Очнулась я через сутки вся в бинтах как в шелках в некой богадельне с медицинским уклоном. Не знаю, что это было - то ли монастырь святых кармелиток, то ли приют для брошенных домашних животных. Обстановка в палате, больше, впрочем, напоминающей келью, была удручающе правильной. Никаких излишеств: ни ТВ, ни радио, ни прессы. Лежи, сволочь, и лечись. Снаружи смотреть тоже было не на что - трехстворчатые высокие окна выходили в тусклый, бессолнечный и совершенно беззвучный сад. Все так благостно, постно, чинно, пристойно. Хоть бы один глоток несвежего воздуха... Утешало лишь то, что пальцы на левой руке шевелились исправно, а это означало, что никакие нервные центры не задеты.
А на следующее утро мое угрюмое возвращение к жизни господин Николас немедленно приветствовал торжественным предложением руки и сердца.
- Лучше уж реку и солнце, - пробормотала я сквозь зубы, - и подальше из этого склепа...
- Просите, чего хотите. Я обязан вам жизнью.
Ну, допустим, не мне, а Пану, который видит некий интерес в этом финансовом магнате. Впрочем, мне это все по револьверному барабану. Я только отрабатываю свой номер за свой метафизический компот... И по совковой привычке работаю с превышением обязательств. Пан даже и предположить не мог, что мне удастся подобраться к Николасу так близко. Он вообще был невысокого мнения о моих бойцовских качествах. "Воин из тебя - как из граблей педаль", - так он выразился по этому поводу. Тем не менее, моя тактика коварной откровенности оказалась успешной. Я сразу заявила Николасу с ангельской наглостью:
- Прошлое у меня темное, настоящее туманное, а будущее - зияющее. Ни денег, ни документов, ни биографии при мне не имеется.
Через месяц у меня было и то, и другое, и третье, плюс прелестный особнячок в предместьях Праги. В моем веденье оказались все самые щекотливые, пикантные, а, порой, и просто полукриминальные дела корпорации Ника. Мы с ним перешли на "ты", звали друг друга только по имени. Имя мне, кстати, придумали приятное для моего слуха - Алиса. Пусть так. Любимая героиня детства, печальная странница по земляничным полянам зазеркалья.
Таким образом, я достаточно удачно вписалась во все виражи враждебной реальности и единственное, от чего мне никак не удавалось избавиться, так это от собственных безысходных снов. Особенно тягостны были сны на грани рассвета, в те мгновения, когда полутьма, шелестя, меняется одеждами с полусветом. Продрогший, вкрадчивый шепот копошащегося за окнами дождя просачивается через стекла, вливается в уши соком белены, и видится мне всегда одно и тоже. Убогая церквушка, утреннее, хмурое одиночество храма, сумрачно слезящиеся свечи... Батюшка машет кадилом... О моей ли заблудшей в мутных облаках душе молитва его? Сладко, сладко пахнет ледяной ладан тоски, и в церкви начинается дождь. Сыплются с потолка прозрачные ножи на хрустяще-хрустальных нитях... Дождю хоть есть куда пойти, а мне?
Эту однообразную муку нарушали лишь появления Пана, которые он называл "визиты невежливости". В одно из таких явлений, он, расправив черные крылья своей сутаны-кимоно, молвил веско:
- Скоро ты отправишься в град взрывающихся домов.
- В Москву, стало быть? Чудненько.
- Надо же, - проговорил Пан с некоторым изумлением. - Так спокойно реагируешь. Что значит школа.
- Ага. Пусть даже школа для дебилов.
- Ну-ну. Опять шутки играешь?
И он начинает втягиваться в пространство, словно его всасывает в окно невидимый небесный пылесос. Смотрю ему вслед, в безрадостное небо, желто-серое и смятое, как несвежие простыни. В тучах вдруг прорезается прорубь с чистейшей артезианской голубизной, и черным голубем в ней тонет Пан.
Значит, снова мне туда, в страну с несбыточным прошлым и безвозвратным будущим. Как хорошо, что мне вовремя промыли мозги кровью, и проклятое провидческое начало во мне угасло навсегда. Ничего не хочу знать об этом грёбаном грядущем.
- Ты просто прячешь голову в промежность, - издевательски скалится Пан. - Мироощущение и миропонимание определяются не опытом прошлого, опытом пережитого, а опытом будущего, опытом предстоящего. Свое прошлое ты можешь, взяв себя в руки, взять под контроль, а будущее - нет. Лишь бесконтрольная сила имеет творящую природу.
- Что-то ты мудровато маракуешь предмет, Великий.
- Нисколько. Все просто. Предчувствие ценнее чувства. Оно расходится в бесконечности, а чувство стремится к нулю.
- Не знаю. Предчувствия хорошими не бывают... Твоя картина мира грустна и грязна.
- Ты по-прежнему слаба в казуистике. Сколько, по-твоему, ангелов может уместиться на конце иглы?
- Ровно столько, сколько верблюдов можно провести через ее ушко.
Очень часто подобные возвышенно-бессмысленные диспуты мы с ним ведем, поместившись на подоконнике кухни в новой моей квартире на Кутузовском.
Весна, и сумерки соком черной смородины растекаются по небу. Потом сверкает в высоте, через небо пробегает ослепительная изумрудная ящерица, в проем окна начинает хлестать предчувствие грозы, более ценное, нежели само чувство. Спасаясь от духоты, мы с Паном отправляемся плавать в территориальных водах сопредельных государств. Адреналиновые ванны. Стремительные, волнообразно-черные тени дельфинов сопровождают меня, а беззвучная подводная тьма расцветает пузырящимися кустами - это пули вспарывают брюхо океану. Иду ко дну вперед головой, как копье. Даже пуля под водой нимфу не догонит... Кровяная, огненная бомба набухает в легких. Держусь до последнего, потом вылетаю на поверхность с выпученными глазами. И здесь гроза, гроза. Аспидный парус небес то и дело распарывается пополам, и в прореху льется ледяное золото молний, призрачно-бронзовый небесный огонь...
В свободное от подводных процедур время хожу в присутствие. Теперь я играю роль эмиссара Николаса в московском медиа-холдинге "Лифт" - тут уж язык неудержимо хочет прибавить банальное "... на эшафот". Замечательное здание из зеркального стекла в стиле "новорусского классицизма". Больше всего оно напоминало мне сверкающий скворечник, лихо сколоченный растущею не из того места рукой.
Не буду врать - я поначалу сильно тяготилась странной своей ролью генерального менеджера каманчей, но с Паном не поспоришь.
Между тем, сей Эдем богемы должен был бы по идее являться интереснейшим местом. Глянцевый журнал для мужчин, FM-радиостанция, три ежедневные газеты, дециметровый телеканал и информационно-аналитический Интернет-портал. И это все под одной крышей. Скука смертная. Поговорить по-человечески не с кем. Сплошные криэйторы вокруг. Не знаю, быть может это говорит моя врожденная стервозность, но меня не покидает мерзкое чувство, что все их творческие приемы я нечувствительно превзошла еще на первом курсе института. Пафос пошлятина, ирония - алиби остроумия, цинизм - единственно верный взгляд на вещи, и стёб, стёб - превыше всего. Этот стёб у нас песней зовется... Никто из этих творцов информационной вселенной уже не мыслил свободы в отрыве от сытости. Три кита, три "К": комфорт, комильфо, конформизм. "Интеллигенция гавно нации"? Куда там... Счастлива была бы нация, у которой даже гавно интеллигентно...
А народ безмолвствует все громче. И никто его не зовет ни к топору, ни к трепету.
- А что тебе до народа? - прищурившись, вопрошает Пан и выползает из монитора, как Хоттабыч из лампы. - Быдло определяет сознание. Так всегда было.
- Такое сознание хуже небытия.
- Хуже небытия может быть только бытие.
- У тебя ко мне дело? - невежливо прерываю я.
- Да. Что ты можешь сказать о своем заместителе?
- Анатолий Михалыч? Бывший гэбист. "Экс-гебеционист" как теперь говорят. Слегка фразёр, чуть-чуть позёр и полный пидор.
- В каком смысле?
- В прямом. Педрила. Может, даже педофил.
- Да, забавные у тебя коллеги...
- Не волнуйся. Я ни с кем не сближаюсь ближе, чем на расстояние пощёчины.
- А вот это напрасно. Бери пример с Лизоньки. Где кобылка, там и кобельки.
А вот тут я с ним совершенно согласна. Лизонька, моя секретарша, действительно, девушка замечательная во всех отношениях. Во-первых, она живет по квантовым законам, то есть обладает способностью "расплывания в пространстве". Я как-то наблюдала за ней и пришла к выводу, что у нее на самом деле, без всяких аллегорий десять рук. Вот одной она стучит по "клаве", второй отправляет факс, третьей отвечает по мобиле, четвертой заваривает кофе, пятой вставляет диск в CD-player, а остальные пять использует на личные нужды вроде подкраски губ и век. У меня начинает пестрить в глазах, и я поневоле отворачиваюсь. Девушка-динамит.
Во-вторых, Лизонька - девушка интересной, даже трагичной судьбы. Дело в том, что, начиная с пубертатного периода и лет до двадцати, она отдавала предпочтение утехам лесбийской любви. И вдруг увидела в каком-то боевике Бандераса... И все. Ударил бабе мачо в голову. И теперь больше всего ее терзает, что лучшие годы ушли, и весь прыщавый пыл тинейджерского секса был потрачен не на то. Бедная Лиза. Не у тех лизала.
В-третьих, слушать Лизоньку - это... Вот она, пав животом на стол и грациозно отклячив крупный круп, роняет в телефонную трубку черные жемчужины:
- Не, Ленка, в постели он классный... Детородный орган у него - прямо убийственный... Ага. И всегда столбиком стоит, как сурок в степи. Не, но он понтуется, канешна... Я типа чисто реально правильный конкретный пацан... Меня вчера шлюхи с рэдиссона так звали, так звали... Ага. А я ему говорю: "Зачем тебе шлюхи? Тебе что, среди порядочных женщин блядей мало?"...
- Все-таки нужно хотя бы иногда выходить в свет, - увещевал меня искусительный Пан, - иначе твое отшельничество вкупе с твоею внешностью может вызвать толки о твоих ненормальных наклонностях. А это никому ненужно. Ни тебе, ни Николасу, ни мне. Надо, надо тусоваться по утрам и вечерам.
- Где тусоваться? Я слабо ориентируюсь в вопросе.
- Ну, в казино сходи, например. В "Golden Palace". Вот уж где ты точно совместишь приятное с полезным в самой извращенной форме.
Сходила. Вздумалось козлику, стало быть, в лес погуляти. Почему нет? Дело-то хорошее. Да только я забыла, что в чудные майские ночи утопленницам везет по-особенному...
Михалыч эффектно подвез меня, облаченную в вечернее платье от Ханае Мори, на трехдверном "Линкольне" прямо к дверям заведенья. И в этих дверях я лоб в лоб столкнулась с Голицыным. Не знаю, чего я испугалась больше: что он меня узнает или что не узнает? Впрочем, он вообще не обратил на меня никакого внимания. Все его существо было поглощено висящей у него на руке Лолитой... Да, она была хороша. Хороша настолько, что, сколько я ни стимулировала в себе ненависть, не смогла симулировать и легкой неприязни. В конце концов, она-то в чем виновата?
В смысле женщин вкус у Голицына был всегда, тут надо отдать ему должное. Недолжное, я так полагаю, он и сам возьмет...
Но было в лице этой девочки что-то, что испугало меня куда серьезнее. Не могу выразить... Красота ее была какой-то безжалостно-обжигающей. По крайней мере, ощущения у меня остались именно как после ожога сетчатки. Отчего-то показалось мне еще, что я вижу саму себя времен восьмидесятых. Ничего хорошего не сулят такие видения...
Что ж, погулял, стало быть, козлик. Облом рогов и отброс копыт...
Непонятно почему, но к моим литературным экзерсисам Пан относится достаточно благосклонно. Как-то попыталась я бросить это тухлое занятие, так он взвился:
- Ты что?! Ни в коем случае не бросай!
- Я пишу в стол, а это все равно, что в гроб.
- Ну уж одного-то читателя я тебе точно гарантирую. А где один, там и до сотни тысяч недалече.
- Брось. Неужели ты полагаешь, что современного человека сможет расшевелить и растрогать весь этот бред? Кому вообще сейчас нужна кровоточащая вязь словесных кружев? Народ прётся не по Прусту, а по Пелевину с Сорокиным.
- Вам не дано предугадать, как слово ваше отзовется. А мне дано. Отзовется, не сомневайся.
И чтобы как-то удержать меня на графоманской скорбной стезе, он стал требовать от меня отчетов о проделанной работе в художественной форме.
- Зачем тебе эти отчеты?
- Отчеты зачем? Ты меня изумляешь... Для отчетности.
Образец такого "творчества" прилагаю. На всякий случай. Быть может, и вправду прочтет все это когда-нибудь кто-нибудь где-нибудь.
"Отчет о вербовке гражданина Папина В.С. методами полного подчинения сознания. Драма".
Фасад фешенебельного ресторана. Из сверкающего и круто навороченного "Шевроле Блэйзер" вываливается образцово-показательный НР Витя Папин: классические, с пряжками, темные ботинки "Джон Лоб" ($ 1000) с пожизненной гарантией, темный, в цвет туфель деловой костюм от "Бриони" ($ 3000), белую рубашку "Китон" ($ 300) изысканно оттеняет галстук из тяжелого, плотного шелка, завязанный консервативным средним узлом ("Данхилл", $ 200), с манжет радужными лучами брызгают запонки ($ 300), кровавой, рубиновой росой искрится зажим для галстука ($ 280), из нагрудного кармашка пиджака игриво выглядывает уголок шелкового платочка ($ 60), и там же присутствует непременный "Паркер" ($ 1500). На запястье левой руки золотисто поблескивают швейцарские часы "Патек Филипп" (от $ 15.000).
Витя, рассекая волны, расталкивая локтями пространство, двигается прямо на Нику. Ника - девушка с внешностью и сложением топ-модели, но одетая весьма скромненько - в панковских джинсиках - с "запилом", бахромой, с отпоротым на фиг поясом и карманами, с "рваными" разрезами, скрепленными английскими булавками, - не успевает увернуться от дружеских объятий.
Витя: Ника! Ласточка!
Ника: Привет, Витя. Ласточка давно склеила ласты.
Витя: Слушай! Сто лет тебя не видел! Ты вообще как? Типа в порядке?
Ника: Ну да. Типа в порядке бреда. А ты, я вижу, процветаешь и благоухаешь...
Витя: Как тебе сказать... В пошлой роскоши не живу, но мне ее заменяет роскошная пошлость. Слушай, пойдем! Тут есть прелестный итальянский ресторанчик. Отобедаем.
Ника: Ну-ну. Гнуть пальцы - это такая разновидность широкого жеста?
Витя: Пойдем, пойдем. Типа угощаю.
Интерьер ресторана. В зале славно, уютно, тихо и сумеречно. Лишь возникший в стиле английских привидений официант испортил идиллическую картинку. Это юноша бледный с взором угасшим. Прозрачные, как презервативы, глаза и лицо, лишенное какого-либо выражения.
Витя (читая меню): Так... Что ты хочешь, ласточка?
Ника: Я хочу все!
Витя: Ты все-таки сформулируй. На, полистай (протягивает Нике меню).
Ника: Зачем? Я уж как-нибудь так. Ты, э... вот что, голубчик, организуй нам закусочку... э... авокадо Гамберти, креветки на гриле, Прошуто Мелоне, Вонголе ... И еще Тортелини "Норчия", лазанью мясную ... Ну мясо, значит... говяжьи медальоны с сыром "Горганзолла", свинину с грибами, томатным соусом и сыром "Моцарелла" ... коньяк "Деламени ", один коктейль для меня - "Лонг Айленд" ... Текиллу "Сауза Голд" ... Бутылочку красного "Брунелло ди Монтальчино и белого "Радичи Фиано ди Авеллино Бьянко"... Ну и пачку "Вог" для меня... Действуй, голубчик... (провожает взглядом удаляющегося официанта) М-да... Племя младое, незнакомое... незнакомое ни с чем. Им все равно, что Мопассан, что мудазвон.
Витя: Однако, ласточка! Ты у них что, в завсегдатаях?
Ника: С ума сошел! Откуда деньги? Это я так... Чисто теоретически.
Витя: Стоит только встретиться двум интеллигентным людям, как сразу начинается базар про деньги. Как будто больше не о чем.
Ника: Можно еще про терроризм поговорить. Тоже приятная тема.
Появляются три официанта, и начинается таинство сервировки стола.
Витя: С чего начнем?
Ника: Коньяк, конечно.
Витя: За что выпьем?
Ника: Ну, давай за удачу. А то моя Фортуна точно наглоталась колёс...
Они выпивают и начинается трапеза с регулярными возлияниями.
Витя: Вот ты говоришь "деньги".
Ника: Я говорю?
Витя: Хорошо, я говорю. Если хочешь знать, бабло это поганое - вообще инопланетное изобретение.
Ника: Шутишь?
Витя: Почему? Смотри: легкие, компактные, легко переводятся в электронную форму и уводятся в виртуал. Так?
Ника: Допустим.
Витя: Легче всего на чем они делаются? Наркота, порнота и оружие. Короче на пороках и низменных страстях.
Ника: И что?
Витя: А то. При этом они легко отмываются. От самых кровавых соплей.
Ника: Не знаю, не знаю... "Отмытые деньги" звучит как "пастеризованное дерьмо".
Витя: Подожди. Обращаются по принципу порочного круга и круговой поруки. Нет, без базара: деньги - слуги царства абсурда на земле! Нарезанная липкая бумага с херовеньким рисунком. Ни съесть, ни выпить, ни потрахаться. А какую власть имеют! Талант там типа, интеллект - не купишь, да. Зато носителей - плиз. С потрохами. И посадить на цепь возле кормушки, сделать рабами, дрочащими на своего господина!
Ника: Хорошо, инопланетяне-то тут при чем?
Витя: При том. Время - деньги, так? Вот поэтому ничему вечному на земле места нет. Поэтому мы только про них и базарим. А кому выгодно, чтобы мы сидели в жопе Галактики и никогда не поднялись? Не согласна?
Ника: Нет.
Витя: Почему?
Ника: Потому что это бредни сивого Мерлина.
Витя: Обоснуй.
Ника: Что там обосновывать? То, что больше всего зла заключено в материальных благах - также верно, как то, что я уже не девушка. И что с того? Все равно деньги - это наше все. И тот, кто с баксом по жизни шагает, прошагает и дольше, и дальше.
Витя: Ну нах, дольше!
Ника: Хорошо, не дольше, но лучше.
Витя: Ладно, ладно. Мои слова воняют банальностью, как сраный бесплатный толчок на провинциальном вокзале. Ладно...Но, блин, подруга, банальность - это истина, избитая за правду. Просекаешь?
Ника: Попробуй лучше вино. Золотая солнечная кровь тосканской лозы... М-м-м...
Витя: Кровь кислой быть не может. Точно тебе говорю.
Ника: Ай, брось... Ты так разоряешься, потому что сам пока еще не разорился. По себе знаю. У меня тоже легко на душе, когда тяжело на кармане. Моя природа не терпит пустоты в кошельке, а вот когда в нем шуршит, тогда в душе поет свирель, и тоже тянет пофилософствовать.
Витя: А почему ты решила, что я еще не разорился?
Ника: А что, это неверное решение?
Витя: Жизнь, она знаешь, перепончатая.
Ника: Как это?
Витя: Перепонтуешься - и в тару. Навеки, блин.
Ника: Ё, извините, твоё! Я вижу парадоксальность сложившейся ситуации в том, что она вообще сложилась... Ты при делах, при бобинах, молод, и типа красив. Ни пилящих детей, ни сопливой жены. Что ты ноешь-то? С таким счастьем - и на свободе! С такой свободой - и несчастен!
Витя: Да... Так уж сложилось, что ни хрена не сложилось.
Ника: Не было бы счастья, да деньги помогли... Все у тебя будет нормально. Уверена.
Витя: Фигня это... Жизнь - игра, только не мы играем, а играют нами. Поэтому выиграть невозможно.
Ника: Бывает еще и боевая ничья. Можно, знаешь, и с волками жить, и по-птичьи петь.
Витя: Можно. Только недолго. Бог создал людей неравными, а потом явился мистер Кольт и уравнял всех в правах.
Ника: Ни хрена не уравнял. Культ Кольта ничего не решает. Все равно в выигрыше при всех раскладах остается настоящий индеец - такой, знаешь, всегда стреляющий последним, бронежопый Зоркий Сокол и Быстроногий Козел.
Витя: За что и выпьем.
Ника: А ты где вообще свою капусту садишь, Гораций? Все торгашествуешь?
Витя: Нет. Укатали Сивку крутые урки.
Ника: Чем же ты занимаешься?
Витя: Ну... Пиар фильтрую типа. Политтехнологии.
Ника: Опаньки! Ну дела... Свинья везде политику найдет... Шучу, конечно. Я в том смысле, что никогда бы не подумала про тебя такое. И как же ты называешься?
Витя: Охренительно называюсь. "Агентство новых политтехнологий при Фонде развития демократических институтов".
Ника: М-да... Это ж "брэнд собачий".
Витя: А мне нравится. Дело, конечно, грязное, но работа непыльная.
Ника: Дела... А ты меня к себе возьми. Я ведь тоже когда-то пиарилась.
Витя: А что ты можешь?
Ника: Все могу. Могу делать лого, слоганы стругать...
Витя: Давай. Для моей конторы сочини что-нибудь. А то мы сапожники без сапог.
Ника: Вот так с ходу? Хм... Ну смотри. Черный круг в сером квадрате а ля "Черный квадрат" Малевича. И подпись "Черный пи ар в квадрате".
Витя: А, это типа площадь круга - пи ар в квадрате?
Ника: Ну да.
Витя: Класс. Толковка у тебя соображает. За это стоит выпить.
Ника: Так ты меня берешь?
Витя: А то! Думаю, шеф возражать не будет.
Ника: А кто у вас шеф?
Витя: А... Настоящий политик. Патриот хренов. Я, говорит, научу вас, сукины дети, как Родину-мать любить!
Ника: Прямо душка.
Витя: Не говори...Я тебе визитку оставлю. Завтра же где-нибудь стукнемся и порешаем. Если, конечно, ты грязной работы не боишься.
Ника: Ты же сказал, что она непыльная.
Витя: Это не мешает ей оставаться грязной.
Ника: Витя, Витя,
И рыбку съесть,
И капитал приобрести,
И на хрен сесть,
И невинность соблюсти
еще никому не удавалось. Ничего я не боюсь.
Витя: О'кей. Куда тебя доставить, ласточка?
Ника: Не, не, Витя, thank. Я сама доберусь. Ты мне визиточку...
Витя: Ах, да. Держи. Смотри, завтра жду от тебя звонка!
Ника одна возле входа в ресторан. Слышен звук вызова мобильного телефона.
Ника: Да... Да ... Да, все подписывайте, все покупаем... Я сама решу, на что мне это агентство... Да, встретила старых друзей... Мир тесен, и даже слишком. Я, например, в нем задыхаюсь... Все, пока.
* * *
Были, конечно, и другие отчеты, выписанные тщательнее, не столь размашисто-небрежным слогом, но я оставляю именно этот, поскольку Вите предстояло сыграть в дальнейшем некоторую роль в моей судьбе.
Дело в том, что до своего выезда в свет, кончившегося столь блистательным фиаско, я жила как-то по инерции, летела под уклон без тормозов, стараясь вообще ни о чем не задумываться. Например, о том, что на самом-то деле я вовсе не живу. Я мертва. Меня убили тринадцать лет назад, и с полным основанием я могу считать все происходящее не отблесками реальности, а предсмертными видениями в моем умирающем мозгу. Я читала, что такое возможно. За какие-то мгновения человек успевает увидеть целую жизнь, полную захватывающих событий и приключений. Но после столкновения с Голицыным в дверях казино такой огненный дикобраз свил гнездо в моем сердце, что сомневаться не приходилось: я жива. Не может труп, даже гальванизированный или зомбированный, мучиться так беспросветно. Я жива, а, значит, и забыта, и нелюбима, а, быть может, никогда и не была любима.
Через неделю таких нелепых до безумия мучений, утром, в дверь моего кабинета постучали.
- Войдите! - крикнула я охрипшим с бодуна голосом. Не буду скрывать, всю неделю я пила со страдальческой сосредоточенностью, не отвлекаясь на пустяки.
Это как раз Витя оказался. Только повел он себя странно: не вломился с обычной своей непринужденностью хозяина вселенной, а застрял на пороге, обернулся и окинул коридор встревоженным взором.
- Что случилось? - спросила я. - Проходи, присаживайся.
- Я пришел к тебе с проблемой, - заявил Витя, тяжко падая в кресло.
- Хорошо, что не с приветом.
- Чего?
- Стихи такие есть: "Я пришел к тебе с приветом"... Расслабься. Шучу я.
- А мне вот не до шуток, - огрызнулся Витя.
- Ты не дергайся, а обрисуй свою беду конкретно. Я помогу, ты же знаешь.
- В том-то и дело, что беда не моя.
- А чья?
- Понимаешь, ты женщина крутая, авторитеты тебя уважают...
- Ну-ну, Витя, - обрываю я его нетерпеливо, - это ты, положим, загнул. Ты разогни и ближе к теме излагай.
- Есть у меня один как бы друг...
- "Как бы" или друг?
- Ну друг... Мы раньше работали вместе. Он для меня очень много сделал чего хорошего... Так вот, мне стало известно, что его собираются грохнуть...
- Витя, ты взрослый мужик. Что за сказки ты мне чертишь? Какой друг, кто таков, откуда, звать как? Кто тебе инфу слил?
- Димой звать. Дима Голицын. А инфу не сливал никто, сам вчера услышал случайно.
- Где услышал?
- В сауне нашей парились, вот там Михалыч и сболтнул.
- Ну-ну. Птица Говорун, блин... Так и чего же ты хочешь, Витя?
- Предотвратить, ясен пень. Я понимаю, что он тебе никто и звать никак, но... Помоги. А я в долгу не останусь. Буду тебе воду мыть и ноги пить...
Однако. Он действительно взволнован: даже не заметил, как оговорился.
- Хорошо. Я помогу. Дыши ровно, Витя, все будет правильно...
Через пятнадцать минут я веду задушевную беседу со своим заместителем.
- Жизнь - это такая штука, Ника Евгеньевна, - разглагольствует он, благодушно скалясь, - к ней надо походить как-то сбоку...
Нить беседы мною уже утрачена давно, я и не пытаюсь вникнуть в смысл его слов. Я просто подхожу к сейфу, набираю код и открываю бронированную дверь.
- Здесь примерно пятьсот тысяч баксов, - замечаю я небрежно.
Михалыч изумляется и делает бровь птичкой.
- Я знаю, сколько там.
- Это все может стать твоим. Здесь и сейчас. Без расписок и обязательств.
- В самом деле? А что взамен? Объяснитесь, Ника Евгеньевна.
- Охотно.
И я объясняю, что, собственно, мне от него нужно.
Михалыч впадает в угрюмую задумчивость, барабанит по столу пальцами, сверкая перстнями. Он прекрасно понимает, что за излишнюю разговорчивость могут запросто и башку свинтить, но я играю наверняка.
И я выигрываю, конечно, но, кажется, это пиррова победа... Я гляжу на часы. Остается тринадцать минут с копейками. Мне никак не успеть. И я набираю на мобиле тринадцатизначный секретный номер Пана. Мы условились, что звонить по нему я буду только в случае крайней, прямо-таки смертельной необходимости.
- Алло, Пан, - выстреливаю я без предисловий, - я не спрашивала тебя: я умею летать?
- А почему ты спрашиваешь об этом меня? - отзывается труба спокойнейшим голосом. - Ты себя спроси.
Но времени на расспросы самой себя у меня уже не остается. Я разбегаюсь и черной свечкой ухожу с подоконника в ослепительную прорубь небес.
Ответ оказался положительным. По-видимому, умею. В конце концов, падать умеют все, для такого умения много ума не требуется. А что есть полет как ни управляемое падение?
В начале мне было трудно ориентироваться, и дыхание прерывалось и рвалось, как паутина. Москва с высоты птичьего помёта виделась мне не ясно, сквозь туман навернувшихся слёз. Я проплыла над зеленой лужицей Лужников, заложила вираж над шахматным тортом Кремля, и, выровнявшись, пошла над синей аортой Москвы-реки. Вот, наконец, подо мной рафинадные кубики спальных районов, голицынская шестнадцатиэтажка, и метрах в пятидесяти от его подъезда что-то загадочно поблескивает в кустах. Нет, это не оптический обман, это оптический прицел. И Голицын выходит из подъезда. Мне даже кажется, что я вижу его знаменитую, замечательную улыбку Дениса Давыдова...
Палец киллера уже лег на спусковой крючок, когда я, рухнув на него сверху лезвием гильотины, вцепилась в его воротник и взмыла ввысь, унося собой тело, как коршун, когтящий цыпленка.
Киллер успел все-таки выстрелить, но пуля ушла вверх, и Голицына не задела. Бездыханное, сломленное шоком тело я оставила в зарослях в лесопарковой полосе. Даже если он и очухается, лучшим выходом для него станет суицид.
Но оставался еще заказчик в офисе на Рублёвском шоссе, и мне предстояло сыграть с ним в детскую игру "шпагоглотатель". Впрочем, об этом мне писать не хочется, тем более что пребывание моё в Москве сделалось достаточно...
* * *
На этом обрывались записки сумасшедшей охотницы.
По прочтении Голицын чувствовал себя так, словно на голову ему нахлобучили ледяной рыцарский шлем с острейшими шипами, направленными вовнутрь. Никаких безобразных всплесков интеллекта, абсолютная умственная импотенция. Между тем, нужно было осмыслить все прочитанное и хоть как-то определиться со своим к нему отношением. На самом ли деле это настоящий дневник, и в нем отражены какие-то реальные события, или так просто, художественное произведение, изысканно-болезненный пост-модернистский излом?
Но тут же Голицын вспомнил то весеннее утро, когда у него над головой по-собачьи завизжала пуля, срикошетив от бетонной стены. Вслед за этим прилетело и другое воспоминание - о загадочном исчезновении некоего большого босса, акулы бешеной, монстра черных PR-технологий... И офис точно, был на Рублёвке. Голицын несколько раз неприятно пересекался с этим типом по бизнесу, но не так чтобы уж фатально, до полного конфронте. Так ему казалось. Неправильно, значит, казалось...
Голицын попробовал прибегнуть к средствам традиционной медицины, проще говоря, отправился на кухню, вытащил из бара в холодильнике початую бутылку "Абсолюта" и накатил прямо из горлышка грамм триста без закуски. И что интересно - "Абсолют" не помог абсолютно! Никакого опьянения он не ощутил, была только сильнейшая злость, причем непонятно к чему или к кому относящаяся.
С некоторым брезгливым интересом разглядывал Голицын собственную физиономию в зеркале в прихожей. Восковая маска с черными дырками вместо глаз. Похоже на пулевые отверстия в белой стене... М-да. Знаменитая улыбка Дениса Давыдова...
Очень не хотелось шуршать пеплом прошедшего, но это необходимо было сделать. И Голицын набрал номер Сержика на мобиле.
После минуты ничего незначащих дежурных приветствий Сержик, наконец, допёр, кто ему звонит.
- Димон, ты что ли?! - заорал Сержик, как бегемот на случке. - Ну, причитается с тебя, брателло!
- Почему причитается?
- Я же тебя не узнал. Значит, богатым будешь.
- А-а... Слушай, у тебя нет желания встретиться в неслужебной обстановке? Поболтаем. Пивка накатим. Помнишь наше кафе?
- Э, ну ты вспомнил. В нашем кафе давно уже не наш суши-бар.
- Какая разница? Все равно посидеть можно.
- Не возражаю. Во сколько?
- Давай часам к девяти подъезжай. Тебе удобно будет?
- Никаких проблем.
Банальные подробности встречи а ля "бойцы вспоминают минувшие дни" можно опустить, тем более что главный разговор состоялся на скамейке в парке, на которой расположились Голицын и Сержик, дабы вкусить сладостного сигаретного дыма.
- Ну и как тебе в структурах? - осторожно расспрашивал Голицын
- Поначалу было сложно, потом ничего. Старшие товарищи быстро заморозили мне голову, разогрели сердце и вымыли руки... А ты? Все так же путаешь божий дар с пиаром?
- Нет. Это стало слишком опасным.
- Опасным? Почему?
- Потому что к штыку приравняли пиар... Ладно, все это вздор. У меня знаешь, какая мечта есть? Хочу всех наших собрать, все наше тайное братство невольных бетонщиков...
- О, ты не забыл! - умиленно изумился Сержик, и голос его завибрировал. Интересное зрелище, право: фээсбэшник, пускающий сопливые пузыри...
- Разве такое забывается? Так вот, я почти со всеми мосты навел, не смог только Вронскую найти.
- Стеллку-то? Да, без нее братство - не братство, а детский секс на лужайке... Постой, у вас вроде с ней был роман, или я парюсь?
- Был и что? Разбежались потом... А теперь не могу ее найти. Канула. Никаких следов. С квартиры съехала аж в восемьдесят шестом, и с тех пор о ней ничего не слышно. Может ты поможешь?
- Склоняешь меня к использованию служебного положения?
- А то. - Голицын усмехнулся нагло. - Зачем тогда тебе это положение, если им не пользоваться?
- Логично. Тебе как быстро это нужно?
- Насколько возможно. Я одиннадцатого ночью улетаю в Нью-Йорк на пару дней.
- Так это же завтра.
- О чем и речь. Постарайся все узнать до моего отлета.
- Постараюсь... Давай завтра в восемнадцать ноль-ноль здесь же.
- В смысле на этой скамейке?
- Да. Я никогда не встречаюсь с агентами в людных местах.
Весь следующий день Голицын посвятил сборам в дальние и теперь столь манящие края. Манящие, но и пугающие. "Все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит..." Неизвестно почему ему вдруг очень ясно вспомнились слова Алисы, сказанные ею во время ночной погони в Праге:"Звездные карты, которые никогда не врут, предсказывают ближе к осени что-то не совсем ординарное... Слишком уж что-то жуткое, за сферой современных представлений". Любопытно было бы узнать, что она имела в виду?
Они очень скверно расстались тогда. Он укатил покорять Туманный Альбион, написал ей оттуда пару позорно-сентиментальных писем, она не ответила, и он приказал своим ментальным часовым поставить ее образ к стенке аорты и расстрелять по законам военного времени. "И взвод отлично выполнил приказ, но был один, который не стрелял..." Если в ее записках заключается правда, то можно себе представить, в каком запредельно больном и безнадежном состоянии он ее бросил... Лучше, впрочем, об этом не думать.
Вторая встреча с Сержиком по тональности весьма отличалась от первой. Старинный друг был сух, напряжен и даже как будто встревожен.
- Тухленькое дельце, - сообщил он сумрачно. - Я чуть реально не обделался...
Выяснил Сержик следующее: гражданка Вронская С. Н. в 86-ом году была ликвидирована. Приказ на ликвидацию отдал начальник отдела Г. генерал Х. Основания: неразборчиво... Исполнение: ликвидатор Н... Ликвидирован в 87-ом. Особые замечания: тело гражданки С. бесследно исчезло из спецморга отдела Г.
- Как исчезло? - тупо спросил Голицын.
- Я же сказал как: бесследно. Надело, блин, шапочку, и пошло погулять... Да, чтоб ты не дергался и не помышлял о мести: генерал Х. скончался на заслуженном отдыхе в 96-ом году.
- Ага.
- Это очень мудрое замечание, - саркастически сверкнул глазом Сержик и закурил. - Еще поручения будут?
- Да нет, спасибо... Я что-нибудь тебе должен?
- Какой старый друг может обойтись без оскорбления на прощанье? Ладно. Бывай. Звони, ежели.
Вернувшись домой, Голицын, повинуясь смутному чувству, включил телевизор и мгновенно намертво приварился к экрану. Прямая трансляция CNN на НТВ, War against America... За сферой представлений, плиз.
Часть последняя
Жизнь кончилась как-то сразу.
Офис Стеллы располагался на сотом этаже в Северной башне, а это значит, что у нее не было шансов на спасение. В свою "студию" на Манхэттене она не возвращалась, а ее "Хонда", очевидно, была погребена под тридцатиметровой горой из спрессованных обломков.
Настала действительно последняя осень. Золото слиняло, осталась лишь чернь, и пряная прана увядания уже не пьянила, а валила с ног.
Когда Голицына особенно доставала тоска ноющая, как нищий на вокзале, он отправлялся в маркет, закупал коробку "Абсолюта", палок пять-шесть "Салями", и переходил в режим "пьём-лежим".
Ник потерял к нему интерес, не звонил и никак себя не обозначал. Голицын впервые в жизни почувствовал себя абсолютно свободным. Оказалось, что это состояние ближе всего к смерти, если только не сама смерть.
Однажды в середине этой чёрной осени, в октябре, часа в три ночи его разбудил телефонный звонок. Неужели снова Ник объявился?
- Привет. Не отвлекаю от дел? - спросила Ксения так просто, будто они и не расставались никогда.
- В три ночи? - пробормотал Голицын. - Ты как узнала мой номер?
- Мир не без добрых людей со злыми языками...
- Ясно...
- Имя "Пан" тебе ни о чем не говорит?
"Не проснулся я еще, что ли?" - подумал Голицын и заговорил глухо: Персонаж из мифологии. Повелитель лесов, нимф и нимфоманок... Начальник паники. На флейте играет.
- Он хочет с тобой встретиться.
- Без проблем. Мне сейчас приехать?
- Нет. Утром. Часам к десяти.
- Ты на старой квартире?
- Да. Значит жду. Пока.
Некоторое время Голицын, лежа на спине, изучая выжженными безнадежностью глазами надгробную плиту потолка. Приснилось или на самом деле было?
Утром, зверски изнасиловав свою фригидную волю, он проследовал в ванную и принялся драить себе щеки и подбородок с таким судорожным ожесточением, словно не брился, а делал самому себе нелегальный аборт. Цветы купить? Нет, это будет слишком отвратительно мелодраматично. Она может подумать, что он испытывает чувство вины. А он вообще ничего не испытывает. Кончились все испытания. И неудачно кончились.
Дверь в квартиру Ксении открылась не сразу, а когда она распахнулась, Голицын невольно попятился, потому что на него, как пар из парной, водопадом хлынули волны сизого, удушливо-кислого дыма.
Ксения встретила его в строгом, закрытом до горла черном вечернем платье. Щеки и лоб бывшей подруги покрывали жутковатые пятна копоти, а рыжие волосы были взлохмачены и спутаны, как лианы в диких джунглях.
Ксения глянула на него как-то болезненно, и золотистая зелень ее глаз резанула Голицына по лицу почти физически ощутимо.
- Заходи. - Ее голос звучал хрипло и холодно, так, словно под языком у нее лежали кубики льда.
Голицын прошел за нею в гостиную и поразился: исчезла вся мебель, остались лишь голые стены да пол, и еще одиноко грустил возле окна колченогий старорежимный табурет. И еще имелась настоящая печка "буржуйка" с выведенной в окно трубой. В печке звенело и свистело пламя, и из приоткрытой дверцы и щелей в корпусе тяжко сочился пышущий ядом дым.
Ксения сидела перед печкой на корточках и периодически оправляла в пламенную пасть какие-то исписанные листы бумаги. Голицын осторожно присел на краешек табурета и сказал себе: "Спокойно. Чтобы тут ни происходило, мне это ультрафиолетово". И немедленно спросил:
- А что тут у тебя происходит?
- Угар декаданса. Гоголь отрезает Ван Гогу второе ухо.
- А где Пан?
- Ваша встреча откладывается. Что-то Пан, прости за плоский каламбур, запаниковал...
- Почему?
- Не знаю. Что-то с тобою не так.
- Право? - Голицын хмуро усмехнулся. - Я и сам давно подозревал, что что-то со мной не так...
- Ты прости, я закончу, и тогда поговорим.
- Рукописи сжигаешь?
- Ну.
- Так они ж не горят.
- Как видишь, горят. Да еще как весело...
- А зачем это тебе? - осведомился Голицын вкрадчиво.
- Меняешь страну проживания - уничтожь следы пребывания, - не очень охотно объяснила Ксения. Это объяснение, впрочем, ничего не объясняло.
- А глянуть можно?
- Если тебе до такой степени нечем заняться...
Голицын поднял с пола несколько листов и пробежался глазами по танцующим строчкам. В основном, это были стихи.
...Он знает: не просохла кровь ещё
На непорочных парусах,
Моё бесцельное сокровище,
Мой стриж порядка в небесах...
...И снится явь, и бодрствуешь во сне,
В тоске смеёшься, плачешь от побед,
Зима бледна, как память о весне,
И жизнь, как срок, что дали за побег...
...Этих сумерек смуглая смута,
Серой веры сырая вода,
Пахнет пеплом и мятою смятой,
Неподкупным путём в никуда...
...Тому, кто миновал высоты страха,
Страх высоты не кажется помехой,
Не страшно, что мы слеплены из праха,
А страшно, если только ради смеха...
...Глянь, погоды стоят, как пАгоды,
Величавы, тихи, высоки,
И не нужен, и глуп, и загадочен
Раздирающий мир визг тоски...
...Над собой нет победы, а от Бога - побега,
Заповедано в слове,
Что начертано в белой Библии снега
Красноречием крови...
...Выхожу одна я на дорогу,
Сквозь туман блестит кострами ад,
Лишь пустыня молча внемлет Богу,
Лишь с собою звёзды говорят.
Мне так больно, но уже не трудно,
Тёмный дух склониться не сумел,
Но зачем так лживо и занудно
Про любовь мне сладкий голос пел?..
О птицах, о светлом, о солнце,
Осенний свинцовый Освенцим...
- Ты позволишь? - Ксения довольно бесцеремонно выхватила листы из рук Голицына и, скомкав, швырнула и их в гудящую топку. - Вот так. Бьются в тесной печурке стихи.
- Не жалеешь?
- Шутишь?.. Подожди, я пойду умоюсь...
Ксения ушла в ванную, а Голицын, зажав ладони между коленями, принялся глубокомысленно раскачиваться на табурете. Осенний свинцовый Освенцим... Однако.
Ксения вернулась с дымящейся тонкой сигаретой в зубах. Голицын понял, что не курила она давно: лицо ее побледнело, словно инеем покрылась или героиновой пудрой. И эта крахмальная молитвенная бледность была ей очень к лицу... Особенно применительно к ситуации, в которой Голицын все яснее видел налет некой готической достоевщины. Дело в том, что слово "нормально" меньше всего походило к бывшей его подруге. Нет, у него все с ней всегда происходило экстремально, на пределе, даже и не на надрыве, а на надрезе каком-то... И это при его-то инстинктивном отвращении к мелодраматическим эффектам.
Ксения очень непринужденно уселась на пол, вытянула и скрестила босые ноги и заговорила уже свои обычным, родниковым голосом:
- Мы можем обойтись и без Пана. Если ты не особенно торопишься, я могу в трех словах объяснить тебе всю суть этого мира.
- Ну, разве что в трех словах. - Голицын вгляделся в нее пристально и даже пристрастно. Что-то в ней невыразимо изменилось. И дело было не во внешности, конечно. С внешностью как раз все было в порядке... Просто с ней тоже "что-то было не так" - по-видимому, лучше это никак не выразишь.
- Все дело в том, что человеческий индивидуум - на самом деле никакой не индивидуум.
- То есть? - удивился Голицын.
- Смотри. Как часто тебя... или не тебя, неважно кого, в жизни охватывало чувство, что в действительности нет никакой свободы воли, а им управляют некие неведомые темные силы, им манипулируют, дергают за ниточки, как марионетку. Отсюда все эти выражения: "раб обстоятельств", "заложник положения", "жертва злой судьбы" и прочее. А теперь возьмем любой биологический организм. Допустим свинью для наглядности. Такой организм состоит из множества клеток, каждая из которых играет свою роль, выполняет свои жизненно важные функции. И все эти клетки связаны сложнейшей нейронной сетью. По нервам текут тысячи управляющих импульсов, посылаемых мозгом. Примерно такова же роль человечества. Каждый человек - не самостоятельный организм, а лишь клетка одного гиперорганизма. Клетки этого гиперорганизма могут быть очень различны. В большинстве это и не гуманоиды вовсе, все они разбросаны по вселенной, а многие и вовсе принадлежат иным пространственно-временным континуумам. И всеми этими клетками по особым информационным каналам управляет некая высшая субстанция, верховная инстанция. Гипермозг, словом.
- Что-то такое я уже слышал... Кажется, в эзотерике это называется "атманический эгрегор".
- Не важно, как это называется. А важно, что Пан - это мой личный Гипермозг...- Ксения поглядела на Голицына пронизывающим взором, и осведомилась: - Как тебе теория?
- Бред собачий! - с теплым искренним чувством ответствовал он.
- И я ему вначале сказала то же самое, - рассмеялась Ксения, очевидно ничуть не обидевшись, - но он меня почти убедил...
- Почти?
- Ну да... Я ему сказала, что очень трудно демонам Максвелла найти кошку Шредингера в океане Дирака, особенно, если у них нет бритвы Оккама. А он ответил, что когда берешь этот инструмент в руки, вокруг не остается уже ничего и, в первую очередь, самой бритвы...
- То есть, ты хочешь сказать, что нелишних сущностей вообще не существует?
- Это не я хочу, это Пан.
- Буддизм какой-то...
- Гипербуддизм. Конечно, эта теория слаба, как и всякая, претендующая на универсальность. Но кое-что мне в ней нравится.
- Что именно?
- Во-первых, она очень хорошо лечит от глупейшего чувства собственной значительности и уникальности. Во-вторых, объясняет проблему человеческого неравенства. Правильно, есть в организме клетки нервного эпителия, а есть и те, что ближе к анальному отверстию. Есть здоровые, есть и раковые. Словом, аналогии прозрачны...
Прозрачны? М-да... Голицын поерзал на табурете. Вся эта околофилософская мучительная муть как раз и нагоняла на него прозрачно-чёрную тоску.
- Хорошо, я тут при чем? - спросил он глухо. - Зачем я ему был нужен?
- Скорее, это он тебе нужен. У вас общие интересы. Он, так же как и ты хочет найти некую особу.
- Какую особу?
- Тебе виднее... Он почему-то называет ее двойным именем Стелла-Алиса.
- А. Да. Понятно...
- Серьезно? А мне вот ничего непонятно. По его утверждению она существо уникальное. Он назвал ее Завершенной.
- Что это значит?
- Понимаешь, она сама и Гипермозг, и все клетки гиперорганизма в одном лице. И корабль, и команда, и капитан одновременно.
- Кто бы мог подумать, - пробормотал Голицын, отводя глаза. - И зачем она ему?
- Вот уж на это не могу ответить... Что-то они там не дорешили... Он только просил передать тебе, что она не погибла... Ей удалось уцелеть.
- А кто бы сомневался? - Голицын почувствовал, что его бросает в сухой, судорожный жар. - И в чем заключается моя роль?
- Вот это уже ближе к делу. - Ксения преобразилась. На ее бледных щеках расцвели классические чахоточные розы, и она заговорила, возбужденно рубя ребром ладони синюю сигаретную сеть и блестя горячечно-бредящими глазами: Есть технология, позволяющая совместить Гипермозг со слабым человеческим организмом, и придать ему, таким образом, невероятные способности.
- Что за технология?
Тут произошло такое, что Голицын пожалел о том, что не захватил с собой ленточку для подвязывания отваливающейся челюсти.
Ксения пощелкала пальцами, и у нее в руке непонятно как возник столь знакомый Голицыну пистолет системы "Гюрза".
- Это типа мой кусунгобу. А ты должен стать моим кайсяку. - Ксения говорила так, словно не сомневалась, что он ее поймет... Впрочем, он действительно ее понял.
- И давно вы, девушка, в самураях ходите? - спросил он, саркастически скалясь. - Какому сёгуну служите?
- Никакому. Из Ронинов мы... Сама себе господин... То есть, сама себе слуга, конечно... Просто мы тут с Паном сошлись как вечные странники на путях неугасимого духа бусидо... Хочешь глянуть, кстати?
Ксения положила пистолет на пол, встала и, пройдя мимо Голицына, открыла дверь спальни, столь разнообразно памятной обоим...
Голицын вгляделся и присвистнул: мебели в спальне также не было, зато имелись многочисленные валяющиеся на полу и висящие на стенах аигути, вакидзаси, катаны, дайто и даже длиннейший древний меч кэн... Самурайский арсенал или филиал музея Востоковедения.
- Впечатляет. Туши свет, кидай катану... - Голицын покачал головой. Совсем все это было не ультрафиолетово. Скорей уж инфракрасно... - И как успехи в кэндзюцу?
- Четыре вертикальных удара в секунду наношу легко, - горделиво улыбнулась Ксения. - Могу разрубить дольку лимона пополам, если ты рискнешь зажать ее в зубах... Желаешь убедишься?
- Да нет, я верю, верю... Ты про кусунгобу-то мне растолкуй. Что-то я не въехал...
- А... Все просто. Когда-то, по словам Пана, со Стеллой-Алисой это произошло случайно. По чьему-то недосмотру. Теперь же у тебя есть возможность сделать это со мной вполне целенаправленно и осмысленно.
- Конкретно, сделать с тобой что? - очень тихо спросил Голицын.
- Блин, раньше ты не был таким тормозным, - произнесла Ксения, страдальчески хмурясь. - Берешь пистолет, стреляешь мне в висок, обязательно в правый, но с расчетом, чтобы пуля непременно вышла через левый. Все элементарно.
- Ты так шутишь, что ли?
- А что, похоже?
- Похоже, что кто-то из нас сошел с ума...
- Я не претендую - ввиду отсутствия.
Голицын пожал плечами, и заявил, сжав кулаки до острой боли в ладонях:
- Прости, но я оказываюсь воспринимать все это всерьез.
- Дело твое. Ходи тогда в соплях, как лох, всю жизнь. Ты сам ее никогда не найдешь. Она вне плоскости этого мира. Вступить с ней в контакт способен только другой Завершенный... Пойми, это не будет убийством. Там все дело в пулях.
- Хорошо, дай гляну.
Ксения протянула "Гюрзу" Голицыну рукояткой вперед.
Голицын вытащил обойму. Действительно, пули были необыкновенные: золотые, с изумрудной иероглифической вязью.
- Убедился? Давай уже - решение принимай. Не томи.
- По-моему, это решение не имеет задачи... Ты объясни: тебе-то это всё зачем?
- А затем же, зачем и тебе.
- Не понял...
- Все ты понял... Короче. Я не знаю, почему Пан остановил свой выбор на тебе. Он не объяснил. Возможно, ты просто стреляешь хорошо... Вот. Хочешь стреляй, не хочешь - все равно стрелять придется. В крайнем случае, я это сделаю сама.
- Интересно... А третий вариант вы не предусмотрели?
- Какой вариант?
- А вдруг я сам захочу стать Завершенным?
- Каким это образом?
- А легко.
Голицын не думал, что это действительно окажется столь легко. Не пришлось даже переступать ни через какой внутренний барьер - достаточно было под ним проползти.
Он поднес пистолет к правому виску и без колебаний нажал на спусковой крючок.
Голицына качнуло, но он устоял на ногах. Боли он не почувствовал. Ощущение было странным - как от удара пластилиновым молотком по голове. Для Голицына настало подводное беззвучие, но зрение продолжало ему служить. И он увидел, как Ксения с мученически-волчьим оскалом вынимает пистолет из его бесчувственной руки и подносит его к своей голове... Из ствола выпрыгнул шар огня, и в лицо Голицыну градом хлынули какие-то раскаленные красные ягоды...
* * *
...кони бежали легко, весело, бодро, утончающаяся игла дороги пронзала пустой, мутноватый небесный живот как раз в том месте, где горизонт стягивает его, как резинка от трусов.
Через час решили сделать привал. Готически-стрельчатые, осенние деревья смыкались в высоте коронованными кронами, образуя подобие золотого церковного свода. Поляна под лиственной крышей утопала в душистой тени и была совершенно скрыта от посторонних глаз.
Голицын ел исходящее соком, жареное мясо с ко-гатаны, а Ксения задумчиво ворошила угли костра страшненькой сучковатой дубиной. Коней не было видно, но слышался хруст валежника под их копытами. Этот звук ностальгически напомнил Голицыну аппетитный хруст разгрызаемых чипсов.
Приятными порывами налетал ветер, в вершинах деревьев шумело тревожно и влажно, сверху сыпались серебристо-острые, как иглы дикобраза, солнечные лучи... И только Ксения - неукротимый враг идиотских идиллий и убогих утопий, - и в этот раз осталась верна себе. Она засунула руку в глубокий разрез черного кимоно и извлекла из-под сердца жестяную шкатулку. На крышке ее был изображен скалящийся со скал в море зубастый пионер. Над головой пионера сверкал солнечный круг, и витиеватая надпись гласила: "Зубной порошок "Артек"".
Очень ловко двумя мизинцами Ксения зарядила обе ноздри кокаином и откинулась навзничь на траву.
- Смотри, нанюхаешься до психоза, - молвил Голицын с неудовольствием, будешь под кожей тараканов ловить...
- Под кожей - не страшно. Лишь бы не в голове...
- Все равно мне это не нравится.
- Сам виноват. Ты в ответе за тех, кого приучил.
- Я тебя приучил?! - вскинулся Голицын.
- А то. Ты же меня заставлял Пелевина читать. Оченно уж он убедительно волшебные ощущения описал... Прямо полет валькирий какой-то...
- Это все уже не актуально. Чапаев и пустота в прошлом. Остались лишь Путин и чистота...
- Кстати, о чистоте. Я пошла на речку.
Шурша листьями, как змея в камышах, Ксения скрылась за стволами. Голицын лег на спину, закинул руки за голову и впал в полудрему. Смутно виделась ему осень, только обычная, земная. Проступающие по утрам на лимонной платине павшей листвы пятна запекшейся крови... А вечерние сумерки пахнут сумой, тюрьмой, мировой скорбью и хлорной известью из общественного толчка... И падает с небес, и слоится, как разматываемый рулон с тканью, розовато-золотое, гаснущее свечение всеобщего самосожжения...
Потом Голицын услышал крик. Нет не крик муки или ужаса, а скорее воинственный клич разъяренной амазонки.
Ноги сами принесли Голицына на каменистый берег маслянисто-серой, вялотекущей реки. Обнаженная Ксения танцевала на острых камнях, отбиваясь от полчища огромных антропоморфных пиявок. Эти существа походили на аквалангистов в обтягивающих тело черных резиновых костюмах, только лица их были безносы и безглазы. Ничего на этих лицах не было, кроме громадного, алого, развратно причмокивающего рта-присоски.
Голицын еще не овладел загадочным гипер батто-дзюцу, то есть искусством обнажения меча прямо из воздуха. Впрочем, он вообще не вспомнил о том, что безоружен. Глаза ему мгновенно залила ярость - ослепительно белая, как ледяной лунный свет. Он просто рвал этих уродов руками. Через минуту он, оставив за собой дорожку из разодранных шлангов, пробился к Ксении. У нее в руке уже празднично сверкала катана. Ксения глянула на него через плечо бешено скошенными глазами, и Голицын тотчас ощутил рукоять катаны в своей руке. Как она это делает?..
До четырех вертикальных ударов в секунду ему было еще далеко, но по части ударов горизонтальных Голицыну равных не было. Он работал мечом, как бензопилой, рассекая тела братцев-мутантов напополам с ужасающей эффективностью. Ксения, впрочем, тоже была неподражаемо-неудержима в бою. Ее тело сделалось ярко багряным от крови, а катана в ее руке сверкала веерообразно, словно пойманная за хвост гигантская стальная стрекоза... Да, ребята, это вам не скачки гопоты на дискаче. Это было настоящее рубилово.
Все кончилось как-то даже до неприличия быстро. Переводя дыхание, Голицын подошел к подруге и хрипло спросил:
- Ты не ранена?
- И даже не убита...
Быть может, и не стоило походить к ней так близко. Она отшвырнула меч, и руки ее мгновенно свились в обруч вокруг его шеи. Он ощутил раскаленные угли ее губ на своих губах, и горячая горечь ее дыхания сожгла ему горло. Голицыну показалось, что Господь меняет небо и землю местами, переворачивая песочные часы игрушечной вечности.
Сумрачная самурайская страсть играючи, одним вертикальным ударом рассекла грудь обоим, и Голицын и Ксения понеслись на самое огненное небесное дно...
Голицын с усилием расклеил веки, слипшиеся, как страницы замусоленной книги, и увидел, что пришла ночь, и мертвенно сияет синяк луны на небесной щеке. Голицын приподнялся на локтях и чуть не вскрикнул: кипящей болью отозвалась изрезанная о каменный берег спина.
Ксения сидела на камне, хватив колени руками, шагах в пяти от него. Она была столь безжизненно неподвижна, что и сама казалась некой аллегорической скульптурой в японском саду камней. Лицо ее заливала лилейная, русалочья бледность, и лунные волны серебрили тонкие сахарные дорожки от слез на ее щеках. Голицыну подумалось, что надо бы подойти и сказать что-нибудь или спросить о чем-то, но по счастью он быстро сообразил, что сейчас любое его слово будет хуже молчания...
Костер на поляне уже догорел, но еще поигрывал во тьме розоватыми мускулами сполохов.
- Серебро, Чернота, - негромко позвала Ксения, и кони тотчас отозвались сдержанным преданным ржанием. Между стволами черными пернатыми ножницами шныряли ночные птицы, и вдруг вспыхнул и стал дымом подниматься к луне дальний, сердце взрывающий волчий вой. Ксения небрежно-изящным движением вскинула руку вверх, и в конечной точке траектории в ее руке уже была катана, и на ее острие трепетала в агонии птица.
- Завтрак на завтра, - проговорила Ксения угрюмо. - За тавтологию уж прости...
Голицын долго ворочался с боку на бок, пытаясь занять такое положение, при котором не ныла бы спина, но ничего так и не занял и решил плюнуть на это. Он прислушался, чтобы по дыханию определить, уснула ли Ксения, но тотчас вспомнил, что ее дыхание было беззвучно и ровно всегда.
- Спишь? - просто спросил он.
- Нет.
- А что?
- Думаю.
- О чем?
- О всякой херне.
- Например?
- О социальной рекламе.
- Что? - Голицын поперхнулся. - Самое время...
- Хороший слоган у меня родился. Могу подарить.
- Ты озвучь вначале.
- "Ты - не один! Ты - ноль!" Хорошо подойдет для благотворительного марафона в пользу детей-сирот...
- Не кощунствуй.
- Да я-то только на словах... А ты разве никогда этим не занимался?
- Чем это "этим"?
- Лохоразводными процессами.
- Не до такой степени.
- Да ладно, - хмыкнула Ксения и заговорила плакатным голосом: - Все на выборы свободного выбора! Помешаем тем, кому уже ничто не поможет! Вася, ты прав, потому что ты - Вася!
- О, вот о выборах только не надо. Не участвовал. Не верю я вообще ни в какие выборы...
- Ого! Даже в нравственный выбор?
- В особенности. Выбор у человека в жизни вообще небогат: то ли жить в счастливом неведении, то ли в неведении счастья. Ты вот как предпочитаешь?
- Я-то? В счастливом неведении счастья...
- Самый скверный вариант.
- Ничуть. Просто я невезучая. На меня где сядешь, там и слезешь... Согласись, счастье сразу же садится тебе на шею. И ты трясешься, боишься его потерять, носишься с ним, как с зассанной торбой. Рабство в розовых одеждах.
Голицын поцокал языком и пробормотал: - До чего оригинально, боже мой... Ладно, хрен с ним, со счастьем. Не про нас писано... А вот порубились сегодня славно. И action, и fantasy в одном флаконе... Любовь и смерть всегда вдвоем...
- Вдвоем - еще не значит вместе, - мрачно отозвалась Ксения и быстро спросила: - И, кстати, ты о какой любви говоришь?
После этого ее вопроса до Голицына наконец-то дошло, что пора заткнуться. Хорошо, конечно, когда у девушки осиная талия, но когда осиная попка...
Утро утрёт все утраты, даже самое хмурое и хромое утро.
Только пустили коней в галоп, как вдруг кончилась осень, будто Господь подвел под нею длинную волнистую черту белым карандашом снега. Впереди сколько хватало глаз, раскатывалось ровное заснеженное поле. Кони упирались, хрипели тревожно, прядали ушами и волочили копыта по земле. Наконец, кони стали и на шпоры уже не реагировали.
Ксения из-под ладони бросила взор в высоту и заговорила:
- Люблю небо... Знаешь за что?
- За что?
- В небе нет тупиков.
- Ага... И лыжни тоже нет.
Ксения потрепала Серебро по холке, склонилась к его уху и принялась что-то туда нашептывать. И через минуту кони уже уносили всадников по льдисто-лучистому снегу по направлению к горизонту. Хотя, в принципе, под это определение подходят все возможные существующие направления...
Снег был вдвойне похож на яичную скорлупу: и так же бел, и так же оглушительно хрустел под копытами. По-видимому, именно эта ассоциация пришла в голову Ксении, и Голицын, напрягая слух, мог слышать, как она еле слышно бормочет: "Снова в имени Христос слышу хруст хрустальных роз".
- Что я слышу? Опять стихи? - осведомился он язвительно.
- А... Это все Муза. Она, как шиза. В печке не сожжешь и в водке не утопишь. У нас к тому же лесбийская страсть.
- Ну-ну, - только и ответил на это Голицын.
Говорить вообще было трудно: слова мгновенно примерзали к губам, как монеты на морозе.
Минут пять ехали молча, потом Ксения запела негромко некую странную дорожную песню:
Ни огня, ни темной хаты,
Глушь да снег, навстречу мне
Только тигры полосаты
Попадаются одне.
Грустно, Дима, путь наш скучен,
Скучно, Дима, путь наш грустен,
Позвоночник перекручен,
Как не снилось и Прокрусту...
- Тигров не вижу, волков вижу, - сказал Голицын сквозь зубы.
Вначале они выглядели, как маленькие, прыгающие по снегу серые мячики. Но они приближались. Быстро, слишком быстро. Они бежали безмолвно, зловеще-косо загребая лапами, пустив хвосты по ветру. За ними стлался по воздуху инверсионный снежный след.
Чернота под Голицыным тревожно-зло заржал, обнажив чудовищные желтоватые зубы, вскинулся на дыбы, замолотил воздух копытами.
- Не балуй! - заорал Голицын, врезав коню по холке ребром ладони.
- Все равно по снегу не уйдем, - проговорила Ксения спокойно. - Давай спиной к спине...
Она выковала из морозного воздуха два меча, и Голицын подумал, что пора бы, черт возьми, и самому научиться этому нехитрому фокусу.
Странные это были волки. Вместо серебристо-узких волчьих морд у них светились мертвые детские лица. Да, лица детей лет пяти, желтые, словно наформалиненные.
Вожак стаи, спружинив, кинулся на Ксению, целясь в горло.
Шелест, сверкание, и детская голова покатилась по снегу, оставляя за собой парную брусничную дорожку.
Стая сразу стала. Постояли, потоптались, повыли со смертоносной тоской, запрокидывая к небу лица мертвых Агнцов. И исчезли. Именно исчезли, как это случается с поверженными персонажами компьютерных игр.
- Невозможно привыкнуть к тому, что ко всему можно привыкнуть, сказала Ксения, усмехнувшись странно.
Ближе к ночи, когда небесная промокашка стала набухать чернилами сумерек, всадники заметили на горизонте мерцание, словно бы подмигивание красного глаза с рыжими ресницами.
Посреди степи горел костер. Пламя танцевало само собой, играло и дурачилось, как пьяные лисы на снегу. Спрашивается, кто сей огонь возжёг?
- Спешиваемся? - спросила Ксения.
- Не ловушка ли? - усомнился Голицын.
- А не по хрену ли?
- И то верно...
Хорошо, хорошо после ужина полежать на снегу, положив рюкзак под голову и спиной ощущая десять метров вечной мерзлоты и миллионы лет мерзлой вечности. Костер горит сам по себе, кушать не просит и, стало быть, так и задумано.
- Давай поговорим, - предложила Ксения.
- О чем?
- О чем хочешь. Про бабочку Будды или ласточку Пилата. Про гнездо кукушки, свитое на земляничной поляне.
- Я перевариваю птичку.
- Вот про нее и расскажи. Жалко ли тебе птичку? Хорошо ли ей там, тепло ли, уютно ли?
- Лучше уж про зайку, - хмыкнул Голицын.
- Зайка моя, я твой хвостик?
- Нет, это другой зайка. Персонаж весьма трагический.
- Ну-ка, ну-ка.
- Изволь
Я - зайка, брошенный хозяйкой,
Передо мной исчезла ты,
И под дождем остался зайка,
Как гений чистой красоты.
В глуши, во мраке заточенья,
Он со скамейки встать не смог,
Без божества, без вдохновенья,
Без слез до ниточки промок!
Ксения рассмеялась, роняя кольца и колокольчики на снег.
- Ты, Голицын, сам на крышу подвинутый. Тоже все стишки, стишки, стишки... А меня еще подкалываешь.
- О, нет. Это все как ты говоришь "только на словах". Вообще же в литературу больше не играю
- Что так?
- Не нравится мне ее славный исторический путь. От критического реализма девятнадцатого века к реальному кретинизму двадцать первого.
- Жаль, - вздохнула Ксения
- Почему?
- Я думала, может, ты и мне посвятишь что-нибудь типа мадригала. Типа на память. Посвящение в альбом.
- Графиня, вам стоит только приказать...
Ксюшечка, душечка, кошечка, птичка!
Не испытать ли нам прочность дорог?
Ты поэтична, умна, симпатична,
Я же умею строчить между строк.
Будет идиллия дикая длиться,
Будут извечно петлять по земле
Юноша бледный с розой в петлице,
Девушка бедная с шеей в петле.
- О-па! Ну спасибо тебе за петлю...
- Шучу же. Это лишь образ...
- Не утешай. Я расстроена. Сердце мое грустит не по-детски, и я открываю чемпионат по бегу от действительности.
Снова у нее в руках эта проклятая коробка.
Голицын поморщился.
- Доиграешься. Смотри, действительность от тебя убежит.
- Солнце всю жизнь играет с огнем, - проговорила Ксения, ловко зарядила ноздри и закончила фразу: - А еще ни разу не обожглось. Да ты сам попробуй.
- Нет уж, спасибо.
- Зря. Мы все равно все сдохнем. Это единственная достоверная истина, доступная каждому. Во всем прочем следовать нужно Сократу. Сомневайся во всем. Сомневайся даже и в том, что ты во всем сомневаешься.
- Мне в принципе все равно. Просто жалко тебя. Пропадешь.
- Ой, добренький, блин... - усмехнулась Ксения саркастически и страдальчески одновременно. - Не переживай. Давно уже упала ниже дна... Нет, я все понимаю. Ты - мужик, стало быть, существо грубое. И озноб черной нежности не станет терзать твое сердце. Дай же мне хоть руку на прощание...
Это было уже слишком даже и для наркотического бреда.
Голицын вгляделся в ее глаза. Страшны были эти глаза на бледном, присыпанном лунным кокаином лице. Зрачки сделались похожими на яблочки в центре бесконечно далекой мишени.
- Насмотрелся? - спросила она насмешливо. - Руку-то дай. А то я уже слышу звук в конце тоннеля
Голицын протянул руку, ее пальцы коснулись его ладони, и он ощутил боль, столь ослепительно-нестерпимую, что мгновенно лишился сознания.
Часть первая после последней
Когда глава сценарного отдела студии "Сюр-Видео" Дмитрий Иванович Голицын вошел в свой кабинет, в кабинете уже присутствовал режиссер Владик.
Владик орал в телефонную трубку:
- Счастье свое надо выстрадать! Выстрадать, понял?! А ты его высрал!
Голицын уселся за стол и тупо уставился в монитор. Голова раскалывалась после вчерашнего, позавчерашнего и в предчувствии сегодняшнего, равно как и завтрашнего.
Владик базар завершил и плавно повернулся к Голицыну:
- Привет. Слушай, ты сценарный конкурс объявлял?
- Ну.
- Приходила тут с утра одна. Не знаю, какая она сценаристка, но пока она здесь попой крутила, я чуть не обкончался...Она тебе на столе материалы оставила.
- Ага. Я гляну.
Но только через полчаса, совершив над собой акт насилия с особой жестокостью, Голицын заставил себя взять в руки письмо от неведомой сценаристки с аппетитной попкой. Письмо было следующего содержания:
"Уважаемый Дмитрий Иванович!
Узнав об объявленном вами конкурсе сценариев короткометражных фильмов, я взяла на себя смелость представить на ваш суд некоторые материалы. Во-первых, это непосредственно сам сценарий, а во-вторых, некоторые мои промо-материалы в формате SONY MD.
Сценарий представляет собой попытку в одном фильме использовать все известные на сегодня жанры кинематографа.
1.Фильм-действие (экшен, боевик);
2.Приключения;
3. Анимация;
4. Комедия;
5. Детектив;
6. Драма;
7. Драмедия (трагикомедия);
8. Драма нравов (ансамблевое кино);
9. Фэнтези;
10. Черный фильм (фильм-нуар); (Стилизованная криминальная драма).
11. Фильм ужасов;
12. Инди (независимое кино); (Инди характеризуют низкие бюджеты и странные сюжеты);
13. Мюзикл;
14. Мистика;
15. Мелодрама;
16. Романтическая комедия;
17. Научная фантастика;
18. Триллер;
19. Военный фильм;
20. Вестерн.
Жанры обозначены в соответствии с текстом книги "Скип Пресс. Как пишут и продают сценарии в США для видео, кино и телевидения".
Возможно, такая попытка покажется вам забавной.
В случае заинтересованности, вы сможете связаться со мной по телефону .....
Преданная вам, Ксения Ворон".
Голицын усмехнулся. Почему не Ксения Стриж? Ох, блин, как же достали его графоманы...
В данном случае, он, по-видимому, ошибся и весьма серьезно.
Во всяком случае, в представленном тексте он не увидел ничего "забавного":
Пока Пегас мой не погас
(Сценарий к/м фильма)
1. Комедия
Детская комната. Девочка лет семи рисует акварелью огуречно-палочного человечка. Сквозь приоткрытую дверь видна спальня. На одеяле рядом лежат две руки - мускулистая мужая и тонкая, в синей паутине вен женская. Электронный будильник начинает хрипло орать обрывающуюся на полуслове фразу из старого гимна: "Славься отечество наше сво... Славься отечество наше сво..." Голоса: "Коля, вставай!" "М-м... Я еще посплю немного" "Да? И дальше что?" "Дальше? Встану, оденусь и пойду домой" Женская рука отдергивается, как ошпаренная. "Что-о-о? Вот, значит, как ты там работаешь! В-о-о-т у тебя какие сверхурочные! Кобель!" Мужская рука судорожно сжимается в кулак. Девочка выводит на листе красиво-корявыми буквами: "Папа - лох".
2. Драмедия
Окно, за окном дождь и ветер настолько сильный, что дождь кажется горизонтальным. Откуда-то из-за стены глухо доносится надрывная песня Аланис Мориссет That I Would Be Good. Перед окном письменный стол и на нем недопитая бутылка водки и стакан. По столу судорожно прыгают мужские руки, опрокидывают стакан, вырывают ящик стола и выдергивают из него альбомный лист. Рука выводит на листе фразу: "Она была тонкая, нежная и горькая, как..." Рука замирает, потом нервно переворачивает лист. Крупно на экране огуречный человек и надпись "Папа - лох". Рука постукивает пальцами по поверхности стола, пририсовывает к надписи смайлик и выводит: "Но он неплох". Из-за стены доносится голос Якубовича: "...и мы не открываем этот ящик!"
3. Анимация
Водочный ручеек из опрокинутого стакана достигает альбомного листа и начинает ползти по нему, оставляя за собой грязно-радужную дорожку. Вот он достигает зеленого огуречного человека и человек оживает: подпрыгивает, всплескивает ручками-огурчиками и отбегает на край листа. Ручеек останавливается. Человек с опаской приближается к нему, принюхивается, встает на четвереньки и начинает лакать из ручейка, как козленочек. Потом он, покачиваясь, садится, отрывает себе одну руку-огурец и с хрустом ею закусывает. Такая же судьба постигает и вторую руку и обе ноги. Затем голова отделяется и заглатывает туловище... Слышится обрывок телефонного разговора: "Я не занимаюсь самоедством, Серега... Просто это повторяется каждую ночь..."
4. Драма нравов
Подъезд многоэтажного дома. Лестничная клетка. Из-за обшарпанной деревянной двери слышится разъяренный мужской голос: "Сука, где деньги?! Где деньги, сука?!" Звук разбиваемой посуды. "Сука, ты меня слышишь?!" Визгливо-стервозный женский вскрик: "Слышу, слышу!" "Слышишь?! Где деньги?!" "Поори еще, козел пенопластовый! Соседей разбудишь!" С грохотом распахиваются все двери на лестничной клетке. Заспанные, возмущенные лица, голоса "Когда это кончится?!" По лестнице спускаются с верхнего этажа мужские ноги в тапочках. Палец на звонке. Дверь распахивается, в поросшую черной кудрявой щетиной физиономию стремительно влетает кулак. Вопль: "Коля, за что?!" Все двери синхронно закрываются. Тапочки неторопливо поднимаются по лестнице.
5. Инди
Плюшевый медвежонок в кожаном садо-мазохистском бандаже. Детские руки вырезают медвежонку глаза-пуговицы. Раздраженное шкворчание жарящихся на кухне котлет перекрывается песней ВИАГРы "Тебе и небо по плечу, а я свободы не хочу, не покидай меня, любим-ы-ы-й!". Детские руки отрывают медвежонку лапу и швыряют его на пол. Крик: "Брошу, брошу! Плохой, плохой!" Руки подхватывают изуродованную игрушку, стремительно приближается открытая форточка. Полет. Медвежонок ударяет по голове благообразного пенсионера. Пенсионер с укоризненным вздохом подбирает мишку, воровато оглядывается и, как вратарь, вводящий мяч в игру с рук, поддает медвежонку хорошего пинка. Полет.
6. Фильм ужасов
Ночь. В окно сочится зеленая лунная вода. Мужчина и женщина в супружеской постели. Мужчина стонет, мучимый кошмаром. Он открывает глаза и видит семилетнюю дочь с мертвым лицом и закатившимися глазами. Грубым сатанинским басом девочка произносит: "Лох - это судьба, а от судьбы не уйдешь". Она заносит руку со столовым ножом... Рывком мужчина поднимается на постели... Никого. Тишина. Мужчина идет на кухню, открывает холодильник, достает водку. Шорох. Он оглядывается. С диким смехом девочка вонзает нож в живот отцу. Фонтан крови. Мужчина хватается за рукоять... и просыпается. Рассвет. Щебет птиц. За окном мужчина видит повешенную на дереве дочь. Тело покачивается, язык на плече...Он вскрикивает и просыпается. Голос жены: "Задолбал!"
7. Мелодрама
Отец и дочь гуляют по парку аттракционов. Детский смех, разноголосица толпы, музыкальная какофония воскресного дня... Дочь, смеясь, пролетает по кругу над отцом на цепочной карусели. Умиленная блаженно-бессмысленная улыбка на лице мужчины... Держась за руки, дочь и отец идут по улице. Дочь останавливается, и, заглядывая отцу в лицо, говорит: "Я знаю, ты меня бросишь. Потому что я плохая. Я тебе снюсь. Но я не нарочно... я попрошу капитана дураков, чтобы она тебе снилась снова..." Мужчина открывает рот, но его голос перекрывает рев динамиков уличного киоска звукозаписи: "Не обижай меня-а-а, не обижай меня-а-а!"
8. Мистика
Ночь в супружеской спальне. Гортанный храп жены. Мужчина лежит с открытыми глазами. Храп постепенно перетекает в замогильный шум дождя. Мужчине явственно слышатся глухой голос, произносящий: "Самурай должен, прежде всего, постоянно помнить - помнить днем и ночью, с того утра, когда он берет в руки палочки, чтобы вкусить новогоднюю трапезу, до последней ночи старого года, когда он платит свои долги - что он должен умереть. Вот его главное дело". Мужчина широко раскрывает глаза и видит летящий горизонтально под потолком призрак девушки в подвенечном платье. Фата плещется у нее за спиной ангельским крылом... Призрак камнем падает с потолка и растворяется в теле мужчины.
9. Триллер
Девушка в подвенечном платье сидит перед трюмо. Она то и дело нервно поглядывает на наручные часы, кусает губы, прислушивается к звукам улицы, влетающим в растворенное окно. Лицо девушки белее фаты. Краем глаза она замечает метнувшуюся в глубине зеркала тень. Девушка оборачивается, и в это мгновенье на нее набрасывается атлетически сложенный человек в черной маске. Завязывается отчаянная борьба. Девушка ударяет напавшего коленом в пах, вырывается, выбегает на балкон, вскакивает на ограждение и с грациозной ловкостью кошки прыгает на растущее под балконом дерево. Обдирая лицо и руки в кровь, она опускается на землю. Возле нее с визгом тормозит БМВ. Трое "качков" подхватывают девушку и забрасывают ее в салон автомобиля...
10. Фильм-нуар
Пролет камеры через анфиладу сумеречных залов гигантского особняка. Звук выстрела. Зал, освещенный только стоящим на овальном столе подсвечником с пятью свечами. В центре стола хрустальная пепельница с дымящейся сигарой. Рядом с пепельницей мрачное скрещенье пистолета и черной розы. В кресле возле стола сидит мужчина во фраке с белой бутоньеркой. У него холодно-холеное лицо и циничные с цинковым блеском глаза. Мужчина смотрит на стену с пулевым отверстием. Под стеной на полу лежит лицом вниз девушка в подвенечном платье. В открытое окно видна мерцающая неоновая реклама "ProMax - максимальные прокладки". Мужчина произносит: "Мой первый в жизни промах... Хотя нет, это уже второй..."
11. Фэнтези
Ночь в супружеской спальне. Мужчина проваливается в сон... Прямая, как дротик, дорога пробивает осенний оранжево-ржавый лес. Двое всадников на дороге. На ослепительно черном коне мужчина, на беспросветно белом девушка. На всадниках одинаковые черные кимоно, расшитые золотыми драконами и самурайские мечи за поясом. На голове у девушки странная шапка в виде купола, сотканного из шелковых нитей, под которыми мерцают радужные болотные огни. Кимоно на груди у девушки расходится, и мужчина видит упругую грудь с земляникой соска. Девушка перехватывает взгляд мужчины и отрицательно качает головой, а потом указывает рукой вперед. Там в белесой мгле виден серебристо-сиреневый крылатый конь...
12. Приключение
Сон продолжается... Цыганский табор, разноцветные кибитки, костры, храп лошадей, гортанный говор. Молодая цыганка ведет на цепи шестилапого, как Шива медведя. Девушка и мужчина сидят возле костра, едят жареное мясо с ножей. Седобородый цыган поет под гитару надрывно-томящим голосом:
Пусть режет ночи звездный газ
Мне горло бритвою опасной,
Пока Пегас мой не погас,
Стрелец, не целься понапрасну...
13. Action
Мужчина и девушка подъезжают к берегу серой, как волчья шерсть реки, прыжком выбрасываются из седел. Девушка, отстегивает меч, скидывает с себя кимоно и остается обнаженной. Она разбегается и стрелой уходит под воду. Вода вскипает, из нее кустами начинают выдергиваться черные антропоморфные пиявки. Они похожи на аквалангистов в черных прорезиненных костюмах с безглазыми, безносыми лицами, с огромным алым ртом-присоской. Мужчина молча кидает меч девушке и прыгает в воду. Он работает мечом, как бензопилой, в руках у девушки меч сверкает, крутясь, как пойманная за хвост стальная стрекоза. Глухие звуки разрубаемых тел, красная дымящаяся вода... Снова всадники в седлах, низкие тучи, погребальные колокола грозы...
14. Вестерн
Выжженная, безнадежно унылая прерия. Бельмо солнца на небесном глазу. Перекати-поле, катящиеся, как отрубленные головы со спутанными волосами. Слышится банджо, бесконечно повторяющее мелодию "Oh, la-la-la Susanna, oh don't you cry for me, I came from Alabama with a banjo on my near". Видны тени двух всадников на желтой траве. Высоко в обескровленном небе застыл степной орел, словно прибитый гвоздями к одному месту. Свист. К двум теням приближается тень третьего всадника. Звук выстрела. Орла срывает с места невидимая сила. Две тени продолжают путь.
15. Военный фильм
Дно окопа. Со дна видна узкая полоска плюющегося дождем неба. С бруствера стекают потоки раскисшей глины. В грязной луже две руки - мужская и женская, тянущиеся друг к другу, как на фреске Микеланджело. Приближается и нарастает невыносимо-ноющий звук, на одной ноте "ре". Взрыв. Мужская рука судорожно сжимается. Стекающая с бруствера вода становится сначала бордово-бурой, потом кричаще алой. Снова удар и тьма... Полусонный голос жены: "Как ты меня затрахал своими воплями!"
16. Романтическая комедия
Мужчина в супермаркете, в отделе, торгующем телевизорами. На десятках экранах крутится ролик рекламы, в которой муж не узнает собственную жену: "Мне кажется, я видел вас во сне..." Мужчина поворачивает голову, и глаза его становятся, как прозрачный камень - он видит девушку из своих снов. Она продолжает фразу из ролика: "А я в этом абсолютно уверена". Они отходят от прилавка, садятся на подоконник и ведут себя, как однополчане, встретившиеся через десять лет: смех, размашистые жесты, блеск лихорадочного счастья в глазах... Девушка спрыгивает с подоконника и демонстрирует удар "Хвост скорпиона", мужчина тотчас предлагает свой вариант приема... Собираются зрители. Парень с надписью на майке "Я люблю чисто жизнь" кидает на пол сто баксов.
17. Мюзикл
Ночь, льется жидкое стекло луны на город. Высокий мост, под ним черная змея реки с проблесками лунной лавы на коже. Звучит "Strangers in the night" в исполнении Синатры. На узкие перила моста запрыгивают мужчина и девушка. Они кружатся в странном танце, не боясь высоты, не теряя равновесия. Кажется, что они находят опору в лунных лучах. Затихают последние аккорды, и мужчина и девушка, не разнимая рук, кидаются с моста в воду... Тьма и полусонный голос жены: "Коля, родной! Когда же ты уже сдохнешь"?
18. Детектив
Роскошно навороченный офисный кабинет. Приглушенно звучит тема из "Целого мира мало". За столом двое - босс, мужчина в смокинге с холодно-холеным лицом и тип с характерной внешностью сексота. На столе телевизор и видеомагнитофон. На экране кадры - мужчина и девушка сидят на подоконнике в супермаркете и о чем-то беседуют. Босс: "Это все? Никаких поползновений к траху?" Сексот: "Никаких. Встречаются, разговаривают, разбегаются. О чем говорят - выяснить не удалось. Пока. Слишком много людей. Мы можем прослушать дистанционно, отфильтровать шумы, но это будет стоить...". "Ясно. Я вам позвоню". Сексот уходит, босс набирает номер на мобильнике: "Я. Он вышел. Да. И чтобы никакой пачкотни".
19. Научная фантастика
В помещении современной лаборатории перед сложной технологической установкой человек с лицом облысевшего Эйнштейна. За его спиной - босс. Эйнштейн включает установку и возникает голографическое изображение лица спящей девушки. "В ее сны мы пока проникнуть не можем, но микрочипы на ее языке уловят все его непроизвольные сокращения... Мы узнаем, о чем она говорит во сне, если это будут осмысленные фразы..." Проблески диаграмм и графиков на мониторе, звучит роботизированный машинный голос: "Не пытайся влезть мне в душу... Пока Пегас мой не погас..." Босс: "Вполне осмысленно. Спасибо, профессор".
20. Драма
Мужчина и девушка сидят на подоконнике в супермаркете и разговаривают. Как обычно, весь мир для них перестает существовать, поэтому они не сразу замечают, что супермаркет опустел. В тишине звучат шаги. Появляется босс. В его руке пистолет с глушителем. Босс: "В третий раз промахнуться было бы уже неприлично. Не говоря уж о четвертом". Два почти одновременных выстрела. Тела мужчины и девушки, разбив стекло витрины, вылетают на тротуар. Босс: "Вот так, ребятки. Погас ваш Пегас... Все, что выше моего понимания, ниже моего достоинства..."
Особенное впечатление на Голицына произвели части "Фэнтези" и "Экшен". Его вдруг охватило чувство дежа вю столь жуткое, что потемнело в глазах, и острейшей болью запульсировал шрам на правом виске. Шрам, похожий на след ящерицы на песке. Ему стало страшно, как давно уже не было. Вот так вот, господа, слетает крыша. Очень забавно.
Совсем уж пластилиновыми, бесчувственными руками он вставил минидиск в плеер, надел Наушки и нажал на play. И этот голос с прозрачно-печальной хрипотцей был ему, разумеется, знаком.
"... Я и луна - одна сатана.
Симбиоз сумрачной сомнамбулы с дышащим, шелестящим, изумрудно-дымчатым светом. У нас одна на двоих бессонная артерия. Нас и кровью не разольешь.
Леса, леса, печальны, бесприютны. Каждое дерево - сирота. С вершин стекает рваными потоками медовая медь. Деревья, как мачты с провисшими, пробитыми пулями парусами.
Тусклая тоска уже набила оскомину на сердце. Достала. Ноет, как бедный Николка по своей копеечке. Молись за нас, бедный Николка, мы сами не знаем молитв...
Полнолуние. Яблоко в штанах. Облако раздора. В небесах торжественно, но трудно. Живу по инерции и неуправляемо. Как пуля-дура. А луна струит свой елей на черные ели.
Рука самурая
Рубить не устала.
Не гнутся еще катаны.
Еще бы знать, кого рубишь. Всадники без голов.
Голицын сказал: "без головы всадник еще может обойтись, а вот без задницы - никак". Не поспоришь.
А надо ли возвращаться? Все будет по-прежнему. Умные слабы, а слабоумные - сильны. Страна вожделенных вождей.
Ох, мне всегда не по себе, когда что не по мне. Я, Голицын, тоже хочу материальной независимости. В смысле - не хочу зависеть от материи. Или плетью плоти не перешибешь?
Ночь пала ничком, и холодно горящий лимонный лед луны обложил горячечный лоб неба. Вот интересно: все хорошо в меру, а все плохо безмерно. И даже эта долбанная луна сегодня кажется мне лишь лужей волчьей мочи на снегу.
Если уж ходить по кругу, то против часовой стрелки. По крайней мере, хоть протест против чего-то. Тварь я дрожащая, или право имею? Или я тварь, имеющая право дрожать?
Сегодня покрошили в мелкую капусту батальон пионеров-героев. Трофей коробка с кокаином. Сразу надышалась до синих ангелов. Видела неба сумрачный мрамор синий, алебастр луны, аспирин снегопада... Нелепая пустая лепота. Уснула головой в сугробе. А Голицын воротит нос от кокаина. Глупо.
Мороз и солнце, и снег слепой, переливчатый, с малахитовыми блестками. Это вчера. А сегодня уже лето. И солнце заело в зените. Только ночью утихает бронзовый звон зноя. Луна льет с неба прохладный горностай. Бессловесная, мерцающая мантра света. Ом мани падме хум. Oh money pay me who? Странен сей не сей мир, правда, Инь-Янь Иванович?
Пампасы сухие, как памперсы. Едем по грудь в лунном свете. Он такой сиреневый, зыблющийся, слоящийся, как сигаретный дым. Лунная дымная вода, всего на свете и колыбель и могила.
Весна, впрочем, тоже ничего. Степь ожила, миллиарды грустных грызунов бегут с тонущего корабля этого мира. Весна, весна, пора любви. Ни хрена ни пора, а уже поздно. Не осталось даже пустоты в сердце. Безнадежность воскресает первой.
Бабское проклятое начало. Ну на хер надо, чтобы кто-то непременно облизывал боготворящими глазами, шершаво-нежными, как собачий язык?
Цыгане. Типа разноцветные кибитки, костры, песнопения. Медведь на цепи. Шестилапый, как Шива. Короче, классика тоски и воли. Славно мы с Голицыным оторвались... Самогон у них злой. Не иначе на крови христианских младенцев настаивают.
И говорит Иван Грозный:
- Что же вы стоите, боярин? Берите кол и присаживайтесь.
М-да. Такая вот с нами приключилась "Неоконченная пьеса для законченных мудазвонов". Правда, Голицын?
А вот и типа осень. Колючая, как осиновый кол и холодная, как пальцы маньяка на горле. Ночью сна нет и в третьем глазу. Пялюсь во мрак, слушаю жестяной шелест лысеющего леса. Луна клеит слюной к небу скользкий, зыбко-зеленый, стеклянный сумрак. Пьяный лес вогнал бивни стволов в прелый паркет листопада. Ко мне, ко мне, моя волшебная коробка! Во бля! Достижение. Не попала глазами в небо после первого вдоха чудной субстанции. На пыльной платине луны то ли следы собачьих лап, то ли зубов дракона. Луна разрастается, разгорается, сияет сладко и страшно. Как монета на веке мертвеца... Можно бросить пить, но бросить дышать - невозможно. Что бы там Голицын ни буровил по этому поводу.
Свет в конце тоннеля. Быть может он там и есть, но я не хочу ползти на брюхе. Да и в начале тоннеля - тоже свет, не так ли? Кажется, жена Лота однажды в этом убедилась.
А мне лично осень по нраву. Весь этот ясный янтарь и гордая горечь, и праздничный холод голубизны в стынущем небе.
Поблескивает катана в иссиня-изумрудной мгле. Без церемоний разглядываю спящего Голицына. Интересное лицо. Сахарный, лунный загар. Пепел волос приобрел палевый оттенок в льняных лунных лучах. Если он застукает меня за этим занятием, то-то смеху будет...
Каждый понимает в меру своей испорченности. Стало быть, абсолютное понимание доступно лишь человеку бесконечно испорченному. То есть мне. И я объясняю Голицыну:
- Нет ничего проще доставания катаны из воздуха. В пространстве вокруг тебя существует в непроявленном виде любая вещь. Позволь ей воплотиться в твоей руке. Нет закона, запрещающего это.
- А если я "Боинг" захочу? - спросил он наивно.
- А удержать его в руке сумеешь?
Вот в чем вся уловка 666. Самурай. Абсолютный слуга. Мертвый и потому бесстрашный и не сомневающийся. А мы с Голицыным не можем быть слугами даже сами себе. Ну нет у нас царя в голове. Одна конституционная анархия. Для нас это место. Сумрачный рай самураев. Мы здесь, как кошки Шредингера, ни живы, ни мертвы. Комбинация волновых функций. Нас мог бы вернуть в мир чистой материи взгляд стороннего наблюдателя. Но некому приподнять крышку этого ненавистного неба и заглянуть в черный ящик, в котором мы играем в свои странные, неподвижные игры. Впрочем, есть способ..."
Голицын выключил плеер и снял наушники. Болезненно яркие воспоминания о том, чего не было никогда, грозовыми тучами кипели у него в голове. Печальный лес, черно-белое, как знак "инь-янь" сиянье луны... Косой осенний свет, и на цепях, прибитых к соснам, раскачиваются пустые качели...Ксения танцует в тумане, смеется, черпает ладонями призрачный пар. Блестит катана, заткнутая за пояс кимоно лезвием вверх...
Бред! Не было этого с ним, не было! Потому что не было никогда!
Впрочем, что причитать, есть же телефон...
Он набрал номер. Ответил раздраженный мужской голос, показавшийся Голицыну смутно знакомым.
- Я могу Ксению Ворон послушать? - осведомился Голицын.
- Нет. Улетела птичка.
- Простите, не понял.
- Слушай, Дима, не заламывай ручки. Ты взрослый мужик, а не Анна Каренина. Твой поезд ушел. Ты свой выбор сделал. Он был свободным, но не был правильным.
- А с кем я говорю?
- Сам знаешь, с кем.
На том конце провода повесили трубку.
А Голицын отчего-то припаялся глазами к ладони своей правой руки. Он глядел так до тех пор, пока ни почувствовал холод витой рукояти катаны, пока ни увидел блеск полированной цубы и мерцание лезвия.
Просто нет закона, запрещающего это.
А есть ли вообще закон, запрещающий ему, Голицыну, что бы то ни было?
Нет.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги