лужами и бьющий в ноздри резкий до слез запах жженой резины и горелого мяса.

От воспоминания об этом запахе что-то подкатывает к горлу, и все существо начинает судорожно выворачивать на подкладочную сторону. И все ароматы Аравии бессильны...

- Одного не пойму: как ты могла здесь оказаться? - заговорил Голицын неузнаваемым, словно выгоревшим голосом. - Из тебя такая же медсестра, как из меня медбрат.

- Почему это? - хмуро отозвалась Стелла. - Могу оказать первую и последнюю медицинскую помощь. Любому. Легко.

- Ну, это понятно... Другое непонятно: зачем надо было документы подделывать? Я ведь справочки наводил: не восемнадцать тебе лет, а семнадцать.

- А ты поделись этим радостным открытием с особым отделом, посоветовала Стелла ласковым голосом. - Глядишь, медаль дадут.

- Нет, правда, - не унимался Голицын, - что подвигло? Героической смерти ищешь в силу несчастной любви? - И он негромко пропел на мотив Окуджавы: - Я все равно паду на той, на недалекой, на афганской, и пионеры в белых гольфах склонятся молча надо мной...

- Пионеров боюсь, - ответила Стелла, и ее передернуло. - С детства самый мой горячо нелюбимый сон: мертвые пионеры-герои на снегу. И не я же их убивала, а вот сердечный насморк вызывает...

Пропустив мимо ушей эту трогательную тираду, Голицын продолжал допытываться:

- А что же тогда? Нет, я могу понять, когда у человека, допустим судимость, а у него в сердце дым загорелся поступить, например, в школу КГБ, тут уже никак без подвига не обойтись...

Стелла глянула на него странно, и в глазах ее беззвучно вспыхнул синий порох.

- Почти угадал, змей...

Жара. Жгучий жемчуг пота. Наждак языка. Пустой стакан сердца. Открытая рана губ. И "духи" затихли, не подавая признаков смерти.

- Не нравится мне это, - заговорил Голицын глухо. - Кажись, они затаили в душе жлобство.

- А что ты предлагаешь?

- Руку и сердце, - быстро ответил Голицын. - Больше у меня нет ничего, уж извини.

- Смотри, как бы потом не пришлось отказываться от своих слов, сказала Стелла и усмехнулась невесело.

- Я от них никогда не отказываюсь. Я их просто забываю.

- А... Это правильно. Я тоже так делаю. Чтобы скрыть память о провалах, ссылаюсь на провалы в памяти.

- А хочешь, стихи почитаю? - предложил Голицын неожиданно.

- Здесь? Сейчас? - Стелла округлила глаза. - Месса в сортире прозвучала бы уместнее.

- Надо же как-то убить время, - возразил Голицын. - Или ты предпочитаешь, чтобы оно нас убило?

- Нет, конечно... Ну, читай.

Голицын прочистил горло актерским кашлем и продекламировал тихо, но не без жара:

В полдневный жар, в горах Афганистана,

Я спал с свинцом в разорванной груди,

Сочилась кровь, словно вода из крана,

И ветер плакал, будто муэдзин.

Куст анаши, патроны, том Корана,

Сон смерти мрачно карты тасовал,

Во имя чье уснул я слишком рано.

Уснул нелепо, страшно, наповал?

И снился мне сияющий огнями

Вечерний пир в родимой стороне,

Меж юных жен, увенчанных цветами,

Сидел старик, почетнейший в стране,

Которой затянул на шею петлю,

И табуретку выбил из-под ног,

Которую он бросил в это пекло,

Поскольку лучше выдумать не мог.

Нас много в этой мясорубке-яме,

Напрасной крови полной до краев,

А он один, как в золоченой раме

В немеркнущем сиянье орденов...

- Лермонтова напоминает? Нет?... Только ты на Брежнева зря гонишь. Ничего старик уже давно не решает. Еле-еле дышит, на уколах да на Джуне. Вряд ли он эту зиму переживет...

- А, по-моему, он вечен.

- Как архетип - да, а как личность - тленен, как все.

- Дай-то Бог...

- Зря ты так, - покачала головой Стелла. - Вспомнишь его еще с тихим умилением. Придет какой-нибудь Андропов...

- По фигу. Все равно во все времена на российском троне будут сидеть тронутые... Лишь бы меня не трогали. Я еще хочу пожить. Хочу посмотреть финал чемпионата мира по футболу.

- А зачем? - Стелла пожала плечами. - И так же исход ясен...

- Серьезно-о? - протянул Голицын и разулыбался бестактно. - Ну, поделись.

- На здоровье. В финале Италия надерет зад фрицам "три - один".

- А кто забьет? - делая деловито-озобоченное лицо, осведомился Голицын.

- У Италии Росси, Таделли и Альтобелли, а у немцев - Брайтнер.

Такая категоричность могла расшевелить и самого стойкого скептика.

- А я дурак, на бразильцев поставил, - загрустил Голицын.

- Мне отец тоже написал, что он на них рассчитывает, - сообщила Стелла со вздохом. - Но это зря. Они итальянцам продуют "три-два"...

- Нострадамус! Туши свет, кидай гранату.

Стелла снова пожала плечами.

- Сам увидишь.

- Да уж хотелось бы увидеть...

- Ну давай тогда на "три-четыре" попробуем вариант "камикадзе", предложила Стелла.

- Тогда, в лучшем случае, футбол увидим на том свете, - иронически скривился Голицын. - Надеюсь, что и там смотрят...

- Ты не понял. Помолимся, вызовем "божественный ветер".

- А, ты в этом смысле... Не умею я молиться. Как-то это... унизительно что ли?

- Разве можно унизиться перед тем, кто неизмеримо выше тебя? изумилась Стелла всерьез.

Она зажмурилась. Закрыла лицо ладонями, проговорила еле слышно: "Ну, банзай..." Потом отняла руки от лица и, улыбнувшись лучезарно, объявила:

- Все! Готово дело.

- Что готово? - недоуменно спросил Голицын.

- Ушли "духи". Путь свободен, не взирая на то, что свобода беспутна...

- Куда ушли? Почему?

- Я почем знаю? По духовным делам. Или по-большому захотелось.

Голицын не успел среагировать, а она уже вскочила на ноги, выпрямилась во весь рост и радостно замахала руками. Голицын судорожно сжался в ожидании кинжального огня, но скалы приветливо молчали.

Такой ее Голицын запомнил навсегда: совершенно черная от пота панама, пыльный камуфляж, "Калашников" на груди, бронза лица и лазурь глаз. Счастливо скалящаяся абсолютная амазонка...

Потом настал дембель, неизбежный, как торжество правды на Земле. Вступив в Термезе на землю родную, советскую, Голицын и Стелла первым долгом, как и положено, землю эту поцеловали и уже долгом вторым в первой попавшейся забегаловке напились до немеркнущего сияния, благо было и что вспомнить, и кого помянуть... Хотя, какое тут к черту "благо"?

До Ташкента ехали поездом. Хотя в Афгане Голицын ни наркоту не толкал, ни валютой не спекулировал, кое-какие шмотки и непременные "чеки" у него с собой были. Спустили все сразу же по дешевке проводникам: за водку, за отдельное купе. Целый день просто пили, и ночь целую пили друг друга, и чем больше пили, тем острее становилась жаркая жажда... Тогда же они и поняли, что ничто так ни пьянит, как пустота лунного света в стакане, и ничто ни запоминается так, как никогда не сказанные слова.

Денег осталось 113 рублей - аккурат на два билета на "аэробус" до Москвы. Однако уже в самолете Голицын сотворил по его выражению "чудовищное чудо": извлек неизвестно откуда заначку в 500 рэ - прилично по тем временам... Таким образом, по прилету в Домодедово, заезды продолжились. Сразу же зарулили в какой-то кабак и ... Дальнейшее - тьма, покрытая мраком. Амнезия. Ампутация мозга.

И до сих пор для Стелы неразрешимой мировой загадкой оставался вопрос: как же она дома-то оказалась? Отец, смертельно обиженный на нее за то, что она телеграмму не отбила, объяснил сухо и холодно: "В дверь позвонили. Я открыл и обнаружил тебя прислоненной к стене в состоянии близком к нулевому". Ничего, впрочем, не пропало: вещи, документы - все было в целости. Голицын только пропал, как-то даже неприлично бесследно. По-тихому себя ненавидя, Стелла затосковала, последовательно теряя и лицо, и всю вереницу нежно носимых масок. Она даже сделала робкую попытку отыскать Голицына через адресный стол, но там с ее запросом даже связываться не стали, едва услышав фамилию. "У нас все Голицыны уехали в восемнадцатом году. Вы в Париже поискать попробуйте, девушка".

В институт же Стелла, не взирая на выдающиеся и даже боевые заслуги перед партией, правительством и народным хозяйством в целом, смогла поступить только со второго захода. И вот, уже когда и угли зарубцевались, и шрамы затянулись пеплом, Голицын соизволил вынырнуть, как "морж", из проруби небытия. Совершенно на голубом глазу он поведал, что и он ее искал, но на фамилию "Вронская" получил примерно те же рекомендации. Он уже отучился три курса в "Плехановке", но тут счастливая звезда... Короче, он все бросил и перевелся в ее Институт, не испугавшись приобретаемой посредством этого шага репутации законченного придурка...

- Ты помнишь, я как-то делал тебе грязное предложение руки и сердца? спросил Голицын таким беззаботным голосом, что Стелла сразу насторожилась.

- Что-то такое смутно припоминаю, - отозвалась она напряженно.

- Самое время настало совершить роковую ошибку. Понимаешь, как это ни подозрительно, в предках моих проснулись родительские инстинкты. Они тут слегка подсуетились... Короче, у меня появилась возможность перебраться на учебу в Лондон.

- Поздравляю, - сухо сказала Стелла.

Ее почему-то на жаре бросило в дрожь. И в груди разлился колючий, жидкий лед. Почему, черт возьми? Да потому, что он сейчас ее поставит перед выбором, которого у нее заведомо нет...

- Я могу взять тебя с собой. При условии, что мы, конечно, типа узаконим отношения.

- То есть, будем трахаться по всей строгости закона? - спросила Стелла, намеренно стараясь выглядеть вульгарной и циничной. Но то ли это у нее плохо получилось, то ли Голицын решил на такие пустяки внимания не тратить, только он продолжал:

- Да, любимая. Создадим семью, сплетем ячейку сети... Весь мир положу к ногам твоим...

- И что мне с ним делать? Ноги вытирать? - криво усмехнулась Стелла.

- Постой, постой, - пробормотал Голицын. Он выглядел ошарашенным. - Я что-то не пойму... Это что, следует трактовать как отказ?

- А как хочешь, так и трактуй.

Голицын побледнел и угрюмо кивнул.

- Понятно. Рифма напрашивается... Ладно, чмоки, родная. Закрыли тему. Бай-бай!

И он повернулся и ушел. Очень просто. По военному четко и не оглядываясь. Канул, как иголка в колодец.

Стелла стояла, руки заложив за спину и покачиваясь с носочков на пяточки. По всем канонам следовало бы сейчас побежать за ним, заламывая руки, и с плачем вцепиться в его великолепные брюки хладеющими пальцами, но... Это даже труднее, чем молиться. Пусть от сгоревшей любви останется хоть золотая зола воспоминаний, и не надо ее омрачать пошлыми слезами.

Она вздрогнула: ей послышался негромкий свист за спиной. Бледнея, она обернулась, и стальная тоска играючи рассекла ей сердце со скоростью самурайского меча. "Ос-с!"

Небесный нарыв за окнами назрел, его прорвало, и началась гроза. Оглушительно сверкнуло, затем ослепительно грохнуло. Ливень рухнул прозрачным ножом стеклянной гильотины. Настал водопадный ад, и ворон пропал в его пузырящейся мгле.

Часть вторая

Удача все круче, жизнь все спокойнее, суше, страшнее, и удивительно как тебя прагматика, занесло в Прагу - град печальной магии и угрюмой, неженственной нежности? Однако занесло, как видите.

Есть в серебряной пражской весне ранящее черное очарование. Когда видишь обожженными обожанием глазами мрачную готическую величавость, прекрасную серость камней, червонные черепицы, и проблески первой листвы, как прозелень на бронзе, руки сами собой вздеваются к небу, радостно сдаешься и весело шагаешь в пленительный плен... И вот уже ты готов надрывно, сентиментально и слезно вослед за Достоевским воскликнуть: "Красота погубит мир".

Конечно, погубит, а как же? Языческие божества всегда требуют жертв и, по преимуществу, человеческих. Как всякое отклонение от нормы по вертикали, красота являет собой экстремум, точку максимальной неустойчивости. Создается она годами, порою мучительно скучно, ценою затрат непомерных. Словом, кропотливо, то есть кровью-потом. А рушится одним легоньким тычком судьбоносного мизинца, и, прежде всего, погребает под своими обломками восхищенных созерцателей...

Опершись на каменный парапет, чувствуя себя попеременно то изнеженным Онегиным, то печальным Печориным, а то Джеймсом Бондом с большого бодуна, Голицын стоял на мосту Карла Великого, любовался украшающими мост угрюмо-грациозными статуями, глядел на вяло текущую Влтаву, блестящую, как волчья шерсть. Эта река помнила Игнатия Лойолу... Вот же какой храм возвели во имя его. Великолепные своды, суровый шприц шпиля для лечения ереси небесной. Сияющий символ веры в честь зияющего изувера, пир во имя Чумы. Верьте, верьте после этого красоте. Большие храмы всегда стоят на большой крови.

Потом легкие, восторженные ноги туриста-неофита принесли Голицына в старый город. Это уже была совершенно особая песня - прозрачная, праздничная, как переливчатая переводная картинка. Каменные слова этой песни были вески, но невесомы. Что-то в ней напоминало попытку определения гениальности, то есть невозможного сочетания легкости и глубины, остроты и нежности, страдания и надежды, и торжества чувства меры в безмерности чувств.

Правда, очень скоро Голицын изнемог под золотою грудой впечатлений. Увиденное не просто поражало воображение, а сводило его к нулю или даже величине сугубо отрицательной. Понятно почему Рудольф Второй - король магов, чародеев, алхимиков, колдунов и астрологов, под конец жизни уединился от мира в Градчанском дворце. "Королева, секунду внимания: император Рудольф, чародей и алхимик".

Безусловно, добрел Голицын и до золотой улочки у южной стены Пражского града, поглядел на сказочные домики, радужные, с витражными окнами. Как раз здесь тусовались некогда мрачные соискатели философского камня, кузнецы дьявольского, алхимического золота. Чертили пентограммы, резались в карты с мировыми демонами, растили гомункулусов в ретортах и получали каждый свое: кто геморрой, кто вечное проклятие.

"Философский камень, если он существует, должен быть легче воздуха" сказал себе строго Голицын и прибавил: "А Прага без пива - это деньги на ветер".

Бережно прижимая к сердцу кейс, как Веничка Ерофеев свой драгоценный чемоданчик, Голицын пустился в плавание по пенным пивным валам.

Вначале он завернул в пивную "U FLeku", где обнаружил сложную систему соединяющихся залов. Для чистоты эксперимента он посетил их все: "Старочешский", "Большой", "Ливерная колбаска"... Больше всего ему, однако понравился большой зал с веселым названием "Чемодан". Любуясь расписными стенами и потолками, Голицын поднял кружку за бессмертные строки Маяковского:

Сижу под фресками

И пиво трескаю.

Из всего потресканного наибольшее впечатление произвело на Голицына пиво темно-коричневое, как колдовская "порченная кровь", и сладковатое, как леденец.

Сверившись с путеводителем, Голицын отправился в заведение, именуемое "U shatemho Tomase", то есть "У святого Томаса". Шестьсот лет назад пытливые умы - монахи-августинцы, открыли в сумрачно-сводчатых подвалах производство особого сорта. Пиво, действительно, оказалось отменным, то есть таким, какое отменить уже невозможно.

Правда, появился легкий трепет в ногах. Нравственное равновесие пошатнулось, но удержалось, и Голицын решил, что преступлением будет не зайти в кабачок "У толстого черта" на Малой стороне. В туристическом справочнике утверждалось, что однажды добрейший святой Ян Непомук по большой просьбе горожан выгнал оттуда целую банду призраков-алкоголиков... Местечко и вправду оказалось миленьким, но, увы, без чертей. Однако был еще шанс в пивной "У Рибана" возле Староместской площади повстречать призрак Тоскливого Магистра. Якобы это неупокоенная душа магистра Палеха, предавшего Яна Гуса. Если же опять не повезет, то где-то ближе к вечеру в районе Карлова университета можно созерцать Огненного Привратника - некоего средневекового иуду, стучавшего на студентов суровому ректору. Огненный он потому, что пылает вечным, неугасимым огнем, как неопалимая купина. Если кто-то пожмет протянутую, охваченную пламенем руку, мучения Привратника кончатся, но до сих пор ручкаться со стукачом желающих не нашлось...

Впрочем, можно было послать всех призраков к толстому черту и доплыть до знаменитого ресторана "Аквариум", снятого в известном боевике "Миссия невыполнима - 1". "Да, доплыть-то можно, но сможешь ли ты оттуда вынырнуть?" - спросил себя Голицын. Тотчас же ему вспомнилось, что в вышеозначенном фильме как раз присутствовал персонаж с фамилией Голицын, павший жертвой сложной шпионской разборки... Так что, от греха...

В конце концов, решив, что для стартового рывка он принял вполне достаточно, Голицын вернулся к исходной точке, то есть на Карлов Мост.

Пахнущий прохладною, апрельскою пылью воздух пьянил куда сильнее пива, и почему-то вспомнился Голицыну друг золотых застойных времен Сержик, вернее вспомнился его коронный тост: "И ласточка с весною - уж на что гнусное животное! - непосредственно в сени к нам летит!". Где то ты теперь, друг? Кто говорит - спился под ноль. А кто, наоборот, что поднялся до самого золотого дна, чуть ли не в ФСБ служит...

Боже ж мой, когда это было? Неужели и он, Голицын был некогда "юношей бледным весьма загорелым", и эпатировал девочек стишками под "пост-модерн":

Обмакни свои усы

В золото презрения,

Разрисуй свои трусы

Органами зрения.

Погляди издалека

На себя и в сторону,

Елка жизни высока

Молодому ворону...

Было, было, чего уж... И обмакивал, и разрисовывал. И даже баловался ироническими стилизациями в духе декаданса:

Так, сгрызли леденец зимы мы,

Как хмурая химера, хмель

Вливает яд страстей змеиных

В постель, остылую досель.

И вновь весны вино сухое

В свистящий шепот тишины

Вливают роковой рукою

Слепые слуги сатаны

И, вместо птичьих, стаи волчьи

Кромсают косо небеса,

И дымчатый рассвет игольчат,

И кровью светится роса.

Трав шевелятся волоса,

И небо говорит: "Асса!"

Такой вот сонет. Чушь, конечно, но на самых впечатлительных девушек самой читающей страны мира нужное действие она оказывала, и трах после этого происходил на самом высоком поэтическом уровне...

А теперь всего его лирического дыхания хватает лишь на какое-нибудь простенькое хокку:

Как быстро тянется,

Как медленно летит

Неподвижное время.

Интересно. Отчего так? Все ссылки на то, что жизнь сейчас такая жлобский лепет. И во времена Высоцкого жизнь была "скотской". Поэзия ушла не из жизни, а из души. Таков сей мир, что не в наших силах что-то изменить, но в наших силах все испортить. Жизнь прекрасна, но нам, скотам, этого мало, мы требуем, чтобы она к тому же была еще и хороша.

Голицын боролся с мучительным желанием совершить плевок в величественные воды. В одну и ту же реку дважды не войдешь, но плевать можно сколько угодно, не так ли? В конце концов, это ведь тоже священное право каждого человека - быть скотом.

Он вспомнил, как некогда, в дремучем детстве, в ялтинском санатории он слышал рассказ загибающегося от угольной пыли здоровенного дядьки донбасского шахтера. Во время войны, тогда еще красивой двадцати двух летний лейтенант, тот участвовал в боях за Вену. И первое, что он сделал, когда Вена была взята, это взошел на сцену в Венской опере и великолепным бархатным занавесом вытер свои сапоги... Победителей не судят, поскольку они сами мгновенно становятся судьями.

А вот Голицыну в победителях кампании ходить не пришлось. И хрен с ним. Не судим - и то ладно.

Рассеянно грустящими, прищуренными глазами глядел Голицын, как много-много воды утекает под мост. Конфуций или, чего доброго, сам Лао-Цзы утверждали, что если пребывать в таком состоянии достаточно долго, то можно дождаться мгновения, когда мимо, торжественно покачиваясь в волнах, проплывает труп твоего врага... Главное, и здесь не переборщить с невозмутимостью: иначе дождешься и проплывающих друзей, а потом и себя увидишь.

Тучи, как игрушечные паровозики, ездили по небу туда-сюда, дождь то сеялся, то рассеивался, было невыносимо покойно, тихо, и Голицыну показалось, что еще немного - и он влипнет в пространство, как реликтовая мушка в кусок янтаря.

Чтобы избавиться от наваждения, Голицын переключил мысли на предстоящую историческую встречу, имеющую быть через сорок минут в кабачке неподалеку от "Дома Фауста", то есть именно того дома, где согласно легенде, мятущийся доктор подписал контракт с Мефистофелем.

Дело в том, что около года назад Голицын сотоварищи или, точнее говоря, со-господа, замыслили осуществить грандиозный Интернет-проект, имеющий целью скрещение хилых побегов e-commerce с мощным древом PR- технологий. Пилотное название проекта р-commerce или "пи-ту-пи" ("pay-to-politic"), отражало благородную в целом попытку легализовать, наконец, политическую проституцию. Подразумевалось вдохнуть смысл и облагородить в глазах общественного мнения понятия "профессиональный политик", "профессиональный депутат", "профессиональный народный избранник". Аналогии напрашивались сами собой. Существует же профессиональная армия, ландскнехты, наемники, "солдаты удачи", то есть люди, воюющие не за убеждения или из отмороженного патриотизма, а за вполне конкретный, четко оговоренный в контракте гонорар. Каждый политик, полагающий себя профессионалом, должен был получить возможность честно и откровенно заявить: "Я служу своему народу, причем тому своему народу, который мне больше платит". Таким образом, понятие "продажный политик" приобретало черты тавтологии, вроде "масла масляного". Изюминка проекта заключалась в четко разработанном плане создания политического трансферного рынка наподобие футбольного. "... перед началом нового политического сезона фракция аграриев перекупила за $80 млн у КПРФ Зюганова... за три "желтые" статьи в СМИ депутат Явлинский дисквалифицирован на два заседания Госдумы..."

И вначале все развивалось радужно. А потом, как водится, пришла лягушка, то есть большая жаба, и всем амбициозным проектам сделала амбу. Со стороны балтийского моря дули все более резкие и холодные ветры. Все политические игры приобретали черты дзю-до на горных лыжах. Проект чах на корню, и он бы зачах, не найдись инвестор с сосцами, полными молока и баксов...

Конечно, "мылом" и факсом разослали коммерческие предложения в адрес потенциальных инвесторов, но без особой надежды. Как раз в очередной раз обрушился Nasdaq, капитал, как блудный сын, с плачем побежал обратно к вечным ценностям невиртуальных ресурсов. Все кляли "мыльный пузырь новой экономики" и "золотую мышеловку Интернета". На этом паническом фоне призрак ящура принялся задумчиво бродить по Европе, причем поражал он отнюдь не "организмы, ослабленные алкоголем, никотином и излишествами нехорошими", а ни в чем не повинных европейских буренок, хавроний и овечек Долли. Впрочем, в этом смысле, у Европы имелся богатый исторический опыт борьбы с невинными: на костер! Запылали тысячи говяжьих аутодафе, и по Европе пополз тошнотворно сладкий дым.

Поэтому все были в некотором шоке от собственной удачи, когда буквально через два дня некий "Фонд содействия развитию общечеловеческих гуманитарных ценностей" в лице генерального президента мистера Николаса Юнга выразил интерес и готовность к сотрудничеству, для чего просил прислать представителя в Прагу для проведения предварительных переговоров. В качестве главного переговорщика было решено послать Голицына "как самого образцово-показательного и лексически-подкованного". Что ж, он ломаться не стал. Кто же откажется на халяву, за счет заведения прошвырнуться по Европе, пусть и не в лучшие для нее времена?

И вот теперь Голицын глядел в ленивые волны Влтавы, словно надеясь выудить из них ответ на вопрос: что же кроется за благопристойной вывеской загадочного фонда? Мафиозная контора по отмыву денег с целью переведения их из разряда "непахнущих" в категорию "благоухающих"? Оффшорный финансовый насос?

Голицын от скуки попытался даже проанализировать название фонда, применив метод элементарной дихотомии. Результаты получались забавными. Следовало, что ценности могут быть не только "обще", но и отдельно человеческими, и не всегда гуманными. В любом случае - не вечными. Вечные ценности доступны лишь тем, кто понимает ценность Вечности, каковое понимание было смешно заподозрить в генеральном президенте.

Ровно в назначенное время у дверей кабачка Голицын был встречен двумя непроницаемыми мордоворотами из службы охраны президента фонда. Проверив документы, секьюрити препроводили его в "отдельный кабинет", то есть в изолированную кабинку овальной формы, располагающуюся в дальнем, самом скупо освещенном углу заведения.

Собственно, и внутренность кабинки освещалась только стилизованными под оленьи рога бра. Зеленоватый, таинственно-тусклый лесной свет больше подходил для романтического свидания, нежели для деловых переговоров. Так подумалось Голицину, но развить эту мысль ему не дал густой, чуть гнусавый бас, произнесший на русском без акцента:

- Здравствуйте, мистер Голицын! Сердечно рад встрече.

- Взаимно, - ответствовал Голицын учтиво с легким полупоклоном. Прекрасно говорите по-русски, мистер президент!

- Корни, корни... Прошу, садитесь!

Голицын сел в кожаное кресло с высокой готической спинкой и осторожно вгляделся в своего визави.

Мистер Юнг оказался человеком невысокого роста. Был он тучен, как туча. Бороду имел цвета юного веника, а под припухшими веками носил закопченные, копеечные глазки с неким вдумчиво-циничным мерцанием.

"Колобок во фрачной паре", - подумал Голицын, прищуриваясь.

Круглый стол черного дерева был сервирован со скромностью, граничащей с аскетизмом: покрытые испариной два графина со светлым, скорее всего "пльзенским" пивом, два высоких бокала чешского, что понятно, хрусталя, на тарелочках соленые косточки, ломтики красной рыбы и в соломенной корзинке какие-то витиеватые хлебцы.

"То ли он непроходимо скуп, - продолжал размышлять Голицын, - то ли просто никогда не мешает алкоголь с делами".

- Надеюсь, вы не будете на меня в претензии, - заговорил президент фонда, - если я сообщу вам, что необходимость в предварительных переговорах отпала. Я все обдумал, все взвесил и принял решение. Вчера я связался с вашим менеджментом, и мы уладили все финансовые вопросы. Пока сошлись на пяти миллионах. Так сказать, первый транш. Если все пойдет хорошо, можно будет и траншею проложить, хе-хе.

- Гм, я рад, конечно, - пробормотал Голицын в некотором замешательстве, - стало быть, мое присутствие вроде как тоже отпадает?

Президент протестующе замахал руками.

- И речи быть не может! Вы проделали долгий путь, понесли определенные траты. Я как-то должен это компенсировать... И, если уж откровенно, очень мне хочется поговорить с человеком из России... Ностальгия, понимаете?

- Понимаю, - молвил Голицын сочувственно, - тоска по родине тоски.

Президент изумленно вздел брови, и вгляделся в Голицына пристально.

- "Родина тоски"? Сильно сказано... Поэтически точно. А то все эти вопли кликуш: "ах, Россия, деградирует!", начали меня раздражать несказанно. Неужели это правда?

- Как сказать, - смутно ответил Голицын, - деградостроительство развито повсюду, где есть дегенераторы идей, а не только в России.

- Отрадно видеть, что не перевелись еще патриоты на Руси! - с некоторым даже умиленным пафосом воскликнул президент.

- Видите ли, "патриот" - слишком уж скомпрометировавшее себя понятие, сказал Голицын, пытаясь угадать, а к чему собственно клонит собеседник. - На Руси, как вы говорите, особенно. Многие ведь понимают любовь к родному краю, как любовь к родному краю пропасти... Им плохо, когда хорошо, понимаете? Они полагают, что особенный путь России должен почему-то непременно быть крестным... Почему-то им кажется, что именно во врожденном вырождении заключено знаменье грядущего высшего восхождения...

- А вы с этим не согласны? - быстро спросил президент.

- Не то, чтобы не согласен. Я просто вне этого.

- Пива? - мистер Юнг сделал приглашающий жест.

- С удовольствием.

- Брудершафт?

- Почту за честь.

Пиво оказалось превосходным, но неприятно кольнуло Голицына то обстоятельство, что с первого же бокала его вновь зацепила крылом утренняя хмельная, неуправляемая волна. "Старею, что ли? - тревожно подумал он. Раньше с двух бутылок водки был готов хоть к марафонскому забегу..." Впрочем, тут же его успокоило то соображение, что, коли уж дело решено, можно расслабиться и не корчить из себя умника.

После третьего бокала беседа потекла и живей, и веселей, и бессвязней. Как-то исподволь перешли на "ты". А что, спрашивал Ник, по-прежнему ли в России две беды? Беды то две, ответствовал Голицын, только формулируются они иначе: дураки и умные... Беды две, а горе зато только одно - от ума... Опять же, по большей части не носителю ума горе, а окружающим.

- Ай-ай-ай, - как будто бы искренне сокрушался Ник. - Что ж так-то? Так жить нельзя.

- Так нельзя, а не так - невозможно. Но катастрофы в этом нет никакой. Дурак в России - больше, чем дурак. Это народный герой, ходячий миф, гештальт, ежели угодно... Посему дуракам у нас везде дорога. И шагают они по своим дурацким дорогам сплоченными рядами, как деревянные солдаты Урфина Джюса.

Потом сам собой огонек хмельной беседы перекинулся на тему "событий вокруг НТВ".

- Когда здесь в Праге было нечто подобное, - делился впечатлениями Ник, - положение спасло всеобщее единение, душевный подъем, пафос солидарности... А у вас... Грызня, возня, грязь, вонь. Очень это разочаровывает.

- Что делать, Ник? Россия потихоньку превратилась в атомное шило в заду мирового сообщества. И неприятно, и страшно, а лучше не елозить - себе дороже выйдет...

Ник засмеялся, борода его заколыхалась плавными волнами, как портьера на ветру, а из живота донесся звук такой, какой издавали бы крутящиеся в центрифуге булыжники.

Отсмеявшись, он бросил многозначительный взгляд на свой золотой наручный "Брегет" и прогудел с вежливо-виноватой улыбкой:

- Прошу меня простить, Дима. Дела, дела.

- Об чем разговор! - с жаром воскликнул Голицын, начиная привставать с кресла.

- Нет, нет, погоди! Сегодня я дал распоряжение своим юристам разработать пакет некоторых документов, касающихся нашего совместного проекта. Завтра к утру они будут готовы. Я предлагаю встретиться здесь же завтра в девять ноль-ноль. Этот пакет я передам тебе, и ты вручишь его лично в руки вашему менеджменту.

- Никаких возражений.

- Да, и вот еще... - Ник из внутреннего кармана вынул продолговатый конверт белой плотной бумаги и протянул его Голицыну.

Голицын, разумеется, изобразил легкое, недоуменное смущение, но переигрывать не стал и конвертик принял. По весу он мысленно определил: "Тысяч пять... Если стодолларовыми банкнотами". Когда вам так легко предлагают сумму, которую вы можете заработать за месяц беспробудного, бессмысленного труда, отказываться глупо. А что, прикажете делать широкие отрицательные жесты, впадать в благородное негодование и пригвождать собеседника к полу изящными эвфемизмами в духе Венички: "Ах, вдохните аромат моего гладиолуса и бросьте эти купюры себе в лицо"? Красиво, да. Для телесериала, а не для серого реала. Собственно, если он не ошибся в подсчете, то это всего лишь одна десятая процента с общей суммы сделки. Не столь уж и грандиозные комиссионные. А он трудился. Пиво пил. Чушь плел. Разве не заслужил он маленького вознаграждения? К тому же ничего взамен от него не требуют. Вряд ли ему завтра предложат провезти через границу полкило героина - не тот масштаб у этой фирмы, уровень не тот.

- Отдыхай, развлекайся, - говорил Ник, благодушно щурясь. - Мой человек доставит тебя в отель. Кухня местная достаточно... гм, любопытна. Жареное свиное колено с капустой - просто раблезианская поэма, право. И кнедлики, конечно.

И, словом, все было классно, сладко, ласково, славно. И мордовороты-секьюрити уже показались Голицыну вполне симпатичными, цивильными ребятами с поэтически-одухотворенными лицами, и швейцар в гардеробе, бережно вручающий Голицыну шляпу и плащ, внезапно превратился в Федора Михайловича Достоевского и таинственно одними губами прошептал:

- Красота не погубит, нет. Приголубит, откупоросит и бросит.

Возле выхода из кабачка уже стоял под парами белоснежный "Шевроле Блейзер". Приятно удивившись столь необычной для внедорожника расцветке, Голицын взгромоздился на "место смертника", небрежно швырнул на заднее сиденье ставший ненужным кейс, туда же присовокупил плащ и шляпу, глянул на водителя и протрезвел так стремительно, словно его схватили за ноги и сунули головой в сугроб.

"Мой человек" за рулем оказался девицей столь непереносимо-безнадежной красоты, что у Голицына в области сердца мгновенно разлился железный озноб нежности, смешанной с ужасом. Поминал всуе Божественную сущность, и небо не стало медлить с ответом. Очень оперативно. Как скальпелем по горлу от уха до уха. "Ос-с!".

Она была похожа на гоголевскую панночку в черном мини-платье, обтягивающем тело, как облекает руку перчатка из змеиной кожи. Волосы посребренно-черные, как колодезное дно, пышно-воздушные, до плеч. В сумрачно-синих, чуть удлиненных к вискам глазах, трепетали пляшущие огоньки, как бы болотные огни или пламя над горящим пуншем.

Относительно же ее ног - длинных фантастически, стройных, как у топ-модели хай-класса, у Голицына сложилось убеждение, что они выточены из несуществующего в природе материала, вроде живого и теплого, загорелого мрамора или золотой слоновой кости.

Голицын понимал, что вероятнее всего, он выглядит, как закомплексованный, прыщавый дебил-малолетка, впервые в жизни увидевший женскую обнаженку. Но поделать с собой ничего не мог, не мог отвести глаз... Оставалось только взреветь страстным козлиным тенором: "Тольк-а-а р-а-аз быва-е-ет в жи-и-зн-и-и встр-э-э-ч-а-а!"

Но реветь он не стал, а просто сказал, сколько мог спокойным голосом:

-Позвольте представиться: Голицын Дмитрий.

Девица глянула на него искоса и отозвалась без улыбки да и вообще без какого-либо выражения:

- Алиса.

Познакомились. Она говорит или, во всяком случае, понимает по-русски.

Самое время начать непринужденно-светскую, искрящуюся ненатужным остроумием и блестящими парадоксами, галантно-куртуазную беседу, а в голове пусто. Хоть земным шаром покати.

- Знаете, Алиса, ваш шеф рекомендовал мне попробовать кнедлики... Голицын решил ввязаться в любовь, как в драку, по-наполеоновски. - А что это за блюдо такое, вы не подскажете? Это вообще съедобно?

- Съедобно, только довольно пресно. Напоминает пирожки без начинки... Вы не ко всем рекомендациям прислушивайтесь. Я бы советовала вам "супные пирожные". Выглядят, как шоколадные, но на вкус соленые. Оригинально, пикантно.

Голос Алисы глуховато-печальный, сдержанно-иронический, обладал странным свойством: минуя сознание, падать сразу в сердце, прожигая тело, как капли кислоты.

Чтобы создать интригу в разговоре, Голицын решил прибегнуть к испытанному в постельных боях, многовековому методу всех соблазнителей, а именно к хамству:

- А шефа вашего вы не очень-то любите, я вижу, - с наглой улыбкой заметил он.

- Любовь не входит в круг моих служебных обязанностей.

"Какая уравновешенность, - невольно восхитился Голицын, - даже ресницей не повела..."

Стемнело, зажглись фонари, заполыхали витрины маркетов, столики уличных кафе заполнялись релаксирующей публикой, но волшебные красоты вечерней Праги перестали его занимать. Он весь сосредоточился на желании понравиться.

Алиса управляла автомобилем с легким небрежным изяществом, свидетельствовавшем о громадном опыте - уж в хорошем драйве Голицын толк понимал. Поговорить, что ли, на тему авто? Тоже достаточно тупо. И он задал следующий по списку идиотский вопрос, хотя и знал, что если задавать такие вопросы методически, рано или поздно за умственное плоскостопие получишь по мозгам.

- А что входит в круг ваших служебных обязанностей?

- Шофер-референт и киллер по особым поручениям. Устраняю неугодных.

Она сказала это столь естественно-просто, что было совершенно непонятно, шутит ли она или говорит серьезно.

- И многих вы так?.. - спросил Голицын с кривой усмешечкой.

- Честно говоря, давно статистику не поднимала. Но можно сосчитать: я потом всегда помадой на зеркале в прихожей звездочки рисую.

- Хм. - Голицын задумался. - Странно это. Мало верится. Не производите вы, уж простите... Да и шеф ваш не показался мне столь уж зловещей фигурой. Напротив, забавен даже.

- Он был бы еще забавнее, если бы поменьше пекся о судьбах родины, проговорила Алиса сухо.

- По моему, он был искренен, - возразил Голицын - Красиво про корни говорил, про сладкий дым отечества, тыры-пыры...

- А про пепел отечества ничего не сказал? Про топоры на дым отечества понавешенные? Про русский беспредел - "Апокалипсис сегодня и ежедневно"?

- Как будто бы нет... Хотя, я мог и забыть. Я был несколько...

- Ничего, еще скажет, - пообещала Алиса.

- А вы, стало быть, в Апокалипсис не верите?

- Кто знает... Звездные карты, которые никогда не врут, предсказывают ближе к осени что-то не совсем ординарное... Слишком уж что-то жуткое, за сферой современных представлений.

- Доверяете астрологическим прогнозам? - позволил себе осторожное изумление Голицын.

- Все киллеры ужасно суеверны. Это профессиональное.

- А целоваться с будущей жертвой - это хорошая примета или плохая? неожиданно спросил Голицын, мысленно лаская себя находчивость.

- Конечно, хорошая. Поцелуй - лучший повод для убийства.

Вот черт! Ни с какого фланга к ней не подберешься... Но лучше уж лепить полную хрень и лабуду, чем непролазно молчать, как евнух в гареме - хуже не придумаешь.

- Мне кажется, не будет Апокалипсиса. Красота напряжется, потужится, поежится, да и спасет сей скорбный мир... А вы как считаете?

- Я считаю всегда по-разному. В зависимости от умонастроения. Иногда, что пустота спасет мир, иногда - что природа не терпит красоты... В Европе же многие верят, что только колбаса спасет мир...

Все-таки, насколько прочными могут быть приобретенные рефлексы. Всего только два раза взглянул Голицын в зеркало заднего вида, но этого оказалось достаточно.

- Вы меня извините, Алиса, - сказал он, - может быть, это не мое дело, но за нами следует "хвост". Или это ваши люди?

- Да, я вижу, - кивнула Алиса, - рыжий "Фольксваген-жук". Нет, это не наши люди.

Казалось бы, для мощного "блейзера" оторваться от этой букашки навозной - не проблема. Но, кто знает, быть может под непрезентабельным корпусом прятался какой-нибудь навороченный, форсированный двигатель? Если так, то этот апельсинчик на колесиках, юркий и шустрый, становился просто идеальным средством передвижения по узким средневековым улочкам культурно-исторического центра Праги.

Между тем впереди возле светофора сгущался транспортный тромб. Не дожидаясь пока он рассосется, Алиса вывернула руль вправо, выехала на тротуар и дала полный газ.

Тупою, бульдожьей челюстью "блейзер" легко, как пенопластовые, разметал пустующие столики, плетеные стулья и зонты уличного кафе, выплюнул, не прожевав, так сказать, и через минуту уже летел в сторону Новой Праги, где у него были все мыслимые и немыслимые преимущества в гонке с любым соперником.

Голицын оглянулся и в заливаемом начавшимся дождем заднем окне смутно разглядел преследователей. "Жук" не отставал, вцепился как клещ в хвост жучке.

- Кажется, настало время отстреливаться? - спросил он, шутовски подмигнув Алисе. - Вы просто обязаны дать мне парабеллум.

- Ну, коли уж вы так любезны... - сказала Алиса, принимая игру, возьмите в бардачке.

Голицын щелкнул кнопкой, и понял, что никакая это не игра. В бардачке на стопке дорожных карт лежал пистолет столь грозных очертаний, что сердце Голицына невольно облилось ледяной газировкой.

Голицын не являлся фанатом стрелкового оружия. Напротив, при случае он всегда с некоторой гордостью цитировал незабвенного Семен Семеныча Горбункова: "С войны не держал в руках боевого оружия", не уточняя, впрочем, какой именно войны. Но так уж получилось, что с этой системой он был знаком достаточно хорошо. Пистолетный комплекс "Гюрза", весьма убедительная штучка длиной почти 20 см в пластиковом корпусе, с патроном СП-10. Бронебойная пуля с оголенным стальным сердечником на расстоянии 100 метров прошивала, как фанеру, бронежилет III класса защиты, а на 70-ти метрах дырявила головку блока цилиндров автомобиля. Вес - кило двести со снаряженной обоймой с восемнадцатью патронами. Два предохранителя: один на рукоятке, другой - на спусковом крючке, выключались автоматически. Эту прелесть левши ковали для спецназа ГРУ. В принципе, из этого пистолета можно было стрелять даже по ракетам, так что круче была бы разве что базука.

Отступать было некуда. "Взялся - стреляй"!

Голицын обмотал ремень безопасности вокруг кисти правой руки, опустил боковое стекло, взял пистолет в левую руку и обратился к Алисе:

- Если не затруднит, дайте чуть влево.

Алиса крутанула руль влево, и Голицын тотчас нырнул в открытое окно "блейзера", завис параллельно земле и выстрелил. Есть свой Бог у пьяных, влюбленных и уходящих от погони. И этот бог помог: пуля с первого выстрела пробила правый передний скат "Жука", его повело, занесло, закрутило волчком, и с большой торжественностью, под оглушительные аплодисменты бьющегося стекла он въехал в сверкающую психоделлическим неоном витрину ночного маркета.

Рывком Голицын вернулся на место, лихо дунул в дуло и глянул на Алису победно.

- Мерси, очень любезно с вашей стороны, - проговорила она так, словно, благодарила официанта за поднесенную к сигарете зажигалку.

Тут только он начал соображать... Это сколько же лет он себе нарисовал этой пальбой из огнестрельного оружия в чужой стране, где само слово "русский", даже без прибавления эпитета "новый", у многих до сих пор вызывает сердечные спазмы судорожной ненависти...

- Вы не будете звонить шефу? - спросил он, помолчав.

Алиса покачала головой.

- Я не пользуюсь мобильной связью. В нашей работе - это дурной тон. Слишком вызывающе.

Голицын глянул на жгущий руку пистолет, машинально сунул его в карман смокинга и поинтересовался:

- И что же теперь?

- Отель отменяется. Едем ко мне.

- Это куда же?

- За город. Прелестное местечко... для ностальгирующих абстинентов. Крематорий "Дым отечества".

Голицын хмыкнул и проговорил с мягкой укоризной:

- Алиса, я не всегда улавливаю, о чем вы... Какие-то тонкие аллюзии на толстые коллизии...

- О, пустяки, это наши дела. Не обращайте внимания. Простите, если я позволила себе...

Невозможно чувствовать себя большим мерзавцем, чем в ситуации, когда прелестная женщина просит у тебя прощения. Размышляя над этим парадоксом, Голицын так увлекся, что не заметил, как выскочили за город, как въехали в громадный неосвещенный парк.

- Приехали, - сказала Алиса, заглушив двигатель. - Вещи можно оставить здесь. Не пропадут.

В облачной пленке прорезалась щель, и в нее закатилась луна. По шахматным теням Алиса и Голицын шли к парковому павильону, построенному в стиле французского классицизма. Почти квадратное здание на широкой каменной трассе, по фасаду украшенное портиком с четырьмя колоннами в духе дорического ордера, было неосвещено и безмолвно.

Адреналин, смешанный с алкоголем, раскачивал жилы, туманил сердце, вследствие чего Голицын шел, слегка покачиваясь и чему-то улыбаясь с выражением ничем не обоснованного счастья в глазах... Хотя, собственно, почему не обоснованного? Отстрелялся удачно, отработал свои комиссионные серебреники по полной программе... Молодца, Каштанка, что и говорить...

В громадной передней расфокусированный луч его взора сразу же наткнулся на высокое, в человеческий рост зеркало в тяжелой, судя по всему отлитой из серебра раме. На отливающей венецианской голубизной поверхности зеркального стекла увидел Голицын расположенные в несколько рядов, действительно нарисованные помадой алые пятиконечные звездочки.

Так и стоял он, приварившись глазами к этим символам воинской доблести и славы, пока Алиса осторожно не тронула его за плечо и не спросила:

- Что-то случилось? С вами все в порядке?

- Так вы, стало быть, не шутили? - с глуповатым, нелепо-смущенным смешком выдавил Голицын.

- Ну, что вы! Разве бы я посмела?

- А вот интересно, если бы я вдруг оказался среди неугодных? - спросил Голицын передернувшись.

Алиса пожала плечами, как-то очень беспечно и заметила:

- На ваш счет никаких распоряжений не поступало.

- А если бы они поступили?

- Киллеры не живут в сослагательном наклонении.

По широкой каменной лестнице, устланной толстенным, совершенно заглушающим шаги ковром, поднялись на второй этаж. Алиса толкнула высокую, с богатой позолотой дверь, щелкнула выключателем, и под расписным сводчатым потолком радужно вспыхнула люстра, роскошная, как шапка Мономаха. Голицын с любопытством огляделся.

Невероятных размеров зал был уставлен резной мебелью красного дерева, со всякими аллегорическими масками, цветочными гирляндами и золочеными финтифлюшками. В самом центре зала царил овальный стол площадью с теннисный корт на чудовищных, когтистых львиных лапах. По периметру стол окружали стулья с высокими спинками, обтянутые лазурным бархатом, украшенные шелковыми кистями...

- Витиевато киллеры живут, - пробормотал Голицын. - Впечатляет...

- С вашего позволения, я вас покину, - сказала Алиса, - переоденусь. Если холодно, можно разжечь камин. Умеете обращаться?

- Когда-то жил в Англии, - с достоинством ответил Голицын и тут же пожалел, что лишнего сболтнул. Положительно, эта демонически динамичная особа скоро заставит его потерять остатки самоконтроля, а он еще и рад будет, будет с плачем предлагать последнее, вплоть до исподнего...

Голицын сидел на корточках возле камина, рассеянно ворочая кочергой в его чернеющей пасти. Ему подумалось, что со стороны это должно выглядеть забавным: словно бы некий дантист-камикадзе ковыряется в дупле у огнедышащего дракона...

Огонь разгорался, подрагивал оранжево-сине-желтыми крыльями, и Голицын легко подпал под его сомнамбулическое влияние, глядел завороженно-нежно, как зомбируемый бандерлог на хула-хуп удава Каа... И уже поток сознания, имеющий свойства течь одновременно во все возможные стороны, начал захлестывать Голицына кольцами и душить не по-детски.

Десять лет в постсоветской России. Десять лет, которые потрясли мир и вытрясли из него душу... Но Голицыну удалось выработать свою систему ценностей, в которой ценность системы равнялась нулю. Сила толпы - в единстве, а сила личности - в одиночестве. Поскольку у сердца есть границы, они всегда должны быть на замке, в отличие, например от ширинки - это другое, святое дело... Трахай хоть королеву, хоть ее кухарку, только не называй это "связью". От связи до привязи - пара движений пальцами.

И вся эта безупречная конструкция отточено-утонченного цинизма рухнула в одночасье. Беда святого грехопаденья настигла его в прошлом году. Помнится, утро было такое приятное, прелестное, прелетнее... Голицын баловался полуторапудовыми гантельками на балконе, пугая могучим торсом праздно шатающихся по небу птиц. И вдруг, не иначе бес попутал карты судьбы, - он бросил взор на балкон дома напротив. Лучше бы он его не бросал... Все равно, что якорь бросил. В шезлонге, раскинувшись в рискованно-раскованной позе, принимала солнечные ванны светозарно-загорелая нимфетка чудовищной красоты. Голицын приветливо помахал ей гантелькой, она улыбнулась и сделала такой выразительно-призывной жест, что будь на месте Голицына граф Дракула, и он бы порозовел от смущения... А была она, между прочим, голой по пояс, в том смысле, что только пояс на ней и был - тонкая, алая бисерная нитка.

От такого радушного приглашения отказываться было бы неприлично, и уже через десять минут он предстал пред зелены очи юной соседки. Выяснилось, что она живет одна в специально купленной для нее родителями однокомнатной квартире. Совместное проживание с предками стало невозможным ввиду обоюдоострой нетерпимости - банальная история.

Имя нимфетка носила несколько старомодное: Ксения.

Ей только исполнилось семнадцать, и поначалу Голицын чувствовал себя гадким Гумбертом, совратителем Лолит, но это быстро прошло. В занятиях любовью Ксения грациозно сочетала пылкость неофитки с опытностью ветеранши Розового квартала, а извращенной изощренности ее эротических фантазий позавидовал бы Сальвадор Дали, если бы он взялся за иллюстрации к Кама Сутре.

В каком-то смысле это был идеальный союз. Никаких обязательств. Только повышенные сексуальные. Дни золотые и алмазные ночи беспробудного, то есть бессонного греха, длились полгода. Голицын, давно отвыкший от рассеянного образа жизни, ощущал себя помолодевшим лет на десять. Ночные клубы, казино, дискачи... Ксюха была тусовщицей неутомимой, и Голицын, как Онегин, за нею "повсюду тащился наудачу", и очень удачно, надо заметить, тащился.

Как же он проморгал ушами тот момент, когда он начал оказывать на нее свое пагубное благотворное воздействие? Началось, очевидно, с того, что как приучают кошечку "ходить на двор", он приучил подругу ходить в Интернет. Показал статьи Линор Горалик на темы эротики и порнографии. Ксюха увлеклась...

Дальше глубже, пошел процесс и превратился в абсцесс. И как-то он застукал ее - о, ужас! - с "бумажной" книгою в руках. Глянул на обложку "А. Ахматова. Поэма без героя". Голицын тогда хмыкнул, фыркнул, крякнул, но ничего не сказал. Однако когда на ее туалетном столике он увидел сложенных стопочкой Булгакова, Бунина и Борхеса, он понял: дело плохо. Она начала грызть гранит культуры в алфавитном порядке...

И настал день, когда Голицын увидел в ее глазах нехорошее, горячечное мерцание. Она заявила ему, что собирается поступать в ГИТИС. Кто-то там в каком-то клубе ее якобы прослушивал и нашел, что у нее абсолютный слух и правильное, хотя и не очень сильное колоратурное сопрано. "Попка у тебя абсолютная, вот что", - сказал тогда Голицын насмешливо. Не надо было. Она перестала звонить, начала пропадать неизвестно где... А через месяц появилась и, победно сверкая колдовскими очами, заявила: "Поступила!" И сразу же предложила закончить отношения. У нее только была одна просьба: "Дима, я тут сочинила одну мелодраматическую мелодию. Ты мне напиши что-нибудь "душепищательное" под нее, типа жестокого романса... А я его буду исполнять по клубам с большим успехом и романтической жестокостью".

И что-то такое Голицын слепил на скорую руку:

Ах, как все было восхитительно,

Как плоть пылала безотчетно,

И вот расстались. Нерешительно,

Но все равно бесповоротно.

Прощай, прощай, останемся друзьями,

На этом свете ты, а я - на том,

Потом, дружок, сочтемся мы ролями,

Кто за рулем, а кто - под колесом...

И все. Такая вот грязная love story пронзительной чистоты, сумрачная скользкая сказка с безысходным исходом. И что вы там про любовь-то лепечете хлопотливо, голуби? Любовь есть счастье несовместимое с жизнью, победа несовместимая с удачей. Счастье вообще не существительное, а обстоятельство. Счастье - это всего лишь такое состояние человека, когда самооценка совпадает с самореализацией. То есть это - личное дело каждого... Вернее даже - дело личности.

Когда-то давно, лет в шестнадцать, Голицын переложил на хокку простенькую сентенцию:

Ты за нею бежишь - она от тебя,

От нее убегаешь - она за тобой.

Любовь - это тень.

И вот теперь, усмехаясь, он думал, что, ладно, пусть будет этот затертый до крови штамп - "тень". Но что же тогда есть тот Свет, который эту тень отбрасывает? Тень-то сияет во сто крат ярче источника лучей! И неужели он вновь готов легко угодить в эту love-ушку? Воистину, на ошибках учатся только ошибкам...

"Странная, очень странная особа, - туманно размышлял Голицын. - Она меня отталкивает, как магнит... черное очарование, напряженный, больной блеск в глазах... Это не глаза убийцы. Видал я киллеров, у них глаза унылые и снулые, как у протухшей рыбы... Кто же она на самом деле? Кем состоит при этом русскоговорящем Колобке?.."

В это время начали бить стоящие на каменной полке часы. Полночь, как всегда наступила вовремя.

Голицын поднялся, ножку отставил в сторону, руки заломил трагически и воскликнул экстатически-пафосным голосом:

- Так кто ж ты, наконец?!

И, вздрогнул, услышав за спиной:

- Часть силы той,

что не имеет составных частей

и носит имя: Слабость.

Алиса глядела на него, прищурившись, насмешливыми, несмеющимися глазами.

- Пардон, - буркнул Голицын сконфуженно, - я не слышал, как вы вошли.

- Професьон де фуа.

Алиса успела переодеться в черный комбинезон с невероятным количеством карманчиков, клапанов, молний, кнопочек и застежек на липучке. Не выбивались из стиля "ниндзя-экстрим" и черные кожаные митенки на руках, и черные высокие ботинки на толстой рифленой подошве.

Она перехватила изучающий взор Голицына и кивнула.

- Да, наряд не очень сочетается с интерьером. Дело в том... Нет, прежде... - Тут она сделала строгое лицо и официально объявила: - Прежде всего, мистер Голицын, позвольте принести Вам официальные извинения от лица Фирмы за досадный инцедент, имевший место на пути нашего следования. Виновные будут и понесут... Во-вторых, позвольте выразить вам не менее искреннюю благодарность за тот настоящий героизм, который вы продемонстрировали столь виртуозно. Этот факт не будет оставлен фирмой без внимания... - Она перевела дыхание и заговорила нормальным тоном: - Вот. А одета я так потому, что мне, увы, придется оставить вас на некоторое время. Незавершенной работы накопилось - просто беда. Пальни - в неугодного попадешь.

- Понимаю, - протянул Голицын, не стараясь скрыть разочарование. - А черное вам идет.

- Люблю черный цвет. Для киллера это дань вежливости, как бы предупредительный траур. Что-то вроде телеграммы: "Заранее скорблю"...

- Кстати, если есть проблемы, я могу помочь, - галантно предложил Голицын. - Стреляю я недурно.

- Трудно было не заметить. Я бы так не смогла. Я вообще такая нервная в последнее время стала. Если стреляю, то сразу в голову...

Тут Голицын вспомнил о пистолете и спросил:

- Оружие вам вернуть?

- О, нет необходимости. Оставьте пока у себя, мало ли... Да, вот вам ключи от машины там вещи ваши остались.

Голицын взял ключи с брелком сигнализации и снова предложил свои услуги:

- Может быть, я все-таки сумею вам пригодиться?

- Нет, нет. Вы и так уже достаточно подставились... Пойдемте, я покажу вам спальню.

Анфиладой полуосвещенных залов пришли в будуар столь роскошный, что Голицын даже как-то потерялся. Взор приковывала громадная постель под пурпурным парчовым балдахином с вышитыми на нем золотыми цветами, райскими птицами и геральдическими вензелями. Гомерические пропорции этого ложа наводили на игривые мысли о том, что на нем вполне могли бы одновременно развлекаться рота улан лейб-гвардии Семеновского полка с выпускным курсом Смольного института.

Вообще весь воздух в этом райском, но не святом уголке был пропитан столь изысканно утонченным эротизмом и обволакивающим, всепобеждающим либидо, что даже человека самой строгой нравственной конструкции начинало немедленно терзать желание совершить хоть какое-нибудь развратное действие.

Алиса вновь прочитала его мысли, которые, впрочем, не прочесть было трудно.

- Да, здесь нелегко испытывать одиночество, - подтвердила она печально.

- С вами я был бы готов испытывать даже одиночество, - пробормотал Голицын.

Она глянула на него вполоборота, и ее зрачки, дремлющие на лазурной радужке, вдруг взорвались и брызнули Голицыну в лицо раскаленными, смоляными каплями тьмы...

- Может быть потом, - проговорила она глухо, - в другой раз, в другой жизни... А пока, увы, мне пора.

- Я провожу?

- Окажите такую любезность.

... Спустились по каменным ступеням террасы, и Голицын не поверил своим глазам: в лунном свете поблескивал, как некий рогатый ягуар, самый настоящий, культовый, байкерский "Харлей-Девидсон".

Алиса легко вскочила в седло мотоцикла, посмотрела на Голицына задумчиво и спросила:

- Ничего я не забыла? Какие-нибудь просьбы, пожелания?

- Разве что, где можно выпить? - с иронически-благодарной улыбкой осведомился Голицын.

- Ах, да. Там в спальне, в бюро бар - холодильник. Не счесть алмазов...

- Спасибо... А что шеф ваш сюда не приедет?

- Не сейчас, полагаю. Он осторожный. Премудрый пескарь... или прискорбный мударь, уж не знаю... Но, к утру заявится, конечно.

- Ясно, - кивнул Голицын и все-таки не сумел избегнуть жемчужины мирового идиотизма, спросив: - Надеюсь, мы еще увидимся?

- И я надеюсь, - улыбнулась Алиса. - Надежда - мой "Тампакс" земной...

"Харлей" взревел, встал на заднее колесо и рванул в ночь стремительнее разрыва сердца... Ах! Вот она была - и нету... Ужас, блин, на крыльях ночи...

"А ты-то, ты-то кто? - спросил Голицын себя, издевательски скалясь. Кретин креативный, тормоз реактивный. Не надейся, не увидитесь. Все говорит в пользу этой версии..."

Бар Голицын нашел быстро. Особенно не вникая в этикетки, взял первую попавшуюся бутылку, какой-то коньяк, рухнул навзничь на постель, свернул крышечку и начал пить прямо из горлышка, не обращая внимания на льющиеся за шиворот потоки.

Он пытался осмыслить, что, собственно, так его терзает?

Откуда эта дрожь, бьющая все тело, эти танцующие в сердце, раскаленные до красна спицы? Почему охватило его поганое чувство, что держал в руках жар-птицу и оглушительно высморкался в золотое её оперение?

Пил он до тех пор, пока жаркие жирные птицы не заполнили всю спальню лучезарными тушками. Тут и Достоевский подоспел. Откашлялся, бороду расправил и объявил:

- Хор босоногих бесов имени бессонницы. Романс "Униженный и оскорбленный Идиот". Исполняется в последний раз... В последний, понял, сука?

Сон скосил Голицына с вкрадчивой внезапностью инсульта. Пал Голицын в яму постели, и полетели какие-то мучнистые, мучительные тучи под веками...

Утро вечера муторнЕе.

Еще даже не разомкнув спекшихся, словно пластырем склеенных век, Голицын почувствовал, что в спальне он не один.

Рывком сев на постели, Голицын раздраил-таки свои иллюминаторы и увидел сидящего в кресле Ника.

- Приятное утро! - прогудел Ник колокольным басом. - Рад видеть тебя в добром здравии.

Голицын очень хорошо, даже без зеркала, представил себе свою опухшую, ноздревато-бледную, как непропеченный хлеб, физиономию, поросшую угрюмой кабаньей щетиной, и закашлялся в приступе самоиронии.

Впрочем, открыв глаза пошире, он тут же сказал себе: "Эге, брателло Ник, да и ты, выглядишь не лучше. Интересно, кто из нас пил всю ночь?".

В самом деле, господин Президент Фонда, пребывал в состоянии явно растрепанном. Осунулся, постарел и сгорбился так, словно некая беда непоправимая уверенно села ему на шею и свесила, как косы по плечам, длинные, бледные ноги.

Ник молча протянул Голицыну свернутый рулончик факс-бумаги, и Голицын его принял с таким чувством, будто это некий судья вручил ему его смертный приговор для ознакомления и, более того, для утверждения.

Факс гласил: "Уважаемый Господин Президент!

Ввиду вновь открывшихся обстоятельств, я вынуждена разорвать наш договор в одностороннем порядке.

Я, безусловно, отказываюсь от всех причитающихся мне сумм гонорара, вознаграждений, компенсаций и любых иных форм финансовых выплат.

Остаюсь с уважением,

Всегда преданная Вам,

Алиса".

Ник глядел на Голицына тревожно-пристально, очевидно ожидая каких-то комментариев, но тому кроме неуместной цитаты "ввиду нэкоторых обстоятэлств получатэлю сэго прэдлагаэтся явиться..." ничего в голову не пришло.

- Прости Ник, но я не совсем... Ты проясни ситуацию, - попросил Голицын, виновато улыбнувшись.

- Этот факс был отправлен сегодня в два часа ночи... И я тоже ничего не понимаю. Какие обстоятельсвва, кому и как они открылись?

- Видишь ли, мы пока ехали, - начал рассказывать Голицын, но Ник его прервал:

- Да, я в курсе. Мы уже провели расследование... Неприятная история. Стоило из Москвы ехать в бабушку-Европу, чтобы нарваться на такой же голимый беспредел... Но самое неприятное, что Алисе, вероятно, была ясна вся подоплека этого инцедента, из чего я заключаю, что дело это касалось ее лично. Во всяком случае, вчера же ночью она спешно, оставив все личные вещи, покинула страну.

- Куда? - на пределе глупости вопросил Голицын, чувствуя от собственной интеллектуальной недостаточности нечто вроде мазохисткого удовольствия.

Это понятно. Вообразите, Помпея. День последний. Лава, дым, суета. Все уже все поняли, и только один безмятежный дурак сохраняет блаженную улыбку на устах до самого конца.

- Обратный адрес не указан, - криво усмехнулся Ник, помолчал и заговорил, нервно сплетая и расплетая явно для таких упражнений не приспособленные, пухлые пальцы: - Я попробую объяснить, Дима. Я обязан Алисе очень немногим ... собственно только одним я ей и обязан, но это одно - моя жизнь... Вот почему я просто обязан ее найти... В связи с чем, я хочу попросить тебя помочь мне в этом деле.

- Я все душой, - проговорил Голицын совершенно искренне, - но каким образом? Я же не сыщик. И я же не знаю ничего о ваших взаимоотношениях, не знаю преамбулы...

- А что бы ты хотел знать? - спросил Ник. - Спали ли мы вместе? Нет. Погляди на меня и сопоставь с ней. У тебя вопросы сами отсохнут... А купить ее невозможно. Те суммы, от которых она столь небрежно отказалась, это не соврать, тысяч пятьсот долларов... Плюс премиальные, конечно.

Голицын присвистнул.

- Да, от таких денег просто так не отказываются... Но я не то имел в виду, Ник, ничего личного. Я хотел сказать, что не знаю, какие служебные обязанности она выполняла в твоей фирме, с кем по бизнесу пересекалась?

- А, это пожалуйста. Предоставлю. Полный расклад. Мне важно получить твое принципиальное согласие.

- Да согласен, конечно! - воскликнул Голицын. - Но опять же: почему я? Я ведь не профи. Неужели у тебя в конторе нет своих профессиональных сыскарей?

- Ну козлов везде хватает, даже у меня в конторе. Они злы только шлюх по борделям трахать, а как до дела доходит... Я поясню, почему ты. Очень велика вероятность, что Алиса направилась в Москву. Территория тебе известна, а свои личные решительные качества ты уже успел показать, за что тебе и браво, кстати.

- Спасибо, - молвил Голицын, поморщившись, поскольку считал, что на самом деле успел он показать качества самые дебильные. - Только почему обязательно в Москву? Почему не на Сейшельские острова?

- Видишь ли, она только два месяца как оттуда вернулась. Она там проработала полгода в медиа-холдинге "Лифт".

- А, знакомое заведение, - кивнул Голицын.

- Вот видишь!.. Да, так она там представляла мои, так сказать, негласные интересы, и работала под чужим именем. Впрочем, настоящего ее имени я не знаю.

Голицын вздел брови и изумлении.

- Как такое может быть?

- Дело в том, что когда мы с ней встретились впервые, при ней, как говорится, не было ни паспорта, ни биографии. Но обстоятельства этой встречи были таковы, что во мне взыграло благородство, и я запретил и себе, и кому бы то ни было еще копаться в ее прошлом... А, документы мы быстро родили, благо это сейчас не большая проблема. Я подозреваю, что вчерашняя история это отзвук каких-то московских разборок. В этом деле надо разобраться. Найди, ее Голицын. Назови любую сумму. В любой форме: чеком, налом, переводом, кредиткой. Она - моя правая рука, и не только в бизнесе...

"И кажется, мое правое сердце", - пронеслось у Голицына в голове, но озвучивать этот сомнительный тезис он не стал, а спросил:

- А, правда, что она выполняла функции киллера?

- Кого-кого?! - Нику пришлось бережно поддержать челюсть рукой. Она-то? Нет, разумеется. Антикиллер, скорее. Просто это у нее такой юмор своеобразный, если ты заметил. Так возьмешься, Дима?

- Возьмусь, - отозвался Голицын, ощущая волны разрушительной решительности в груди. - Ты делаешь предложение, которое невозможно принять и поэтому от него нельзя отказаться... Но возьмусь не из денег, учти. Просто она мне понравилась - это я сразу говорю во избежание всяких заморочек.

- Я не ревнив, - не слишком весело признался Ник, - ее ревновать - все равно, что ревновать Богоматерь к прихожанам... Есть в мире вещи и посвятее священных прав собственности.

- Это бесспорно, - признал Голицын, слегка удивившись этому микро-взрыву религиозной сентиментальности.

- Значит, я могу надеяться на тебя?

- Надеяться - нет, но рассчитывать можешь...

Часть третья

Москва, как много в этом звуке бессмысленной духовной муки. Имея привычку всякое безнадежное дело доводить до конца, Голицын принялся за поиски иголки в сердце солнца со старомодной последовательностью и педантичностью.

Дело-то было ясное, что, впрочем, никак не свидетельствовало о его легкости. Ассоциировать ясность с легкостью - это распространенная ошибка. Напротив, ясность - это величайшая тяжесть. От света правды всегда темнеет в глазах, не правда ли?

Именно такую безнадежную ясность в расследование внесли первые же добытые факты. "Фольксваген" преследователей в Праге уже год как числился в угоне. Он и в самом деле был снабжен гоночным двигателем. Это Голицын правильно угадал. Но что толку? Этот след уверенно привел в тупик.

В Москве первым долгом Голицын съехал со своей квартиры и переехал в роскошные апартаменты на Кутузовском проспекте, которые до этого снимала Алиса. На этом Ник настоял. Он был убежден, что так Голицын больше проникнется той атмосферой, в которой жила Алиса, и быстрее "возьмет след". У этого пожарного переезда была и приятная сторона: прекратились неизбежные случайные встречи с Ксенией на улице. Больше не нужно было делать равнодушные глаза, расточать дежурные улыбки, произносить ничего не значащие фразы. Ему даже стало казаться, что все эти симптомы судорожной безнадежности прошлой любви оставили его навсегда.

Первый визит Голицын нанес топ-менеджеру холдинга "Лифт". Анатолий Михайлович, вальяжно-важный мужик с ухватками бывшего гэбиста ("экс-гебециониста", как говорят в народе), принял Голицына радушно-равнодушно, легенду о несчастной любви выслушал очень внимательно, не веря ни единому слову, глядел совершенно никакими глазами, извивался, змеился, егозил. Никакой новой информации от него добиться было невозможно... Увы, молодой человек, сочувствую горю, но Ника Евгеньевна два месяца как уволилась. Жаль, жаль, при ней "Лифт" резко пошел вверх, в гору, можно сказать пошел... Нет, она не оставила никаких координат для контактов... Нет, где ее можно отыскать, он не имеет никакого представления.

Эта сверкающая сволочь в подтяжках, даже если бы что и знала, соврала бы из верности профессиональной привычке. Что делать? Пришлось, зажав пальцами ноздри, нырять на самое золотое, вонючее московское дно. Впрочем, ничего это ныряние, кроме тривиальной истины, что злачно место не бывает пусто, а пусто место не бывает свято, Голицыну не принесло. Уж он весьма конкретно прошерстил все возможные тусовки: и режиссерско-актерскую и криминально-банкирскую. Шейпинг, стайлинг, фрикинг, хакинг, визаж, татуаж, арт-бомонд, пост-модерн, экс-совок, фитнесс, топлесс, де филе, сауна, фауна, икебана, бордель, кардан, распредвал, адвертайзинг, менеджмент, маркетинг, Мавзолей, "идущие вместе в одно место", лимоновцы, омоновцы, буддисты, кришнаиты, фанаты, попса, рок, кислота, байкер, имиджмейкер, провайдер...

Голицын старался никого не пропустить, но повезло лишь однажды: старинный приятель Витя Папин, некогда вместе с Голицыным пахавший на густо унавоженной пиаровской ниве, оказывается, поддерживал с Никой (под этим именем жила в Москве Алиса) приятельские отношения, ужинал даже однажды вместе с нею в дорогом итальянском ресторане, был полон самых чарующих воспоминаний...

Хороший был человек Витя, и гад тоже хороший. Слишком он уж любил блистать чужим остроумием и выдавать чужие поражения за собственные победы.

Что-то он знал и чего-то боялся, смотрел на Голицына странно, как-то неестественно преданно и, словом, толку от него не было никакого.

Все это не было странным, поскольку было просто невозможным. Даже бесплотные ангелы оставляют следы на земле, роняя сияющие перья с непорочных крыл. Всякая состоятельная московская леди неизбежно вступает в контакт со всевозможной "униформой": стилисты, продавцы в бутиках, дантисты, массажисты, но пристрастное сканирование всей этой "сферы облизывания" тоже не принесло ничего. Алиса сияла столь сильно, что ей удалось нигде не "засветиться": и очевидцы ослепли, и фотопленки были засвечены.

Свое отсутствие на работе Голицын объяснил туманно: "Беру кратковременный бессрочный отпуск по уходу за самим собой с сохранением формы и содержания". Ник исправно оплачивал все расходы, звонил ежедневно и бомбил голицынский e-mail пространными эпистолами, однако розыскные мероприятия все больше напоминали Голицыну триумфальный поход за тривиальностями. В самом деле, он убедился на практике в справедливости собственного открытия: кому-то удача улыбается, а над кем-то откровенно смеется. Великое достижение, что и говорить...

Весна прошумела мимо Голицына, как ветка полная листьев и цветов зла. Накатило лето, проехалось по столице раскаленным катком и отъехало в жаркое, пыльное и больное небытие. В самом начале сонно и благостно мерцающего сентября, после ночи диких, рысьих рысканий по новому Вавилону, Голицын вернулся на Кутузовский, и забытье безнадежности тотчас свалило его с ног тупым тычком в челюсть. Сон ему приснился замечательный: будто бы переводит он слепого страуса через дорогу, а на шее у страуса висит круглый дорожный знак с надписью "не прячьте песок в голову". Но досмотреть этот бредовый шедевр до конца ему помешал очередной звонок Ника. Ник, в голосе которого проявились доселе неслышимые блаженно-бархатные модуляции, сообщил, что удалось засечь особу, обликом напоминающую Алису, в Нью-Йорке, в одном из офисов World Trading Center.

- Где Гудзон, а где Кобзон, - устало съязвил Голицын. - Стало быть, мое участие в проекте как бы упраздняется?

- А съездить не хочешь? Я не доверяю своим дуболомам. Они ее просто спугнут.

- Без проблем. Я и сам давно собирался нанести визит вежливости родителям. Ты не против?

- Делай все, что сочтешь нужным. Ты мне главное ее найди...

- Если она действительно там, я ее найду. Обещаю.

- Хорошо. Я тебе через DHL послал документы и деньги. Там же фотографии. Ты глянь: она, не она? Я не могу сказать уверенно... Сердце дрожит, как сучий хвостик...

- Я гляну, гляну.

- И ты слетай в любом случае.

- Я слетаю, слетаю.

- Хорошо. Что еще? Вроде все... Или не все? Ладно. Звони, если что.

- Я позвоню, позвоню.

- Ну, пока.

Влюбленный колобок - это, знаете ли, что-то. От него никто не уйдет. Наказание за неуместный сарказм воспоследовало оперативно - рок никогда не опаздывает по определению. Голицын глянул на фотографии, и ощутил, что его собственное сердце дрожит, как десять тысяч сучьих хвостиков, трепещущих в синхронном экстазе.

Это была она и не она... Пятнадцать лет назад ее звали Стелла. Но это нонсенс. Этой очаровательно хмурящейся, двадцатипятилетней блондинке на фото должно быть сейчас... Да, тридцать шесть. Никакой пластический хирург не способен на такие чудеса.

Рука Голицына потянулась к телефону, и аппарат тотчас зазвонил.

- Дима, ты пока не прилетай, ладно? - услышал он голос, теперь уже непонятно кому принадлежащий.

- Почему? - Голицына больше всего удивило собственное спокойствие.

- Твоих родителей я отправила в кругосветный круиз. Почти на халяву - я в турфирме тут работаю. Так что их здесь не будет...

- Спасибо, конечно. Но я хотел бы и с тобой поговорить. Или ты считаешь, что не о чем?

- А о чем? Слишком много крови утекло... Ты на диване сидишь?

- Да. А какое это...

- Крышку откинь - там мои записи. Нечто вроде дневника. Почитай, сам все поймешь.

- Но...

- Все. Пока. И Нику ничего не говори...

- Подожди!

Отбой. Каждый гудок - как гвоздь в барабанные перепонки.

Да, он был пьян, но как он мог ее не узнать тогда в Праге? Какая дьявольщина запорошила порохом глаза?

Кто сказал, что тоска горька? Она безвкусна, пресна, как дистиллированные слезы. Сырой, жидкий хлеб, обжигающе-мертвящий лед на языке. Не наркотик, а наркоз, убивающий все чувства, кроме самого чувства боли.

Дневник Стеллы-Алисы был озаглавлен странно:

"Записки сумасшедшей охотницы из Мертвого дома".

О, мадам! О, мадам, исходящая медом, ваши губы пахнут не столько ладаном, сколько леденцом. Ваша фигура неподражаемо ужасна - и кругла, и угловата. Словно бочонок, лихо срубленный растущей не из того места рукой. А в бочонке - амбре амонтильядо, смешанного в равных долях с крысиным ядом. А поворотись-ка, мамку! Экая ты смешная с этакой задницей - растаковской штуковиной наподобие двух сообщающихся, черных овальных подушек... О, Лунозадая! Сумрак, кашель, стеллажи, голубоватая, бархатная пыль столетий... Архив. И кажется Стелле, что ее место - на одном из таких стеллажей, на какой-нибудь тридевятой полке в секретной папке из особой попки. Студиозусы следуют за дамой безропотно-понуро, аки агнцы бледные за черным пастырем, и, с мучительным напряжением удерживая на лицах умное выражение, "внимательно внимают", как дама впаривает об особенностях архивного дела в свете последних. Стелле не по пути с ними, она - овца гордая, раскольническая, паршивая. Ее вечно тянет куда-то вбок от магистральной тропы. Там пыльный закат лежит пламенным платком на дороге, там розы резвятся, как балерины в крахмальных пачках, там качаются седые нимбы одуванчиков, бросая сонное сиянье на ветер. Там кусты черной смородины поблескивают тысячами влажных зрачков. Там из кустов доносятся возгласы рояля и торчат крепкие уши сероокого Волка. Он ждет, он томится и взывает... приди, овечка, я сгораю, как свечка... И овца идет. И корабль плывет. И волк ужинает. И ужин его ужасен и нежен...

О, мадам, что значит "чистка, избавление от ненужного хлама и дубликатов?" А как же "рукописи не горят" и все такое? Да, сами-то они не горят, их сжигают. Как чумные трупы в средние века. И век сгорит, как белая страница, немного дыма, и немного пепла... История. Русь. Колосс на глиняных ушах. Сюр, стоящий на голове. Сюр а ля Рюс - почти палиндром... А что, если сделать ход Троянским конем вбок? Комната, сумрак, слоны шкафов. Высокий сводчатый потолок в ящерицах трещин. Фреска - ангелочки влекут по зерцалу небес розовый венок. Их лица свирепы, как у ментов, волокущих "элыча" в "трезвователь". И сразу обступили, дышат, смотрят, щупают, - нет, пока не люди, а так, духи, низкие астралы. Лица безносые, безбровые, бескровные, черные дырки от пуль вместо глаз. И старина Вий тут, машет бескрайним веком, как опахалом... "Вижу, она здесь, с нами! Сука... "

На столе аккуратной стопочкой сложены папки - надо думать те, что эти архиереи архивные приготовили на съеденье огню. Ну, давай, делай, ты же за этим пришла! Щас, до семи сосчитаю. Первая мировая. Вторая древнейшая. Третья сигнальная. Четвертая власть. Пятая колонна. Шестое чувство. Семь сорок. Все, унылая, пора! Хватать и тикать! Но которую из? А что видит твой третий глаз на пупке? Давай, давай, тетка, не тяни презерватив, доверься подсознанию. Глаза боятся, руки воруют, причем воруют то, что нужно. Трудно, однако, вытащить случай из колоды судьбы так, чтобы колода не развалилась радостно и громко. А то ведь прибегут, достанут ледяной репрессивный инструментарий, получится неприятный разговор... Тут самой надо иметь хирургически хладнокровные, твердые, как принципы пальцы. И нервы карманника. И чтобы гулял по сердцу веселый сквознячок отчаяния, и чтобы волчьи зубы держали его на вечном прикусе. Вот, эта, третья папка снизу как будто бы источает истончающееся мерцание цвета запекшейся крови. Ее-то мы и заткнем за пояс, а сверху свитер. И тихо-тихо поползем вослед за овцами стада. Они уже припали к родникам, а добрый, благостный пастырь уже завел вечернюю проповедь, ослепнув от умиления... "Учитеся, трудитеся и к нам работать приходитеся!" Тускло шевелится ротик, узкий, как щель в копилке типа "свинья"... Нет, мадам, что-то не хотеся... По-видимому, никто ничего не увидел... Каламбур-с. Вот только живот-с. Папка жжет его, как утюг рэкетира. Как-то некстати вспомнилась сказка о спартанском мальчике, спрятавшем лисенка под туникой, а лисенок, уж на что зверь тупой, а кишки выгрызть волком догадался, собака... Солнце в солнечном сплетении угасло, зато затанцевала в нем раскаленная спица. И даже как будто бы страх оккупировал тело, схватил душу за тонкие волосы нервов и поволок ее, болезную, в пятки, пиночьями подбадривая. А вот и проходная, вертушка, этакий сверкающий, скрипучий крест на судьбе, старик вахтер, похожий профилем на Данте, (суровый Дант не презирал минета?). А что это у вас? А это у меня - я. Нехорошо. Девушка, а уже беременная. А еще комсомолка. К тому же красавица. Спортсменку, спортсменку забыл, дядя, весь мир, блин театр, и люди в нем - вахтеры... Только бы ангелы не продали, не стуканули, все ходы и выходы записаны, контора пишет и, преимущественно, доносы. Дверь, как провал в небытие, в тускло-серую, промерзшую до дна, безнадежную бесконечность. Веки неба набрякшие, вздутые, страшные как у Вия. Холод костяной, и снег, рассекающий ледяными бритвами лицо. И сердце не вовремя сорвалось с цепи, торжественно празднует труса, прыгает чертом по груди, крутится колючим колесом. Ты что, тетка, отступать поздно да и некуда. Дальше собственной помешавшейся души не отступишь... Да еще в смирительных колготках... Будьте ж душевны, больные! От себя не убежишь, но можно спрятаться. И свобода, нас, сволочь, заждалась у входа. Но радости нет в ее брезгливо-скорбном лице. Она хочет держать вора... Ага, а вот и вьюга, обрушились вертлявые белые бритвочки, облепили лицо. И бредит небо снегом, мечется в смятых серых простынях. Морозофрения и мокрофилия... Коньяк, полцарства за коньяк! Щас, нальем, ладошки подставляй...

Но еще минут пятнадцать перед подъездом своей шестнадцатиэтажки Стелла танцевала в сугробах, как на раскаленных ножах, дула на озябшие лапки, сделавшиеся без перчаток голубыми, прямо-таки как яйца дрозда. Смешно, но ей было страшно идти домой. А когда и смешно, и страшно, это значит - страшно смешно. Неизвестно, сколько бы еще Стелла разыгрывала из себя датскую принцессу, если бы добрый дедушка Мороз не врезал ей прозрачной палицей по затылку, сообщив, таким образом, необходимое начальное ускорение. В подъезде, как обычно, было не столь торжественно, сколь чудно. По углам болотным, фосфорецирующим огнем горели, приятно грея взгляд, бурые окаменелости и лимонные оледенелости, источающие ни с чем не сравнимый по прелести букет погреба и выгребной ямы. Ну и темно было, разумеется, как у Диогена в бочке. Старый, видавший не лучшие виды лифт, кряхтел, постанывал, щелкал, цокал цепями, никак, старичок, не мог достичь оргазма последнего этажа. Выше только крыша, а еще выше - съехавшее небо, умирающее, переколовшееся снежным героином. Лифт на эшафот, блин... Или на брудершафт? Древний сакральный тезис, вырезанный нежным ножичком на пластиковой стенке лифта, гласил... "Стелла - дура". Всякий раз, когда взор Стеллы приковывался к этому весьма категорическому императиву, чувство жуткого дежа вю начинало томить душу. Сколько их уже было - этих всяких разов? Хотя по существу вопроса возражений не возникало. Конечно, дура не хуже других. Старо предание, а верится легко. Вот хотя бы, чего это она так разлетелась, шустро шествуя во глубь квартиры, как радостный дурак по разухабистой российской дороге? Ну и, конечно, зацепилась ногой о какую-то невидимую в темноте хрень и с хрустом хряснулась всем телом вперед, распластавшись крестом на полу. Тишина черной кошкой прыснула по темной квартире, забилась в заветные углы и, отдышавшись, выслала на разведку переодетых шпионов... мохнатые шорохи, таинственное копошение, глухие перебежки мглистых теней.

Как там Стелла, не собирается ли нарушить примерный паритет? О, нет, она не собирается, она уже твердо усвоила... тот, кто не может жить в мире, гармонии и согласии с тишиной, кто боится ее до сердечного спазма, как предисловия к выстрелу - человек вполне конченный, можно не брать его в расчет и с легкой душою вычеркивать из списков бытия. Так что, лучше трезво разделить сферы влияния... тишине - углы, ночная, угольная, враждебная тьма, Стелле - тихое, полубезумное бормотание под нос, одичалое одиночество, сократовские беседы со своей всепонимающей умницей тенью. Пастушка младая на кухню спешит... Можно подумать, что там, в холодильнике ждет тебя что-то, кроме бутылки с разложившимся кефиром и батона в последней стадии трупного окоченения. Вот была б ты, тетка, умная, тогда да! Тогда можно было представить себе и оранжево-розовую нежнейшую семгу, и ослепляющую жирным, развратным блеском черную икру, и восклицательный лиловый, твердый и прекрасный сервелат, и прозрачную, как слеза ангела водку "Золотое кольцо", и прочие гастрономические фетиши Большой Советской Мечты. Сегодня исполняется месяц со дня смерти отца. Вот портрет с косой, зачеркивающей черной лентой, перед ним на столе ваза с купленными на предпоследние деньги кладбищенски-печальными розами, покрытыми отчего-то нетающим налетом сиреневого инея, вечный, хриплый, жгучий, надсадный запах его табака - все это есть, а его - нет, он съежился и прыгнул прямо в сердце Стелле, и бродит теперь там один, в кровяной тьме, качает свечами, подает тайный знак... я здесь, я жив, только никак не могу выбраться из этой судорожно пульсирующей тюрьмы. Сколько же лет ему было, когда дернул его бес прочесть тот доклад в студенческом кружке о движении староверов на Руси? Девятнадцать, он был мой ровесник в тридцать восьмом году: И чего ты добился, папа, кроме бесплатного круиза по самому крутому на свете маршруту? Три месяца на Шпалерной, Енисей, Колыма, Магадан, Чукотка - этапы светлого пути, солидная каторжная география с математикой, пятнадцать лет - "баланда, полня печали". Вполне достаточно, чтобы возненавидеть жизнь, веру и все науки, но он только смеялся... "Человек - это звучит горько, ибо ничто бесчеловечное ему не чуждо". И вот ему сорок семь, и появляюсь я - вечно угрюмый, заплаканный, слишком поздний ребенок, и мама рядом, молодая, счастливая, невыносимо счастливая, плевать хотевшая и на косеющие, сучьи взоры соседей, и на потную паутину сплетен...

И отец нависает над нами, красавец, черный степной орел, сахарный свет улыбки, кафедра, диссертация, первые настоящие деньги, и снова донос, и все в пропасть, нищета, унижение, а потом мама уходит, уходит, не оборачиваясь, к тому туннелю, в котором исчезают гудящие поезда к последнему приюту уставших страдать, мне не удержать ее, не догнать, у меня маленькие, слабые ножки, мама! Как он мог это пережить? Да он и не пережил вовсе, он уже тогда умер, он только ради меня делал вид, что существует. И сердце мертвеющее ныло, тлело и истлевало, и на пенсию выперли старика грубо, без церемоний и торжеств. А пенсия - дочке на смех, а дочь - красивая в мать, длинноногая, дерзкая, и надо ее поднять, прокормить, обучить и одеть при этом не хуже других, и начинаются самые страшные подозрения, и уверенность в тайном моем к нему презрении, тоска, горечь, страх, ревность и ожидание, что вот-вот выскочу замуж за первого встречного, а он на самом деле - последняя сволочь... И мать является по ночам, черная коса ее душит, как змея, плачет, береги дочь, Павел, и дочь, мучась, сатанея и не видя выхода, отравляет его последние годы... А потом нарисовался откуда-то тот хитрый парнишка. Как отец, с его пронзительным опытом и безошибочным знанием людей мог так дешево повестись на его импозантный фасад? Львинокудрый викинг, белокурая бестия, безукоризненный сукин сын, отлитый из стали атлет, наивно-честные васильковые глаза, прибалтийский тонкий акцент... От него за версту несло Лубянкой, как хлоркой из нужника. Такой голубознательный молодой человек! Все ему интересно, он книгу пишет... А что, действительно были массовые расстрелы, захоронения? А руководил кто, хоть одну фамилию? А как урки с суками воевали? А правда, что он на одной из пересылок с Мандельштамом общался? И отец дрогнул, растаял, потек, разговорился... И понеслась вагина по рельефу... Трехчасовые допросы в светлой комнате, о которой Стелла помнила только, что стены с обоями, следователь въедливый, как щелочь, но вежливый, но глаза напряженные, напружиненные, как стальные капканы, не надо финтить, девушка, не на футболе, нет, не знаю, не была, не состою, не поддерживаю, не связана, не читала, не видела, не дышу, не живу, не рыпаюсь, только примус починяю - или это тоже диссидентская вылазка? А стихи-то вам мои зачем? Они глупые, графоманство сплошное... А это вот про что?

Ордер мне не предъявляли,

Обыскали так,

И торжественно изъяли

Ломаный пятак.

Мой последний, драгоценный,

Где мне взять другой?

А потом меня на сцену

Вывели нагой.

И ощупали с пристрастьем,

Заглянули в рот,

И в партере млел от счастья

Ласковый идиот.

Долго мучились со мною,

Только ни шиша!

Оказалось, за душою

Лишь одна душа.

И тогда меня к убогим,

Сирым повлекли,

Душам, что забыты богом,

Пасынкам земли.

Души дьявол собирает,

Как котят в мешок,

И никто их не спасает

В надлежащий срок.

Не спасайте ж мою душу,

Если я кричу,

Вы свои заткните уши

Это я шучу.

Да лабуда это, сами же видите... Так, стишки к студенческому капустнику на исторические темы... Ничего такого и тем более никого в виду не имела... А это вот?

И плачущие пальцы скрипача

За горло взяли стынущую скрипку,

Летят куски скрипичного ключа,

И музыка ужасна, как ошибка.

И лишь холодный, неумелый хмель

Болит в крови, что борется с собою,

И тайной тьмы, неявленной досель

Рыдает скрипка с рваною губою.

А это просто маразм, бредятина. Ну максимум на психушку тянет, не статья же? И это тоже маразм?

Мимо, как пули проносятся чаши чужие,

Где же ты, чаша с цикутой родная моя?

Сердце дурное, ужель, мы с тобой еще живы?

Но жизнь - фитиль к смерти.

Вот что думаю я.

Край моей чаши, ты пропуск в иные края,

Зелен твой яд, словно тихие сумерки ада.

Вору там мука, Господи, воля твоя!

Нет возвращенья оттуда, нет и не надо.

Это не просто маразм, это вообще написано в пятом классе и для себя. В стол я писаю, понимаете?

А вот тут у вас явные намеки.

Все тленно,

Все мнимо,

Время чеканит

Монеты минут.

Меня вдруг не станет,

Но в Лету все канут,

И Каин, и Брут,

И пряник, и кнут,

И рот мне заткнут,

И мой дух заарканят,

И сердце сомнут,

Бесценно, бесцельно и мимо

Все падает камень,

И тяжек хомут.

Какие намеки, бог с вами! С бодуна еще и не такое напоется.

Но тут-то, тут-то вы не можете отрицать, тут явные цитаты из Мандельштама и вообще...

Он не волк был по крови своей,

Но не равный его убил,

Оттого, что он в голос запряг Енисей,

Слово свил из разорванных жил.

Сколько век ни пытал - не предал, не петлял,

Не отрекся, не бросил креста,

Видно, с миру по нитке - поэту петля,

Видно, правда - лишь кровью красна,

А небесной могилы черна кривизна:

Отрицать не могу. Но отрицаю... И т. д., три часа полоскания мозгов. Как прав был Высоцкий:

"Тут не пройдут и пять минут,

Как душу вынут, изомнут,

Всю испоганят, изорвут,

Ужмут и прополощут!"

И чего ради? Извлекли неизвестно из какой задницы ее старые, наивные, неумелые вирши, позорище, блин:

Страха, впрочем, никакого не было, по крайней мере, за себя. Хотя добрые языки уже прилетели с благовестом... и приказ об отчислении подписан, только на волоске над ним вибрирует печать ректора, и волчий билет в оба конца выписан... Она только посмеялась. Мол, у кого на руках волчий билет, тот нигде и никогда уже не будет "зайцем". Так, смеясь, она дошла до дома, открыла дверь своим ключом и сразу особая, последняя, неземная тьма бросилась ей в ноги, распласталась крестом, зарыдала беззвучно. И впервые она не услышала встречных, рвущихся, больных шагов отца. Он сидел в зале, в любимом своем вольтеровском кресле, ноги укутаны пледом, раскрытая папка с рукописью на коленях. Лицо его казалось каким-то необыкновенно безмятежным и одухотворенно-счастливым, только заострившиеся глаза остановились, глядели в высоту, в тот самый туманный туннель - пневматическую почту умерших душ, последний и единственный выход непереносимого страдания. Рука его свесилась, и выпавшая из нее трубка лежала на ковре. И она еще дымилась... К терпкому запаху табака примешивался другой, смутно знакомый, тревожный, щекочущий дыхание запах... Кажется это, был запах корицы. Потом уже Стелла навела справки и выяснила, что так пахнет так называемый "инфарктный газ", вызывающий сердечный спазм и почти мгновенную смерть. По слухам, именно таким образом расправились в свое время с Шукшиным. Очевидно, в порыве воспоминаний отец забылся, как школьник, потерял контроль, упомянул не те фамилии, не те имена, сослался на события, которым предстояло получить статус никогда не происходивших. Что было потом? И похороны, и поминки как-то вырезало из сознания, вытравило, как кислотой, и только навсегда прилипла к памяти эта дымящаяся трубка...

И вот теперь Стелла сидит в его кресле, укутав ноги его шотландским пледом, и даже пытается раскурить его трубку, глядя как в глубине черной чашечки начинает помаргивать, разгораться алый волчий глаз, с нависающими на веках хлопьями пепла. Смешно! Разве воскресишь ты этим отца? Его - нет, но себя - возможно... Ну-с, поглядим, поглядим, что тут у нас интересного? Пожелтевшие листы, густо засиженные хищными грифами секретности, ордера, протоколы, нечеткие лиловатые печати на резолюциях особых троек, подписи красным карандашом... Ага, вот и фамилии... Ну точно, это то, что надо. Это точно ОН стрелял в отца на том карьере, и прострелили верхушку легкого, и забыл или поленился дострелить... Дорогой товарищ генерал! Он и ныне здравствует, и еще долго будет "да здравствовать... " И что же дальше? Ты убедилась в том, в чем и так и не сомневалась. Что теперь делать с этими бумажками? Куда их нести? Как за бугор переправить? Самое смешное, что она на самом деле никогда не имела никаких контактов с диссидентским движением. Сочувствовала - да, но ничего конкретного. Нужно связаться, видимо, с корреспондентом какого-нибудь голоса "фром оттуда", но как связаться, через кого? Эх, тетка, а о чем же и, главное, чем ты раньше думала? Планы мести надо строить не на горячих песках ненависти, а на холодных камнях рассудка, только тогда им суждено осуществиться. Даже допустим. Допустим, ей удастся слить этот компромат до тех пор, пока ее не пристрелят или совершенно случайно не переедут самосвалом. И что? Это что-то изменит? Положение товарища генерала хоть в малейшей степени пошатнется? Это даже не смешно, это просто глупо... Но ее, Стеллу, теперь все равно не пощадят. И вычислят в шесть секунд... слишком все было сделано грубо и очевидно. Да, видимо, уже и вычислили, не бином Ньютона... Уже где-то ползет по проводам угрюмая телефонограмма, мясорубка включилась, машина заработала, а уж эта машина не знает ни сбоев, ни остановок. Примем за аксиому... тебя убьют. Вопрос лишь, когда? Но это детали, как сами понимаете... А не надо было воскресать, тетка, может, тогда и не убили бы.

- Хрю! - отчетливо прозвучало за спиной. Стелла вздрогнула, судорога стиснула волчьими зубами сердце. Но спокойно, спокойно... Это просто ежевечерний Час Свиньи.

И точно, оглянувшись, Стелла увидела, как прорвав черную кисею, из зеркала в передней высунулась мохнатая свиная харя, помаргивает брусничными глазками, урчит и хрюкает благодушно:

- А что это вы тут делаете, добрые люди?

Ну, словом, по Гоголю.

- А, Марья Ивановна приехала, - сквозь зубы нелюбезно пробормотала Стелла. - Шла бы ты в жопу, а? Надоела!

Глаза хари согрелись, осветились изнутри светом уверенности в скорой и уже окончательной встрече и, взвизгнув, прощально, харя утянулась обратно в зазеркалье. Да, надо думать дьявольская смесь из одиночества, бессонницы, тоски и безнадежности, перебродив в душе, дошла до кондиции и получилась вполне приличная "шиза". Люди платят бешеные бабки, курят, нюхают, колются, то есть предаются белой смерти по-черному, а у тебя - все бесплатно. Халява, плиз... Однако, любишь халяву - люби и уксус пить. Уходит ночь, утекает, как кровь сквозь пальцы. Тень прильнула к окну, расплющила по стеклу лицо в снежных синяках и ледяных замысловатых шрамах. Тень сунулась было к хозяйке, но отпрянула в ужасе, не признала, значит. Не те глаза, у Стеллы, ох, не те. Нет того веселия. Глаза, полные пепла, без искры света, безнадежно больные, устремленные внутрь себя с какой-то усталой пристальностью... Они более всего похожи на глаза отца в последние его дни... такие же искалеченные, но не утратившие колючести. А отец шагнул из стены, молодой, черноволосый, арестантская роба, рот окровавлен, руки связаны за спиной.

- Я предупреждал тебя, - заговорил отец хриплым, угрюмым голосом, - не прикасайся к больной теме, иначе она умрет у тебя в руках. Каждый твой шаг должен быть оплачен судьбой и кровью. Право на свой крест еще нужно выстрадать!

- Кругом одни жертвы, папа! - вскричала Стелла, в тоске простирая к нему руки. - Каждый несет свой крест. А кто же тогда распинает?! Я хочу это знать! Ведь это память крови, проклятая неизлечимая память гуляет по жилам, бьет по сердцу, ведь это ты сходишь во мне с ума! Отец кивнул, улыбнулся, не согласился, ушел в стену.

От Голицына из Англии пришло письмо утром. Приползло, вернее, со вспоротым брюхом, все в кровоподтеках от перлюстраций... Что б ему дней сорок назад не прийти? Стеллу поражало, как человек, воевавший в Афгане, находит в себе силы на столь неподражаемо сентиментальные глупости? "... представляю, как сдалась ленивая лимонная осень, вывесила белые флаги, и на взмыленных черных конях в город ворвался генерал снегопад... Ты опять сидишь на подоконнике, сигарета, забытая в твоих пальцах, предается самосожжению... твое любимое одиночество гуляет по комнате, как жирный черный кот, мягко шепчущие шаги и садистки сладкое мурлыканье... Числа двадцатого мая жди... " А двадцатое - завтра, кстати. Боюсь только, Дима, ты будешь сильно разочарован... твоя подруга - давно уже не та. Как увидишь ты мои пергаментно-желтые щечки да глаза в черных кольцах, как мишени - и сразу закончатся все сантименты. Это, впрочем, даже хорошо, что он приезжает. Может, вместе они что-нибудь и придумают. Надежда погибает последней, и, значит, воскресает первой... Седой, одуванчиковый свет ночного снега, шелест шелковой сети, бьющейся об окно... Ухают стеклянные совы метели, шахматные тени мечутся на полу... Стелла спит. Снится безнадежная, безлюдная, лютая равнина. Там только волки пишут черной тушью следов на бумаге снега отчаянные письма ночному Богу... Ты, господи, засеял землю кровью, а после приказал нам, зверям: "Не убий!" На ребре горизонта раскачиваются мертвые свечи сосен, трогают небо, осыпают верхушками сахарную пудру звезд. Стелла летит над этой измученной, мрачной, забытой Богом и Бога забывшей землей, над тайгой, над бараками, над часовыми на сторожевых вышках... Полеты только во сне, Господи, на яву - только плети... Стелла спит. Тонкая алая змейка вытекает из левого уха, сползает по щеке к горлу. Кровь запекается скоро, кровь уходит не в землю, а в небо, и вместе с нею навсегда уходит проклятая, опаленная и опальная, страдальческая память.

* * *

Оранжевость тления сумрака бытия.

Фраза из четырех существительных подряд - это было первое, что произнесли мои условные уста.

Все дело в том, что сознание - это не цельный объект, а мозаический сфероид. Каждое зерно этой мозаики, как ячейка в глазу мухи, обладает своим взглядом на вещи, самосознанием, самоощущением и мнением по каждому вопросу.

Я гляжу в его колодезные зрачки, и оттуда как всегда веет адской прохладой.

- Убить тебя - не хватает жалости, а отпустить - жестокости, объясняет Великий Пан. - Я, видишь ли, не безжалостен, а просто беспощаден.

Как всегда его объяснение ничегошеньки не проясняет.

Там в высоте, на Земле, как мертвая окровавленная львица лежит осень. Ей проще - снегопад и омоет, и отпоет. А я не могу вспомнить своего лица.

- Опиши меня, - прошу я Пана.

Он навешивает на губы диагональную усмешечку - один угол темного рта надменно вздернут вверх, другой - презрительно оттянут вниз.

- Лицо изнасилованной пионерки-героини, распятой вверх ногами на дверях обкома. Мгла замороженного мужества выстлала глаза. Лицо белое, как прокладки на каждый день.

- Белое, как что?

- Узнаешь еще.

Я не могу позволить себе страха. Дай ему только сорваться с цепи, и он побежит по нервам, сосудам и чакрам, трубя в охотничий хриплый рожок.

Трудно собирать себя по кусочкам - остаются лишние детали. В душе астральная астма, ледяная лихорадочная вьюга, хмельная, холодная мята метели... Метель мутна, и небо кроет матом...

Я завтра увижу сон. Снег. Питер. Я везу санки с трупом. Вгляжусь и пойму, что везу сама себя. Это я там - с желтым ужасом вместо лица. Дайте мне только разум, и я его тотчас лишусь...

- Опиши мне свой ужас, - просит меня Пан. - Какой он?

- Ну... Как уж, пресмыкающийся в груди и высасывающий легкие. Ничего, словом, страшного.

- Хм. Рано тебя еще отпускать. Все еще поэтична. Дура, словом.

Ударили по левой щеке - подставь правую. А когда щеки закончатся?

Он улыбается мне в лицо так, словно в это лицо плюет. Потом прячет улыбку, как прячут, небрежно скомкав, прочитанное и утратившее ценность письмо.

Вот он курит, генерируя витиеватые кольца. Кольца повисают, как связки трепетных синих сушек. Но только стрелять у него сигареты - как просить у нищего взаймы. Точнее у богатого, нищие все же щедрее.

Я не могу сказать, где я, потому что само пространство вокруг не постоянно, а течет, не теряя, впрочем, жесткости. Как стальной пластилин.

Вот синее озеро, черный дом, серое небо. Или, напротив, черное небо, синий дом, серое озеро. Все может быть там, где ничего возможного нет. Есть только больные, ледяные сны.

Дома и стены помогают, особенно когда твой дом - тюрьма. Есть, по крайней мере, обо что лбом биться.

- Бился один такой, - усмехается Пан. - Бодался теленок с Буддой. Будда не отелился, а теленок дуба дал. А вот тебе буддистский коан: что думает уж на сковородке о содержании холестерина в растительном масле?

- Он видит: стоим мы двое. И думает: "Почему тот, что посередине, такой дебил?"

- Ответ достойный Аристотеля. Бездарный, словом, ответ.

Интересно наблюдать за подземными птицами. Здесь даже соколы летают по-пластунски. В том небе, к которому я привыкла, жил веселый солнечный Бог, и оно называлось "Не-Боль". На этом же сером, как пыльные кирзовые сапоги, покрывале стоит клеймо "Не-Бог". Зачем меня не дострелили?

Свинцовой черной ясностью хмелеет голова. Процесс идет. Служба спит...

- Как дела, детка-нимфетка?

- Негры говорят: "Дела, как кожа бела".

- Все шутки играешь? Не в духе чо ли?

- Не в теле, блин... Беспробудная трезвость достала.

- Всему свое пространство. Здесь нельзя. Зато ты мне нравишься нынче. Загорелая такая. Как финик. И шрам на виске, как след ящерицы на песке. Глаза только пока тебе не удались.

- Что с ними не так?

- Никакие. Цвета дохлой птички. И взгляд. Его не уловишь. Легче ртуть удержать в ладонях.

- Не надоело за мной следить?

- Шоу визионеров должно продолжаться вечно. Человека всегда будут проверять на вшивость.

- А вшей - на человечность?

Нужно попробовать не спать в царстве вечного сна. Все равно всегда эти сны кончаются одинаково: свистящая безнадежность рассекает скальпелем сердцем, пробуждаюсь в холодном поту и горячих соплях. Противно...

- Да, рыцари пиджака и пистолета хорошо над тобой поработали.

- Рыцари бачка из туалета, - возражаю я.

- Из сортира.

- Какая разница?

- Узнаешь еще.

Ну-ну. Скверное у меня было будущее, зато теперь будет славное прошлое.

Интернет. Это забавно, оказывается. Особенно когда канал восемь гиг в секунду. Оказывается, вверху на Земле прошло тринадцать лет. Девяносто девятый год. Оказывается, мой бессмертный приговор пересмотрен. Он найден слишком нежным.

- Ну что, куколка, растишь в себе бабочку Психею? Пожелания есть?

- Хочу отца увидеть.

- Невозможного требуешь.

- Естественно. Все остальное я возьму сама.

Интересно, когда из спины испарятся воспоминания цинкового стола в морге? Тогда меня навсегда оставила часть моего существа, отвечающая за привычку марать снег бумаги птичьими следами стихов. Снег бел и чист всегда. Грязь на нем - лишь с наших ног.

- Мягкость и гибкость побеждают силу и зло.

- Давай не будем про "Будосесинсю". В России пуля - Гуру.

Пустыня, подернутая рубчатой рябью зноя. Из ребра горизонта диванными пружинами выпрыгивают гнутые смерчи. Они пиявками присасываются к небу, и их трубчатые тела сладостно подрагивают от тока небесной крови... Опять туда?

- Глас водку пьющего в пустыне? Не портьте путь Господу? Знаешь, Голицын твой давеча забавные хокку сочинил:

Ночью кошмарные сны,

Днем бессонный кошмар.

Как же саке мне не пить?

- К чему это ты?

- Скоро покинешь ты свою минус вторую родину. Кончается мрачный праздник смерти, начинается светлая гибель жизни, родная до боли и больная до родства...

- На каких условиях?

- Отработаешь на меня по контракту. Рада?

- Нет. Подозреваю, что это не свет в конце тоннеля, а тоннель к концу света.

- Выбор за тобой.

Чувствую себя буридановой ослицей, которой предстоит принять соломоново решение, то есть разорваться пополам.

- Как я на землю попаду?

- А погрузишься в транс - так и поедешь.

Транс - не лучшее транспортное средство, но быстрейшее. Вперед ногами через пьяное небо, обложенное тлеющими облаками.

Черно-желтое тигриное пламя заката. Лучусь, лечу фанерой над Парижем. Столик в бистро. Круассаны. Мраморно-гладкий шелк тента над моей головой наливается вечерним румянцем. Глаза отвыкли от тоски и муки красоты, в результате я пью кофе со слезой. Всем рекомендую, кстати.

Закат сменил янтарь на киноварь, на желтом пергаменте его вспотели кровяные прожилки.

Весь мир - Монмартр, и люди в нем - фиалки, и жизнь грустна и прелестна, и все вокруг - ужас до чего французы.

Потекла, потекла марганцовка по небу, воздух поёт тягуче и тонко. Сиреневая саранча вечера прыгает по крышам, слетаясь к химерам Нотр Дама. И зачем мне знать, что Гусинского с Березовским скоро подвинут, а капитал не терпит пустоты, и денежки потекут в дырочку? Это нужно Пану. Он хозяин безвыходного положения. Командовать пожаром будет он. Его дело - потрясение основ, брожение умов, оскудение житниц, пролитие крови и другие развлечения сильных не от мира сего.

Но вот, сладостно поскрипывая амортизаторами и самоварно сверкая, причаливает к обочине возле бистро роскошный "Бентли" цвета "брызги мочи". Выщелкивают крылышки дверец, неспешно выползают секьюрити, и, наконец, вылупляется из сумрака салона сам мой фигурант - господин Николас. Пан утверждал, что он набожен до ужаса, однако он отнюдь не торопится в собор Сакре-Кер, а уверенно катится прямо на мой столик. Очевидно, он решил, что круассаны стоят мессы.

Забавен, забавен просто до озноба. Рыжебородый бильярдный шар, затянутый в тривиальный траур фрака. Глазки его, поблескивая, с какой-то ленивой, снисходительной похотью щупали мои телесные совершенства. Подожди, Шарик, сейчас твоему величавому благодушию настанет оперативный абзац...

Я уже давно за соседним столиком обнаружила того, кто мне нужен. Он был настолько неприметен, что не приметить его было просто невозможно. Такой юноша бледный с взором протухшим. Вечный студент Сорбонны по виду. Он уныло посасывал малахитовый абсент из высоко бокала, почитывал свежий номер "La Figaro", поглядывал по сторонам рассеянно ничего не выражающими, влажными, как французский поцелуй глазами... И я знала, что сейчас он преобразится и потянет из внутреннего кармана "Беретту" с глушителем.

Но я уже на линии стрельбы, и очень удачно ловлю пулю левым предплечьем. Она уходит навылет, никого не задев. В принципе, ничего опасного, зато кровищи - море, а это всегда впечатляет. Опоздавшие секьюрити исступленно делали из стрелка вафельное полотенце, и я решила, что это самый удобный момент для потери сознания со всеми приличествующими обстоятельствам эффектами: с заламыванием рук, подкашиванием ног и непременным жалобным полувсхлипом, полустоном.