Свет любви

Глава семнадцатая

Пучков уложил Бориса в своем домике (летчики-инструкторы приходят на стоянку часа на полтора позже механиков). Он и сам подремал немного, сидя на стуле, затем пошел к палаткам, куда только что вернулись из столовой его «технари».

Издали завидев Пучкова, Громов встал лицом к стоянке, скомандовал:

— Эскадрилья! Станови-и-сь!..

Механики еще не успели снять гимнастерки и надеть комбинезоны (в столовую ходили в общевойсковой форме), поэтому в строй они становились медленно.

Громов не торопил, не накладывал взысканий на опоздавших. Ни в чём он не делал теперь попытки противопоставить себя Пучкову. Наоборот, было похоже, что он стал самым преданным исполнителем его правила: относиться к подчиненным справедливо. Особенно уважительно старшина относился к механикам самолетов. Во многих воинских частях (теперь даже не только в боевых, но и в училищах) механиков переаттестовывали на младших офицеров, и, узнав об этом, Громов многое передумал. Слова Корнева о том, что скоро вся армия станет технической службой, ему казались теперь пророческими. Однако это нисколько его не расположило к Корневу. Он знал, как тот относится к нему после подозрений в шпионаже, и платил ему еще большей неприязнью. Для этого были и другие причины: например, Громов считал, что стоит ему оступиться еще раз, и этот «прокопченный», как в мыслях именовал он своего земляка, станет на его место, старшиной.

Хотя Громову трудно было исполнять две обязанности сразу, он держался за прежнюю должность обеими руками. Старшина — это положение, да еще какое! Боясь, что его кем-нибудь могут заменить, Громов стал держать премудрость старшинства в тайне: забыл привычку заводить себе помощников; сам составлял строевые записки, сам вел учет материально-вещевого снабжения, а в каптенармусы попросил Мишу Пахомова. Конечно, Пучков согласился на это с радостью: душа его становилась спокойнее, когда рассеянный Миша находился подальше от самолетов. Громов тоже радовался, что перехитрил всех: Миша и шага сделать не мог без его разъяснений, а назначь каптенармусом Ершова, Корнева, Князева или Еремина, они, чего доброго, там освоятся, что комэск передаст им и старшинские бразды правления.

И все-таки каждый день Громов убеждался, что ничего больше не сулит ему эта канительная должность. Офицером стать — вот его цель. На днях он узнал, что в Академии имени Жуковского в прошлом году был недобор кандидатов-офицеров и поэтому на отборочные экзамены разрешено ехать механикам самолетов, имеющим среднее общее образование. По всем статьям он подходит; шутка ли сказать — в академию! И партийность при поступлении необязательна — Касимов врать не будет. Хоть это и техническая академия, так ведь в конце концов не обязательно после ее окончания работать по материальной части. Можно определиться в какое-нибудь инженерное управление или инспекцию: давать указания он любит…

Когда в строй встали все, Громов скомандовал:

— Шаго-ом… марш!

Колонна механиков, мерно колыхаясь, двинулась к стоянке.

Позади шли Пучков и Корнев с комбинезонами под мышкой.

Громов то и дело оглядывался. У грибка дежурного он развернул строй лицом к Пучкову. На этот раз инженер не давал заданий: каждый знал, что надо делать.

Все разошлись по своим самолетам. Громов остался.

— Товарищ старший техник-лейтенант, разрешите обратиться?

— Да.

Переминаясь с ноги на ногу, притворяясь виноватым, не заслужившим положительного ответа на просьбу, Громов прозондировал почву насчет того, чтобы Пучков помог ему поступить в академию. Ведь он исправно работает механиком и с отличием окончил техническую школу.

— Я знаю, что пришла разнарядка, — отвечал Пучков. — Но мы со старшим инженером уже составили Корневу аттестацию и ходатайство…

«Опять этот Корнев», — с досадой подумал Громов.

В этот момент к грибку подкатила штабная «амфибия».

— Эскадрилья, смирно! — раздался голос дежурного по стоянке.

— А с вами давайте так: время еще не ушло. Если ваша машина будет выруливать, как в эти дни, я посоветуюсь… — успел сказать Пучков и побежал навстречу майору Шагову, вышедшему из «амфибии».

Выслушав доклад, Шагов сказал, что желает осмотреть стоянку.

У первого же самолета он узрел клочок промасленной ветоши и поэтому долго отчитывал механика, доказывая, что ветошь могла самовоспламениться и привести к пожару.

Пучков не знал, как бы ему отделаться от незваного надзирателя. До Шагова ли было ему сейчас, когда через два часа выруливание на старт?

— Разрешите выполнять обязанности? — спросил он.

— Вы забыли устав внутренней службы? Вы обязаны сопровождать старших…

В эскадрилью приезжали разные начальники, но все они считали долгом не отрывать технический состав от дела. А Шагов любил, чтобы его сопровождали.

Пучков ходил за ним по стоянке больше часа. Не уйдешь ведь: начальник! Наконец Пучков не выдержал:

— Извините, товарищ майор, но мне некогда прохлаждаться с вами. Меня десятки людей и машин ждут…

Эти слова Пучкова могли показаться излишне резкими, но что ему было делать, когда на простые просьбы Шагов не обращал внимания.

— Идите, — сказал майор, — но пришлите замену.

— Слушаюсь! — И Пучков побежал к машине Еремина.

Меж тем стоянка уже гудела. Позади самолетов бушевала не буря, а целый тайфун.

Опробовав моторы, Громов полез в моторную гондолу: перед полетом хотелось проверить, нет ли подтеков в трубопроводах. Вчера было все нормально, но мало ли что могло случиться за ночь? Какой-нибудь пехотинец — часовой из роты охраны — открутит из любопытства винтик на хомуте — вот и авария, и пойдешь под суд. И Громов, ужом изгибаясь между агрегатов, проверял затяжку хомутов на трубопроводах. Упрется длинной отверткой в хомут — если он не провернется, значит, затянут туго. Так, начав снизу, Громов дошел до верхней обшивки крыла, где стоял изогнутый металлический переходник маслопровода. Отвертка сорвалась с хомута и проткнула переходник: в руки ударила струя горячего масла. Громов потряс кистью руки, выругался:

— Деятели!.. Всучили мне не самолет, а старую рухлядь. Меняла корневская бригада этот переходник или нет?

Струя масла лилась на колесо. Это увидел Ершов, тащивший стремянку в капонир.

— Что у тебя там? Давай помогу.

— Без вас управлюсь…

Ершов доложил о подтеке Корневу, исполнявшему вместо Пучкова обязанности техника бомбардировочного звена. Корнев прибежал.

«Опять этот Корнев! И в академию опередил и тут в контролеры лезет!» — подумал Громов и сказал раздраженно:

— Хомут ослаб. Сейчас подтяну, и все будет в порядке. Можешь быть свободным!

— Где ослаб хомут? — спросил Корнев, заглядывая в мотогондолу.

— Я отвечаю за самолет или уже нет?

— Разумеется…

— Ну и прекрасно! Я помощи не прошу.

— Я пришел не к тебе лично. А на самолет бомбардировочного звена…

— Добавь: «вверенного мне бомбардировочного звена»… — с издевкой заметил Громов.

— Забыть бы тебе пора. Вместе работаем.

— Да пустяки же! Иди готовься в академию, не то экзамены провалишь.

— В какую академию? — с удивлением переспросил Корнев.

— Хоть не притворялся бы! — сплюнул Громов и полез в моторную гондолу.

Но Корнев не притворялся. Он действительно еще ничего не знал об академии. Пучков умел заботиться о подчиненных незаметно, так, что они узнавали об этом последними.

Посмотрев на ноги Громова, скрывшегося в моторной гондоле, Корнев ушел. Однако уж слишком ярой показалась ему досада Громова, и он доложил Пучкову.

— Из-за какого-то хомута и вы требуете меня? Стыдитесь! Сам подтянет! Иди к Князеву, у него потек пожарный кран. Хотел ему помочь, да майор Шагов протаскал меня больше часа.

Неисправность, которую нечаянно ввел Громов, не казалась ему устрашающей. Он знал, что на фронте, да и теперь, механики обертывали переходник изоляционной лентой и обмазывали ее жидким стеклом. Стекло затвердеет — ленту и зубами не оторвешь. Конечно, было бы лучше, если слить масло, а потом уже отремонтировать переходник. Но разве успеешь? До выруливания — всего полчаса. Машина задержится, а из-за нее вся эскадрилья. Чрезвычайное происшествие. Разве пошлют тогда в академию?

И Громов решил, не сливая масла, обернуть маслопровод изоляционной лентой и замазать место прокола жидким стеклом.

Меж тем закончились последние приготовления к вылету.

— Готов! — подал сигнал старшина Князев.

— Готов! — вторил ему Ершов.

— Готов! — доложил и Желтый.

Громов счел, что жидкое стекло затвердело, и тоже крикнул:

— Готов!

Подошел летчик-инструктор Чернов. Громов доложил ему о готовности машины к вылету и принес тетрадь, где летчик расписался в приеме машины. С момента расписки за исправность самолета отвечал летчик-инструктор. На беду Пучков вызвался лететь с Черновым в качестве борттехника, что практиковалось редко…

Войдя в свою квартиру, Зина упала на диван, заплакала и стала скликать все беды на голову Строгова. Он никогда не любил ее! И чего она втрескалась, как глупая девчонка?

Она понимала, что всего честнее было бы сейчас собрать вещи и уехать: каково теперь смотреть мужу в глаза? Но сколько времени она проживет одна? Месяц, полгода? А потом что? Опять ходить в городской парк, опять на танцы? Но она пополнела, подурнела, теперь любая девчонка может спросить ее: «Тетенька, вы все еще танцуете?»

Будто воочию Зина увидела ту девчонку, которую когда-то вывела с танцевальной площадки, и пожалела, что сама-то она уже давно не девушка. Да, разве легко ей теперь найти хотя бы такого, как Пучков?

«Нет, надо разбиться, но удержать его во что бы то ни стало», — решила Зина. Он жаждал ее ласки, ее уважения. А она? И простит ли он?

Зина стала писать письмо.

Она просила прощения, клялась, что будет верной, преданной, любящей, что эта старая блажь менять ухажеров ударила ей в голову.

Последние строки письма ей вдруг показались излишними. Она разорвала письмо и, надев свое лучшее платье, поехала на аэродром.

Сойдя с попутной машины у развилки дорог и не заглянув в свою «спичечную коробку», Зина пошла по пахнущей бензином обочине к палаткам. Там, за палатками, не то на старте, не то на стоянке находился муж.

Вскоре она подошла к палатке дежурного. Из нее вышел Миша Пахомов и, как только увидел Зину, нахмурил брови.

— Вы к кому?

— Мне старшего лейтенанта Пучкова. Вызовите, пожалуйста, я его жена, — сказала Зина, не останавливаясь и намереваясь войти в палатку. Она помнила, что в палатке стоит телефон, как-то ей пришлось звонить оттуда на стоянку.

— Старший лейтенант вылетел с инструктором Черновым, — сказал Миша, загораживая собой матерчатую дверь.

— Спасибо, я приду через час… Он вернется к этому времени?

— Никак нет! Он теперь будет жить на самом далеком аэродроме. — Сказав это, Миша покраснел и потупил взгляд.

— Вы меня обманываете! Он здесь! — обиделась Зина. — Я сама позвоню.

И она попыталась проникнуть в палатку дежурного.

— Стойте! — Пахомов раскинул руки, загораживая вход.

— Я жена офицера! У нас несчастье! Какое вы имеете право?..

— Гражданским не положено!

— Так я сама пойду туда! — кивнула она на стоянку. — Мне он нужен, нужен! Как вы понять не можете?!

Зина зло ощерилась и пошла к аэродрому.

— Новиков! Винтовку мне! — скомандовал Миша. Солдат Новиков, из пополнения, вынес ему винтовку.

— Стойте!.. — закричал Миша. Но Зина продолжала идти.

— Стой! Стрелять буду! — в сердцах крикнул Миша.

Он рассердился не на шутку. Обогнав Пучкову, он вскинул оружие на изготовку и скомандовал:

— Шагом марш с аэродрома!

Изящным движением руки Зина отвела от себя штык и с той милой улыбкой, какой улыбалась понравившимся ей мужчинам, сказала:

— Молодой человек, хватит вам шутить, ну, позовите же моего мужа, голубчик!

Широкое, как лопата, лицо Миши Пахомова расплылось в улыбке: неловкий, неуклюжий, он за шесть лет службы ни разу не слышал от девушки или женщины ни одного ласкового слова. К тому же Зина ему нравилась, как нравилась каждая смазливая девушка. Но приказ есть приказ. Миша насупил брови, согнал с лица улыбку:

— Шагом марш с аэродрома! Идите скорей из лагеря… Я выполняю приказание! — И Миша крепче сжал винтовку.

— Уж не Пучков ли вам приказал?

— Откуда вы знаете? — спросил простодушный Миша.

— Спасибо, голубчик, — сразу все поняла Зина. — Ты не Миша ли Пахомов будешь?

— Да, я Пахомов, но откуда вы это знаете?

— Я всех вас знаю. И тебя в особенности. Муж часто мне рассказывал о твоей святой простоте.

— Вы это бросьте. Какой я вам святой? Мне приказано гнать вас из расположения эскадрильи. Бегите скорей, не то выстрелю. И мне ничего не будет! Ясно? Я на посту — ясно?!

Миша уже негодовал, что поддался на удочку.

Зина повернулась и медленно поплелась к лагерным домикам.

«Видно, Строгов сказал, что порвет со мной отношения, — рассуждала она. — А Пучков считает, что я у него прощения побегу просить… Нет, дорогой, я не побегу. Если ты грозил Строгову нажаловаться из-за меня, значит, я тебе нужна. А если нужна, сам придешь…»

Мгновенно у нее созрел план: она уедет из лагеря и будет жить в городе.

Через час Зина стояла на полустанке Актысук в ожидании пригородного поезда.

Вспомнился тот жаркий день, когда муж провожал ее в Крым. С платформы так же хорошо, как тогда, был виден аэродром, окаймлявшая его с севера речка, густая, клубящаяся туча, вылетавшие из нее самолеты…

Зина не верила, что машина Чернова с Пучковым на борту находится в полете. Но Пахомов ей сказал правду. Когда моторы бомбардировщика по-настоящему разогрелись, температура масла на правом стала медленно возрастать, а его давление падать…

— Попроси разрешение вернуться на аэродром, — подсказал Пучков.

Летчик так и сделал. Однако правый мотор, из которого вытекло масло, заклинило раньше, чем показался аэродром…

Взгляды ожидающих поезда были прикованы не к туче над аэродромом, а к тому месту речушки, где между поселком и аэродромом лежал на берегу поломанный самолет.

Его крыло было высоко поднято над водой. По нему разбегались мальчишки и, кувыркаясь в воздухе, прыгали в воду. От аэродрома к этой «купальне» шел строй. Речка была мелкая, а около самолета ее углубили экскаватором на радость местным мальчишкам и прожаренным солнцем «технарям».

На фоне голого аэродрома, истертого колесами учебных машин, и желтого жнивья окрестных полей пойма речушки, текущей из предгорий, являла собой оживляющее зрелище. Как бы расчеркнув поля зеленой полосой, пойма прижималась у поселка Актысук к шоссе, которое на десятки километров тянулось вдоль железной дороги. По шоссе из поселка Актысук и других пригородных селений ходили к республиканскому центру автобусы.

«А не взять ли такси», — подумала Зина, увидев зеленый свет за ветровым стеклом ехавшей вдоль платформы «Победы». Она замахала над перилами рукой, но «Победа» свернула у шлагбаума к аэродрому и помчалась по асфальтовой дороге, разделявшей поселок пополам.

«Кто-то из наших вызвал», — подумала Зина.

— Ло-жи-и-ись!.. — раздался испуганный крик, и все, кто был на платформе, пригнулись…

Со стороны города, волоча за собой длинную огненную ленту, прямо на платформу мчался двухмоторный бомбардировщик. Сердце Зины ушло в пятки. Она растянулась от страху на горячей цементной плите.

В этот момент, чуть не чиркнув концом крыла по станции, промелькнул самолет. Из патрубков мотора, который был ближе к платформе, выскакивало на мгновение и исчезало пламя. Правое крыло самолета было накренено и, казалось, вот-вот начнет сбивать телеграфные столбы, стоящие по ту сторону шоссе.

На это шоссе он, видимо, и хотел сделать посадку, но по нему шли грузовики и автобусы, и самолет свернул к реке. Зина видела, как его крыло стало накреняться еще более, как оно зачертило по берегу реки, как самолет встал на ног, высоко задрав хвостовое оперение, и как опрокинулся на глазах у ожидавших поезда. Те из них, кто был помоложе, тут же помчались к месту происшествия.

Когда Зина прибежала туда, самолет уже был облеплен мальчишками, к нему съезжались на зеленых машинах военные. Первое, что бросилось Зине в глаза, это ушедший до половины в речной песок опрокинутый фюзеляж, задравшиеся вверх шасси, изогнутые в бараний рог трехлопастные винты и всеобщее смятение и суета военных.

Одни отрывали от самолета лючки и начинали действовать ими, как лопатой; другие залезали под крылья, желая поднять самолет; третьи закинули трос на задранную кверху хвостовую часть фюзеляжа и пытались как бы перевесить сигарообразное тело машины, чтобы нос вышел из песка…

Подбежал остролицый, лет под тридцать, старшина (Зина узнала в нем Корнева), приказал:

— Стой!

— А чего стоять? — вынырнул из-под стабилизатора другой старшина, твердоскулый, коренастый, с испуганными, похожими на уголья глазами, с нервными пятнами румянца на лице.

— Подожди, Громов! Сейчас приедет полевой подъемный кран… Эй, Ершов, отвязывай трос от хвоста, цепляй за стойки шасси! — скомандовал остролицый неказистому человечку в комбинезоне, который сидел вверху между колесами и стремился подсунуть отвертку в прорезь между створками бомболюка.

— Без меня людей нету, что ли? — огрызнулся Ершов. — Я дело делаю: из бомболюка кабина хорошо видна; если она раздавлена, то…

Корнев сам развязал трос, кинул его к стойке шасси и помчался к носу фюзеляжа, где механики делали подкоп под кабину.

— Ребята, друзья! — сказал он, обхватив за плечи своими длинными руками пять или шесть еще мокрых мальчишек. — Ну-ка, домой! И каждый — по железной лопате! Живо, друзья! Тогда спасем летчиков!

Босые пятки мальчишек засверкали в направлении самых окраинных домов поселка.

— Зинаида Павловна! Зина… — бросился к ней Корнев, едва увидев ее. Подбежав, он взял ее руки выше запястий.

— Что с вами, Игорь?.. Простите, забыла отчество. Это ваш самолет? Вам отвечать придется?..

— Зина… То, что произошло с ним, называется «полный капот», то есть переворот через нос фюзеляжа. При неудачной посадке такие случаи бывают… Поэтому над кабиной конструкторы поставили мощную противокапотажную раму. В таких случаях она спасает… Ваш Сергей и летчик Чернов наверняка живы и невредимы. Но вам лучше уйти…

И Корнев исчез.

Ноги Зины стали наливаться тяжестью. Она глянула на опрокинутый фюзеляж, подмявший под себя кабину, и резко отвернулась.

За спиной крики и суета механиков; Зина изредка оглядывалась и видела, как они пытаются поднять машину, поставив под крылья домкраты. Но грунт был мягкий, петарды домкратов уходили в песок. Она заметила, что особенно старались поскорее вызволить пострадавших старшина Корнев и старшина Громов — механик разбившегося самолета.

Подъехал мотоцикл. С сиденья соскочил высокий парень в комбинезоне, из люльки вылез знакомый Зине офицер.

Она метнулась было к нему, но у нее подкосились ноги, и она, дойдя до мотоцикла, тяжело опустилась на ту часть мотоциклетной коляски, где обычно лежит запасное колесо.

— Корнев, жена инженера здесь, — подбежал к Игорю сержант Желтый, — надо отвести ее, еще в обморок упадет. Муж ведь!..

В ответ Игорь махнул рукой и бросился навстречу трем мальчишкам, бежавшим с лопатами.

— Они живы? — деловито и сухо спросила Зина у того механика, который подбегал к Корневу.

Желтый развел руками.

Все бледнее и бледнее становилось ее смазливое лицо, но ни одной слезинки не светилось в больших зеленых глазах.

Корнев и двое механиков стали лихорадочно откидывать песок, в котором было много гальки. Нос фюзеляжа обнажался и обнажался.

Вдруг Зина упала на колени и в яростном истерическом порыве стала откидывать песок, в кровь сдирая о гальку пальцы. Она была жалкой в своей беспомощной попытке чем-то помочь мужу и вызывала горячее сострадание посторонних. Но, к их удивлению, военные, окружившие самолет, ничем не выражали сочувствия этой женщине. К ней никто не подошел, никто не захотел вывести ее из ямы…

— Наверно, из-за тебя он был перед вылетом как чумной. Дождалась-таки своего! Освободилась! Аэрокобра несчастная! — без тени смущения бросил Ершов, сидевший вверху, на брюхе самолета.

Он вдруг в каком-то исступлении забарабанил по створкам молотком и, приподняв их, скрылся в бомболюке. Вылез Ершов скоро и, шатаясь, как раненый, подошел к Корневу.

— Кабина раздавлена… Там камни и битый плексиглас в крови…

Игорь вспрыгнул на фюзеляж и скрылся в утробе самолета. Оттуда он выбрался непохожим на себя, был чем-то ошеломлен.

Состояние Игоря вскоре передалось всем, и замерли горячие попытки что-то предпринять. Так бывает, когда люди, вытащившие утопленника, пытаются оживить его искусственным дыханием, взывают о помощи, на что-то надеются, а когда врач уже сказал «мертв», сникают и молча опускают головы. Только Зина, откидывая песок, продолжала сдирать о гальку пальцы.

Ей казалось, что механики ненавидят ее и из ненависти к ней действуют недостаточно энергично. Ходят, как сонные, когда надо бороться за жизнь тех, кто находится под опрокинутым фюзеляжем.

— Ну, что же вы медлите? — страдальчески спрашивала она механиков, которые откапывали кабину.

А когда Корнев, словно контуженный, вылез из утробы самолета, Зина поняла, что мужа нет в живых.

И только теперь она поняла, кого потеряла. Словно яркий, идущий из глубин ее существа свет озарил короткую жизнь с Пучковым. Она вспомнила, как сразу же после знакомства он боялся выпустить ее руку, будто согревал ее, как радовался, когда она вернулась из Крыма, как сокрушался, когда она затевала скандал без всяких причин. И все, что проносилось сейчас в ее памяти, было горьким, посмертным укором ей. Это она, она сама погубила его… Он так волновался, всю ночь отвоевывая ее у Строгова, что забыл повернуть перед вылетом какой-нибудь рычажок… Он ведь так часто рассказывал, каким внимательным надо быть в авиации, а сам… Или с горя решил уйти из жизни?..

И, точно казня себя, будто в агонии, она все откидывала и откидывала песок, сдирая с пальцев длинные, наманикюренные ногти…

Замешательство, возникшее среди механиков после того, как Корнев в полной растерянности вылез из бомболюка, длилось всего несколько секунд.

Видя, как Зина одна отбрасывает песок, Корнев на руках вынес ее из ямы и поставил на это место троих механиков с лопатами. Четверо других откапывали кабину с другой стороны фюзеляжа.

Лопаты начали ударяться о металл. С песком и камнями начали выбрасывать и битый плексиглас… Еще минута, и будет открыт доступ к пострадавшим. Но Корнев, руководивший спасением, не радовался; как ни глядел он в кабину из бомбового люка (в броневой спинке кабины есть окошко, в которое подергиваются тросы), ничего там не видел, кроме песка, камней и обломков вдавленного внутрь плексигласа.

Противокапотажная рама — стальная дуга над головой летчика-инструктора, правда, была погнута незначительно, но Корнев сразу понял, что на этот раз она и не могла бы спасти. Самолет при посадке не просто скапотировал, но по инерции, после переворота через нос, скользил по земле, да так вспахал ее, что нос фюзеляжа увяз почти по крылья.

«Даже если грунт мягкий, — думал Корнев, — все равно их смяло. Но если в кабину вошел песок, их должно было прижать ко дну. Почему же их нет? Неужели выбросились с парашютом?»

Запыхавшись, к Игорю подбежал Громов. Он так и не смог поднять самолет домкратами, вязнувшими в песке. Лицо его было в пятнах, то бледных, то рдяных, как мак.

— Слушай!.. — сказал он глухо. — Князев предлагает зацепить трос за стабилизатор или за броневую стенку кабины. Вытащим самолет из земли. Грузовики помогут…

— Правильно!

Подъехал грузовик. С подножки соскочил майор Шагов. Увидев распахнутые настежь створки бомболюка, механиков, стоящих на высоко поднятом стабилизаторе, он скомандовал:

— Р-разойдись! Почему не ждете комиссии? По каким признакам теперь вести следствие? Разойдись!..

Народ лениво расступился, но через минуту сомкнулся.

— Формуляры арестованы? — спросил майор.

— Так точно… — подошел к нему Корнев.

— А механик?

— Он здесь…

— Арестовать! Где он? Дайте мне его…

Кто-то окликнул Громова. Тот подошел и остановился рядом с Корневым.

— Вы?! — изумленно спросил майор и, как бы не веря собственным глазам, повторил уже погасшим, сникшим голосом: — Вы?..

Старшина Громов виновато опустил голову. Майор Шагов с гневом спросил Корнева:

— А вы… вы контролировали машину механика перед вылетом?

Длинные руки «технаря»-работяги вытянулись по швам, но он молчал.

— Я не позволил ему копаться в своем самолете. У меня были для этого основания, — не поднимая головы, сказал Громов.

— А вы как на это реагировали, товарищ те-ех-ник? — Майор сделал нажим на последнем слове, будто хотел подчеркнуть, что перед ним так, с позволения сказать, техник…

— Я доложил Пучкову, а тот дал мне другое задание.

— Кто теперь проверит, давал вам Пучков такое задание или не давал? — вскипел майор. — Выкручиваться? Вы арестованы! Оба! Эй, Князев! — Майор кивнул самому великорослому механику, приехавшему сюда на мотоцикле, приказал ему: — Отведите арестованных в караульное…

«Неужели после нельзя было арестовать?» — подумал Корнев.

Но дисциплина есть дисциплина, и он промолчал.

— Слушай мою команду! — дико глянув на Шагова, закричал старшина Князев. — Всем на тросы! Шоферы, давай!

Шагов побледнел.

— Вы тоже арестованы. На десять суток!

— Слушаюсь, товарищ майор! А сейчас и вы помогите нам тянуть трос. Людей спасать надо…

— Кто вы такой? Тут старшие есть!

— Я механик самолета генерала Тальянова! Теперь у нас три автомашины, мы вытащим самолет. А вы… можете подавать команды?.. Можете взять руководство на себя?

Шагов молча отошел к автомашинам и взялся за трос, но взвалить на себя руководство спасением не захотел…

В полузабытьи Зина лежала вверх лицом около мотоцикла Князева, когда вокруг закричали:

— Живы! Они живы!..

Она бросилась к самолету и увидела мужа… Его вытаскивали из носа фюзеляжа. Оказывается, когда самолет опрокидывался, оба сидевшие в кабине свалились в носовую полость фюзеляжа. Шпангоуты и обшивка выдержали, они остались живы…

— Мы их откапывали, а они давали храпака в излюбленном месте Желтого! — пошутил Ершов, сияющий и счастливый, когда машина скорой помощи обдала механиков дымом мотора.

Зина тоже радовалась, но и Чернов и фельдшер отмахнулись, когда она пыталась сесть в машину рядом с мужем, который, по всей видимости, был без сознания.

— Нам четверым не уместиться, — сказал ей фельдшер эскадрильи, приехавший со старта к месту аварии одним из первых. — Приходите в госпиталь…

Зина вытерла слезы и пошла к поезду.

Через час к месту аварии приехали генерал Тальянов и полковник Грунин, несколько инженеров. Их сопровождал командир эскадрильи капитан Гурьянов.

Причину вынужденной посадки им было установить не трудно: Громов во всем сознался.